Синдаловский Наум Александрович

Публикации в журнале «Нева»

Война 1812 года в городском фольклоре

№ 6, 2008 г.

Чем дальше в глубину веков уходит от нас Отечественная война 1812 года, тем ярче и выразительнее высвечиваются жемчужины городского фольклора, сохранившего в совокупной памяти поколений собственные, независимые от переменчивых ориентаций официальной историографии оценки имен и событий тех лет. Кто знает, может быть, ключ к пониманию ситуации, сложившейся вокруг русско-французских отношений на рубеже XVIII и XIX веков кроется именно в фольклоре. Вспомним, как развивались события.

В ноябре 1799 года во Франции произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришел Наполеон Бонапарт, сын мелкопоместного дворянина, уроженец города Аяччо на острове Корсика. Практически для всех монархов Европы стало ясно, что политические амбиции Наполеона представляют серьезную угрозу для территориальной целостности всех без исключения европейских государств. Одна за другой возникают антифранцузские коалиции. В ноябре 1805 года русско-австрийские войска, объединенные третьей по счету коалицией, встретились в решающем сражении с войском Наполеона в районе чешского городка Аустерлиц (ныне город Славков) под Брно. Формально объединенными войсками командовал М. И. Кутузов. Это была первая его встреча с Наполеоном. Однако, как утверждает фольклор, исход сражения был предрешен Александром I, лично отдававшим команды войскам. Вот как это выглядит в фольклоре.

Когда на поле Аустерлица союзные войска только начали разворачиваться, император Александр I нетерпеливо спросил Кутузова, не пора ли идти вперед. Командующий ответил, что для этого надо дождаться, когда соберутся все войска. «Но вы же не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не придут все полки», — возразил император. «Поэтому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, — парировал Кутузов, — но если вы прикажете…» Александр приказал. И сражение было проиграно.

После Аустерлица третья антифранцузская коалиция распалась. К осени 1806 года сложилась четвертая в составе России, Великобритании, Пруссии и Швеции. К этому времени в России сформировалось твердое убеждение, что поход Наполеона на Москву неизбежен. Осенью 1806 года Священный Синод Российской империи объявил Наполеона Антихристом. Чтобы «русским рекрутам было понятно, ради чего они умирают в болотах Пруссии». И хотя после Тильзитского мира Александр I отменил анафему Наполеону, которая читалась во всех церквах, прозвище укоренилось. Оно вполне укладывалось в мифологическое сознание народа, хорошо знакомого с откровениями Иоанна Богослова, который еще в I веке от Рождества Христова предупреждал: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Апокалипсис. Гл. 13; ст. 18). «Имеющие ум» считали. Как и русские, французские буквы имеют свои числовые аналоги, и если по этой азбуке написать цифрами слова: «L’Empereur Napoleon» (император Наполеон), то сумма этих чисел будет равна 666. Значит, Наполеон и есть тот зверь, появление которого предсказал вещий Иоанн.

Впрочем, до вступления французских войск на территорию русского государства Наполеон имел другую репутацию. В глазах передового русского общества он слыл символом вольнодумства и свободомыслия. Он был моден. Его графические, живописные и скульптурные изображения были обязательной принадлежностью аристократических интерьеров. Даже на время русско-французского военного противостояния эта мода совсем не исчезла, а по окончании войны вновь возродилась. Сходством с Наполеоном гордились. Так о Пестеле единодушно говорили, что «лицом он очень походил на Наполеона». «Необычайное сходство с Наполеоном I» многие находили и у Сергея Муравьева-Апостола.

Имя Наполеона, его образ постоянно можно встретить на страницах литературы пушкинского круга. Сам Пушкин в «Пиковой даме» говорит о Германне: «У него профиль Наполеона». И у Гоголя в «Мертвых душах»: «Не есть ли Чичиков переодетый Наполеон… может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию». К этой удивительной цитате из Гоголя мы еще вернемся. Запомните ее. А пока последуем хронологической логике нашего повествования.

В России все громче и громче говорили о необходимости мира с Наполеоном. Положительное решение этого вопроса ускорило очередное поражение русских войск при Фридланде в июне 1807 года. Мир был заключен в Тильзите во время личной встречи двух императоров — Александра I и Наполеона Бонапарта. Однако русское общество чуть ли не единодушно считало Тильзитский мир унизительным для России. Александр и сам хорошо чувствовал непрочность достигнутого соглашения, несмотря на постоянные уверения Наполеона в братской любви к нему. Очень скоро самые худшие ожидания одно за другим начали сбываться. Сначала Наполеон потребовал от Александра прекратить торговлю с Англией, а потом попросил согласия русского царя на брак с его сестрой Анной Павловной. На оба предложения Александр ответил категорическим отказом. Первое его не устраивало по экономическим соображениям, второе, вероятно, по личным.

Сказать определенно, что сыграло главную роль в решении Наполеона вступить в пределы России, трудно, в народе говорили разное. Одни утверждали, что он решил наказать Александра за торговлю с Англией, другие — за унижение его мужского достоинства в связи с отказом Анны Павловны выйти за него замуж. Третьи же доказывали, что никаких обид у Наполеона нет и он пришел в Россию исключительно для того, чтобы освободить русских крестьян от векового рабства. Так или иначе, 12 июня 1812 года 600-тысячная армия Наполеона форсировала Неман близ местечка Понемонь у Каунаса и вторглась в пределы России.

В народе войну предвидели. Не то в конце 1811-го, не то в начале 1812 года случилось необыкновенное природное явление. В небе над Россией повисла «огромная яркая комета». Все были в ожидании чего-то чрезвычайного. Глядя на огромный хвост этой бродячей звезды, говорили: «Пометет звезда землю русскую!» Правдоподобность этих рассказов подчеркивалась тем, что сама императрица Елизавета Алексеевна будто бы запросила о комете столичных астрономов, и те подтвердили, что да, такие кометы и раньше являлись накануне больших войн.

Для Петербурга события развивались драматически. Сегодня, к сожалению, об этом мало кто знает. Трагедия Москвы, сдача ее на милость Наполеона и последовавший затем пожар древней столицы, приведший к бегству неприятеля из России, отодвинули все остальные события войны на второй план. Между тем следует напомнить, что в первоначальных планах Наполеона на первом месте было взятие не Москвы, а Петербурга. Это и понятно. Петербург был столицей России. Ее падение предрешало исход войны. Наполеон не мог мыслить по-другому.

В июле 1812 года операция по захвату Петербурга была поручена маршалу Удино, дивизии которого были составлены из самого отборного войска, оставшегося в истории под именем «дикие» или «адские легионы». Маршалу ставилась задача изолировать Петербург от России, отрезать от него русские войска, прижать их к Рижскому заливу, где их погибель казалась в то время неизбежной. Удино был так уверен в победе, что, говорят, расставаясь с Наполеоном, сказал: «Прощайте, ваше величество, но извините, если я прежде вас буду в Петербурге».

Угроза вторжения наполеоновских войск в северную столицу достаточно серьезно воспринималась и в самом Петербурге. Готовилась даже эвакуация художественных ценностей в глубь страны. Предполагалось вывезти в Вологду памятник Петру I. Были приготовлены специальные плоскодонные баржи и выработан подробный план эвакуации монумента. В это же время некоего майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра поворачивается, всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, — говорит ему Петр Великий, — но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую.

Майор добивается свидания с личным другом императора, князем Голицыным, и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр отменяет свое решение о перевозке монумента. Статуя Петра остается на месте, и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

Этот фольклорный сюжет стал бродячим. Во время Великой Отечественной войны ленинградцы верили, что пока в незащищенные памятники Суворову, Кутузову и Барклаю-де-Толли не попадет хотя бы один снаряд, сапог фашистского солдата не коснется ленинградской земли. Но мы отвлеклись.

Разрабатывались и другие эвакуационные мероприятия. Сегодня мало кто знает, что к эвакуации всерьез готовились все военные и гражданские учебные заведения, в том числе и Царскосельский лицей. Он должен был переехать или в эстонский город Ревель, или в финский Або (современные Таллин и Турку). Сохранились отчеты о закупке специальных контейнеров для имущества и теплой одежды для воспитанников. С переездом торопили. И только благодаря директору лицея Энгельгардту, которому хотелось отметить годовщину открытия лицея в Царском Селе, дотянули до 19 октября. А на следующий день появилось сообщение, что 19 октября Наполеон покинул Москву.

Однако не надо думать, что Петербург избежал угрозы вторжения благодаря совокупности мистических обстоятельств. На самом деле все изменил командующий корпусом на петербургском направлении генерал-фельдмаршал, светлейший князь Петр Христианович Витгенштейн. В битве при белорусском селе Клястицы, под Полоцком, Витгенштейн нанес армии Удино сокрушительное поражение, которое раз и навсегда отбило у французов всякое желание разворачивать наступление на Петербург.

Петербуржцы по достоинству оценили подвиг Витгенштейна. В историю городского фольклора он вошел под именами «Герой Петрополя» и «Спаситель Петербурга». Через четверть века после описываемых событий автор книги «Описание Санкт-Петербурга и уездных городов Санкт-Петербургской губернии» И. И. Пушкарев писал: «Вероятно, многим жителям столицы памятно то время, когда толпы народа с искренним излиянием своей признательности приветствовали спасителя Петербурга П. Х. Витгенштейна, но не одни современники, история и потомство вполне оценят подвиг его». Однако этого «вполне» не случилось. За исключением портрета в Военной галерее Зимнего дворца, в память о Витгенштейне в Петербурге не сохранилось ничего. Ни памятников, ни мемориальных досок, ни топонимических мет. Разве что две-три строчки в популярной литературе, короткие абзацы в энциклопедиях да две пушкинские строчки:

Хорошие стихи не так легко писать,

Как Витгенштеину французов побеждать.

Витгенштейн не был петербуржцем ни по рождению, ни по месту проживания. Он родился в городе Нежине. Остаток лет после отставки провел в местечке Каменке Подольской губернии. Вся его воинская служба в основном прошла на юге и юго-западе России. Очень короткое время, после неожиданной смерти Кутузова и до назначения Барклая-де-Толли, он исполнял должность главнокомандующего союзными русско-прусскими войсками. В Петербурге Витгенштейн бывал наездами, по служебной надобности. Но разве это может быть причиной забвения человека, оказавшего городу такую услугу? В Петербурге стоят памятники людям, казалось бы, вообще к нему не имеющим никакого отношения, например, Георгию Димитрову или Джамбулу. Но мы опять отвлеклись.

Главнокомандующим 2-й Западной русской армией был князь Петр Иванович Багратион. Потомок древнейшего и знаменитейшего грузинского царского рода, выдающийся русский полководец, генерал от инфантерии, князь Петр Иванович Багратион начал службу в русской армии в 1782 году сержантом. В 1785 году, находясь в составе Кавказского мушкетерского полка, Багратион участвовал в сражении, в котором был тяжело ранен и захвачен в плен. Если верить преданию, горцы сохранили ему жизнь, «возвратив без выкупа на русские аванпосты». Багратион участвовал почти во всех походах А. В. Суворова, в том числе в его знаменитом переходе через Альпы.

Судьба не дала ему возможность увидеть победу русского оружия над Наполеоном. Вплоть до Бородина ему пришлось отступать. А в Бородинском сражении Багратион получил ранение осколком гранаты в ногу. Считается, что это ранение оказалось смертельным. На самом деле это не так. Рана вовсе не была опасной, но, как рассказывают очевидцы, узнав о падении Москвы, Багратион «впал в состояние аффекта и стал в ярости срывать с себя бинты». Это привело к заражению крови и последовавшей затем смерти полководца.

Народ по достоинству оценил полководческий талант Багратиона. В Петербурге фамилию князя Петра Ивановича с гордостью произносили: «Бог рати он» и, пародируя известные слова Вольтера: «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать», добавляли: «Если бы не было Багратиона, его надо бы изобрести».

В 1812 году главнокомандующим 1-й Западной армией был назначен генерал-фельдмаршал, князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли.

Барклай-де-Толли происходил из древнего шотландского рода. В XVII веке его предки, будучи ревностными сторонниками Стюартов, подверглись преследованиям на родине и были вынуждены эмигрировать в Лифляндию. Известно, что дед Барклая стал бургомистром Риги, а отец начинал воинскую службу поручиком русской армии. Самому Барклаю уже в детстве предсказывали славное будущее. Сохранилась легенда о том, как однажды родная тетка трехлетнего Миши прогуливалась с ним по Петербургу в карете. Мальчик прижался к дверце кареты, которая неожиданно распахнулась. Барклай выпал. В это время мимо проезжал граф Потемкин. Он остановился, вышел из экипажа, поднял мальчика и, «найдя его совершенно невредимым», передал испуганной тетке, будто бы сказав при этом: «Этот ребенок будет великим мужем».

В 1810 году Барклай-де-Толли занял должность военного министра. В июле 1812 года на него возложили обязанности главнокомандующего всеми действующими русскими армиями, противостоящими французскому нашествию. Однако план военных действий, предложенный Барклаем-де-Толли и состоявший в том, чтобы, «завлекши неприятеля в недра самого Отечества, заставить его ценою крови приобретать каждый шаг… и, истощив силы его с меньшим пролитием своей крови, нанести ему удар решительнейший», не был понят. В Петербурге не уставали говорить о медлительности полководца в военных действиях и о сомнительной, с точки зрения обывателя, «отступательной тактике и завлекательном маневре». Раздавались даже прямые обвинения в измене. Его как человека иноземного происхождения в России называли «немцем», вкладывая в это понятие все негативное, что накопилось в русском народе к иноземцам. Это привело к замене его на должности главнокомандующего М. И. Кутузовым.

В этом и состояла личная драма Барклая-де-Толли, фамильным девизом которого было: «Верность и терпение». Хранимый судьбой на полях сражений, а известно, что в боях были убиты почти все его адъютанты и пали пять лошадей под ним самим, он не смог уберечься от интриг, которые безжалостно его преследовали. Русское общество, потрясенное вторжением Наполеона в Россию, именно на «немца» Барклая-де-Толли взвалило всю ответственность за отступление русской армии, а благодаря стараниям салонных остроумцев благородная шотландская фамилия Михаила Богдановича, представители которой с XVII века верой и правдой служили России, превратилась в оскорбительное прозвище Болтай-да-и-только.

Однако, как мы знаем, история по достоинству оценила личный вклад Барклая-де-Толли в разгром Наполеона. Но еще более важно то, что и в самом обществе постепенно изменилось отношение к полководцу. Не случайно, посетив однажды мастерскую скульптора Орловского, Пушкин, глядя на почти готовые памятники великим полководцам Отечественной войны, воскликнул: «Се зачинатель Барклай, а се завершитель Кутузов».

В августе 1812 года Александр I под давлением общественного мнения был вынужден назначить главнокомандующим всех русских армий Михаила Илларионовича Кутузова. В качестве крупного военачальника и полководца Кутузов зарекомендовал себя еще в конце XVIII века. Он занимал ряд видных военных и административных должностей, был командующим войсками в Финляндии, генерал-губернатором сначала в Литве, затем в Петербурге. В 1802 году попал в опалу, был смещен с должности и уволен из армии. Но в 1805 году Кутузов вновь был призван на службу и назначен командующим русскими войсками в Австрии. О его участии в битве под Аустерлицем мы уже знаем. После аустерлицкого поражения Кутузов участвовал в русско-турецкой войне в качестве главнокомандующего молдавской армией. Оттуда он и был призван на борьбу с Наполеоном.

Биография светлейшего князя Кутузова уходит корнями в глубь истории. Он ведет свою родословную от некоего Гартуша, прибывшего в Россию из Пруссии. В 1263 году после принятия православия Гартуш стал зваться Гавриилом. Иногда его путают со знаменитым дружинником Александра Невского Гаврилой Олексичем, но, как утверждают историки, этого не может быть уже потому, что события, связанные с Невской битвой, происходили еще в 1240 году, задолго до прибытия Гартуша на Русь.

Военную карьеру Михаил Илларионович начал рано, сразу после окончания Соединенной артиллерийской и инженерной дворянской школы в 1759 году. Служил под началом Суворова и не однажды бывал им отмечен. Известно характерное для Суворова образное высказывание о Кутузове: «Он был у меня на левом фланге, но был моей правой рукой». Его легендарные ранения расценивались современниками как дерзкий вызов, брошенный будущим полководцем судьбе. Два раза вражеская пуля попадала практически в один и тот же висок и оба раза оставляла его живым.

Внутренний мир Кутузова, под стать его бурной и деятельной жизни, был сложным и противоречивым. Во всяком случае, если верить преданиям, поиски «сил для борьбы со страстями», терзавшими будущего полководца, привели его в масонскую ложу. От того времени осталось двусмысленное прозвище будущего полководца. В обществе его называли Старый Сатир. Между тем при посвящении в таинства ложи ему вручили девиз: «Победами себя прославит». Это было задолго до нашествия Наполеона на Россию, до Бородина и сокрушительного поражения французов. Поэтому можно сказать, что девиз оказался пророческим.

«Пришел Кутузов бить французов», — говорили в Петербурге сразу после назначения его командующим русскими войсками. Позже значение этой поговорки расширилось. Так стали говорить вообще обо всех, на кого возлагали большие надежды и ожидания. В одной старинной солдатской песне, посвященной войне 1812 года, всеобщие надежды на Кутузова приобрели еще и рифмованную форму:

Град Москва в руках французов.

Это, право, не беда:

Наш фельдмаршал князь Кутузов

Отплатить готов всегда.

Особенно прославился полководец уникальной тактикой заманивания противника в глубь страны и изматывания его сил, не прибегая к решающему сражению. Старый лис Севера или Северный лис — называли Кутузова в Европе. Эта тактика оказалась безошибочной. Она привела к окончательному поражению, а затем и полному изгнанию Наполеона из пределов России.

16 апреля 1813 года Кутузов неожиданно скончался на одной из военных дорог в Силезии. Тело полководца набальзамировали и перевезли в Петербург, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и захоронили в трех километрах от Бунцлау на местном кладбище Тиллендорф. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже около двух столетий поддерживается довольно солидными источниками.

Согласно ей, в Петербурге, в Казанском соборе покоится только тело великого полководца, а сердце, во исполнение последней воли фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты — сыны Родины, что сердцем он остался с ними», — будто бы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой Советской энциклопедии.

Между тем еще в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце».

Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно было захоронено в Бунцлау, но церковь отказалась хоронить тело без сердца, и по повелению Александра I сердце полководца было извлечено из могилы в Силезии и перевезено в Петербург.

Похороны полководца состоялись 13 июня 1813 года. По словам газетных сообщений, в Петербурге «все дороги и улицы усыпаны были зеленью, а по иным местам и цветами». Рассказывали, что при въезде в город, у Нарвской заставы, народ будто бы выпряг лошадей и сам вез траурную колесницу до Казанского собора.

Со временем имя Кутузова стало нарицательным. В «Большом словаре русского жаргона», изданном в 2000 году петербургским издательством «Норинт», зафиксировано исключительно интересное с точки зрения городского фольклора понятие «Кутузов». Согласно словарю, это человек, который всех обхитрил, проделав казавшийся невыгодным маневр.

Но мы забежали вперед. Смерть застала Кутузова уже во время знаменитых заграничных походов, после изгнания Наполеона из России. В нашем повествовании до этого еще оставалось несколько месяцев. А пока события развивались в отношении русских не лучшим образом. 26 августа происходит знаменитое Бородинское сражение, после которого Кутузов решает сдать Москву Наполеону. 1 сентября французы входят в древнюю столицу России. На следующий день деревянную Москву охватывают опустошительные пожары. А еще через несколько недель Наполеон дает команду об отступлении по Старой Смоленской дороге.

До сих пор историки всего мира спорят по поводу этого довольно странного решения Наполеона, сводящего на нет все его усилия по завоеванию одного из могущественнейших мировых государств. Однако странным это решение выглядит только на первый взгляд. На самом деле сказалась «скифская», как ее называли, тактика заманивания противника в глубь страны и постепенного его полного истощения, на чем настаивал еще Барклай-де-Толли и что успешно использовал на практике Кутузов. Наполеон же при этом стал заложником собственной стратегии, которая основывалась на том, что армия на завоеванных территориях должна жить «с земли», то есть пополнять свои продовольственные и фуражные запасы по пути следования войска. А на пути к Москве все крестьяне, вопреки ожиданиям, не встречали «освободителей» хлебом-солью, а сбегали в леса, к партизанам, и все посевы сознательно сжигали. Приведем любопытную цитату из письма начальника Главного штаба французской армии Бертье, адресованного Кутузову, в котором он просит «принять меры для придания войне характера, сообразного с общепринятыми правилами, и прекратить напрасное опустошение страны, столь же вредное для России, сколько прискорбное для императора Наполеона». Надежды на Москву также не оправдались. Москва встретила французов всепожирающим огнем. Единственное, что не учел Наполеон, так это то, что он не успеет уйти из России до наступления морозов. Во Франции до сих пор рассказывают легенды о том, как обезумевшие от голода французские солдаты отрезали от еще живых лошадей куски мяса и ели его сырым, а те, омертвевшие от дикого холода, как от приличной дозы наркоза, не замечали этого и продолжали двигаться. Говорили и о далеко не единичных случаях каннибализма. В итоге некогда непобедимая 600-тысячная французская армия покинула Россию в количестве 25 000 человек.

Теперь, когда репутация России в глазах международного сообщества была восстановлена, освобождение Европы можно было возглавить и самому императору. И Александр I берет на себя командование и буквально въезжает в Европу на белом коне.

Еще до войны Александра любили буквально во всех слоях русского общества. В народе его называли «Благословенным». Ему пели дифирамбы профессиональные поэты, о нем слагали наивные легенды и сочиняли трогательные анекдоты. Один такой анекдот сохранился в бумагах И. В. Помяловского, хранящихся в Российской национальной библиотеке. Государь Александр Павлович прогуливался однажды по саду в Царском Селе; шел дождик, однако это не помешало собраться толпе дам посмотреть на царя, обожаемого женским полом. Когда он поравнялся с ними, то многие в знак почтения опустили вниз зонтики. «Пожалуйста, — сказал государь, — поднимите зонтики, medams, не мочитесь». — «Для Вашего Императорского Величества мы готовы и помочиться», — отвечали дамы.

Петербургские дамы, что называется, сходили с ума при одном упоминании о своем императоре. Случайная встреча с ним делала их просто счастливыми. Они буквально обожествляли его. Сохранился рассказ о прогулке Александра I по набережной Невы. Был холодный и ветреный зимний день. Александр Павлович встречает некую госпожу. «Как это вы не боитесь холода?» — спрашивает он ее. «А вы, государь?» — «О, я другое дело: Я солдат». — «Как! Помилуйте, ваше величество, как! Будто вы солдат!» — искренне недоумевала дама.

После победного 1812 года волна всеобщей любви к русскому императору докатилась и до Европы. Там его называли Коронованный Гамлет, Блестящий Метеор Севера, Северный Сфинкс. Иногда это обожание принимало самые экзотические формы. Немецкие дамы ввели в моду так называемые александровские букеты, состоявшие из цветов и растений, начальные буквы названий которых должны были составить имя русского императора: Alexander (Anemone — анемон; Lilie — лилия; Eicheln — желуди; Xeranthenum — амарант; Accazie — акация; Nelke — гвоздика; Dreifaltigkeitsblume — анютины глазки; Ephju — плющ; Rose — роза). Возможно, именно это дало повод Рылееву сказать об Александре: «Царь наш немец русский, носит мундир прусский». Кстати, известна легенда, которая особенно импонировала впечатлительным дамам. По легенде, жилет к коронационному мундиру был сшит Александром I собственноручно.

Продолжали воспевать славу Александра и в России. «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас», — пели навстречу монаршей паре восторженные петербуржцы на музыку польки, танца, которым по традиции император с супругой открывали великосветские балы. Иначе как «Ангел во плоти» его не называли. Вспомните сюжет из романа Толстого «Война и мир», когда княжна Марья читает письмо от Жюли: «Дай Бог, чтобы корсиканское чудовище, которое возмущает спокойствие Европы, было низвергнуто ангелом, которого всемогущий в своей благости поставил над нами повелителем». Именно таким ангелом Александр вскоре будет изображен в композиции памятника победы над Наполеоном — Александровской колонне.

18 марта 1814 года русские войска взяли Париж. В арсенале петербургского городского фольклора сохранилась легенда о том, как в Париж вошли гвардейцы Казачьего полка под командованием атамана Платова. История полка восходит к екатерининским временам. В 1775 году для охраны Екатерины II были учреждены так называемые казачьи придворные команды. Вероятно, в подражание им наследник престола Павел Петрович в 1793 году в Гатчине основал свой Казачий полк. По восшествии на престол Павел объединил эти два подразделения, переформировав их в единый лейб-гвардии Гусарский казачий полк. Первоначально казаки размещались по частным квартирам. Затем им были предоставлены казармы вблизи Шлиссельбургского тракта, в районе современной улицы Бехтерева. До 1957 года она так и называлась — Казачья.

Во Франции до сих пор из уст в уста передают легенду о том, как воины атамана Платова вошли в Париж. Будто бы, боясь, что во время форсирования Сены может попортиться форменная одежда, в которой они собирались поразить парижанок, они разделись донага, переплыли Сену и в таком виде предстали перед изумленной толпой горожан, собравшихся встречать русских воинов на набережной.

Во Франции живет и другая легенда, связанная с русскими казаками. Будто бы благодаря им появилось широко известное название небольших ресторанчиков «бистро». Якобы это казаки, забегая в парижские уличные кафе, торопливо выкрикивали русское: «Быстро, быстро!» В конце концов русское «быстро» трансформировалось во французское «бистро». В 1990-х годах французское название популярных предприятий быстрого питания вернулось на свою историческую родину. Многочисленные бистро появились в Петербурге.

Нам осталось рассказать о дальнейшей судьбе императора всех французов Наполеона Бонапарта. Помните, мы приводили цитату из «Мертвых душ» о том, не есть ли Чичиков Наполеон, сбежавший с острова Святой Елены? Для истории мифологии Наполеона эта цитата исключительно любопытна. Судите сами. Из воспоминаний одного из двойников Наполеона, некоего Рабо, стало известно, что у французского императора было четыре двойника, которых он лично выбирал из восьми кандидатур. Эти люди, как утверждает Рабо, «исправно оказывали суверену услуги экстренных подмен». Однако после падения императора судьба почти всех из них сложилась трагически. Один, принятый в 1815 году за императора, получил «коварный удар в спину», другой был взорван вместе с каретой от подложенной адской смеси.

Сам Рабо умер в Париже уже после кончины Наполеона будто бы своей смертью. И лишь одному из всех четверых удалось спастись, незаметно исчезнув из Франции. Так вот, сохранилась легенда о том, что этого четвертого … «видели в Петербурге при российском дворе». Вот, оказывается, откуда Чичиков в глазах некоторых обывателей вполне мог выглядеть сбежавшим с острова Святой Елены Наполеоном.

Но этот маловероятный факт если и мог иметь место на самом деле, то несколько позже по времени. А сразу после войны, если верить фольклору, в Петербурге в моду вошли ночные горшки, или, как тогда выражались, ночные вазы, внутреннее дно которых украшали портреты французского императора с надписью: «Наполеон, император французов». Свидетельств о том, какие чувства испытывали петербуржцы, пользуясь ночными вазами, нет. Но об этом легко догадаться.

Дальнейшая судьба Наполеона хорошо известна. Но мало кто знает, что она была предсказана фольклором именно тогда, в 1812 году. Об этом писал еще Л. Н. Толстой в «Войне и мире», через полстолетия после описываемых событий. Помните нумерологические экзерсисы Пьера Безухова, основанные на загадочных текстах откровения Иоанна Богослова? Об этом мы уже говорили. На этот раз был использован 5-й стих все той же 13-й главы Апокалипсиса: «И дана ему власть действовать сорок два месяца». Мы привели вариант сегодняшнего прочтения библейского текста. В XIX веке оно было более расплывчато и могло прочитываться как «42 года». В изложении Толстого это выглядит так: «И дана бысть ему область творити месяц четыре десять два». А в 1812 году Наполеону исполнилось ровно 42 года. По-французски сорок два: guarante deux. Напишите эти слова числовыми аналогами, и вы снова получите пресловутое число зверя 666. Все сходится. В том 1812 году оставалось только дождаться, когда истории подтвердит эти мистические вычисления.

История подтвердила. Звезда Наполеона начала свое стремительное падение. В 1812 году он был изгнан из пределов России. В 1814-м русские войска вошли в Париж. В 1815-м Наполеон был низвергнут и сослан на остров Эльба. В марте 1815 года бежал. С 20 марта по 22 июня того же года пережил короткий триумф знаменитых Ста дней. Потерпел сокрушительное поражение при Ватерлоо. Вновь отрекся от престола. Был пленен, и остаток лет, отпущенных ему судьбой, провел пленником на острове Святой Елены.

С Россией, кроме печальных воспоминаний, его ничто уже не связывало. Правда, после его смерти произошло событие, которое многие склонны считать мистическим. После смерти Наполеона его решили похоронить в Париже, в пантеоне Дома инвалидов. Для этого было решено изготовить саркофаг из камня такой редкой породы, которая не встречается во Франции. Искали чуть ли не по всему миру. А нашли не где-нибудь, а в России. Это был так называемый «шокшинский порфир», добываемый близ прионежского села Шокша в Карелии. Запросили Петербург. Дело дошло до императора. Николай I, узнав о просьбе, будто бы сказал: «Какая странная судьба у Наполеона: в борьбе с Россией он потерял славу, и Россия же сооружает ему надгробный камень». И велел отпустить Франции камень «без таксы», то есть подарить.

От всей богатой петербургской мифологии великого французского императора осталась разве что замысловатая детская загадка, некогда сконструированная неизвестным остроумцем по законам каламбура: «Что делал слон, когда был НаПолеОн?»

Наполеон скончался в возрасте 52 лет, в 1821 году. Через четыре года при загадочных и до сих пор неразгаданных обстоятельствах в Таганроге умер император Александр I. На русский престол под гром картечи на Сенатской площади взошел Николай I. В 1825–1826 годах будет окончательно разгромлено декабристское движение, явившееся в России прямым следствием освободительной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 годов, во время которых молодые русские гвардейские офицеры в ярком свете республиканских идей, господствовавших в Европе, увидели чудовищные пороки своей крепостнической родины и не пожелали мириться с этим. В скобках заметим, что после победы в Великой Отечественной войне и возвращения советской армии из освобожденной Европы Сталин испугается того же самого и подвергнет опале Г. К. Жукова, которого в определенных кругах назовут Советским Бонапартом. Лаврентий Берия начнет подготовку к его физическому уничтожению. Для этого арестуют более 70 человек-«бонапартистов» из личного окружения маршала, из которых, по замыслу Сталина, органы должны будут выбить показания против своего начальника и командира. Жукова спасет только смерть «вождя всех времен и народов». Но мы отвлеклись.

Вскоре после «умиротворения» Россия начала постепенно готовиться к первому юбилею победы над Наполеоном. К тому времени в Петербурге был всего один памятник победителям французов — Нарвские триумфальные ворота, воздвигнутые в 1814 году по случаю возвращения армии из Европы. Но ворота были изготовлены из недолговечных материалов — дерева и алебастра — и уже через десять лет пришли в ветхость и представляли серьезную угрозу для прохожих. Было принято решение возобновить ворота «в мраморе, граните и меди». Проектирование новых Триумфальных ворот было поручено архитектору Стасову. В 1834 году их торжественно открыли.

В том же году в центре Дворцовой площади был торжественно открыт грандиозный памятник победителю Наполеона в Отечественной войне 1812–1814 годов Александру I — Александровская колонна, «Александрийский столп» или «Колонна победы», как его стали называть в разговорной речи. Колонна сооружена по проекту французского архитектора Огюста Монферрана. Объектом городского фольклора Александровская колонна стала едва ли не сразу. Петр Андреевич Вяземский записал анекдот о графине Толстой, которая запретила своему кучеру возить ее мимо колонны «Не ровен час, — говорила она, — пожалуй, и свалится она с подножия своего». Как известно, колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте. Она держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, в основание колонны был зарыт ящик «отличного шампанского»: чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону.

Не устраивала некоторых петербуржцев и скульптурная аллегория — фигура Ангела, венчающая гранитный обелиск. Известный в пушкинском Петербурге салонный краснобай Д. Е. Цицианов, возраст которого к тому времени приближался к 90 годам, будто бы говорил: «Какую глупую статую поставили — Ангела с крыльями; надобно представить Александра в полной форме, и держит Наполеошку за волосы, а он только ножками дрыгает».

В 1840-х годах в Петербурге был хорошо известен каламбур, авторство которого приписывали профессору Санкт-Петербургского университета В. С. Порошину: «Столб столба столбу». Кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре, петербуржцам рассказывать было не надо. Согласно преданию, придать лицу Ангела сходство с лицом императора Александра I, одновременно указав скульптору Б. И. Орловскому, что морда змеи, попранной крестом Ангела, должна походить на лицо Наполеона, приказал царствующий император Николай I. Столб Николая I Александру I.

Но основные торжества были приурочены к открытию памятников полководцам Отечественной войны Кутузову и Барклаю-де-Толли. Памятники были открыты 29 декабря 1837 года в ознаменование 25-й годовщины изгнания Наполеона из России. Памятники установлены симметрично на площади перед Казанским собором, лицом к Невскому проспекту. Бронзовые фигуры отлиты по моделям, исполненным скульптором Б. И. Орловским, и установлены на высокие четырехгранные пьедесталы.

Оба памятника, составившие общую скульптурную композицию, стали героями петербургского фольклора одновременно.

Барклай-де-Толли и Кутузов

В двенадцатом году морозили французов.

А ныне благородный росс

Поставил их самих без шапок на мороз.

Почва для возникновения ядовитых стихов и острых анекдотов была благодатная. Для этого годилось все. От отсутствия воинских головных уборов, что было сразу же подмечено в декабрьскую стужу, когда памятники устанавливались, до выразительной жестикуляции обоих полководцев, как бы разговаривающих друг с другом: «Куда и кому указывает рукой Кутузов у Казанского собора?» — «На туалет. Барклаю-де-Толли, который держится рукой за живот». Та же тема дружественной взаимовыручки звучит и в стихах:

Барклай-де-Толли говорит:

— У меня живот болит.

А Кутузов отвечает:

— Вот аптека. Полегчает.

Не повезло Барклаю и с композицией его памятника. Так случилось, что двусмысленное расположение его маршальского жезла по отношению к самой фигуре полководца породило в фольклоре расхожую романтическую легенду о необычной мести, будто бы придуманной скульптором Орловским фельдмаршалу. Согласно этой легенде, Барклай-де-Толли, придя однажды в мастерскую скульптора Орловского, когда тот работал над памятником, соблазнил жену ваятеля. А месть Орловского состояла в том, что, используя некоторые детали одежды полководца и его жезл, он создал иллюзию определенной части тела, выраженной до неприличия ярко. Правда, это обнаруживалось не сразу. Для этого нужен был определенный ракурс. Но говорили, что именно в этом и состояла необыкновенная тонкость мести: знать должны были только посвященные. Легендой не принималось в расчет даже то, что Барклай-де-Толли скончался в 1818 году, в то время как Орловский начал работать над памятником ему только в 1832-м.

Понятно, у каждого памятника были и свои, индивидуальные особенности. Так сложилось, что исторические заслуги Кутузова объективно признавались выше, чем заслуги Барклая. Поэтому на вопрос: «Почему Кутузову в Петербурге памятник поставили?» — питерские школьники, не задумываясь, отвечают: «Потому что он французам Москву сдал».

Впрочем, с отечественными героями нашего очерка можно познакомиться не только в сюжетах городского фольклора. Их подлинные изображения находятся среди 322 портретов военачальников периода Отечественной войны 1812 года и участников заграничных походов 1813–1814 годов в Военной галерее Зимнего дворца, торжественно открытой в 1826 году. О них написаны научные исследования и художественные книги, поставлены пьесы и кинофильмы. Однако, как нам кажется, фольклор придает истории их подвигов и заслуг перед Отечеством еще больше яркости, живости и выразительности, без чего память о них может преждевременно потускнеть, а может быть, и исчезнуть.

Не претендуя на истину в последней инстанции

Современный петербургский городской фольклор

№ 9, 2008 г.

Два хронических заблуждения, одно вслед за другим, преследуют наше сознание, когда речь заходит о петербургском городском фольклоре. Сначала мы утверждали, что нет фольклора вообще, а когда выяснилось, что он есть, стали убеждать себя в том, что нет фольклора современного. С историческим фольклором понятно. Еще в середине XIX столетия, когда Петербургу едва перевалило за сто лет, в литературной среде сложилось твердое мнение, что город, имея за плечами столь юный возраст, город, построенный на пустом месте по воле одного сумасшедшего, город, не получивший в наследство никаких исторических корней, не может иметь собственных легенд и преданий. По определению. Мнение авторитетных «властителей душ» никто не оспаривал. Нет так нет.

При советской власти эта точка зрения упрочилась и получила чуть ли не официальный статус. Фольклор был сослан: сначала на периферию творческой деятельности, а затем и вообще в область диссидентства. Еще бы! Он представлял собой другую историю, историю, параллельную той, что была канонизирована на всех этапах всеобуча от школьных учебников и политинформаций в красных уголках заводов и фабрик. Фольклору там места не было. Автору этих строк памятна реакция на предложение издать книгу о петербургском городском фольклоре в единственном в то время ленинградском художественном издательстве. «Что вы, Наум Александрович! — испуганно воскликнули они. — Мы строим коммунизм, а вы нам предлагаете какие-то байки». Уничижительное «байки» было далеко не единственным ругательством в адрес народных легенд, преданий, анекдотов и других многочисленных жанров низовой культуры. Стране было не до городского фольклора. Он никак не вписывался в рамки провозглашения социалистического реализма. К печати допускались разве что героические частушки, воспевающие беспримерные подвиги рабочих и колхозников, да исторические песни, прославляющие подвиги предков.

Это с одной стороны. С другой — традиционное сознание, еще не до конца изуродованное агитпропом, все-таки допускало тайную мысль о том, что исторический фольклор где-то существует. Ну, там легенды о Петре I куда ни шло. Но современный фольклор? Нет его! И не может быть, потому что не может быть никогда. Первая моя книга о петербургском городском фольклоре под названием «Легенды и мифы Санкт-Петербурга» появилась в 1994 году. Реакция на нее была более чем непредсказуемая. В издательство приходили взволнованные читатели, чтобы на полном серьезе выяснить, в какое время жил автор и когда он умер. О том, что книга написана только что и в ней в достаточной мере представлен и современный городской фольклор, думать, видимо, не хотелось.

Сегодня в моей картотеке городского петербургского фольклора более десяти тысяч единиц. Нет никакой надобности специально подсчитывать, сколько среди них исторического и сколько современного. Много и того, и другого. Конечно, исторического больше, но это потому, что всякий сегодняшний фольклор через короткое время становится историческим.

Много это или мало: десять тысяч единиц хранения? Во-первых, фольклор обладает двумя весьма неприятными для собирателя свойствами. Он рождается и бытует в социальной среде: среди студентов, среди актеров, рабочих, военнослужащих и так далее, и так далее. Чтобы услышать его, надо одновременно находиться и в том, и в другом, и в третьем кругу. И во-вторых: фольклор летуч. Он появляется и тут же исчезает. Не присутствуя при его рождении, можно впоследствии с ним никогда не столкнуться. За исключением, конечно, тех редких случаев, когда, перелетая из уст в уста, он приобретает законченную форму и становится всеобщим достоянием в виде пословицы, поговорки, легенды или анекдота. Но и тогда он должен быть услышанным или когда-нибудь увиденным в многомиллиардностраничном сочинении о Петербурге, которое мы все вместе пишем в виде книг, газетных и журнальных материалов, дневников, писем, мемуаров и других письменных свидетельств.

Но, кроме этого, мы ведь еще и говорим. И пока существует вербальный способ общения, пока существует устная речь, пока не исчезнет необходимость в интерпретации тех или иных событий, будет рождаться и бытовать городской фольклор. Именно он должен считать современным, даже если его персонажи или события, о которых в нем говорится, принадлежат истории. В качестве примера можно привести фольклор о Ленине и революции, который в огромном количестве появился в бурные 1990-е годы, когда в низовой культуре появилась потребность в осмыслении и переосмыслении тех или иных событий отечественной истории семидесятилетней давности.

Легенды, анекдоты, частушки, пословицы и поговорки об октябрьских событиях 1917 года сыпались как из рога изобилия. Это было требование времени, некий социальный заказ, сделанный обществом низовой культуре. И заказ был выполнен. «Давайте выпьем, Владимир Ильич». — «Нет, батенька, больше не пью. Помню, как в апгеле нализались. Занесло на Финляндский вокзал, взобгался на бгоневичок и такую х… нес, до сих пор разобгаться не могут».

Похоже, что разобрались. Во всяком случае, в городском фольклоре остались две формулы, позволяющие надеяться на то, что на «холостой выстрел» общество с такой легкостью уже не поддастся: «Выстрел „Авроры“ — начало террора» и «Ленин и теперь лживее всех лживых».

Кроме общественной необходимости, в фольклоре существует еще и так называемый официальный заказ на фольклор. Впервые Петербург столкнулся с этим идеологическим явлением еще при Петре I, когда возникла острейшая необходимость оправдать строительство новой столицы в непроходимых гибельных болотах Приневской низменности. Как известно из евангельских мифов, один из первых и любимых учеников Иисуса Христа Андрей Первозванный, проповедуя новую религию в скифских землях и на территории будущего русского государства, дошел до земель, на которых в будущем возникнет Новгород. Однако такого мифа, каким бы лестным и необходимым для православного государства он ни казался, Петру было недостаточно. И тогда появилось апокрифическое произведение «О зачатии и здании царствующего града Сан Петербурга», в котором анонимный автор рассказывает легенду финских аборигенов о том, что «апостол Христов святый Андрей Первозванный» от тех мест пошел дальше, дошел до устья Невы, и когда «имел шествие рекою Волховом, и озером Невом, и рекою Невою… на оных местах многажды видимо было света сияние». А дальше легенда рассказывает, что, по представлениям древних обитателей невского края, «света сияние», то есть северное сияние, появляется там, где в будущем возникнет «стольный град». Так фольклор впервые в петербургской истории был поставлен на службу государству.

Необходимость в таком служении не исчезла и по прошествии столетий. В 1961 году на очередном съезде КПСС Никита Хрущев решил провести постановление о выносе тела Сталина из мавзолея. Предполагаемая реакция общества была непредсказуема. Могло быть всякое. И тогда в верхних этажах власти решили придать акту выноса тела идеологическую окраску. Призвали фольклор, якобы представляющий глас народа. На трибуну съезда вывели старейшую большевичку, которая дрожащим не то от волнения, не то от возраста голосом поведала замершим от неожиданности делегатам, что «сегодня ночью» во сне ей явился Владимир Ильич и сказал, что не хочет лежать рядом с человеком, который принес так много горя народу. Это был редкий случай единодушия фольклора с властью. Правда, и в этом случае фольклор решил подкорректировать мнение случайно выжившей в сталинской мясорубке большевички. Появился анекдот на ту же тему, но с более четко выраженными акцентами: когда Сталина внесли в мавзолей, Ленин сказал: «Никогда не думал, что ЦК партии подложит мне такую свинью».

Как и исторический, современный фольклор преимущественно складывается вокруг власть имущих. Совместное сосуществование народа и власти накладывает на того и другого определенные обязательства. Это как правила игры, которые обе стороны обязаны выполнять в силу некоего негласного «общественного договора». Народ приглядывается к власти и оценивает ее, власть прислушивается к народному гласу — во всяком случае, обязана это делать. Это не всегда удобно. Но ведь фольклор существует вне зависимости от того, слышит его власть или делает вид, что не слышит. С этим ничего не поделаешь. Утешает разве что единственное обстоятельство: попасть в городской фольклор почетно, каким бы нелицеприятным он ни был. Фольклор избирателен, и чести быть замеченным им удостаивается далеко не всякий. Для этого надо быть личностью.

На протяжении всей истории Петербурга фольклор о первых лицах городской власти был наиболее многочисленным. Начиная с первого губернатора города Александра Даниловича Меншикова и кончая последним — Валентиной Ивановной Матвиенко.

Прошло уже почти двадцать лет с того года, когда первым всенародно избранным мэром Петербурга стал Анатолий Александрович Собчак, а фольклор об этом ярком и незаурядном человеке живет до сих пор. Лексические особенности некоторых поговорок о Собчаке выдают их происхождение. Они родились в современной молодежной среде: «Там, где Собчак, там всегда ништяк». Хотя надо признать, что в народе бытовали поговорки и с противоположным оценочным знаком: «Собчачья власть — собачья жизнь». Но это скорее относится не к личности Собчака, а к смутному времени, в котором ему довелось управлять городом. Кстати, фольклор о Собчаке появляется до сих пор. Совсем недавно благодаря средствам массовой информации стала известна семейная легенда о том, что безвременная трагическая кончина Анатолия Александровича была предсказана чуть ли не за несколько лет до его неожиданной смерти. За пять лет до трагических событий художник Илья Глазунов написал два парных портрета. На первом, поясном, изображен Собчак со сложенными руками на фоне Исаакиевского собора, на втором — Людмила Нарусова. Супруга мэра представлена сидящей на стуле строгой дамой, в черном костюме и черной шляпке, со сложенными на коленях руками. Точь-в-точь скорбящая девушка или, по словам дочери бывшего мэра, «мама в образе вдовы за пять лет до смерти отца».

Еще при жизни Собчака его должность занял Владимир Анатольевич Яковлев. Собчаку более одного срока руководить Петербургом не дали. Москве он был неудобен, а может быть, даже и опасен. Да и сам Петербург надо было поставить на место. Город со всенародным статусом второй столицы в то время Москве был не нужен. Послушный и безответный Яковлев оказался самым подходящим кандидатом на его место. И действительно, первым административным актом Яковлева стало изменение статуса руководителя города. Вместо европейской должности мэра Петербурга появился евроазиатский административный пост губернатора. В петербургском городском фольклоре выборы 1996 года, в результате которых Яковлев пришел к власти, запомнились как «потешные» и «кошмарные». Предвыборной кампанией Яковлева руководили люди с так называемыми говорящими фамилиями: А. Кошмаров и А. Потехин.

По мнению многих, Яковлев был один из самых бесцветных руководителей Петербурга. И хотя в фольклоре его называли «прорабом» и «сантехником», на самом деле он был слабым хозяйственником и уж совсем никаким политиком. Для города, пытавшегося возродить свой былой статус «второй столицы», такой тип руководителя был неприемлем. Москва это хорошо понимала. Более того, Кремль дал понять Яковлеву, что лучшим вариантом для него самого была добровольная отставка. В благодарность за такой благородный поступок Яковлеву была предложена должность министра по жилищно-коммунальному хозяйству, более известному во всем мире по давно уже безнадежно скомпрометированной в народе, сохранившейся с советских времен аббревиатуре ЖКХ. Должность считалась провальной, и фольклор тут же по достоинству оценил ситуацию: «Яковлева послали в Ж… КХ». Что такое послать в ж…, народу объяснять было не надо. Так оно и случилось. Проработав на этой московской должности несколько лет и не достигнув ровно никаких результатов, он был в очередной раз отправлен в отставку. На этот раз навсегда.

С приходом на должность губернатора Матвиенко в городе появились смелые ожидания и осторожные надежды. Валентину Ивановну не без оснований считали ставленником президента Путина, называли «Москвиенко» и, может быть, поэтому верили, что ей удастся преодолеть инертность городского развития. После Яковлева так хотелось изменения политического и социального климата. Появился обнадеживающий анекдот. «Когда в Петербурге начинается бабье лето?» — «5 октября». Напомним, что в этот день состоялся второй тур выборов, в результате которых В. И. Матвиенко победила, набрав большинство голосов петербургских избирателей. Обратим внимание и на то, что акценты в анекдоте смещены с понятия «бабье» на понятие «лето». Повеяло ощущением долгожданного тепла, как это и бывает в короткое календарное время первого осеннего месяца.

Со временем к фольклорным прозвищам Матвиенко прибавилось еще несколько. Среди них было и почтительное Валентина Иоанновна, по аналогии с официальным именем одной из императриц петербургского периода отечественной истории Анны Иоанновны.

Свойственное петербургскому фольклору внимание к городским реалиям с годами не только не ослабевало, но и обострялось, особенно когда дело касалось среды обитания, традиционно ревностно оберегаемой петербуржцами. Всякое посягательство на сложившуюся градостроительную ситуацию отмечалось в фольклоре той или иной реакцией, степень критического кипения которой зависел от заинтересованности общества в предполагаемых переменах. Так, например, неудобства, связанные с реконструкцией моста Лейтенанта Шмидта, были отмечены добродушно-ироническим прозвищем временной деревянной переправы, построенной рядом, — мост прозвали Сыном Лейтенанта Шмидта. А вот участок Дунайского проспекта в районе Купчина, недавно введенный в эксплуатацию, водители автомашин прозвали Смертельной дорогой. Количество аварий, происходящих здесь, намного превышало среднестатистические показатели. В народе родилась легенда о том, что строители магистрали прошли по старому холерному кладбищу, некогда якобы существовавшему здесь, да еще задели фундамент старинной церкви, поставленной в память об умерших от этой напасти и снесенной в советские времена. За все это будто бы и мстят потревоженные души мертвых.

Надо сказать, что в Купчине действительно существовало одно из трех так называемых холерных кладбищ, основанных в Петербурге во время страшной эпидемии холеры, разразившейся в 1831 году. Однако оно располагалось значительно севернее современного Дунайского проспекта. Совокупная народная память позволила связать в одну легенду два события, разнесенные во времени более чем на полтора столетия: эпидемию холеры, обрушившуюся на город в середине XIX века, и строительство автодороги в XXI столетии.

Долгая жизнь в фольклоре ожидает и другой проспект города — Богатырский. Он возник в 1973 году в районе бывшего Комендантского аэродрома, где все улицы названы в соответствии со строгими правилами тематического принципа. Вся топонимика этого района посвящена развитию авиации в стране. По официальной версии, Богатырским проспект назван «в честь воинов-летчиков, по-богатырски защищавших ленинградское небо в годы Великой Отечественной войны». Однако такое расплывчатое, неконкретное обоснование вызвало соответствующую реакцию в низовой культуре, и родилась легенда, согласно которой проспект назван в честь первых русских самолетов из серии «Богатырей», созданных в 1912 году по проекту авиаконструктора с мировым именем Игоря Сикорского. Будучи главным конструктором авиационного отдела Русско-Балтийского завода, он сконструировал двадцать самолетов, среди которых самыми известными были «Русский витязь» и «Илья Муромец». После революции Сикорский эмигрировал, жил сначала в Англии, затем в Америке, где ему удалось создать немало замечательных проектов самолетов и вертолетов. В Советском Союзе Сикорского не жаловали, ссылаясь на то, что он якобы «крайне негативно оценивал Великую Октябрьскую социалистическую революцию». Его имя надолго было вычеркнуто из истории русской авиации. Но в народе, как мы видим, его не забыли.

Городская топонимика в петербургском фольклоре — тема отдельного большого разговора. Здесь же отметим только то, что она отражена практически во всех видах и жанрах устного народного творчества — в легендах и преданиях, в пословицах и поговорках, в частушках и анекдотах. И каждый раз, сталкиваясь с мифологией улиц, удивляешься тому, как безукоризненно точен фольклор в определениях, как безупречно он умеет использовать особенности топонимики: «Молодой человек, скажите, пожалуйста, это Большой проспект?» Молодой человек задумывается, поднимает голову… оглядывается по сторонам, прикидывает… наконец утвердительно кивает: «Да… значительный».

Одной из топонимических особенностей Петербурга является то, что в городе мирно сосуществуют два Больших и два Малых проспекта — на Васильевском острове и на Петроградской стороне. Но Средний проспект только один. Так сложилось исторически. Этим исключительным преимуществом вполне искренне гордятся василеостровцы. «Чем отличаются жители Васильевского острова от обитателей Петроградской стороны?» — «Петроградцы ходят только по-Большому и по-Малому, а василеостровцы еще и по-Среднему», — весело шутят они.

Кроме улиц, по давней традиции в круг пристального внимания фольклора входит монументальная городская скульптура. Это и понятно. Она, что называется, на виду. Но не это было самым главным в отношении фольклора к скульптуре. С приходом советской власти скульптура все более и более становилась инструментом идеологического воздействия, прессом, нестерпимо давящим на сознание и тем самым деформирующим его. Не случайно одним из первых постановлений ленинского правительства в области культуры было постановление о сносе памятников, установленных до революции, и создании новых монументальных произведений. А низовая культура — жанр, по своей природе не столько комплиментарный, сколько протестный, — мог не реагировать на такое насилие. Особенному остракизму со стороны фольклора подвергались памятники Ленину, которые плодились и размножались на виду у ленинградцев со скоростью, достойной лучшего применения. Мы не оговорились. Именно размножались, потому что многие из них были чугунными, каменными, бетонными или гипсовыми повторениями одного канонизированного варианта.

Все началось с одного из первых памятников вождю всемирного пролетариата, установленному уже через несколько месяцев после его смерти — осенью 1924 года у Финляндского вокзала. Объектом городского мифотворчества памятник стал почти сразу после его открытия. Чтобы по достоинству оценить повышенный интерес фольклора к памятнику Ленину, вернемся ненадолго на полтора десятилетия назад. Известно, что памятник Александру III, установленный в 1909 году на Знаменской площади, петербуржцы еще до революции прозвали Пугалом. В то время горожане, отправлявшиеся к Московскому вокзалу, любили крикнуть кучеру: «К пугалу!» А после революции, когда появился памятник Ленину у Финляндского вокзала, извозчики, лукаво подмигивая, уточняли: «К какому, вашество? К Московскому аль к Финляндскому?»

6 ноября 1927 года к 10-й годовщине Октябрьской революции перед главным входом в здание Смольного был установлен еще один памятник Ленину. В советской иерархии монументов «вождю всемирного пролетариата» этот памятник признан одним из лучших. Он стал канонизированным эталоном всех последующих памятников Ленину. Его авторское повторение было установлено во многих городах Советского Союза. Вместе с тем Ленин с характерно вытянутой рукой оказался удобной мишенью для остроумных зубоскалов и рисковых пересмешников. Именно с тех пор о многочисленных памятниках подобного рода стали говорить: «Сам не видит, а нам кажет», а в эпоху пресловутой борьбы большевиков с пьянством и алкоголизмом безымянные авторы знаменитой серии анекдотов «Армянское радио спросили…» умело пародировали методы войны с ветряными мельницами: «Куда указывает рука Ленина на памятнике у Смольного?» — «На одиннадцать часов» (время открытия винно-водочных магазинов).

Последний из более чем ста монументов В. И. Ленину, воздвигнутых за годы советской власти в Ленинграде, был памятник, установленный в 1970 году к 100-летию со дня его рождения в центре Московской площади перед зданием так называемого Дома Советов на Московском проспекте. Проект памятника исполнил скульптор М. К. Аникушин. Едва ли не сразу художественные достоинства монумента вождя революции фольклор подверг традиционному критическому анализу, на который, конечно же, не в последнюю очередь повлияло общее отношение народа к идеологу и практику большевистского террора. Памятник называют одновременно и Большое Чучело, и Балерина. И действительно, если смотреть на монумент из окон движущегося транспорта, Ленин очень напоминает старательного танцора, выполняющего замысловатые па. Его так и называют: «Сен-Санс. Умирающий лебедь». После этого удачного образа в городском фольклоре выстроился довольно длинный синонимический ряд: «Ленин в исполнении Махмуда Эсамбаева»; «Ленин, танцующий лезгинку», «Па-де-де из балета „Апрельские тезисы“». При этом танцевальные мотивы фольклора вовсе не заслоняют идеологическую составляющую монумента. Жест Ленина с вытянутой в небо рукой в народном сознании трактуется вполне однозначно: «Мы все там будем».

Так что интерес к монументальной скульптуре в низовой культуре вполне объясним. И когда в мае 2002 года на площади Александра Невского был открыт конный памятник святому покровителю Петербурга, великому русскому полководцу Александру Ярославовичу, прозванному Невским за победу над шведами в Невской битве 1240 года, фольклор не замедлил откликнуться. Причем мифология памятника начала складываться задолго до его открытия. На площади еще стоял только пьедестал, а сам памятник уже был прозван Регулировщиком. Оставалось только представить, как в протянутой руке князя окажется невидимый полосатый жезл, который поможет урегулировать транспортные потоки на площади.

Затем памятник, отличающийся не свойственной петербургской монументальной скульптуре статичностью, прозвали Оловянным Солдатиком, а через некоторое время среди петербуржцев появились осторожные предположения, что на площади Александра Невского установлен памятник Николаю Черкасову. И действительно, скоро выяснилось, что облик древнерусского полководца будто бы изваян скульптором Козенюком в полном соответствии с образом Александра Невского, созданным известным актером Ленинградского театра драмы имени А. С. Пушкина Николаем Константиновичем Черкасовым в кинофильме «Алексадр Невский» еще в 1938 году. Других изображений Александра Невского попросту не существует.

Николай Черкасов не единственный, кому фольклор оказал честь присвоить свое имя памятнику. Скульптура незабвенного Остапа Бендера с легендарным стулом из таинственного гарнитура, установленная у входа в современный ресторанчик «Бродячая собака», в народе получила прозвище Памятник Сергею Юрскому — так похож воплощенный в бронзе литературный авантюрист на исполнителя его роли в известном кинофильме.

На Малой Конюшенной улице, как утверждали в средствах массовой информации, по личной инициативе начальника Петербургского управления МВД был установлен памятник Городовому. Тайной для обывателей остается и натурщик, который позировал скульптору А. С. Чаркину при работе над памятником. Городской фольклор выдвинул версию, что им мог быть только Никита Михалков: столь очевидно сходство скульптуры со знакомым образом известного кинорежиссера. В народе бронзового блюстителя порядка так и называют Памятник Никите Михалкову.

В последнее время петербургской монументальной скульптуре угрожает соседство с московским новомодным ваянием, купеческая мощь и ресторанный размах которой в представлении петербургской интеллигенции никак не вяжется с традиционной строгостью и классической сдержанностью величественного Петербурга. Неподдельный страх, вызванный московским стремлением отметиться в северной столице, породил испуганный возглас, достойный приобрести крылья и стать питерской поговоркой: «Поменять Растрелли на Церетели?!»

Не меньше внимания петербургский городской фольклор уделяет и архитектуре, общественная значимость которой в последнее время вызывает горячие споры и жаркие дискуссии вокруг объектов градостроения не только возводимых или уже возведенных, но и вокруг еще проектируемых, а то и просто задуманных. Печальный опыт советского массового строительства до предела обострил внимание горожан к зодчеству. В арсенале городского фольклора сохранилась формула горькой оценки творчества безымянных проектных бюро, застроивших целые кварталы скучными, серыми, безликими «хрущевками» и «брежневками»: «Раньше в Питере творили архитекторы, а сейчас архиДРЕКторы». Да и сегодня, когда смутный переходный период в архитектуре еще далеко не закончился, сохраняется опасность заменить печальной памяти питерские дворы-колодцы на современные стеклянные архитектурные конструкции, которые народ метко окрестил «дворцы-колодцы».

В пользу существования современного фольклора можно привести и другие примеры. Известно, что классический ансамбль площади Островского, задуманный Росси, полностью закончен так и не был. Более того, в конце XIX века он был искажен строительством дома архитектора Басина в псевдорусском стиле. В фольклоре его называют Петушиным домом. Затем на противоположной стороне площади появилось столь же случайное здание Управления Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, в просторечии — Железка. И, наконец, уже в наши дни рядом с ним появился дом современной архитектуры, который в народе прозвали Стиральной машиной «Индезит». Он и в самом деле выглядит как новая, блестящая никелем стиральная машина, втиснутая в узкое пространство современной кухни.

Еще один дом, возникший недавно на углу Невского и Суворовского проспектов, в народе прозвали Незнайкиной шляпой за странное, издали похожее на широкополую шляпу сооружение, завершающее угловой фасад здания.

Недремлющее и всевидящее око современного городского фольклора не раз оказывало общественному мнению неоценимые услуги. Его оценки оказывались столь безукоризненно точными, что клеймо, поставленное фольклором, становилось на долгие годы, если не навсегда, несмываемым. Так, после трагических событий на Сенной площади, когда рухнул козырек над входом в метро и погибло несколько человек, фольклор назвал наземный павильон станции «Сенная площадь» Бескозыркой.

В последнее время спор о современной петербургской архитектуре оказался столь острым и непримиримым, что сумел разделить общество на две сравнительно равные части. Камнем преткновения стал проект «Охта-центра», который только еще собираются возвести на правом берегу Невы при впадении в нее реки Охты. Его еще не начали строить, по сути, еще нет даже проекта, а он уже на стадии предпроектного концептуального предложения, победившего в международном конкурсе эскиз-проектов, оброс таким количеством фольклора, которому мог бы позавидовать любой другой городской объект. Как только его не называют в народе: и Газоскреб, и Газофаллос, и Гвоздь в одном месте.

Происхождение каждого из этих микротопонимов, несмотря на кажущийся спонтанный характер их появления, на самом деле обусловлен давней петербургской фольклорной традицией. В «Газоскребе», как бы об этом ни думали градостроители, отразилась потаенная мечта петербуржцев о высотном строительстве. В 1930-х годах ленинградский писательский кооператив начал надстройку отданного в распоряжение литераторов дома на канале Грибоедова, принадлежавшего в дореволюционном прошлом певчим Придворной певческой капеллы. В народе поговаривали, что это будет самый высокий дом в Ленинграде. Однако все ограничилось надстройкой всего лишь одного дополнительного этажа. По окончании строительства разочарованные ленинградцы прозвали дом Недоскребом.

Не случайно и появление «Газофаллоса». В традиционно «мужском» городе, каким является Петербург, всякая высотная вертикаль вызывает скрытые или явно выраженные фаллические ассоциации. Так, обелиски на площадях Восстания и Победы давно известны в народе под именами Фаллос в лифчике и Мечта импотента соответственно.

Что же касается Гвоздя, то таким прозвищем народ издавна награждал всякий неуместно торчащий или вызывающий болезненное раздражение городской объект. В последней фразеологической конструкции более важно проследить за смыслом, который вкладывает фольклор в понятие «одного места». Охта, несмотря на то, что она является одним из старейших исторических районов города и строительство на ней началось одновременно с возведением Петербурга, никогда не ассоциировалась с центром города. Она всегда считалась его предместьем, задворками, что вполне сопоставимо с понятием, противоположным понятию лица, то есть задом. Вспомним судьбу топонима «Наличная улица» на Васильевском острове. Ныне отгороженная от взморья городскими кварталами, в прошлом она считалась лицевой со стороны моря и потому так называлась. Кстати, у рассматриваемого нами фольклорного топонима есть и более конкретный, правда, при этом и более откровенный, вульгарный вариант — Гвоздь в жопе.

На чьей стороне фольклор в этой беспримерной «Битве на Кукурузном поле»? На стороне тех, для кого нерушимым «символом веры» является неприкасаемость сложившейся архитектурной среды, что в конце концов может превратить живой, населенный мегаполис в мертвый археологический объект, или тех, кто справедливо считает, что любое новое поколение не только имеет право, но и обязано оставить свой след в городской среде, сказать трудно. Петербург на протяжении своей истории пережил достаточное количество подобных споров. Многие архитектурные объекты, без которых сегодня Петербург невозможно представить, в пору своего рождения вызывали откровенное неприятие. Так было с Домом компании Зингер и Елисеевским магазином на Невском проспекте. Так было с Большеохтинским мостом Петра Великого. Так было с Исаакиевским собором, споры о достоинствах и недостатках которого, между прочим, не умолкают до сих пор. Реакцию отрицания вызывали и многие другие современные для своего времени сооружения. Впрочем, фольклор ничего не утверждает. Он только констатирует.

Сегодня право Петербурга на собственный современный городской фольклор никем оспаривается. Более того, в случае с «Охта-центром» мы видим, что фольклор сделал заявку и на будущее. Это вселяет надежду на то, что история Петербурга будет писаться не только в казенных кабинетах официальных историографов, но и на улицах города самими его жителями. А что окажется более убедительным для потомков, решат они сами. Главное — это то, что ни официальная история, ни параллельная ей фольклорная не противоречат друг другу и самой истории. Как сказал однажды современный петербургский историк, доктор исторических наук, профессор Сергей Николаевич Полторак: «И то и другое история». Что же касается собственно фольклора, он, не претендуя на истину в последней инстанции, только дополняет официальную историю, украшает ее, делает ярче, выразительнее и богаче, а иногда и точнее. Официальная история, мне кажется, должна быть только благодарна фольклору за это.

Фантастический мир гоголевского фольклора,

или

От носа Гоголя к гоголевскому «Носу»

№ 3, 2009 г.

I

В 1915 году Александр Иванович Куприн опубликовал короткий, всего лишь на пять страничек, рассказ «Папаша». Рассказ мало кому известен, он не отличается какими-либо особенными литературными достоинствами и остался бы вообще незамеченным, если бы не одно обстоятельство. Сюжет повествования, аттестованного самим писателем в подзаголовке как «небылица», прямыми, если не сказать, навязчивыми литературными ассоциациями связан с Гоголем. Читая «Папашу», невольно возвращаешься к печальной истории несчастного героя знаменитой гоголевской повести «Шинель» — бедного титулярного советника Акакия Акакиевича Башмачкина. И там, и там действие разворачивается в высоком государственном учреждении. И там, и там сталкиваются интересы «больших людей» и «маленьких человечков». И там, и там все заканчивается драматически. И там, и там конфликт интересов остается неразрешимым. Да и сам рассказ Куприна заканчивается недвусмысленной фразой: «Все это случилось в давно прошедшие, чуть ли не в гоголевские (выделено мной. — Н. С.) времена». К гоголевской «Шинели» мы еще вернемся. А пока о Куприне и его рассказе.

Ко времени его написания со смерти Гоголя прошло всего лишь чуть больше пятидесяти лет. Среди знакомых Куприна еще могли жить люди, которые лично сталкивались с Гоголем в Москве, Петербурге или Италии. В писательской среде того времени Гоголь вполне справедливо мог считаться старшим современником. И вдруг такой былинный, эпический пассаж — «гоголевские времена». Да еще «давно прошедшие». Будто до нашей эры.

В истории отечественной фразеологии известны примеры определения давности прошедшего времени образными и выразительными устойчивыми словосочетаниями подобного типа. Но при этом всегда предполагалась не просто давность, а некая немыслимая археологическая древность, олицетворяли которые отнюдь не какие-то там писатели, а государственные мужи, сказочные цари, великие императоры. «При царе Горохе» — это в фантастические, едва ли когда-нибудь существовавшие, допотопные времена; «до Петра» — это когда на месте Петербурга не было вообще ничего, кроме дремучих непроходимых лесов и непролазных гнилых болот, и в самом деле до нашей, то есть до петербургской, эры. Но представить себе, чтобы в этот почетный синонимический ряд попал едва ли не современник, да еще и писатель, было почти невозможно. Все это позволяет говорить об особом значении Гоголя в истории низовой культуры вообще и о нем самом как о субъекте и объекте петербургского городского фольклора одновременно в частности.

Не забудем при этом, что Гоголь с младых ногтей обладал, что называется, мощным фольклорным сознанием, приобретенным еще в детстве, на родине, в родовом имении родителей Васильевке, недалеко от которой находились такие прославленные им впоследствии населенные места как Диканька, Миргород, Сорочинцы. Он буквально ворвался в русскую литературу на крыльях славянской этнографии и мифологии. Прежде чем стать автором знаменитых «Петербургских повестей», он прославился «Вечерами на хуторе близ Диканьки», насквозь пронизанными украинским дохристианским фольклором, вывезенным Гоголем оттуда. Но вот что любопытно. Уже в этих своих первых литературных опытах Гоголь вольно или невольно обозначил свою связь и с петербургской мифологией. В одной из повестей цикла, в «Ночи перед Рождеством», рассказывая о фантастическом появлении кузнеца Вакулы в Петербурге, он вписал в повествование анекдот о Потемкине: Зимний дворец. Входит Потемкин. «Это царь?» — оглядываясь по сторонам, спрашивает пораженный провинциал. «Куда там царь! Это сам Потемкин»,— отвечают ему знатоки.

Мы сознательно приводим анекдот в его народном варианте, отказавшись от прямого цитирования Гоголя. Можно себе представить, что именно в таком виде его мог услышать писатель на улице Петербурга, на базаре или в овощной лавке. Для полного погружения в петербургский городской фольклор ему оставалось немного. Надо было только поглубже окунуться в повседневную жизнь столицы и не только смотреть, но и видеть, не только слушать, но и слышать.

II

Русский писатель украинского происхождения с польскими корнями Николай Васильевич Гоголь родился в 1809 году в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии. Точной даты рождения будущего писателя никто не знает. Одни источники называют 20 марта, другие — 19. Официально принята дата — 20 марта. Однако и это еще не все. В путаницу с датой рождения внесли свой вклад еще и цивилизационные условности. Издержки, связанные с переходом от одного календарного стиля к другому, привели к тому, что самый мистический русский писатель, согласно грегорианскому календарю, введенному в советской России в феврале 1918 года, родился уже не в марте, а в апреле, да еще в самый мистический день года — первого числа. Заметим в скобках, что Гоголю еще повезло. Хорошо, что он не появился на этот свет, например, в конце декабря. Тогда благодаря такой календарной неразберихе он был бы лишен не только своих собственных и законных дня и месяца рождения, но еще и собственного года.

Впрочем, мистическая судьба не ограничилась путаницей с датой рождения будущего писателя. Она вмешалась и в его наследственную фамилию. Подлинная родовая фамилия Гоголя — Гоголь-Яновский. Этимология и той, и другой половины этой грамматической конструкции хорошо известна. Первая происходит от имени водоплавающей птицы из семейства утиных, селезня, которого в народе за гордый, независимый, щегольской вид частенько называют франтом. Отсюда, вероятно, происходят народные выражения «ходить франтом» или «ходить гоголем».

Понятно, к самому Гоголю эти фразеологизмы не имеют никакого отношения. Но городской фольклор, любимцем которого Гоголь стал почти сразу, не обошел своим вниманием эту часть фамилии писателя. Согласно вульгарной, то есть народной, этимологии, знаменитый напиток из яичных желтков с сахаром под названием «гоголь-могель» завез в Петербург Гоголь, который, как утверждает легенда, происходил из города Могилева. И хотя мы знаем, что это не так, следы могилевского присутствия в гоголевском роду все-таки присутствуют. Они хорошо известны биографам Гоголя. В дворянской грамоте, полученной дедом писателя Афанасием Демьяновичем, упоминается его предок Евстафий Гоголь, который, как об этом черным по белому написано в грамоте, «был полковником подольским и могилевским».

Что касается второй части фамилии — Яновский, то она, как утверждают исследователи жизни и творчества писателя, происходит от некоего Яна, польского шляхтича, жившего еще в XVII веке. Заметим, что родовое имение Гоголей Васильевка, о котором мы уже упоминали, среди поселян имело и другое название — Яновщина. Но сам Гоголь, видимо, об этом или не знал, или не хотел знать, или знал, но не связывал его с именем своего далекого предка. Во всяком случае, приехав в Петербург, он решительно отбросил вторую половину своей фамилии, говоря при этом, что ее «поляки выдумали». Сам себя Гоголь считал малороссом, то есть украинцем. Правда, есть документальное свидетельство, что однажды он воспользовался этой частью своей родовой фамилии, использовав ее в несколько измененном виде в качестве псевдонима. Одну из своих статей, опубликованных в Петербурге, он подписал: «Г. Янов», что должно было, видимо, расшифровываться как «Гоголь-Яновский».

Если верить фольклору, рождение будущего автора «Ревизора» и «Мертвых душ» было угодно Богу, то есть оно было предопределено свыше. Согласно семейной легенде, отцу будущего писателя Василию Афанасьевичу, когда ему было всего тринадцать лет, как-то раз во сне явилась Богородица и указала на маленькую девочку, якобы игравшую в это время на улице: «Пройдет время, и ты женишься на ней». Прошло время, и однажды в дом к Афанасию Демьяновичу нагрянули гости из соседнего селения. Среди них была юная девушка, в которой его сын Василий, к всеобщему удивлению, тут же узнал того самого ребенка из своего давнего сна. Он будто бы рассказал об этом отцу, тот — своему гостю, слово за слово, в конце концов состоялась помолвка, а затем и свадьба, в результате чего через положенное время у молодых родился мальчик, названный Николаем.

В Петербург Гоголь приехал после окончания Нежинской гимназии, 18-летним юношей, в 1828 году. Поселился в доме аптекаря Трута у Кокушкина моста, рядом с Вознесенским собором. Но вскоре переехал на четвертый этаж дома № 39 по Большой Мещанской улице.

Первоначально эта улица, одна из старейших в городе, называлась Рождественской, от Рождественской церкви, которая стояла на Невском проспекте до строительства Казанского собора. Во второй половине XVIII века улицу переименовали в Большую Мещанскую, или «Мещанку», как называли ее в Петербурге. В 1873 году она стала называться Казанской, по собору, возведенному на месте церкви, а с 1923-го по 1998 год улица носила имя «первого русского марксиста» Г. В. Плеханова. В настоящее время она вновь Казанская.

Своеобразную известность в народе улица снискала в середине XIX века. В первых этажах большинства ее домов сдавались меблированные комнаты, над подъездами которых вывешивались специфические красные фонари, а входные двери стерегли ярко раскрашенные дамы с откровенно призывными взглядами. Здесь селились так называемые «непотребные женщины». В середине XIX века поэт М. Н. Лонгинов написал известную в свое время в определенных кругах поэму «Бордельный мальчик», в которой не обошлось без упоминания Мещанской улицы. Вот начало этой фривольной поэмы:

Уж ночь над шумною столицей

Простерла мрачный свой покров.

Во всей Мещанской вереницей

Огни сияют бардаков.

Вполне недвусмысленно о Мещанской улице отзывался и Гоголь: «улица табачных лавок, немцев-ремесленников и чухонских нимф». В огромном синонимическом ряду фольклорных дефиниций петербургских уличных девок, или, проще говоря, проституток, эвфемизм «чухонские нимфы» принадлежит Гоголю.

В середине XIX века владельцем дома № 39 был известный петербургский каретный мастер Иоганн Альберт Иохим. В петербургском городском фольклоре его дом сохранился именно под этим именем — «Дом Иохима». Репутация Иохима в Петербурге была высокой. Достаточно сказать, что он был награжден Малой золотой медалью за кареты, представленные на Первой всероссийской мануфактурной выставке 1829 года, а его имя даже попало в петербургские путеводители. Так, один из них отмечал, что немецкий каретный мастер «с бóльшим вкусом отделывает свою работу, нежели парижские, лондонские и брюссельские мастера». Гоголь сполна отблагодарил своего домовладельца, увековечив имя его в «Ревизоре». Помните, как во втором действии комедии Хлестаков сокрушенно произносит: «Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты»? У Гоголя ничего случайного не бывает, и то, что рядом с именем петербургского каретного мастера нет никаких иных сведений о нем, говорит лишь о том, что имя его было хорошо известно далеко за пределами столицы.

Как и все доходные дома, «Дом Иохима» был густо населен людьми самых различных сословий. В одном из писем домой Гоголь сообщает: «…дом, в котором я обретаюсь, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку. — Н. С.), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку». Как видим, самый обыкновенный доходный дом, никак не похожий на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он всегда был битком набит множеством весьма конкретных обитателей.

Между тем в истории петербургского городского фольклора этот дом хорошо известен по микротопониму «Дом с привидениями». Скорее всего, это можно объяснить тем, что сама улица, как мы уже говорили, в начале XIX века заселялась в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые немецкие легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту бережно сохранялись традиции далекой Германии. И мысли о таинственных легендах, старинных преданиях и привидениях именно здесь могли оказаться вполне естественными и привычными. Понятно, что это не могло не повлиять на мифологический образ мыслей его обитателей. Гоголь в этом смысле исключением не был.

В Петербурге Гоголь потерпел первые серьезные творческие неудачи. Впав в отчаяние, он уничтожил неудавшуюся поэму «Ганц Кюхельгартен», над которой «жестоко посмеялись журналисты». Поэма была опубликована под псевдонимом В. Алов. И Гоголь до конца жизни так никому и не смог признаться в том, что псевдоним В. Алов и сама поэма принадлежат ему. Если верить петербургским анекдотам той поры, сжег и другие рукописи. Место сожжения известно. Это гостиница «Неаполь», что стояла на углу Екатерининского канала и Вознесенского проспекта. Гоголь снял здесь дешевый номер в самом конце длинного коридора, вместе со слугой перенес в него скупленный тираж несчастной поэмы и предал его огню.

Это был первый признак неизлечимой душевной болезни. Именно тогда в воспаленном мозгу молодого писателя впервые поселился страшный «вирус самосожжения», как выразился один исследователь творчества писателя. Затем рецидив болезни проявится летом 1845 года, когда Гоголь, находясь за границей, сожжет рукопись нескольких глав второго тома «Мертвых душ», чтобы, как он утверждал, «начать все заново». Тогда его самочувствие резко ухудшилось. А затем этот вирус жестоко проявит себя в Москве, когда уже зрелый и широко признанный, но душевнобольной писатель будет вновь бросать в пылающее огнем каминное жерло бесценные листы рукописи второго тома «Мертвых душ», а затем обречет на умирание и самого Гоголя.

Но об этом позже. А пока вернемся в Петербург конца 1830-х годов. К счастью для отечественной культуры, отчаяние от неудачи с юношеской поэмой не сломило Гоголя. Он продолжает настойчивые попытки войти в литературную среду Петербурга и для этого делает все возможное, чтобы познакомиться с виднейшими представителями русской литературы Пушкиным и Жуковским. Получилось не сразу. Первая попытка сблизиться с Пушкиным оказалась неудачной. Более того, она его разочаровала. Как утверждает предание, Гоголь приехал к нему в гостиницу Демута, где Пушкин в то время проживал, рано утром, Пушкин еще спал. «Верно, всю ночь работал?» — с участием спросил он слугу. И услышал в ответ: «Как же, работал, в картишки играл». Это повергло восторженного провинциала в шок. По идеальному, романтическому образу поэта, созданному в сердце Гоголя еще до приезда в Петербург, был нанесен сокрушительный удар, как, впрочем, и по образу всей северной столицы, на которую юный Гоголь возлагал огромные надежды. Успокоился Гоголь не скоро.

Встреча с Пушкиным все же состоялась. Это произошло в мае 1831 года. Гоголь был представлен Пушкину на вечере у Плетнева. Затем встречи стали частыми. Но происходили они уже в Царском Селе, где Пушкин жил летом того же 1831 года. Гоголь в то время проживал почти рядом с ним, в Павловске. Он служил домашним учителем в аристократической семье Васильчиковых. Правда, пришлось пойти на маленькую хитрость. Чтобы их встречи были более или менее регулярными, Гоголь поведал Пушкину нелепую историю о том, что у него нет постоянного почтового адреса и он просит своего старшего литературного брата, чтобы почта, направленная на его адрес, доставлялась Пушкину в Царское Село. Тот удивился этой необычной просьбе, но все-таки согласился. Гоголь не скрывал радости: цель была достигнута. Он тут же написал матери, чтобы она адресовала письма к нему «на имя Пушкина в Царское Село». Они действительно в то лето часто встречались.

Не все просто складывалось и при попытке сблизиться с Жуковским. Как известно, Гоголь был крайне обидчив и самолюбив. Он не терпел никакой критики в свой адрес. Вот как об этом рассказывается в сохранившемся с тех пор анекдоте. Однажды Гоголь пришел к Жуковскому, чтобы узнать его мнение о своей новой пьесе. После сытного обеда, — а Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, — Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул. «Я просил вашей критики… Ваш сон — лучшая критика», — сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.

Живя в Павловске, Гоголь сблизился с архитектором Александром Брюлловым, жившим там же, на собственной даче. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы сказал: «Архитектор! Мог бы и получше».

Брюллов любил проводить время на даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. По одному из литературных преданий, образ мечтателя и фантазера Манилова из «Мертвых душ» был навеян образом архитектора Александра Брюллова.

Был принят Гоголь и в петербургских литературных салонах. В образованных кругах не могли не почувствовать колдовскую мощь его могучего таланта. Современники в своих письмах, воспоминаниях, дневниках, мемуарах не устают повторять его фамилию в ряду самых знаменитых посетителей открытых домов. О том же свидетельствует и петербургский городской фольклор.

Хозяйкой одного из самых известных литературных салонов в середине XIX века была Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная Голенищева-Кутузова — любимая дочь великого фельдмаршала. Она была замужем за графом Ф. И. Тизенгаузеном. Через шесть лет после его гибели вторично вышла замуж за генерал-майора Николая Федоровича Хитрово, под чьей фамилией и вошла в историю. В 1819 году Елизавета Михайловна вновь овдовела. С этих пор она начала вести открытый образ жизни.

За сохраненную ею привычку вплоть до преклонного возраста показывать свои обнаженные плечи в Петербурге ее называли «Лиза Голенька» или просто «Голенька». Владимир Соллогуб на страницах своих петербургских воспоминаний рассказывает, что в аристократических салонах за глаза любили повторять эпиграмму, сочиненную на Елизавету Михайловну:

Лиза в городе жила

С дочкой Долинькой,

Лиза в городе слыла

Лизой голенькой.

Ныне Лиза en gala

У австрийского посла.

Но по-прежнему мила,

Но по-прежнему гола.

Для полного понимания эпиграммы добавим, что en gala в переводе означает «парадно одетая». В пушкинском Петербурге это был едва ли не самый модный каламбур, но самые изощренные острословы шли еще дальше. Они объединили это милое прозвище Елизаветы Михайловны с уменьшительным именем ее дочери Дарьи Федоровны Фикельмон, одной из самых известных приятельниц Пушкина. Получалось очень изящно и почти на грани дозволенного: «Доленька и Голенька». Такими находками аристократический салонный фольклор не без оснований гордился.

В доме Елизаветы Михайловны на Моховой улице собирались писатели, среди которых были В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. А. Соллогуб, А. И. Тургенев, А. С. Пушкин и многие другие. Бывал и Гоголь. Принимала своих друзей Елизавета Михайловна, как правило, по утрам, лежа в постели. Как утверждает фольклор, когда гость собирался, поздоровавшись с хозяйкой, сесть в кресло, она его останавливала словами: «Нет, не садитесь в это кресло, это Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул — это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать — это место всех».

III

Между тем Гоголь создает свои бессмертные «Петербургские повести». Их появление становится событием в петербургском литературном мире. Повести читают. О них говорят и пишут. Но если «Невский проспект», «Шинель» или «Портрет» — это вполне реалистическое отражение подлинного быта петербургских улиц, остро подмеченных писателем, то откуда взялась фантасмагория «Носа», на первый взгляд не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора.

Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодежи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам мужского детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке и в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе чиновников не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом, состоящим всего из трех букв. Именно этого чиновника и изобразил неизвестный художник.

С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрезные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и появился в голове писателя образ «симметричного по вертикали» обонятельного органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по улицам Петербурга. Так что взрывной интерес современников к гоголевскому «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным невинным эвфемизмом, были вполне определенными.

Справедливости ради добавим, что Гоголь в то время был не единственным из творческих личностей, кто обращался к этой безобидной части человеческого лица. В 1830 году в Петербурге был выпущен альбом карикатур неизвестного автора под названием «Два часа на Невском проспекте». Одна из них представляет собой акварельный лист с изображением десяти остро утрированных человеческих типов с ярко выраженными непропорционально большими носами. Так что с уверенностью можно сказать, что в гоголевские времена тема носа была весьма актуальной. Достаточно вспомнить пословицы и поговорки с участием этой выступающей части человеческой физиономии от «Нос на семь человек рос, а достался одному» до «Остался с носом» или «Держать нос по ветру». Но именно благодаря Гоголю богатый синонимический ряд идиом, связанных с носом, пополнился новым устойчивым словосочетанием. Теперь в арсенале петербургского городского фольклора, кроме «греческого», «куриного» или «орлиного» носов, появился еще и «гоголевский нос» — выражение, произносимое, как правило, с издевательским намеком на неестественную длину этой выступающей части лица.

Ко всему сказанному следует добавить, что Гоголь внешностью Аполлона не отличался. Еще в детстве он был «худеньким, нервным, болезненным мальчиком, вечно дичившимся своих товарищей». Недаром еще тогда его прозвали «Таинственным Карлом», вероятно, в равной степени благодаря и карликовому росту, и невероятно длинному носу. И в Петербурге многие запомнили его как маленького, сутуловатого, «забавного худого человека с лицом, подергивающимся нервной судорогой». К тому же он был от природы скрытен, застенчив, сторонился женщин, никогда не был героем романтических приключений, свойственных богемным кругам того времени, и, насколько это известно, у него не было ни постоянных, ни временных подруг. Даже его единственная в жизни неудачная попытка посвататься историками считается не более чем семейной легендой графа Михаила Юрьевича Виельгорского, известного сановника и одного из приятелей Пушкина. В 1850 году Гоголь будто бы просил руки его младшей дочери Анны, но в семье сочли брак с «незнатным, мелкопоместным дворянином, пусть и прославленным писателем», невозможным. На этом невеселом фоне легко поверить и в то, что такой привычный орган человеческого обоняния, как нос, для Гоголя, вероятно, имел гораздо большее значение, нежели для абсолютного большинства остальных людей. Похоже, он своего носа стыдился. Во всяком случае, понимал его неестественность и, говоря современным языком, комплексовал по этому поводу.

Характерен в этом смысле любопытный диалог, состоявшийся между директором Императорских театров князем Сергеем Сергеевичем Гагариным и молодым Гоголем, при попытке последнего поступить актером на сцену. Об этом вспоминал впоследствии секретарь Гагарина Н. П. Мунд. «На какое же амплуа собираетесь вы поступить?» — спросил князь. «Я сам этого теперь еще хорошо не знаю, — ответил Гоголь, — но полагал бы на драматические роли». Князь окинул его глазами и с усмешкой сказал: «Ну, господин Гоголь, я думаю, что для вас была бы приличнее комедия». Гоголь, вероятно, обиделся. Во всяком случае, как утверждает Мундт, за ответом, который ему обещали дать через несколько дней, не явился.

Судя по портретам Гоголя, Гагарин был недалек от истины. Гоголь действительно обладал довольно характерным, длинным, прямым и острым, можно сказать, комичным носом. До сих пор в фольклоре бытует ироничная и далеко не лестная характеристика подобных носов. О них так и говорят: «гоголевский нос». Легко предположить, какими комплексами страдал по этому поводу человек гордого, самолюбивого и обидчивого характера, какой был у Гоголя.

Кстати, лингвисты вот уже многие десятилетия бьются над смыслом, вложенным Гоголем в имя восточнославянского мифологического повелителя ада Вия, ставшего главным персонажем еще одной одноименной фантастической повести Гоголя. С одной стороны, его этимология восходит к общеславянским понятиям «веки», «ресницы», под которыми скрывается смертоносный взгляд этого чудища, но с другой — некоторые из ученых всерьез полагают, что писатель, воспользовавшись этой загадочной лексической конструкцией из трех литер, еще раз зашифровал в нем известное русское трехбуквенное матерное слово с тем же окончанием. Или это придуманный Гоголем очередной изощренный эвфемизм столь ненавистного названия органа человеческого обоняния, имеющего в своем составе также три буквы? По древнему языческому спасительному принципу «чур меня».

Судя по исследованиям петербургских литературоведов, майор Ковалев, так жестоко страдавший от потери собственного носа, жил в доме на Вознесенском проспекте, 38. Да и цирюльня Ивана Яковлевича, где Ковалев узнал о своем несчастье, находилась тут же, на Вознесенском. В Петербурге дом 38 так и называют: «Дом майора Ковалева». Несколько лет назад, по инициативе участников ежегодного петербургского фестиваля юмора и сатиры «Золотой Остап», на фасаде этого дома появилось барельефное изображение самого настоящего носа, якобы некогда принадлежавшего тому самому несчастному майору.

Между тем для судеб русской литературы главным произведением Гоголя был не «Нос» и даже не «Мертвые души», а повесть «Шинель» из того же цикла «Петербургских повестей». Так утверждает городской фольклор. Во всяком случае, расхожим лозунгом всех русских писателей стало искреннее признание этого бесспорного факта: «Все мы вышли из гоголевской шинели». Между прочим, долгое время считалось, что эта знаменитая фраза принадлежит Достоевскому. Однако известный литературный критик и бесспорный знаток как Достоевского, так и Гоголя Игорь Золотусский утверждает, что это не более чем легенда и Достоевский никогда такой фразы не произносил. Если это так, то фольклорная традиция еще раз подтвердила свое право присваивать фразе народный статус, если авторство ее утрачено во времени и пространстве.

Сюжет «Шинели», как, впрочем, и многих произведений других писателей-реалистов, в том числе и Пушкина, вырос из городского фольклора. По свидетельству П. В. Анненкова, в гоголевские времена в Петербурге была хорошо известна легенда, или «канцелярский анекдот», как называет ее Анненков, о неком бедном чиновнике, который многие годы копил деньги на покупку хорошего «лепажевского ружья». А когда купил, то отправился на маленькой лодочке по Финскому заливу «за добычей», положив драгоценное ружье перед собой на нос лодки. Но находился в «каком-то самозабвении и пришел в себя только тогда, как, взглянув на нос, не увидал своей обновки». Ружье было стянуто с лодки густым тростником, через которые он проходил. Все усилия по поиску ружья оказались безуспешными. Чиновник вернулся домой, слег в постель, «схватил горячку» и уже не вставал. Не помогло даже то, что товарищи по службе, узнав о случившемся, купили ему новое ружье. Эту историю Гоголь услышал за ужином, в какой-то веселой компании. Анненков пишет: «Все смеялись анекдоту, исключая Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести его „Шинель“, и она заронилась в душу его в тот же самый вечер».

Другим произведением Гоголя, благодаря которому петербургский городской фольклор стал еще более богатым, была, конечно же, бессмертная комедия «Ревизор». Согласно легенде, посмотрев спектакль «Ревизор», Николай I грустно заметил: «Всем досталось, а мне больше всего». Впрочем, это относилось не только к «Резизору». Видимо, император был неплохо знаком и с «Мертвыми душами». Если верить легендам, однажды, во время путешествия по провинции, Николаю I предложили ознакомиться с бытом местных губернских учреждений. «В этом нет никакой необходимости, я читал Гоголя», — будто бы решительно ответил император. Может быть, именно с тех пор и закрепилось в сознании властей предержащих несбыточная мечта о том, что хороши только «Гоголи, которые бы нас не трогали». По традиции такое потребительское отношение к Гоголю благополучно пережило писателя и по наследству перешло от царской власти к советской. Но к этому мы еще вернемся.

IV

Но Гоголь был не только объектом низовой культуры, героем анекдотов, легенд и преданий. Он сам благодаря своему творчеству заметно обогатил арсенал городского фольклора. По количеству персонажей, имена которых стали нарицательными, ушли в народ и превратились в расхожие метафоры, Гоголь, бесспорно, занимает едва ли не первое место. Подобного примера в русской литературе, кажется, нет. Пожалуй, с Гоголем может сравниться разве что Грибоедов, чья бессмертная комедия «Горе от ума», как известно, «вся разошлась на цитаты», ставшие достоянием русского фольклора.

Надо сказать, Гоголь и сам хорошо понимал роль и значение выведенных им персонажей для развития отечественной фразеологии. По воспоминаниям современников, он, большой любитель вкусно поесть, сидя за столом и будучи в хорошем настроении, частенько делал «разбор различных малороссийских кушаньев», а винам давал самые невероятные названия. Чаще всего он называл их квартальными и городничими, «как добрых распорядителей, устрояющих и приводящих в набитом желудке все в добрый порядок». Жженку же, любуясь, как она горит голубым пламенем, с явным намеком на голубой мундир знаменитого шефа жандармов, он величал «Бенкендорфом». «А не отправить ли нам теперь Бенкендорфа?» — говаривал он после сытного обеда.

Чему же удивляться, если и читатели Гоголя практически все имена персонажей «Ревизора» и «Мертвых душ» ввели в золотой фонд фольклора, придав им фигуральный, переносный смысл и сделав их тем самым крылатыми, почти сразу после выхода произведений из печати.

Только в широко известном Словаре крылатых слов и выражений Н. С. и М. Г. Ашукиных представлено более пятидесяти единиц фольклора, авторство которых принадлежит Гоголю, то есть тех, которые извлечены из его произведений. Правда, авторы словаря сознательно ограничили себя двумя академическими условиями. Во-первых, в словарь не включены цитаты, ставшие народными поговорками, пословицами или присловьями, и, во-вторых, в словарь включены только те цитаты, использование которых в образных, метафорических целях подтверждено литературными источниками. Из-за этого второго ограничения в словарь Ашукиных не попало, например, такое блестящее сочетание фамилий из «Ревизора», как «Бобчинский и Добчинский», хотя известно, что оно широко используется в случаях, когда говорят о людях подобострастно, елейно услужливых. Что же касается пословиц и поговорок, автором которых был Гоголь, то о них мы поговорим чуть позже.

А пока ограничимся свидетельством В. В. Стасова, младшего современника Гоголя, в пору наивысшей славы писателя, учившегося в привилегированном Училище правоведения. «Все гоголевские обороты, выражения, — пишет Стасов, — быстро вошли во всеобщее употребление. Даже любимые гоголевские восклицания: „черт возьми“, „к черту“, „черт вас знает“ и множество других сделались в таком ходу, в каком никогда до тех пор не бывали. Вся молодежь пошла говорить гоголевским языком».

Но и то, что представлено Ашукиными, поражает своим объемом. Безусловное лидерство по количеству цитируемых гоголевских произведений принадлежит, конечно же, бессмертным «Ревизору» и «Мертвым душам». Но часто в своей речи мы пользуемся и «Тарасом Бульбой», и «Записками сумасшедшего», и другими произведениями. В первую очередь это фамилии персонажей, одно упоминание которых в литературной или бытовой речи заменяет собой целый спектр отношений говорящего или пишущего к тем или иным людям. Здесь и Держиморда и Собакевич, Коробочка и Плюшкин, Ноздрев и Манилов, Хлестаков и Тряпичкин, Неуважай-Корыто, Чичиков, Поприщин. Эти фамилии давно уже стали нарицательными, и то, что они издавна приобрели фольклорный статус, и мы не всегда знаем, откуда они извлечены, говорит лишь о могучем народном таланте писателя.

Но особенную ценность для развития выразительной речи представляют собой гоголевские образные выражения, вошедшие в повседневный разговорный обиход читателей и любителей литературы. Для пополнения нашего словарного запаса, для придания ему большей яркости и красочности Гоголь является неисчерпаемым источником. Чего стоят такие жемчужины фразеологии, как «Есть еще порох в пороховницах», «Легкость в мыслях необыкновенная», «Срывать цветы удовольствия», «Галантерейное, черт возьми, обхождение», «Дама приятная во всех отношениях» или «Пошла писать губерния»!

Значение таких лаконичных формулировок трудно переоценить. Они ассоциативны по своему характеру и потому будят воображение и будоражат мысли. Одного «Чему смеетесь? Над собою смеетесь», «Пришли, понюхали и пошли прочь» довольно, чтобы заменить страницы умозрительных философских рассуждений.

Мы отмечаем 200 лет со дня рождения писателя. Скинем 20–30 лет на его литературное взросление, добавим сюда еще лет 10–15 на знакомство с его произведениями читателей и зрителей, и все равно получается, что более полутора столетий его высказывания актуальны, будто сказаны только что. Вслушайтесь в эти ненавязчивые сентенции: «Кто раньше сказал „э“?», «Борзыми щенками брать», «Не по чину берешь!», «О, моя юность! О, моя свежесть!», «Свинья в ермолке», «Тридцать пять тысяч курьеров», «Унтер-офицерская вдова сама себя высекла», «Мартобря, 86 числа», «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина». И это все Гоголь. И «Эх, тройка! Птица-тройка!» — тоже Гоголь.

Теперь о пословицах и поговорках. Из всего многообразия жанров и видов фольклора этот жанр самый совершенный. По определению. Он и становится-то фольклором только после приобретения абсолютно лапидарной формы и античной завершенности. А это достигается исключительно в результате длительного хождения, что называется, из уст в уста. Только тогда случайное высказывание становится тем, что мы называем фразеологизмом. Вот почему чаще всего мы не знаем подлинного автора той или иной пословицы, хотя эти авторы есть. Не могут не быть. Тем не менее мы говорим, что «слова народные». Справедливо считается, что для любого автора стать анонимным в фольклоре — великая честь.

Но бывают исключения. Они крайне редки, но именно поэтому представляют собой чрезвычайную ценность. В большей степени это касается регионального фольклора, в силу того, что он более конкретен. Тем более петербургский, которому не так много лет, чтобы запамятовать о своих авторах. Мы знаем некоторые высказывания Петра I, Екатерины II, Пушкина и других петербуржцев, выражения которых приобрели пословичную форму и стали фольклором. В ряду таких славных имен стоит и имя нашего героя.

В середине XIX века между Петербургом и Москвой возникла полемика о роли и значении этих городов в жизни России, о превосходстве друг перед другом, о характерных отличительных особенностях обеих столиц. В основном в разговоре участвовали петербуржцы. Это и понятно. Спор был не столько между двумя конкретными географическими точками, сколько о путях развития страны в целом, о том, кто мы, откуда, куда идем или, точнее, куда надо идти: на восток или на запад. Европа мы? Азия? Евразия? Или вообще нечто иное, особенное, самобытное. Можно сказать, что речь шла о символе веры. Москва и Петербург всего лишь воплощали эти пути. Москва как столица раскольников и старообрядцев олицетворяла ура-патриотическую ветвь этого движения — славянофильство, Петербург как «окно в Европу» — западничество.

Включился в разговор и Гоголь. Свое отношение к диалогу он выразил в «Петербургских записках 1836 года». Они были написаны специально для пушкинского «Современника», с которым Гоголь по приглашению Пушкина сотрудничал. Но опубликованы «Записки» были только во втором номере журнала за 1837 год, к сожалению, уже после гибели поэта. В тему нашего очерка не входит подробный разбор гоголевской статьи. Заметим только, что сотрудничество с Пушкиным и работа в его журнале не могли не сказаться на отношении Гоголя к столицам. Восторженность к «новой» сквозит едва ли не в каждом слове. Это заметно даже в тех высказываниях, ради которых мы и обратились к настоящему очерку.

Надо сказать, что публицистический диалог между северной столицей и первопрестольной, а в нем участвовали такие известные литераторы, как Белинский, Добролюбов, Даль и некоторые другие, оставил после себя немало жемчужин афористичной мысли. И Гоголь исключением не был. Вот только некоторые его высказывания, вошедшие в золотой фонд питерской фразеологии: «Москва женского рода, Петербург — мужского», «В Москве всё невесты, в Петербурге — женихи», «Москва нужна России, для Петербурга нужна Россия», «В Москве литераторы проживаются, в Петербурге наживаются». В связи с последней фразой можно вспомнить, как в одном из писем Белинский сетует: «Мне в Москве нечем жить… мне надо ехать в Петербург». Но Белинский всего лишь сказал, а Гоголь — сформулировал.

Гоголь осторожен. Его формулировки обтекаемы, они не затрагивают всей глубины проблемы. Зачем обижать Москву, если он хорошо помнил, как холодно и недружелюбно встретил его Петербург. Повторимся, что именно здесь он заразился «вирусом самосожжения», отсюда дважды, один раз после сожжения «Ганца Кюхергартена» и второй раз после первой постановки «Ревизора» и последовавшей затем критики, убегал за границу. А Москва — матушка, матушка для всей России. Этот стереотип был настолько укоренен в сознание россиян, что вырваться из его цепких объятий было непросто. Но Гоголю удается. Вольно или невольно, но признание вырывается: «А какая разница между ними двумя! Она еще русская борода, а он уже аккуратный немец». И все здесь с восклицательными знаками, и «немец» здесь понятие не уничижительное, а, напротив, комплиментарное. «Аккуратный немец» для XIX, да и XX века — синоним аккуратности, добротности, солидности, правильности, работоспособности, благополучия. Помните, у Пушкина:

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас.

То есть рано утром, когда все еще спят, он уже готов предложить свой свежеиспеченный хлеб. В Петербурге немцы в основном селились на Васильевском острове, и до сих пор в фольклоре известен фразеологизм, являющийся символом всех этих положительных качеств: «василеостровский немец».

Так что, говоря о Петербурге «аккуратный немец», Гоголь ставил северную столицу много выше первопрестольной с ее бородатыми купцами и толстыми купчихами. Кто мог предположить, что Москва вскоре окажется для Гоголя не матушкой, а мачехой? Но до этого пройдет еще несколько лет.

V

Признаки психического заболевания Гоголя внимательными современниками были замечены рано, почти сразу после приезда его в столицу. В Петербурге из уст в уста передавали странный рассказ о посещении юным Гоголем «добрейшего Жуковского». Едва войдя в гостиную, он обратил внимание на карманные часы с золотой цепочкой, висевшие на стене. «Чьи это часы?» — спросил он. «Мои», — ответил ничего не подозревавший Жуковский. «Ах, это часы Жуковского! Никогда с ними не расстанусь!» И с этими словами Гоголь надел цепочку на шею, а часы положил в карман. Жуковский только развел руками.

А между тем болезнь время от времени давала о себе знать. Стремительные, неожиданные и мало чем объяснимые отъезды Гоголя за границу лишь подтверждали худшие опасения друзей. Как мы уже говорили, опасный рецидив душевного недомогания случился в Италии. А когда в сентябре 1848 года Гоголь окончательно вернулся из-за границы на родину и поселился в Москве, душевный кризис вновь обострился. Среди бела дня ему слышатся голоса давно умерших друзей, зовущих его к себе, а ночью он просыпается от ужаса кошмарных снов.

Если верить фольклору, Гоголь всю жизнь боялся быть похороненным еще до смерти, например, во время летаргического сна. Написал «Завещание», в котором умолял остающихся на этом свете «тела моего не погребать, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться».

В это время при Гоголе почти неотлучно находился его «черный человек», священник Константиновский, или протоирей Матфей, которому Гоголь вверил «спасение души своей». В своем стремлении «очистить совесть» Гоголя и подготовить его к «непостыдной кончине» он убеждал писателя в том, что писательский труд — «дьявольская затея», и настойчиво требовал отказаться от литературного творчества. Но в первую очередь следовало отречься от Пушкина, этого «грешника и язычника», автора богохульной «Гаврилиады». Болезненная и восприимчивая психика измученного душевным недугом Гоголя была уже не способна устоять против этого натиска. В феврале 1852 года, «будучи во власти мистических видений» и потусторонних голосов, убеждавших, что «он скоро умрет», Гоголь разбудил слугу, велел разжечь камин и сжег рукопись второго тома «Мертвых душ». Весь ужас содеянного он осознал только утром, при свете дня, когда прояснилось сознание и он понял, что совершил свой ночной поступок «под влиянием злого духа». Но было уже поздно. И тогда, как утверждает фольклор, Гоголь слег в постель и отказался от еды. Через несколько дней писателя не стало.

Но существует одна маловероятная, ничем не подтвержденная легенда о том, что его просто «предали земле раньше времени», до наступления биологической, необратимой кончины, чего так смертельно боялся Гоголь при жизни. В фольклоре тому есть немало свидетельств.

Гоголь был похоронен в Москве, в Донском монастыре. На могильном памятнике было вырезано вещее изречение ветхозаветного пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся». В 1932 году монастырский погост снесли, чтобы устроить там колонию для малолетних преступников. Могилу Гоголя вскрыли для перезахоронения праха писателя на кладбище Новодевичьего монастыря. Говорят, что тело писателя оказалось без головы, перевернутым в гробу, а руки — с искусанными пальцами и множеством заноз под ногтями — были вытянуты вдоль тела. Будто бы и в самом деле Гоголь очнулся от летаргического сна, понял, что закопан живьем, и стал стучать и биться о стенки гроба. И только потом умер уже окончательно.

А в это время по Москве расползались самые невероятные слухи. Говорили, что Гоголя перезахоронили без головы и что череп писателя каким-то образом был выкраден и теперь тайно хранится у Бахрушина, страстного коллекционера театральных реликвий, вместе с черепом актера Щепкина. А еще поговаривали, что это была расплата писателя за то, что своими произведениями, особенно «Вием», он развратил целое поколение читающей молодежи.

Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы вся эта невероятная история закончилась без «немой сцены». Так оно и случилось. Известно, что на могиле писателя в Донском монастыре собирались установить более достойный памятник великому писателю. Для этого привезли огромный черный валун. Однако в связи с разорением монастыря реализовать проект не удалось, и камень, никому не нужный и всеми забытый, долго хранился в сарае гранильщиков. В начале 1950-х годов его случайно обнаружила вдова другого мистического писателя, уже другого, XX века, Михаила Булгакова и каким-то образом ухитрилась установить его на могиле своего мужа, автора «Мастера и Маргариты».

VI

Как мы видим, таинственная мистика, сопровождавшая всю и без того не столь длинную человеческую и еще более короткую творческую жизнь Гоголя, не закончилась с его смертью. Она продолжалась и во второй, посмертной жизни писателя. И это касалось не только судьбы его захоронения.

Странности начались сразу. Первым на смерть писателя откликнулся И. С. Тургенев. В Петербурге опубликовать статью-некролог не удалось: воспрепятствовала цензура. Тургенев послал ее в Москву, где она под заглавием «Письмо из Петербурга» 13 марта была напечатана в «Московских ведомостях». «За ослушание» цензурного комитета Тургенев был подвергнут аресту, просидел месяц в части, а затем был выслан на жительство в свое родовое имение Спасское-Лутовиново. Судьба Тургенева поразила литературный мир своим невероятным мистическим сходством с судьбой Михаила Лермонтова, которого всего лишь полтора десятилетия назад подвергли подобной опале сразу после появления его знаменитого поэтического отклика на убийство Пушкина.

На этом мистика не закончилась. С завидной настойчивостью она давала о себе знать едва ли не при каждой попытке увековечить память о писателе.

Впервые мысль о достойном монументе Гоголю была озвучена писателями в 1880 году при открытии памятника Пушкину на Тверском бульваре в Москве. Однако этот призыв литературной общественности услышан не был. Первым памятником писателю стал скромный бюст, установленный только в 1896 году в Петербурге, в Александровском саду по проекту скульптора В. П. Крейтана. Памятником в полном смысле слова он не был. Скорее он в ряду других бюстов вокруг фонтана перед Адмиралтейством выглядел декоративным убранством самого фонтана. Потому вопрос об увековечивании с повестки дня снят не был.

В 1902 году в Петербурге, в год 50-летия со дня смерти писателя, его имя присвоили Малой Морской улице, на которой он жил с 1833-го по 1836 год. Тогда же на доме № 17 была установлена мемориальная доска, выполненная, как утверждают некоторые литературные источники, по проекту уже известного нам скульптора Крейтана. При Гоголе адрес этого дома был иным. По принятой тогда сквозной нумерации у него был № 97 II Адмиралтейской части. Дом принадлежал придворному музыканту Лепену. Здесь на третьем этаже дворового флигеля, в квартире № 10, которую Пушкин называл «чердаком», родились повести «Невский проспект», «Портрет», «Нос», комедия «Ревизор». Здесь были сочинены и первые главы «Мертвых душ».

В краеведческой литературе эта мемориальная доска упоминается вплоть до середины 1970-х годов. А буквально через несколько лет происходит нечто загадочное и странное. Упоминания о доске не исчезают, нет, но в тексте о ней появляется новая редакция: «Возобновлена по новому проекту в 1963 году скульптором Л. Ю. Эйдлиным». И никакой информации о том, что произошло со старой. Попытка выяснить ее судьбу привела к кое-каким результатам. Оказывается, впервые доска появилась в 1915 году. Это была строгая мраморная плита, украшенная по углам декоративными розетками. Однако через два десятилетия выяснилось досадное обстоятельство: даты проживания Гоголя в этом доме указаны неверно. Доску решили заменить на такую же, но с измененным текстом. На фасаде дома она появилась в 1941 году, буквально накануне Отечественной войны. А еще через двадцать лет и эта доска пришла в ветхость, на ней появились трещины, пропали некоторые элементы декора. Известно, что мрамор в нашем климате долго не живет. Тогда-то и было принято решение о возобновлении мемориальной доски, но в «более долговечном материале». Это и произошло в 1963 году. Право, история, вполне достойная жизни самого мистического классика русской литературы.

Новая доска пришлась по вкусу ленинградцам. Она запоминалась, впечатляя прохожих характерным рельефным профилем писателя, искусно вырубленным на плите серого гранита.

Между тем решение о переименовании Малой Морской улицы в улицу Гоголя было странным по двум причинам. Во-первых, названия Большая и Малая Морские улицы сами по себе являются топонимическими памятниками истории Петербурга. Улицы возникли еще в самом начале XVIII века в так называемых морских слободах, населенных людьми «морского дела», работавших на строительстве флота в Адмиралтействе. Эти топонимы являются одними из старейших в городе. Их следовало сохранить. Кроме того, они представляют собой образец так называемых парных названий, которые одно без другого выглядят осиротевшими. Правда, в нашем случае сиротство длилось недолго. Сразу после революции и Большую Морскую переименовали. Она стала улицей Герцена. Почти одновременно с Невским проспектом, который тогда же превратился в проспект 25-го Октября. Помните, как Владимир Набоков в повести «Другие берега» недоумевал по поводу «проспекта какого-то Октября, куда вливается удивленный Герцен»? Может быть, он думал, что и «Октябрь» — это чья-то фамилия? Непонятного и в самом деле было немало. Например, становился сомнительным целый пласт низовой городской культуры, связанный с этими старинными топонимами. Скажем, как можно было объяснить смысл куплетов, издавна известных в петербургском городском фольклоре:

Море видеть я хотел

И в Морскую полетел,

Но и в Малой, и в Большой

Капли нет воды морской.

Но была и вторая причина, которая могла позволить избежать переименования Малой Морской улицы. Гоголь жил в Петербурге и по другим адресам, вполне подходящим для увековечивания его памяти. Их не так уж мало. Справочники литературных памятных мест Петербурга перечисляют семь таких адресов, не считая Павловска, где он провел столь памятное по встречам с Пушкиным лето 1831 года.

Однако по не менее странному и столь же необъяснимому стечению обстоятельств в 1993 году и этот единственный топонимический памятник Гоголю исчез. Малой Морской улице возвратили ее первоначальное название. Особое недоумение общественности вызывало то обстоятельство, что улица Гоголя, названная так еще за полтора десятилетия до октябрьского переворота 1917 года, попала под общий каток переименований, постигший многие улицы Петербурга, названные в советский период истории города и имевшие ярко выраженный политический или идеологический характер. Чем в этом смысле не угодил городской топонимической комиссии Гоголь, непонятно.

Похожая участь в советское время постигла и идею установки в Ленинграде полноценного монументального памятника Гоголю. Для памятника была выбрана Манежная площадь. По мнению ленинградцев, место было более или менее удачным. Площадь возникла в начале XIX века в связи с окончанием строительства Михайловского манежа. В 1870-х годах в центре площади был разбит сквер, который постоянно привлекал внимание градостроителей. Профессиональным чутьем они понимали, что в нем недоставало какого-то скульптурного акцента. Закладной камень будущего памятника Гоголю был установлен в 1960-х годах. Однако и этот проект реализован не был.

Памятник Гоголю появился только в конце 1990-х годов, но уже на новом месте. Его установили на Малой Конюшенной улице. Монумент выполнен по проекту скульптора М. В. Белова и архитектора В. С. Васильковского. Грустная фигура писателя, заключенного в тесную клетку ограды среди фонарей и деревьев, сквозь которые он, как сквозь тюремную решетку, исподлобья наблюдает за суетой Невского проспекта, вызывает противоречивые чувства.

Совсем не случайно в петербургском городском фольклоре немедленно родилась легенда, будто бы это и не Гоголь вовсе, а законспирированный памятник известному в свое время питерскому криминальному авторитету Владимиру Кумарину, «ночному губернатору Петербурга», как его называли в определенных кругах. Это он, глава питерской «тамбовской мафии», смотрит в сторону Казанского собора, символически олицетворяя вызов, брошенный им другим бандитам, так называемым «казанским». Особо посвященных в историю криминального Петербурга 1990-х годов поражало даже чисто внешнее сходство, порожденное досадным композиционным просчетом скульптора. При взгляде на памятник издалека в поле зрения не попадает одна рука Гоголя, а Кумарин и в самом деле, о чем в городе было хорошо известно, во время одной из бандитских разборок потерял руку.

Странное впечатление, производимое памятником, породило соответствующий городской фольклор. Бронзовую фигуру печального писателя в городе прозвали «Тугодумом», а место встречи на Малой Конюшенной улице у памятника соответственно — «У тугодума».

Петербургский памятник Гоголю, особенно в своей верхней части, чем-то напоминает знаменитый московский памятник писателю, выполненный скульптором Николаем Андреевым в 1909 году. А уж судьба московского Гоголя оказалась столь же, если не еще более драматичной. Памятник был установлен в Москве, на Арбатской площади, к 100-летию со дня рождения Гоголя. Это был удивительно точно найденный образ сидящего и глубоко погруженного в свои невеселые мысли, уже неизлечимо больного человека. И по форме, и по содержанию скульптура Гоголя была полной противоположностью жизнеутверждающему Пушкину — знаменитому памятнику на Тверском бульваре. По Москве в то время ходили ядовитые стихи, авторство которых молва приписывает Гиляровскому. Особенно нравился москвичам каламбур, в основу которого была положена этимология гоголевской фамилии. Кто более всего ей соответствовал, становилось понятно даже при беглом сравнении того и другого памятников:

Гоголь, сгорбившись, сидит,

Пушкин гоголем глядит.

Между тем памятник стал одной из самых любимых скульптур не только москвичей, но и гостей города. К нему приходили. Останавливались. Стояли в задумчивости. Всматривались в Гоголя. Вслушивались в себя.

Но, как оказалось, именно такой Гоголь, будоражащий мысль и не дающий покоя совести, не устраивал советскую власть. В идеологических кабинетах партии хорошо понимали, что такой Гоголь мог породить ненужные ассоциации, связанные с судьбами отечества. Ответ на вечный гоголевский вопрос: «Русь, куда же несешься ты?» — никому в Кремле не был нужен.

По невероятному мистическому совпадению андреевский Гоголь простоял на Арбатской площади сорок два года, ровно столько, сколько прожил на этом свете сам писатель. В 1951 году, накануне 100-летней годовщины смерти писателя, якобы по личному указанию «лучшего друга всех Щедриных и Гоголей» Иосифа Сталина, его, едва ли не тайно, сняли с пьедестала. «Нэвэсёлый очэнь», — с сильным кавказским акцентом каждый раз, проезжая мимо, будто бы ворчал Сталин. Его услышали и правильно поняли. Очень скоро памятник был репрессирован. Его перенесли в Донской монастырь, в Музей городской мемориальной скульптуры.

Только после смерти «любимого вождя всего трудящегося человечества» он был реабилитирован. Правда, не полностью. В 1959 году по ходатайству московской литературной общественности его установили во дворе дома Талызина на Никитском бульваре, где Гоголь жил последние годы. Именно здесь в минуты психического затмения он сжег рукопись второго тома «Мертвых душ» и здесь же, если верить фольклору, добровольно ушел из жизни.

В этой политической ссылке памятник находится до сих пор. Между тем через несколько лет на Арбатской площади, на месте старого памятника Гоголю появился новый, выполненный по модели советского, идеологически безупречного скульптора Николая Томского. Это был совершенно другой Гоголь — торжественный и официозный, исполненный жизнеутверждающей патетики и партийной мощи. Выполненный в полный рост, памятник полностью соответствовал той роли, которую отводила советским писателям партия большевиков-ленинцев.

Итак, подлинного Гоголя, который умер своей смертью, все-таки попытались убить. Что ж, это вполне вписывалось в канву большевистских традиций. Фольклор с этим хорошо знаком. Вспомните анекдот о Пушкине, который якобы дожил до советской власти и пришел однажды на прием к Сталину. «На что жалуетесь, товарищ Пушкин?» — «Жить негде, товарищ Сталин». Сталин снимает трубку: «Моссовет! Бобровникова мне! Товарищ Бобровников? У меня тут товарищ Пушкин. Чтобы завтра у него была квартира. Какие еще проблемы, товарищ Пушкин?» — «Не печатают меня, товарищ Сталин». Сталин снова снимает трубку: «Союз писателей! Фадеева! Товарищ Фадеев? Тут у меня товарищ Пушкин. Чтобы завтра напечатать его большим тиражом». Пушкин поблагодарил вождя и ушел. Сталин снова снимает трубку: «Товарищ Дантес! Пушкин уже вышел».

Не забудем и фразу, которую фольклор вложил в уста «лучшего друга всех поэтов и писателей» товарища Сталина: «Если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, он все равно бы умер в 37-м». Ну, не Пушкин, так Гоголь. Ну, не сам, так памятник ему. Какая разница. Главное, чтобы те писатели, что еще живут и здравствуют, знали, какое место и какая роль определены им на этом свете.

Эволюция посмертного образа писателя в тесных сталинских рамках социалистического реализма не осталась не замеченной в городском фольклоре. По Москве ходила эпиграмма, за которую в те времена можно было легко поплатиться свободой, а то и самой жизнью:

Юмор Гоголя нам мил,

Слезы Гоголя — помеха.

Сидя, грусть он наводил,

Пусть теперь стоит… для смеха.

Таким образом, все три московских монумента — два Гоголю и один Пушкину — вместе с тем, что являются памятниками конкретным писателям, стали еще и памятниками эпохам, в которые были возведены, символами, олицетворяющими определенное время.

Впрочем, это произошло не только с памятниками, но и с самими оригиналами. Сегодня именами Пушкина и Гоголя можно оперировать, даже не смущаясь путаницы с авторством тех или иных произведений, принадлежащих каждому из них. И дело тут вовсе не в пробелах школьного образования. Просто познание мира идет от частного к общему. Вслушайтесь в смысл современного анекдота, сохраненного в арсеналах городского фольклора обеих столиц. Идут два читателя мимо памятника Пушкину. «Ха, — воскликнул один, — написал каких-то „Мертвых душ“, и на тебе, памятник». — «А мне кажется, — засомневался второй, — „Мертвые души“ написал Гоголь». — «Тем более»,— отозвался первый. Вот такая история.

История… Однажды об этом удачно выразился Сергей Довлатов, который умер вдали от родины, в вынужденной эмиграции, не дожив всего одного года до гоголевского прижизненного возраста. На вопрос, заданный самому себе: «Что же будет после смерти?», он ответил: «После смерти будет история». Это правда. Со смерти Гоголя прошло более полутора столетий, а история Гоголя продолжается. Продолжается во вновь открываемых памятниках ему, в найденных новых документах о нем, в новом прочтении знакомых текстов, в новых легендах и преданиях, во всем его творчестве, которым мы с благодарностью пользуемся в повседневной жизни, иногда даже не подозревая, кому обязаны таким неисчерпаемым источником образного мышления.

Оленинский кружок, или Петербург — Приютино и обратно

№ 5, 2009 г.

В первое десятилетие после победоносного 1812 года Россия переживала удивительный и небывалый общественный подъем. В 1814 году с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой русские войска. Весь путь из Ораниенбаума, куда они прибыли на кораблях, до столицы был усеян цветами. Победителям с истинным русским размахом и щедростью вручали награды и подарки. В их честь произносили приветственные речи и возводили триумфальные арки. Самая величественная арка была сооружена на границе Петербурга — у Обводного канала. Ее возводили по проекту самого модного архитектора того времени Джакомо Кваренги.

Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои двенадцатого года вынесли из заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в ярких лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия предстались совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги», составленной еще при царе Алексее Михайловиче. Первый из известных Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет из себя щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находятся рыцарский шлем и дворянская корона, которые венчают два оленьих рога. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил все свое имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру, но вскоре сам погиб. Сестра стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон, и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти ее, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, — в Россию, где стали Олениными.

Заслуживает внимания и родословная супруги Оленина Елизаветы Марковны. Ее мать, Агафоклея Александровна Полторацкая, в девичестве Шишкова, происходила из помещичьего сословия. В свое время она стала супругой мелкопоместного украинского дворянина М. Ф. Полторацкого. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и однажды удостоилась даже кисти самого Д. Г. Левицкого.

Вместе с тем в Петербурге она была широко известна своей необыкновенной жестокостью. Говорят, не могла спокойно заснуть, если слух ее не насладится криком избиваемого человека. Причем приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей.

В столице ее прозвали Петербургской Салтычихой, от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году, за полвека до описываемых нами событий, Салтычиха за свою жестокость была осуждена на заключение в монастырскую тюрьму, где и скончалась. Имя ее стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и Петербургскую Салтычиху. Говорят, едва взошел на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, «велел наказать ее публично на Дворцовой площади». Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились посмотреть на эту экзекуцию. Полторачиха в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих людей, она спросила: «Куда бежите, православные?» — «На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь», — ответили ей. «Ну что ж, бегите, бегите», — смеясь, говорила им вслед помещица. По другой легенде, придя в ярость оттого, что ее якобы собираются наказать плетьми, она приказала запрячь коней и вихрем понеслась по площади с криком: «Подлецы! Прежде чем меня выпорют, я вас половину передавлю».

В Петербурге Агафоклея Александровна владела огромным участком земли между Обуховским (ныне Московским) проспектом, Гороховой улицей, рекой Фонтанкой и Садовой улицей. У нее было три дочери, которым она и разделила свои земли в приданое. Часть этого участка получила одна из них — Елизавета Марковна, которая вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.

Сам Оленин родился в Москве и впервые в Петербурге появился в 1774 году. Здесь он воспитывался у своей родственницы Е. Р. Дашковой, которая в то время возглавляла Петербургскую академию наук. Смышленого мальчика заметила Екатерина II. Она приказала записать его в Пажеский корпус. За три года до выпуска по повелению императрицы Оленин отправился за границу «для совершенствования знаний в воинских и словесных науках». Там он учился сначала в артиллерийском училище, а затем в Дрезденском университете. Параллельно небезуспешно занимался языками, рисованием, гравировальным искусством и литературой. В 1786 году за составленный им в Германии «Словарь старинных военных речений» Российская академия избрала его своим членом. Только этот далеко не полный список достоинств Оленина оказался вполне достаточным, чтобы в 1811 году он был назначен директором петербургской Публичной библиотеки.

Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение просто дружеских собраний с непременным обеденным столом, карточными играми после чая и вечерними танцами с легким флиртом. Между тем о хозяине гостеприимного дома, президенте Академии художеств, первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот «друг наук и искусств» до 18 лет был величайшим невеждой. Якобы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери Анны Семеновны — образ Простаковой. И будто бы только дядя Оленина сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. Правда, по другой легенде, все происходило в обратной последовательности. На Оленина будто бы произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия «Недоросль». Именно она заставила его «бросить голубятничество и страсть к бездельничанью» и приняться за учение.

Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел. Но происходили они на даче Оленина — в Приютине, в 20 километрах от Петербурга. В первой половине XIX века эту дачу называли «приютом русских поэтов». Она стала как бы продолжением знаменитого литературно-художественного салона Олениных в доме на Фонтанке. Переход из одного дома в другой зачастую совершался так естественно, что многие постоянные посетители, не обнаружив никого на Фонтанке, направлялись прямо на дачу, где каждый мог рассчитывать на радушный прием, отдельную комнату, гостеприимный стол и полную свободу.

Салон Оленина считался одним из самых модных в Петербурге. В художественных и литературных кругах его называли «Ноевым ковчегом», столь разнообразны и многочисленны были его участники. Постоянными посетителями салона были Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. Охотно посещал салон Оленина и Пушкин. Здесь он заводил деловые знакомства и влюблялся, читал свои новые стихи и просто отдыхал душой.

Во время одного из посещений салона Олениных в доме № 125 по современной нумерации, на Фонтанке, согласно легенде, Пушкин встретился с Анной Керн, поразившей его юное воображение. Современные архивные разыскания показали, что встреча эта произошла в соседнем доме (№ 123), также принадлежавшем А. Н. Оленину. Правда, хозяева дома проживали там только до 1819 года, в то время как встреча Пушкина с красавицей Анной Керн датируется январем — февралем 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения эта небольшая биографическая путаница не имеет. Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такую известность, что фольклорная традиция связывала с ним, а значит, и с домом, где проходили собрания кружка, все наиболее существенные события биографий своих любимцев. Так или иначе, благодаря этой встрече появилось одно из самых прославленных лирических стихотворений Пушкина, а сама Анна Петровна стала известна не только современникам поэта, но и многим поколениям читающей публики после Пушкина.

Анна Петровна Керн, в девичестве Полторацкая, родилась в состоятельной дворянской семье в Орле, где ее дед по материнской линии, И. П. Вульф, был губернатором. Личная жизнь Керн не складывалась. В 17-летнем возрасте по воле родителей ее обвенчали с 52-летним генералом Е. Ф. Керном, который у Анны Петровны не вызывал никаких иных чувств, кроме отвращения. Через десять лет, формально оставаясь его женой, она покинула мужа и уехала в Петербург.

Образ Анны Керн в фольклоре иногда даже начинал утрачивать конкретные черты определенной исторической личности и воспринимался как некий символ, смысл которого становился бесконечно расширительным. «Кому Пушкин посвятил строки: „Люблю тебя, Петра творенье“?» — «Анне Керн». — «Почему же?» — «Потому что ее зовут Анна Петровна».

Между тем в Петербурге жизнь Анны Петровны Керн, которая, как мы уже говорили, формально все еще оставалась женой армейского генерала, не вполне соответствовала романтическому образу, созданному великим поэтом. Она была бурной и далеко не всегда упорядоченной. Среди ее поклонников с разной степенью близости были, кроме Пушкина, Антон Дельвиг, Михаил Глинка, Дмитрий Веневитинов, Алексей Вульф и даже младший брат поэта — Лев Сергеевич Пушкин.

Только после смерти генерала Е. Ф. Керна в 1841 году Анна Петровна вышла замуж вторично. Ее мужем стал ее же троюродный брат, А. В. Марков-Виноградский. На этот раз старше своего супруга оказалась она, более чем на двадцать лет. Тем не менее она пережила его на целых четыре месяца.

Анна Петровна Керн скончалась в Москве в 1879 году. До конца дней она не забывала той давней, ставшей уже давно исторической и одновременно легендарной встречи с Пушкиным. Согласно одной легенде, незадолго до смерти, находясь в своей комнате, она услышала какой-то шум. Ей сказали, что это перевозят громадный гранитный камень для пьедестала памятника Пушкину. «А, наконец-то! Ну, слава богу, давно пора!» — будто бы воскликнула она. По другой, более распространенной легенде, Анна Петровна «повстречалась» с поэтом уже после своей смерти. Если верить фольклору, гроб с ее телом разминулся с повозкой, на которой якобы везли в Москву памятник поэту.

С салоном Оленина связана и другая любовь Пушкина, которая едва не привела к женитьбе поэта на дочери Оленина. Но прежде чем мы расскажем о несостоявшейся свадьбе Пушкина, сделаем небольшое отступление.

Кажется, впервые Пушкин заговорил о женитьбе в возрасте уже далеко не юношеском. Произошло это в 1826 году. По сути, еще находясь в ссылке, 1 декабря 1826 года в одном из своих писем из Пскова он пишет: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, то есть познать счастье». И далее он прямо спрашивает своего московского корреспондента, двоюродного брата предполагаемой невесты, В. П. Зубкова, следует ли ему связывать свою судьбу «столь печальную и с таким несчастным характером» с судьбой «существа, такого нежного, такого прекрасного». Речь в письме идет о дальней родственнице Пушкина, его однофамилице Софье Федоровне Пушкиной, к которой он посватался незадолго до этого, в сентябре того же 1826 года. Похоже, Пушкину всерьез надоела беспорядочная холостая жизнь с неизменным юношеским «гусарством» в кругу необузданной «золотой молодежи». Такое состояние его и вправду тяготило. Беспокоило это и истинных друзей любвеобильного поэта. По мнению многих из них, такая холостяцкая «свобода» всерьез мешала его систематической литературной деятельности. Однако женитьба не состоялась. Пушкин получил отказ.

Через некоторое время, будучи однажды в Москве, он заинтересовался тамошней красавицей, умной и насмешливой Екатериной Ушаковой, в гостеприимном и хлебосольном родительском доме которой постоянно бывал. Московская молва заговорила о том, что «наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу своей жизни». Но молва вновь обманулась в своих ожиданиях. Пушкин, не сделав предложения, уехал в Петербург и там снова начал кокетничать с дочерью Алексея Николаевича Оленина — Анной. Он знал ее давно, еще с послелицейской поры. Но на этот раз их отношения приобретали совсем иной характер. Похоже, что Пушкин не на шутку влюбился. Он даже готовился сделать ей официальное предложение. И, согласно легенде, сделал его и получил согласие родителей девушки. Оленин созвал к себе на официальный обед всех своих родных и приятелей, чтобы «за шампанским объявить им о помолвке». Но, как рассказывает легенда, разочарованные гости уселись за стол, так и не дождавшись Пушкина, который явился, когда обед давно уже завершился. Родители Анны почувствовали себя оскорбленными, и помолвка расстроилась. Кто был тому виной — уязвленные родители, обиженная Анна или сам Пушкин, сказать трудно.

В отчаянии от отказа Пушкин якобы срочно едет в первопрестольную с намерением предложить руку и сердце Екатерине Ушаковой. Но поэту опять не повезло. К тому времени Екатерина Николаевна оказалась уже помолвленной. «С чем же я-то остался?» — вскрикивает, если верить легенде, Пушкин. «С оленьими рогами», — будто бы беспощадно ответила ему язвительным каламбуром московская избранница, с горькой иронией намекая поэту на его недавнюю пылкую страсть к Аннет Олениной и на то, что она сама, Екатерина Ушакова, готова была согласиться на его предложение, будь оно сделано вовремя.

После всех этих неудач наконец Пушкин останавливает свой выбор на Наталье Николаевне Гончаровой, которой к моменту его знакомства с ней было всего 16 лет от роду.

После Великой Отечественной войны Приютино, разрушенное и пришедшее в запустение, начало было возрождаться. Здесь был создан музейный комплекс. Однако в 80-х годах, в эпоху пресловутой перестройки, все опять стало постепенно разрушаться, и за Приютином закрепилось обидное прозвище — Бесприютино. Любопытно, что этимология этого оскорбительного и обидного прозвища восходит к пушкинским временам. Однажды его употребил и сам Пушкин. После того, как ему отказали в сватовстве с дочерью Оленина, в письме к Вяземскому он написал: «Я пустился в свет, потому что бесприютен» (разрядка моя. — Н. С.).

Другим постоянным посетителем оленинского кружка был Иван Андреевич Крылов. Собственно, здесь, в салоне Оленина, Пушкин и Крылов познакомились. К тому времени Крылов был уже маститым баснописцем и известным драматургом.

В Петербург Крылов впервые приехал в 1782 году. Служил чиновником в Казенной палате и Горной экспедиции. Затем надолго оставил службу и занялся литературным трудом. Издавал журналы «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий». Писал пьесы, которые одно время не сходили с подмостков петербургских театров. Но прославился не журнальной деятельностью и не театральными пьесами, а баснями, за что в народе по справедливости заслужил прозвище Российский Эзоп. В основном это были, конечно, вольные переводы из Эзопа и Лафонтена. Но все они были откликами на конкретные события в России, отличались исключительной актуальностью и потому заслуженно считаются произведениями оригинальными.

Одно время Крылов жил напротив Летнего сада, в доме Бецкого. В Летнем саду он часто любил прогуливаться. Здесь он встречался с друзьями, обдумывал сюжеты новых басен и просто отдыхал. Любимец петербургских литературных салонов и друг всех литераторов, тучный и незлобивый Крылов сам был предметом бесконечных шуток ядовитой столичной молодежи. Вот только некоторые:

Раз Крылов шел по Невскому проспекту, что было редкостью, и встретил императора Николая I, который, увидев его издали, закричал: «Ба, ба, ба, Иван Андреевич, что за чудеса — встречаю тебя на Невском! Куда идешь? Что же это, Крылов, мы так давно с тобой не виделись?» — «Я и сам, государь, так же думаю, кажется, живем довольно близко, а не видимся».

Несколько молодых повес, прогуливаясь однажды в Летнем саду, встретились со знаменитым Крыловым, и один из них, смеясь, сказал: «Вот идет туча». — «Да, — возразил баснописец, проходя мимо них, — поэтому и лягушки расквакались».

После долгой и мучительной болезни — на ноге было рожистое воспаление, которое мешало ему ходить, — Крылов с трудом вышел на прогулку по Невскому проспекту. А в это время мимо в карете проезжал его знакомый и, не останавливаясь, прокричал: «А что, рожа прошла?» — «Проехала», — вслед ему сказал Крылов.

Таким он и остался в петербургском городском фольклоре — мудрым и умным «Дедушкой Крыловым», к известной лености, некоторой неопрятности и неумеренному аппетиту которого друзья относились со снисходительной терпимостью.

В 1855 году Крылову был отлит памятник по модели скульптора П. К. Клодта. Споры о месте его установки долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Одни предлагали установить памятник в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил Иван Андреевич. Другие — на Васильевском острове у здания университета, почетным членом которого он был с 1829 года. Третьи — на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 году он был похоронен. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем городское предание утверждает, что место установки памятника было определено самим баснописцем еще при жизни. Легенду эту записал П. А. Вяземский, и вот как она выглядит:

Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг его… Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: «Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?» — «Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение», — и дает ему листок. «Не скупитесь, граф, и дайте мне два-три экземпляра». Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим «делом». И, следовательно, местонахождение памятника, добавляет предание, «было определено „деловым“ интересом Крылова».

В оленинском Приютине Крылов пользовался особой любовью. Собственно дачу окружал живописный парк с местами для кратковременного отдыха, беседками и павильонами. Одна из беседок предназначалась для И. А. Крылова, куда чуть ли не силой запирали этого всеобщего любимца и необыкновенного ленивца, чтобы он работал. И действительно в беседке, вошедшей в историю русской литературы под именем «Крыловская келья», была написана не одна из его знаменитых басен.

Из художников постоянными посетителями оленинского салона были Кипренский и братья Брюлловы.

Орест Адамович Кипренский родился в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Он был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова и дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты, — Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

В шестилетнем возрасте Кипренский был отдан в Академию художеств, где проявил блестящие способности. Из воспоминаний современников известно, что он отличался взрывным свободолюбивым характером, за что частенько получал порицания. Из-за того же характера, если верить фольклору, однажды жизнь Кипренского могла резко измениться. Он чуть не бросил учебу в академии. Произошло это будто бы из-за страстной любви к некой барышне, которая в присутствии молодого штатского художника неосторожно заявила, что обожает военных. Кипренский тут же подал заявление о зачислении его на военную службу. И сделал это, как утверждает легенда, самым экстравагантным способом. Во время парада войск на площади у Зимнего дворца, в мундире воспитанника Академии художеств, он бросился к ногам лошади Павла I. Дерзкий и неожиданный поступок юноши так напугал императора, что он приказал гвардейцам оттащить «этого сумасброда». Понятно, что ни о каком прошении в адрес императора после такого поступка не могло быть и речи. Будто бы только это и спасло русскую живопись от потери одного из своих виднейших представителей.

В 1827 году Кипренский создает одно из самых замечательных своих произведений — портрет А. С. Пушкина, заказанный ему Дельвигом. Художник только что вернулся в Петербург после долгого отсутствия и жил в доме графа Шереметева на Фонтанке. Там же была его мастерская. Документальных сведений о том, где позировал ему Пушкин, нет. Однако сохранилась легенда, что происходило это именно там, в Шереметевском дворце. Портрет Пушкина приобрел широкую известность еще при жизни художника. По свидетельству современников, Кипренский не однажды сам его литографировал и делал с него маленькие копии для друзей поэта.

Почти сразу после написания портрета Пушкина Кипренский вновь уехал за границу. Там, на чужбине, он и умер, о чем Пушкин узнал совсем незадолго до своей гибели.

Украшением салона были художественно одаренные братья Карл и Александр Брюлловы. Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного еще в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. В начале XIX века французская фамилия потомков гугенотов была русифицирована. Разница в возрасте братьев составляла всего один год. Они одновременно учились в петербургской Академии художеств и вместе были посланы в качестве пенсионеров в Европу для совершенствования художественного образования. Оба одновременно, как они утверждали, для подчеркивания за границей «своей русскости», изменили фамилию. К родовой фамилии Брюлло прибавили букву «в». По другой версии, букву «в» в конце фамилии собственноручно приписал Александр I. Ему тоже хотелось, чтобы фамилия талантливых представителей России и за границей звучала по-русски.

В живописи Карлу Брюллову не было равных. После того как петербургская публика увидела его полотно «Последний день Помпеи», художника прозвали Карл Великий. И даже Пушкин, по одной из легенд, стоял однажды перед ним на коленях. Будто бы он буквально бросился в ноги Карла, прося у него увиденный однажды рисунок «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Но оказалось, что рисунок к тому времени был Брюлловым уже продан, и художник был вынужден отказать поэту в его просьбе. Говорят, чтобы загладить возникшую неловкость, Брюллов пообещал нарисовать портрет Пушкина. Будто бы даже договорились о встрече. Да встретиться не успели. Через два дня состоялась роковая дуэль на Черной речке.

Между тем не все разделяли восторженное отношение к Брюллову. В то время как одни считали его гением, раздавались и другие голоса. Многие называли его творчество апологией безвкусицы, а некоторые — вообще пошлостью в живописи. Сам Брюллов в минуты отчаянья говорил, что Россия его отвергла, а годы, проведенные на родине, считал бездарно потерянными. В 1850 году он вновь уехал в свою любимую Италию, где уже проживал однажды с 1823-го по 1835 год в качестве пенсионера Академии художеств. Сохранилась легенда, что, переходя границу, он «все оставил в отвергшей его стране», снял с себя нижнее белье, костюм, обувь и, «увязав их в узел, забросил за пограничный столб». Затем переоделся в заранее приготовленную одежду и поехал дальше.

Карл Брюллов отличался принципиальным и независимым характером. Сохранилась легенда о том, как он долго отказывался писать портрет Николая I, но в конце концов был вынужден согласиться. Император назначил время, но запаздывал. Брюллов довольно долго его терпеливо ожидал, но затем ушел. Первый сеанс не состоялся. Вскоре Николай, нахмурившись, сделал ему замечание, но художник, «смело глядя ему в глаза», ответил: «Я не допускал мысли, что император может опаздывать».

Вместе с тем, по свидетельству современников, Брюллов был личностью глубоко аморальной, много пил и «в дни славы его враги уже видели в нем пьяного сатира, с опухшим от вина и разврата лицом». По Петербургу ходил анекдот о том, как Брюллов, находясь в веселом расположении духа и тела, однажды в мастерской представил своего ученика: «Рекомендую: пьяница», на что тот, указывая на Брюллова, незамедлительно отпарировал: «А это мой профессор». По словам одного современника, «безнравственность Брюллова равнялась лишь его таланту».

Имя Карла Брюллова стало нарицательным, а его творчество — образцом для подражания многих поколений художников. Рассказывают, что Павлу Федотову долго не давалась картина «Вдовушка», пока однажды во сне ему не явился Брюллов. Он подсказал, какие нужно выбрать цвета. Наутро все получилось. Даже в наше время именем Карла Брюллова пользуются как метафорой. После невероятно успешного восхождения по карьерной лестнице придворного портретиста последних лет советской власти А. Шилова появилось крылатое выражение, способное войти в золотой фонд городского фольклора: «На безбрюлловье и Шилов — Брюллов».

Его старший брат Александр заслуженно пользовался репутацией видного петербургского архитектора. Он был автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса Пулковской обсерватории и многих других архитектурных сооружений. По рекомендации Карла Александр спроектировал и построил загородную дачу графини Юлии Павловны Самойловой в ее имении Графская Славянка под Петербургом. Самойлова была преданной и ревнивой поклонницей таланта Карла Брюллова.

В 1837–1839 годах Александр Брюллов приступил к строительству собственной дачи в Павловске. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы проворчал: «Архитектор! Мог бы и получше».

Брюллов любил проводить время на собственной даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. С Брюлловым был хорошо знаком Н. В. Гоголь, который в то время также жил в Павловске. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. Говорят, что образ мечтателя и фантазера Манилова из «Мертвых душ» был навеян образом архитектора Александра Брюллова.

Посетителем салона Оленина был и Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем. Это был один из самых сложных и противоречивых друзей А. С. Пушкина. Они враждовали, мирились, снова расходились, правда, когда дело дошло до сватовства поэта, Пушкин вспомнил именно о Толстом и попросил его быть посредником. По мнению некоторых исследователей, Федор Толстой послужил прототипом старого дуэлиста Зарецкого в «Евгении Онегине». Свое прозвище граф Федор Толстой получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштерна, был списан с корабля и высажен на Алеутских островах за недостойное поведение. Лев Николаевич Толстой, который приходился Федору Толстому двоюродным племянником, называл его «необыкновенным, преступным и привлекательным человеком». Он действительно был умен, талантлив, но его пренебрежение к моральным нормам вызывало в обществе резко отрицательное отношение.

Имя Федора Толстого-Американца не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, «картежный вор», по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить фольклору, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-Американец тщательно записывал в «свой синодик». Так же старательно в тот же «синодик» он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Речь шла о сыне «невенчанной жены» Федора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях противников совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

О разгульной жизни Толстого в Петербурге рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, кто-то из друзей посоветовал пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». — «Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?» Говорят, в такие ночи Толстой особенно любил озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок.

Первая ссылка Пушкина, согласно легендам, будто бы спасла поэта от преждевременной гибели от руки Федора Толстого, который стрелял без промаха и дуэль с которым была якобы неминуема.

Пушкин не зря в одной из своих эпиграмм назвал Толстого карточным вором. Федор не просто был нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Известно, что Грибоедов изобразил Американца в своей знаменитой комедии «Горе от ума». Рассказывают, что на одном из рукописных списков ходившей по рукам комедии Федор собственноручно против грибоедовской строчки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист» — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при случайной встрече с ним: «Ты же играешь нечисто» — с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, ты так бы и написал».

Согласно легендам, с легкой руки этого картежного шулера и остроумца русский язык обогатился идиомой «Убить время». Как-то раз известный композитор Алябьев и некто Шатилов, говоря языком картежников, «убили карту в шестьдесят тысяч рублей и понт господина Времева». И с тех пор, встречая кого-нибудь из них, Федор Толстой каламбурил: «Хорошо ли вы убили время?»

Сохранилась легенда о том, что умирал Федор Толстой стоя на коленях и моля Бога о прощении за прожитую жизнь.

Мы рассказали только об очень незначительной части постоянных посетителей дома Оленина, точнее, только о тех из них, кто был отмечен петербургским городским фольклором, о ком сохранились предания и легенды. На самом деле их было гораздо больше. Дом Оленина на Фонтанке и его загородную усадьбу Приютино посещали практически все лучшие представители русской культуры второй четверти XIX века. Значение оленинского кружка уже в пору своего возникновения переросло значение дружеских собраний с танцами, играми и непременным обеденным столом, каких в Петербурге того времени было немало. Здесь рождались художественные идеи, возникали культурные проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех центров, где исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии Золотым веком русской культуры, веком Пушкина и Лермонтова, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.

«Революция 1762 года» и судьбы ее участников в городском фольклоре

№ 6, 2009 г.

Если не считать первой четверти столетия, то практически весь XVIII век русской монархии, пользуясь современным штампом, имеет женское лицо. Оно взошло над Россией в январе 1725 года, сразу после смерти Петра I и воцарения Екатерины I и закатилось за четыре года до начала нового века, со смертью императрицы Екатерины II, случившейся 6 ноября 1796 года. Короткое время царствования Петра II и Петра III можно не считать. Один из них покинул Петербург ради охотничьих забав в Подмосковье и через три года там же неожиданно скончался, второй успел посидеть на престоле всего лишь полгода и был свергнут собственной супругой Екатериной Алексеевной. О царе Иоанне Антоновиче говорить вообще не приходится: в младенчестве за него правила его мать Анна Леопольдовна, а затем Иоанн VI, как его нарекла история, был заточен в крепость, где и погиб от рук заговорщиков в 22-летнем возрасте.

Это одна особенность русской истории. Вторая состоит в том, что абсолютно все императрицы взошли на престол при полной и непосредственной вооруженной поддержке императорской гвардии, во главе которой они становились либо при свержении предшествующего правителя, либо при попрании законов престолонаследия. По сути, каждому новому царствованию предшествовал дворцовый переворот. Даже Анна Иоанновна, казалось бы, призванная на престол Верховным тайным советом, смогла демонстративно порвать предложенные ей «верховниками» правила правления — знаменитые Кондиции, только чувствуя за своей спиной явную поддержку гвардейцев Преображенского полка, полковником которого она себя объявила за день до того. Полк предусмотрительно был вызван из казарм и «на всякий случай» стоял под стенами кремлевского Успенского собора, где происходили описываемые нами события. Что же говорить о Елизавете Петровне и Екатерине II, которые стали во главе преданных гвардейцев и буквально на руках были внесены ими в царские палаты!

Добавим к этому, что гвардейские полки были первыми, кто присягал каждой новой императрице на верность.

Как это ни парадоксально звучит, но с окончанием «женского века» русской истории в России начала затухать традиция захвата царской власти вооруженным путем. Последняя в XVIII веке «женская» революция, в результате которой русской короной завладела немецкая принцесса Екатерина II, произошла 28–30 июня 1762 года. Мартовский дворцовый переворот 1801 года, когда был убит император Павел I, нами не рассматривается, так как он произошел в другом веке и при других обстоятельствах.

Можно по-разному относиться к способу овладения Екатериной власти. Но при этом нельзя не учитывать то обстоятельство, что какими бы ни были общественные интересы, лежащие в основе тех или иных событий, они всегда переплетаются с интересами глубоко личного характера. По-другому в истории не бывает. В этом смысле случай с Екатериной II исключения не представляет. Вернемся на несколько лет назад, в короткую полугодовую эпоху царствования ее супруга Петра III.

Внук российского императора Петра I и внучатый племянник короля Швеции Карла XII Карл-Петр-Ульрих был сыном герцога Голштейн-Готторпского Карла-Фридриха и дочери Петра I цесаревны Анны. 15 ноября 1742 года его тетка, царствующая русская императрица Елизавета Петровна объявила Петра наследником престола. Она пригласила его в Россию, где он принял православие, и стал Петром Федоровичем. Затем Елизавета Петровна сама выбрала для него невесту, немецкую принцессу, будущую императрицу Екатерину II. 25 декабря 1761 года, после смерти Елизаветы Петровны, Петр III вступил на русский престол.

Непродолжительное царствование Петра III оставило о себе память в фольклоре исключительно благодаря нелепому и смешному поведению императора, неподобающему высокому положению русского государя. Его несуразная от природы внешность выглядела еще более курьезной в прусской военной форме, в сапогах настолько высоких, что император вынужден был ходить и сидеть не сгибая колен. Большая шляпа прикрывала его маленькое и, как утверждают современники, злое лицо, которое он к тому же постоянно искажал в кривлянье. Все свое свободное время он проводил, муштруя специально выписанных для этого из Германии несчастных голштинцев. Оставшееся время проводил в пьяных застольях с немногими друзьями и в массовых оргиях с фрейлинами своей жены, супружескими обязанностями перед которой он пренебрегал практически с самого начала совместной жизни.

Даже те немногие положительные для страны указы, которые успел подписать Петр III, будучи императором, народная память связала не с его государственной мудростью, а со счастливым совпадением анекдотических обстоятельств. Так, будто бы, заранее сговорившись с друзьями, Кирилл Разумовский во время одного из застолий крикнул ближайшему собутыльнику императора страшное «слово и дело» за то, что тот якобы оскорбил государя, не выпив за его здоровье бокал до дна. Дело могло бы закончиться печально, если бы придворные не начали наперебой уговаривать императора ликвидировать Тайную канцелярию. Разгоряченный вином пьяный Петр тут же подписал манифест, заранее подготовленный его секретарем Волковым.

В аналогичной ситуации был подписан и другой манифест: «О даровании свободы и вольности всему российскому дворянству». Однажды, дабы скрыть от своей официальной любовницы Елизаветы Романовны Воронцовой, что в эту ночь он будет веселиться не с ней, а с княгиней Куракиной, Петр сказал в ее присутствии Волкову, что просит его задержаться в кабинете на всю ночь, так как к утру им двоим следует исполнить известное только им «важное дело в рассуждении благоустройства государства». Едва наступила ночь, Петр заперся с Куракиной, закрыв при этом Волкова в пустой комнате под охраной собаки. «К завтрему узаконение должно быть написано», — бросил секретарю император. Не зная намерений государя, догадливый Волков вспомнил неоднократные просьбы графа Воронцова о даровании вольности дворянству. Ничего другого не придумав, он сел и написал об этом манифест. Наутро, когда его выпустили из заключения, манифест был подписан.

В такие дни императорские апартаменты превращались в обыкновенный солдатский бордель. Однажды, желая проявить особенную милость к посланнику прусского короля, Петр Федорович решил, что тот «должен пользоваться благосклонностью всех молодых женщин» его двора. Он запирал посланника с ними в комнатах, а сам с обнаженной шпагой становился на караул у дверей. Когда в такое ответственное время к нему приходили с делами, он искренне возмущался: «Вы видите, что я солдат!»

Отношения Петра III со своей супругой Екатериной Алексеевной были сложными. Они не любили друг друга. Если верить слухам, распространявшимся тогда в Петербурге, Петр Федорович, едва вступив на престол, начал строительство в Шлиссельбургской крепости кирпичного одноэтажного дома из одиннадцати комнат, куда якобы собирался заточить жену. И хотя постройка возводилась в тайне и с «великим поспешанием», Петр III не успел. 28 июня 1762 года при поддержке гвардейских полков Екатерина объявила себя правящей императрицей. Низложенный Петр III был арестован и доставлен в Ропшу. Через несколько дней во время обеда будто бы произошла драка бывшего императора с пьяными охранниками, во время которой Петр Федорович, согласно распространившейся в народе молве, был убит обыкновенной столовой вилкой. По официальному заявлению дворцового ведомства, смерть императора наступила внезапно «от геморроидальных колик».

Тело покойного в простом наряде голштинского офицера три дня показывали народу. Вскоре всех солдат, некогда специально выписанных из Голштинии, посадили на корабли и отправили на родину. Но в море их настигла жестокая буря, и многие утонули. Оставшиеся в живых спасались на прибрежных скалах, и пока кронштадтский губернатор переписывался с Петербургом и запрашивал, можно ли им оказать помощь, все они погибли.

Тем временем в народе заговорили о чудесном спасении Петра III. Одну из легенд приводит историк А. С. Мыльников: «Когда государь умер, в тогдашнее время при погребении государыня не была, а оной отпущен и ныне жив у римского папы в прикрытии, потом-де он оттуда вошел в Россию, набравши партию». А когда, продолжает легенда, осматривали гроб, то нашли в нем вместо императора «восковую статую». Через одиннадцать лет, как об этом «вспомнил» Гавриил Романович Державин, на свадьбе Павла Петровича, во время поздравлений Екатерины II в адрес новобрачных, вдруг появился и уселся за стол оживший отец великого князя, умерший более десяти лет тому назад император Петр III.

Еще одна легенда утверждает, что Петр Федорович вовсе не был убит, а однажды, когда все охранники поголовно были пьяны, «переменился платьем с караульным солдатом» и скрылся. И назывался потом то Кондратием Селивановым, основателем русского скопчества, а то Емельяном Пугачевым — «спасителем, который пришел к нам на землю, чтобы научить заблудших». Да и дворцовый переворот 1762 года, поговаривали в народе, был совершен не самой Екатериной Алексеевной, а дворянами, которые боялись, что Петр III даст волю крестьянам.

В естественную смерть императора Петра III никто не хотел верить. Когда Екатерина II собиралась пригласить в воспитатели своему сыну Павлу Петровичу лучших людей Европы, то многие, получившие личное приглашение императрицы, в том числе Дидро, Д’Аламбер и некоторые другие, отказались, вспомнив о манифесте, в котором смерть Петра III приписывалась геморроидальному приступу. Да и сам Павел Петрович не верил в смерть своего отца. Говорили, что первый вопрос, который он задал графу Гудовичу при восшествии на престол, был: «Жив ли мой отец?»

Император Петр III умер, не успев короноваться. Это не давало ему посмертного права быть похороненным в усыпальнице русских императоров — Петропавловском соборе. Именно поэтому в 1796 году его сын император Павел I решил исполнить ритуал посмертной торжественной коронации. Петр III был извлечен из могилы в Александро-Невской лавре и перед перезахоронением коронован в Петропавловском соборе. Говорили, что Павел «еще до коронации снял свою шпагу, взошел в алтарь, вынес корону и надел ее на череп своего отца».

Между тем современный городской фольклор заговорил о призраке убиенного императора. Сотрудники дворца Петра III в Ораниенбауме стали замечать, что предметы личного пользования императора имеют привычку менять свое положение. То шпага окажется не там, где она лежала накануне, то ботфорты развернутся, то обшлага мундира загнутся. Музейщики относятся к этому более чем серьезно. Они верят в призраки и поэтому каждое утро, входя в комнату государя, подчеркнуто вежливо произносят: «Здравствуйте, Ваше величество, извините, что мы вас побеспокоили».

Но мы забежали вперед и забыли о нашей героине. Полное имя императрицы Екатерины II до ее приезда в Россию и принятия православия было Софья-Фредерика-Августа. Она была немецкой принцессой и происходила одновременно из герцогского — по отцу и княжеского — по матери старинных, но небогатых германских родов. Правда, есть две легенды. По одной из них, отцом будущей русской императрицы был Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Во время путешествия по Европе он познакомился с будущей матерью Софьи-Фредерики-Августы, влюбился в нее, вступил в интимную связь, в результате которой на свет и появился ребенок. Но это только легенда, скорее всего, имеющая официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови.

Согласно другой, совсем уж маловероятной легенде, по материнской линии Екатерина II происходила от самого великого князя Ярослава Ярославовича Тверского, брата Александра Невского. Так что крови в немецкой принцессе перемешано много — и русской, и польской, и литовской, и датской, и Бог знает еще какой.

Между тем в России Екатерину II не без оснований считали самой русской императрицей и с любовью называли «немецкая мать русского Отечества». Как утверждал остроумный П. А. Вяземский, русский Петр I хотел сделать нас немцами, а немка Екатерина II хотела сделать нас русскими. Она и сама в это верила, стараясь как можно реже вспоминать свое немецкое происхождение. Согласно одному из преданий, однажды императрице стало плохо, и доктора прописали пустить ей кровь. После этой процедуры на вопрос: «Как здоровье, Ваше величество?» — она будто бы ответила: «Теперь лучше. Последнюю немецкую кровь выпустила». Хотя, конечно, в фольклоре сохранились и другие свидетельства. По одному из ядовитых анекдотов, Екатерина так полюбила свою новую русскую родину, что ежедневно, просыпаясь по утрам, надевала сапоги и ходила вокруг кровати, приговаривая: «Айн, цвай, драй… Айн, цвай, драй…»

Но заметим, что именно в России ее удостоили титула Великой, а в Европе называли Семирамидой Севера. Даже нерадивые петиметры, как об этом рассказывает один дореволюционный анекдот, знали, что «Екатерина Великая родилась столь маленькой девочкой, что великой стала называться только через полтора столетия».

Но все это будет потом, пока же напомним, что еще в детстве, если, конечно, верить фольклору, маленькая принцесса Софья-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская услышала от какого-то странствующего монаха предсказание, что в конце концов она «наденет на голову корону великой империи, которой в настоящее время правит женщина». В то время Россией правила императрица Елизавета Петровна. Именно она «выписала» немецкую принцессу в Россию, в качестве невесты Петра Федоровича.

Женитьба не принесла счастья Екатерине. В то время как Петр Федорович развлекался с ее фрейлинами и беспробудно пьянствовал, она много читала, изучала русский язык и общалась с гвардией в лице ее лучших представителей. Ее образ жизни по сравнению с поведением ее супруга вызывал искреннее восхищение и будил некоторые надежды на возможность «ограничения власти Петра Федоровича в пользу его жены», как осторожно выражались некоторые государственные сановники, среди которых был и канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Так в окружении Екатерины зародилась идея заговора.

Как мы уже знаем, 30 июня 1762 года, через три дня после начала, революция успешно завершилась. Одним из первых актов новой императрицы был указ о награждении видных участников события. Григорий Орлов стал камергером, Алексей Орлов — секунд-майором Преображенского полка. Не были забыты и остальные братья Орловы. Все они получили внеочередные звания и по 800 душ крестьян. Княгиня Екатерина Романовна Дашкова была пожалована в кавалеры ордена святой Екатерины. Основатель русского театра Федор Волков получил дворянство и 700 душ крестьян.

Каждый из них заслуживает отдельного разговора. Роль Федора Волкова в событиях июня 1762 года носит особый характер. Первый профессиональный русский актер, основатель русского театра Федор Волков родился в семье костромского купца. Основал собственный театр в Ярославле. Скоро о театре от кого-то услышала императрица Елизавета Петровна. Последовал приказ доставить ярославцев в Петербург. Первоначально их разместили в Смольном доме, а затем — в Кадетском корпусе. Там и развернулся талант Волкова как актера и организатора. Он собрал группу товарищей, знавших французский язык, и они стали друг перед другом декламировать монологи из трагедий Расина и Корнеля. Затем решили разыграть всю трагедию. Зрители были в восторге.

Елизавета Петровна, внимательно следившая за их представлениями, решила, что пора представить актеров двору. Согласно преданию, она, желая сделать сюрприз придворным, велела тайно доставить артистов в Зимний дворец. Сюрприз вполне удался. Все приглашенные были абсолютно уверены, что увидят итальянскую интермедию.

Петр Андреевич Вяземский записал предание, согласно которому находчивый актер выручил Екатерину II в первый же день переворота. Во время присяги на верность новой императрице в Измайловской церкви нужно было прочесть манифест о восшествии на престол. К ужасу Екатерины, манифеста не оказалось. В спешке и суете о нем просто не подумали. На мгновение под сводами церкви воцарилось тревожное молчание. В это время из толпы вышел молодой человек, как ни в чем не бывало вытащил из кармана сюртука лист бумаги и начал читать. Как потом оказалось, бумага была совершенно чистой, а экспромт обыкновенного в таких случаях содержания исполнил актер Федор Волков.

Как пишет Вяземский, Екатерина достойно наградила артиста, выручившего ее из беды. Она назначила ему значительный пенсион «с обращением оного на все потомство его». Между тем, по другой легенде, Екатерина была еще более щедрой. Она будто бы возложила на Волкова орден Андрея Первозванного и предложила ему стать кабинет-министром правительства. Как следует из легенды, Волков отказался от всех этих почестей, сохранив за собой единственную милость императрицы — право доступа в ее кабинет без всякого доклада.

По иронии судьбы умер Волков при выполнении очередного поручения императрицы. Через год после описываемых событий, в дни коронации Екатерины II ему была оказана честь устроить в Москве маскарад. Во время праздника он простудился и вскоре скончался.

Любопытна судьба и других участников и исполнителей заговора против Петра III. Дочь графа Романа Илларионовича Воронцова Екатерина Дашкова воспитывалась в доме своего дяди — канцлера Михаила Илларионовича Воронцова. Многие историки именно этим обстоятельством объясняют ее ранний интерес к политике, особенно развившийся с 1758 года, когда она познакомилась и подружилась с супругой наследника престола Павла Петровича — Екатериной. К тому времени великая княгиня Екатерина Алексеевна, одинокая и фактически отставленная от супружеского ложа, нуждалась в дружеской поддержке чрезвычайно узкого круга близких людей. Впоследствии, когда в голове Екатерины созрел план переворота, эти же люди стали ее главными союзниками в борьбе за русский престол. Григорий Орлов мог пропагандировать за нее среди высших гвардейских офицеров армии, Екатерина Дашкова небезуспешно искала поддержки великой княгине среди придворных сановников и аристократов.

Однако сразу после переворота 1762 года две близкие подруги Екатерина Великая и Екатерина Малая, как называли Дашкову в Петербурге, охладели друг к другу. К чести Дашковой, инициатором разрыва была она сама. По одной легенде, будто бы из-за того, что в Ропше фактически был коварно убит законный император Петр III, по другой — потому что муж Дашковой будто бы изменил ей с императрицей. Сказать что-нибудь определенное трудно, но нельзя не вспомнить, как однажды Екатерина Романовна проговорилась, что в жизни «нельзя простить две вещи: кровь на короне и измену в браке».

В Петербурге сохранился своеобразный памятник девичьей дружбы Екатерины Великой и Екатерины Дашковой. На бывшей Петергофской дороге, 45 (ныне проспект Стачек) стоит старинный особняк, формой своей напоминающий подкову. Согласно преданию, однажды во время загородной прогулки императрицы одна из лошадей потеряла подкову. Суеверная Екатерина переглянулась с находившейся в ее карете Дашковой, на секунду задумалась и тут же будто бы приказала на этом месте построить для своей верной подруги особняк в форме подковы.

Дашкова с увлечением принялась за строительство. Считается, что автором проекта особняка был знаменитый архитектор Джакомо Кваренги, хотя сама Дашкова в своих мемуарах приписывает авторство проекта себе. Это на нее похоже. Кваренги был архитектор дорогой, а о скупости Екатерины Романовны ходили самые невероятные легенды. Говорили, что она выискивала и собирала старые эполеты, чтобы извлечь из них золотые нити. А на сооружении ее загородной дачи должны были работать не только крестьяне ее мужа, но и случайные гости, которых она будто бы принуждала помогать при строительстве. Рассказывали, что в угоду княгине «молодые девушки носили кирпичи, а молодые люди мяли глину лопатами». Если верить фольклору, то пока гости веселились в доме хозяйки, Дашкова приказывала выпрягать коней из их экипажей и использовать на работах. Если верить городскому фольклору, то и сам особняк Дашковой построен из материалов, сэкономленных ею при строительстве здания Академии наук уже тогда, когда Екатерина Романовна была назначена ее президентом.

Известно, что политическая судьба Дашковой сложилась не так, как она это себе представляла, принимая активное участие в событиях июня 1762 года. После переворота первые роли в государстве заняли совсем не те люди, которые его организовывали. Любовь к ней императрицы постепенно охладевала. Дашкова была вынуждена уехать за границу, где провела более десяти лет. Только в 1780-х годах ей были предложены более или менее почетные должности директора Петербургской академии наук и президента Российской академии.

Одним из самых активных участников дворцового переворота 1762 года был старший из всех пяти братьев Орловых — Григорий. Екатерина, похоже, искренне любила своего героя. Говорят, однажды, то ли в минуту страсти, то ли преследуя какие-то только ей известные политические цели, Екатерина проговорилась, что выйдет замуж за Орлова, но только… после смерти ее мужа, императора Петра III. Принял ли это Григорий Орлов за откровенный намек, неизвестно. Зато известно другое. В момент загадочной смерти арестованного императора Петра III он находился там же, в Ропшинском дворце, вместе со своим братом Алексеем.

Орлов так поверил в свою будущую императорскую судьбу, что в близком кругу придворных позволял себе совершенно неподобающее поведение. Сохранился исторический анекдот, согласно которому однажды в присутствии императрицы Орлов расхвастался, что ему было бы достаточно месяца, чтобы свергнуть ее с престола. Охладить пыл словоохотливого графа удалось только Алексею Разумовскому. «Может быть, мой друг, — примирительно согласился он. А потом добавил: — Зато и недели не прошло бы, как мы бы тебя вздернули».

В арсенале петербургского городского фольклора сохранилось еще одно свидетельство непомерных амбиций Григория Орлова. Будто бы он дал взятку «старому интригану» Бестужеву-Рюмину, с тем чтобы тот выдвинул проект присвоения Екатерине II титула «матери Отечества» с последующим ее венчанием с «отцом Отечества» Григорием Орловым. Если верить фольклору, тому, что Екатерина II не стала женой Григория Орлова, история обязана графу Н. И. Панину. Когда на одном из заседаний Екатерина вынесла вопрос о возможном венчании со своим фаворитом, только один Панин вслух высказал мысль о том, что «императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей российской». Встал, выпрямился во весь рост и в вызывающей позе прислонился к стене. В этот момент его густо напудренный парик оставил на ней белое пятно. Впоследствии это пятно стало легендарным. Его долгое время сохраняли в неприкосновенности, и сенаторы, как они говорили, «для храбрости» каждый раз перед ответственным выступлением старались прикоснуться к нему головой.

В конце концов жизнь все расставила по своим местам. Григорий Орлов был отставлен, уступив монарший будуар другому счастливцу. Дальнейшая судьба всесильного фаворита связана с его женитьбой на своей двоюродной сестре, 19-летней фрейлине Екатерины II — Екатерине Николаевне Зиновьевой. Из-за того, что она приходилась Григорию Орлову близкой родственницей по крови, Императорский совет постановил развести супругов и сослать их в монастырь. Ни церковь, ни государство не поощряли подобные связи. Но императрица, памятуя о своих недавних отношениях с Орловым, не решилась подписать обвинительный протокол и разрешила молодым выехать за границу, оговорив при этом, что они лишаются права возвратиться в Россию.

Чтобы выезд за границу в глазах высшего света не показался ссылкой, он был представлен обыкновенным желанием княгини вылечиться на водах: она страдала чахоткой. Но и это обстоятельство не помешало родиться злому анекдоту. Согласно ему, Екатерина II спросила у своей поверенной М. С. Перекусихиной: «Что делают с иконой, которая потеряла свой лик от ветхости?» — «Такую икону сжигают». — «Эх, Савишна! Ты русская женщина, знаешь все русские обычаи, а этого не знаешь: икону, с которой лик сошел, на воду спускают».

В 1781 году на водах в Швейцарии Екатерина Николаевна скоропостижно скончалась. Указ о невозвращении потерял свою силу, Орлов смог вернуться в Петербург. Но здесь он неожиданно впал в тоску и отчаянье и, как утверждали, «не выдержав потери жены», лишился рассудка. Согласно преданиям, во время припадков безумия он видел перед собой «мстительный образ Петра III» и постоянно твердил одно и то же: «Наказание мне… наказание мне…»

Но есть и другая легенда о смерти Григория Орлова. Страдая психическим заболеванием, Орлов боялся, что во время приступов болезни он нечаянно проговорится и тем самым невольно выдаст некие тайны, связанные с императрицей. Боясь подвести свою бывшую монаршую любовницу, благородный Орлов якобы уговорил своих братьев помочь ему скорее уйти из жизни. Эта услуга будто бы была оказана. Если верить фольклору, Григорию подсыпали в пищу яд. По другой легенде, к яду, от которого скончался Григорий Орлов, причастны не его родные братья, а другой Григорий — Потемкин. Была ли причастна к этому сама Екатерина, неизвестно.

Прежде чем мы приступим к рассказу о брате Григория Орлова — Алексее, сделаем необходимое отступление.

Три политические тени преследовали Екатерину II в первые годы ее царствования, мешая почувствовать полное удовлетворение от так удачно примеренной шапки Мономаха. Откровенно мешал свергнутый император Петр III. Не давал покоя умалишенный узник Иоанн Антонович — царь Иоанн VI, возведенный в наследники престола еще манифестом Анны Иоанновны. И, наконец, начала морочить голову неизвестная княжна Тараканова, самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, рожденную от «законного брака» с фельдмаршалом А. Г. Разумовским, и, следовательно, претендующая на русский престол.

Первые две тени исчезли сами по себе, будто бы вовсе без ее вмешательства. Петр III, как мы уже знаем, неожиданно «скончался» в Ропше «от геморроидальных колик», а несчастный узник Иоанн Антонович был убит во время заговора по его освобождению. Правда, в случае с Иоанном Антоновичем вопрос о ее неучастии в подготовке убийства подвергается сомнению, во всяком случае в фольклоре.

Попытку освободить Иоанна Антоновича предпринял подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович. В ночь на 5 июля 1764 года, находясь в гарнизоне крепости, он приступил к исполнению своего безумного плана. С помощью поддельных манифестов Мировичу удалось привлечь на свою сторону гарнизонных солдат. Они арестовали коменданта крепости и потребовали выдачи узника. Но охрана, неотлучно находившаяся при Иоанне, точно и безукоризненно выполняя секретные инструкции, сдалась только после того, как убила бывшего императора. Мирович был арестован, судим, приговорен к смерти и обезглавлен на эшафоте Сытного рынка.

Никаких доказательств какого-либо участия в этом Екатерины II нет. Однако легенды о том, что Мирович исполнял монаршую волю, не сходили с уст современников. Говорили, что попытка освобождения, предпринятая для того, чтобы таким способом избавиться от опасного претендента на престол, была тщательно разработана самой императрицей и только исполнена бедным подпоручиком. Дед Мировича в свое время лишился поместий, и это сказывалось на продвижении по службе самолюбивого молодого человека. Екатерине будто бы стало известно о Мировиче, и ему было предложено «инсценировать попытку освобождения императора». Рассказывали, что на следствии Мирович держался с достоинством невиновного человека, не назвал никаких сообщников, а в то, что казнь будет совершена, не верил и, стоя на эшафоте, до последней минуты ждал гонца от императрицы с уведомлением о помиловании. Сохранилась легенда о том, что Екатерина II и в самом деле помиловала Мировича. Указ об этом будто бы был передан Алексею Орлову для оглашения в последний момент перед казнью, да, как говорили тогда в народе, «не сверили часов» и опоздали. Говорят, будто бы всего на пять минут.

Иоанн Антонович был убит в 1764 году. Примерно в это же время в Петербург просочились первые слухи о княжне Таракановой. Скорее всего, они были инспирированы силами, враждебными России. Во всем нетрудно было различить польский почерк. Польша не могла простить России ни так называемый раздел страны, в результате которого к империи отошла значительная часть ее земель, ни вообще откровенно антипольской политики русской императрицы. Очень скоро слухи о самозванке были подхвачены стоустой молвой и превратились в одну из самых популярных легенд о молодой красавице, несчастной жертве великосветских интриг, вынужденной скрываться за границей, поскольку она-де представляет исключительную угрозу царствующей императрице.

В 1742 году императрица Елизавета действительно вступила в тайный брак с Алексеем Григорьевичем Разумовским. Официальное мнение, согласно некоторым источникам, сводилось к тому, что легенда о княжне Таракановой появилась на свет только благодаря досадному стечению обстоятельств и достойной сожаления путанице в произношении русско-украинских фамилий. У Алексея Григорьевича Разумовского на самом деле были племянники по фамилии Дараганы, или Дарагановы, которых он воспитывал в Швейцарии. Иностранцам было легко переделать Дарагановых в Таракановы и сложить стройную и правдоподобную легенду об их происхождении. Тем более что дети от морганатического брака императрицы Елизаветы, согласно легендам, все-таки были. Они своевременно были отправлены на родину Разумовского, Украину, и там будто бы даже образовали целый род царственных потомков. Последние представители этого рода якобы в середине XIX века перебрались в Петербург, и их можно было встретить на Васильевском острове. Фамилия их, как рассказывает легенда, переделанная на украинско-польский лад, была все же очень похожа на фамилию пресловутой княжны.

По другой же легенде, императрица Елизавета действительно родила дочь от Разумовского, которую в возрасте двух лет будто бы отправили подальше от Петербурга, на Украину, к родственникам Разумовского, казакам Дараганам, в их поместье Дарагановку. В народе оно было более известно по другому названию — Таракановка. Когда же слухи об этом дошли до столицы, девочку тут же будто бы окрестили «тьмутараканской княжной».

Деликатное поручение обезвредить подлую авантюристку Екатерина дала командующему русской эскадрой на Средиземном море графу Алексею Орлову. Он должен был выследить самозванку и «любой ценой» доставить ее в Россию. По-солдатски прямолинейный Орлов слишком буквально понял указание императрицы. Он влюбил в себя несчастную женщину, соблазнил обещаниями жениться, заманил на корабль и доставил в Петербург.

Для Европы княжна Тараканова прекратила свое существование. Сохранилась неправдоподобная и страшная легенда, которую неоднократно эксплуатировали иностранные писатели. На адмиральском корабле, рассказывает эта легенда, был устроен специальный люк. Когда эскадра вышла в Северное море, граф Орлов подвел влюбленную в него княжну к известному ему месту и поставил на замаскированную крышку люка. Сработало секретное устройство, люк опустился, и княжна Тараканова исчезла в морских глубинах.

Между тем по прибытии в Петербург княжна была препровождена в Петропавловскую крепость. Жестоко обманутая красавица, к тому времени еще и беременная от графа Орлова, оказалась в сырых казематах русской Бастилии. Начались непрекращающиеся допросы. Доведенная до отчаяния нечеловеческими условиями заключения, мучительными допросами и сознанием безвыходности своего положения, она заболела чахоткой и 4 декабря 1775 года умерла, так и не покинув места своего заточения. Однако существует романтическая легенда о том, что она не умерла от болезни, а погибла. Но произошло это не в 1775 году, а через два года, во время сильнейшего наводнения 1777 года в каземате, из которого ее «забыли или не захотели вывести».

Несмотря на некоторые признаки правдоподобия этих легенд, многие мучились сомнениями. 1775 год — фактический год смерти Таракановой — катастрофическим подъемом воды не отмечен. Привычные кратковременные осенние буйства Невы в расчет не принимались. К ним привыкли. Никакого сколько-нибудь серьезного следа в городском фольклоре они не оставили. Чем же оправдать неожиданную смерть молодой женщины, к тому же, как об этом судачила молва, только что ставшей матерью? И тогда в петербургском фольклоре произошел поистине уникальный случай. Появилась легенда о легенде. Или, точнее, легенда о том, как появилась легенда о «потоплении» княжны Таракановой. Будто бы фельдмаршал Голицын, возглавлявший розыск по делу о самозванке, долго обдумывал, как признаться императрице в несвоевременной кончине Таракановой. Ведь розыск не закончен, и трудно сказать, как отнесется к ее смерти Екатерина. «Э, была не была, — убеждал он себя, — с мертвой не взыщется, а всем будет оправдание. А кто из высших проведает о ней и станет болтать лишнее, можно пустить слух, что ее залило наводнением». Именно так пересказывает эту легенду писатель Г. П. Данилевский в нашумевшем в свое время романе «Княжна Тараканова».

По другой легенде, накануне наводнения ее все-таки вывели из Петропавловской крепости, и она долгое время томилась вместе со своим ребенком в подвалах загородного дворца Потемкина на левом берегу Невы. К концу XIX века покинутый к тому времени дворец обветшал, крыша его обрушилась, все пришло в запустение. Только таинственные тревожные тени пугали редких и случайных посетителей. В ночном сумраке старинного парка слышались стоны. Иногда появлялся загадочный призрак молодой женщины с ребенком на руках.

Сохранилась легенда и о сыне Таракановой. В самом начале XIX века им считали генерал-майора Александра Алексеевича Чесменского, служившего в конной гвардии. Правда, это легко опровергалось сопоставлением дат из биографий предполагаемых отца и сына. Генерал-майор не мог быть сыном графа Алексея Орлова-Чесменского. Вводили в заблуждение отчество и фамилия, но этого, понятно, было недостаточно.

Чуть ли не через сто лет после всех этих событий на выставке живописи в Академии художеств петербургская публика познакомилась с картиной художника К. Д. Флавицкого «Княжна Тараканова». Воображение зрителей поражала женщина, стоящая на тюремной койке, с безнадежным отчаянием ожидающая своей гибели от хлещущей сквозь железную решетку в окне воды. Огромные крысы — единственные свидетели трагедии — мечутся, пытаясь спастись от прибывающих вод в ногах всеми забытой арестантки. Картина производила неизгладимое впечатление, воскрешая в памяти забытую страницу истории.

К тому времени у историков накопилось достаточно материала, чтобы опровергнуть и не оставить камня на камне от печальной легенды о «потоплении» княжны Таракановой. И в этих условиях сам факт появления картины Флавицкого и интереса к ней самой весьма знаменателен. В народном сознании княжна Тараканова осталась романтической героиней — оболганной, оклеветанной жертвой вероломного коварства и уже потому любимой народом. И тут ничего не поделаешь. Симпатии народа оставались неизменно на ее стороне.

Заслуживают внимания две легенды, бытовавшие в Петербурге еще в середине XIX века. Согласно одной из них, княжна Тараканова была похоронена там же, в Петропавловской крепости, в треугольном садике внутри Алексеевского равелина. Старые люди указывали место, где еще можно было разглядеть невысокий холмик. До сих пор, утверждает фольклор, здесь можно услышать тихий плач, пугающий случайных ночных прохожих, а иногда, если очень повезет, можно столкнуться и с привидением княжны Таракановой.

По другой легенде, принцесса Владимирская, княжна Елизабет Тараканова вовсе не умерла от чахотки и не затоплена никаким наводнением, а до сих пор ходит по Санкт-Петербургу.

В самом начале XIX века в Москве, в келейном безмолвии Иоанновского монастыря тихо доживала свои дни престарелая монахиня Досифея, светское прошлое которой было покрыто таинственным мраком неизвестности. Время от времени по Белокаменной расползались темные слухи о том, что это некая княжна Августа Тараканова, которую еще в прошлом веке заточила сюда императрица Екатерина II, усмотрев в ее поведении серьезную угрозу престолу. Некоторые говорили, что да, это та самая Тараканова, но в монастырь удалилась она сама, добровольно, чтобы «не сделаться орудием в руках честолюбцев».

Сказать определенно, кем на самом деле была монахиня Досифея, трудно. Но некоторые обстоятельства позволяют думать, что московской молве нельзя было отказать в проницательности. Сразу после смерти Екатерины II в Иоанновский монастырь зачастили незваные гости. Сам митрополит Платон ежегодно по большим праздникам приезжал поздравить старицу. А когда в 1810 году она мирно скончалась, на похороны безвестной монашки собралась вся московская знать. За чьим же гробом шли последние молчаливые современники героев тех давних событий отечественной истории? Кого они провожали в последний путь? Кому отдавали посмертные почести?

А теперь вернемся к главному исполнителю монаршей воли — Алексею Григорьевичу Орлову. Екатерина не зря именно ему поручила изловить подлую самозванку. Он и раньше выполнял самые деликатные поручения новой императрицы. В верности и преданности «Алехану», или «Орлову со шрамом», как в отличие от других братьев называли его современники, отказать было невозможно. Удалой граф будто бы некогда заслужил этот шрам в пьяной драке. Однако сведущие петербуржцы перешептывались, что этот «знак предсмертного отчаянья» Орлов будто бы получил в Ропшинском дворце, когда собственноручно душил свергнутого императора Петра III.

Прилюдно Екатерина осудила графа за эту досадную «оплошность», как она называла убийство своего мужа, но втайне благодарила судьбу за «случай» и в дальнейшем никогда не забывала об услуге, оказанной ей Алексеем Орловым. И когда на политическом горизонте Европы появилась угроза шантажа со стороны «всклепавшей на себя неподходящее имя и природу» Елизабет Таракановой, именно графу Алексею Орлову, командовавшему в то время русской эскадрой в Средиземном море, Екатерина поручила найти самозванку и любыми способами доставить ее в Петербург. Инструкцию императрицы о «любых способах» герой Чесмы воспринял буквально. Как мы уже знаем, с помощью любовных клятв и обещаний жениться он увлек молодую женщину, заманил на корабль, обольстил, а затем арестовал, доставил в Петербург и сдал в Петропавловскую крепость.

Говорят, Екатерина II, милостиво поблагодарив графа за оказанную услугу, тем не менее была с ним «чрезвычайно холодна». Как женщина она не могла простить Орлову его холодной расчетливости и предательства искренне полюбившей его женщины. Сохранилась легенда, будто бы Екатерина приказала графу посетить княжну в Петропавловской крепости и попытаться загладить свою вину, предложив ей еще раз руку и сердце. Орлов покорился монаршей воле, но гордая княжна отвергла его предложение и с проклятиями прогнала от себя.

Екатерина фактически отстранила Алексея Орлова от двора, и последние свои годы он прожил в Москве. Согласно московским преданиям, он никогда не ездил мимо Иоанновского монастыря, где в то время проживала монахиня Досифея, которую, как мы уже знаем, по некоторым легендам, считали подлинной княжной Таракановой.

В Москве настигла графа Алексея Орлова мучительная расплата за подлость и вероломство. Предание рассказывает, что в конце жизни граф томился в тоске и ему по ночам являлась несчастная женщина, которую он обольстил. Тяжела была и смерть Орлова, а предсмертные муки особенно ужасны и невыносимы. По преданию, чтобы крики его не были слышны на улице, «исполин времен» приказывал своему домашнему оркестру играть непрерывно и как можно громче.

Но и на этом не закончилось проклятие, нависшее над судьбой Алексея Орлова. Его дочь, графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская решила взять на себя грехи отца. Она не вышла замуж и вплоть до своей смерти в 1848 году молилась перед Господом за их отпущение. Однако грехи не отпускались, и даже после смерти она не нашла успокоения. Согласно легендам, на последнем причастии графиня впала в летаргию, выпив отравленное вино, и ее похоронили заживо. Во всяком случае, когда, чуть ли не через сто лет, в 1934 году, ее могилу вскрыли, то пришли в ужас, увидев, что «тело графини находилось в странном положении, руки разбросаны, волосы растрепаны, а черное платье изодрано на груди в клочья».

Таковы судьбы героев «революции 1762 года». Интерес к ней петербургского городского фольклора нельзя назвать случайным. Достаточно сказать, что до недавнего времени в Петербурге существовал даже памятник тем событиям. Правда, потом выяснилось, что статус памятника возник совершенно случайно, в результате краеведческого курьеза, случившегося много лет назад. Но все по порядку.

В 1774 году на границе города, в Коломне, на берегу Фонтанки, при въезде на Старо-Калинкин мост с бывшей Калинкинской (ныне Репина) площади по проекту архитектора Антонио Ринальди был установлен первый от Петербурга верстовой столб. Именно он долгое время официально считался «памятником восшествия на престол императрицы Екатерины II». В качестве исторического памятника верстовая пирамида, или, как ее называют в народе, «Коломенская верста», попала даже в справочник «Памятники Ленинграда и его окрестностей», в раздел «Памятники полководцам и государственным деятелям».

Только много позже выяснилось, с чего началось это всеобщее заблуждение. Оказывается, в 1915 году некий В. Андерсен в одном из номеров журнала «Столица и усадьба» опубликовал интригующий материал о событиях «революции 1762 года», когда супруга императора Петра III Екатерина Алексеевна, свергнув с престола своего мужа, направлялась из Петергофа в Петербург для восшествия на царство. На границе города, у старого деревянного верстового столба, она останавливалась для краткого отдыха. Собранные барабанным боем солдаты Измайловского полка присягнули на верность новой императрице. Екатерина проследовала дальше, а место это на некоторое время было забыто.

О нем вспомнили только через 12 лет, при замене пришедшего в ветхость деревянного столба на мраморный, исполненный по проекту Ринальди. Тогда-то, рассказывает Андерсен, на одной из плоскостей новой верстовой пирамиды и установили бронзовую доску с надписью: «Императрица Екатерина останавливалась на сем месте…» и так далее. Доска эта в конце XIX века была будто бы утрачена, о чем долгое время напоминали оставшиеся с тех пор крепежные болты.

Затем история приобретает почти детективный характер. Уже в наше время случайно была обнаружена фотография, сделанная в 1930-х годах, на которой была отчетливо видна утраченная доска. На доске легко прочитывалась надпись: «Сооружен в царствование Екатерины II по дороге в Петергоф в 83½ саженях от этого места». При дальнейшем исследовании этой истории оказалось, что доска с таким сенсационным текстом появилась только в 1870-х годах. В то время от Покровской площади в Нарвскую часть Петербурга проводили конную железную дорогу. Для этого пришлось расширить Петергофский проспект, перестроить Старо-Калинкин мост и перенести верстовую пирамиду на новое место. Она мешала движению конки. Но так как при переносе верстовой столб переставал быть в буквальном смысле верстовым, то об этом и сообщили «отцы города» на бронзовой доске.

Есть, впрочем, и другая легенда о появлении верстового столба на современном месте. Будто бы во время демонтажа верстового столба на левом берегу Фонтанки по городу распространились слухи о том, что «столб оказался не у дел» и его собираются выбросить. Слухи дошли до известного владельца карамельной фабрики Ландрина. Он бросился в городскую управу. «Если вам столб не нужен, — будто бы взмолился он, — отдайте его мне». С ним неожиданно согласились. Столб отдали, и Ландрин установил его на границе сквера, только что разбитого им на собственные средства.

Так или иначе, но знаменитый Верстовой столб утратил почетный мемориальный статус как памятник восшествия на престол, был изгнан со страниц краеведческой литературы и ныне пребывает в качестве обыкновенного сооружения малой архитектурной формы. Впрочем, память о его недавнем мемориальном прошлом не исчезла. Она сохраняется в петербургском городском фольклоре, каждый раз возвращая нас к легендарным трем июньским дням горячего лета 1762 года.

«Дщерь Петрова» — императрица Елизавета

№ 8, 2009 г.

Январь 1725 года оказался для России трагическим: умирал первый российский император, «отец Отечества» Петр Великий. Но этот же месяц стал еще и драматическим для страны на весь оставшийся XVIII век: Петр не оставил завещания. То ли не успел, то ли не смог найти достойного продолжателя своего дела. Мучительные раздумья о наследнике не давали покоя давно. Передать власть своему старшему сыну от первого брака царевичу Алексею он категорически не желал, не без оснований полагая, что тот вновь развернет Россию на Восток, погубив все, что удалось сделать ему за годы царствования. Надежды на второго сына, рожденного от Екатерины, маленького Петра Петровича не оправдались. В четырехлетнем возрасте тот неожиданно умирает. Сохранилась легенда, как во время его отпевания в Троицком соборе среди гробовой тишины вдруг кто-то крикнул: «Петр, твоя свеча погасла!» И это было похоже на правду. Надеяться больше было не на кого. Вот почему, если верить фольклору, перед самой кончиной Петр слабым голосом потребовал аспидную доску и непослушной рукой нацарапал на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука не повиновалась. Не было сил. А может быть, дело было вовсе не в силах, и могущественный монарх в последнюю минуту жизни вдруг понял, что «отдать все» некому?

Так Петр и умер, не оставив наследника и не определив общие законы престолонаследия. В России это немедленно отозвалось чередой дворцовых переворотов, закончившихся только в 1801 году после убийства Павла I. Была вовлечена в этот способ передела власти и дочь Петра I от Екатерины Алексеевны — Елизавета. Она не стала императрицей ни после смерти своего отца, ни после смерти матери — императрицы Екатерины I, ни после смерти Петра II. Верховный тайный совет каждый раз решал, что она недостойна короны только потому, что родилась в незаконном браке. Напомним, что Елизавета появилась на свет в 1709 году, тогда как официальный брак Петра I и Екатерины состоялся только в 1712-м. В 1725 году императрицей была объявлена супруга Петра I Екатерина I, в 1727-м — сын царевича Алексея — Петр II, в 1730-м на царство была призвана дочь царя Иоанна V, некоторое время правившего на Руси вместе с Петром I, — Анна Иоанновна.

Императрица Анна Иоанновна скончалась в октябре 1740 года. За три месяца до кончины она объявила своим наследником Иоанна Антоновича Брауншвейгского — только что родившегося сына своей племянницы Анны Леопольдовны, а буквально за день до своей кончины подписала завещание о регентстве Бирона до исполнения Иоанну 17-летнего возраста. В высших придворных кругах сразу же началось движение против Бирона. Буквально через несколько дней Бирон был арестован, а правительницей при малолетнем императоре была провозглашена мать Иоанна — Анна Леопольдовна.

На фоне всех этих стремительно сменявших друг друга событий, казалось, все позабыли о дочери Петра I Елизавете. Однако этого нельзя сказать о самой героине нашего очерка. Все годы вынужденного ожидания своего часа Елизавета провела в полной уверенности в неотъемлемых и бесспорных правах на русский престол. Она была дочерью императора и императрицы и с тем, что в свое время ей было отказано в престоле только на том основании, что она родилась до вступления супругов в официальный брак, согласиться не могла. При этом Елизавета пребывала в полной уверенности в поддержке, которую окажет ей народ и гвардия. Она знала, что в людях жила легенда о том, что, умирая, Петр держал в руках древнюю родовую икону дома Романовых — образ Знамения Божьей Матери — и благословил ею именно ее, свою дочь. С тех пор цесаревна особенно чтила эту икону и, говорят, в ночь государственного переворота молилась перед нею.

Опасность, которую представляла собой Елизавета, хорошо понимали и царствовавшая императрица Анна Иоанновна, и правившая затем Анна Леопольдовна. Жила цесаревна вдали от двора, в Смольном доме. Никто вроде бы не препятствовал ее свободе, но все понимали, что фактически она находилась под домашним арестом. Существует предание, что сам всесильный герцог Бирон, «переодевшись в платье простого немецкого ремесленника», следил за Елизаветой. А ведь Анна Иоанновна была тоже дочерью царя — Ивана V. Что же говорить об Анне Леопольдовне, которая была только правительницей при малолетнем Иоанне Антоновиче. Она, как никто другой, боялась Елизаветы. Говорят, накануне переворота при встрече с Елизаветой Анна Леопольдовна неожиданно оступилась и «на глазах присутствовавших упала перед ней на колени». Для нее это было скверным предзнаменованием.

Между тем Елизавета хорошо понимала опасность, которая могла подстерегать ее. Надо было действовать. Если верить фольклору, масло в огонь подлил лейб-медик Елизаветы Петровны Иоганн Германн Лесток. Согласно легендам, ночью накануне переворота он молча вошел в покои Елизаветы, взял лист бумаги и, ни слова не говоря, набросал два рисунка. На одном была изображена Елизавета, сидящая на троне, на другом — она же, лежащая на плахе с отрубленной головой. Только тогда Лесток тихо заговорил. Показав на первый рисунок, он произнес: «Если сегодня не это, то завтра будет это», — и указал на второй рисунок.

По другой версии той же легенды, хитроумный лекарь разложил перед Елизаветой колоду карт, затем вытащил двух королей и одного из них при помощи куска угля превратил в монахиню, тем самым намекнув на то, что будет с ней, если она не попытается взять судьбу в собственные руки.

Так или иначе, но думала Елизавета недолго. В восемь часов утра она надела Андреевскую ленту и объявила себя полковником трех гвардейских полков. Затем в сопровождении верного Лестока направилась в один из них — Преображенский.

Есть две легенды, связанные с этим событием. По одной из них, Аничков дворец был выстроен архитектором М. Г. Земцовым по повелению Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года. Будто бы именно отсюда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и «начала свой поход» по Невскому проспекту к Зимнему дворцу, возведший ее на «отцовский престол».

По другой легенде, своеобразным памятником восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны следует считать также и Спасо-Преображенский собор в Литейной части. Не тот, построенный архитектором В. П. Стасовым в другое время и по другому случаю, который мы знаем. А тот, что прежде стоял на этом месте и был выстроен, если верить одной из легенд, по повелению Елизаветы Петровны в благодарность преображенцам, якобы первыми присягнувшими на верность новой императрице в ночь на 25 ноября 1741 года.

Здесь, вблизи Литейного двора, чуть ли не с петровских времен действительно квартировал старейший в России лейб-гвардии Преображенский полк, и собор был заложен на месте полкового дома, или съезжей избы, куда будто бы и прибыла Елизавета за «своими лейб-компанцами».

Первоначальный собор строился по проекту архитектора Михаила Земцова в стиле русского барокко. Изображений этого последнего произведения замечательного зодчего, к сожалению, нет. Известно только, что завершался он пятиглавием. Летом 1743 года архитектор скончался, и собор достроили без него. В 1825 году, простояв более 70 лет, он сгорел. Проект восстановления был поручен одному из крупнейших представителей классицизма в России Василию Петровичу Стасову. Через четыре года восстановленный храм освятили. Но, как мы уже говорили, это было другое время, и новый храм был посвящен уже не внутренним событиям русской истории, но внешнеполитическим. Он стал памятником победоносному окончанию русско-турецкой войны. Об этом напоминают стволы трофейных пушек в ограде собора, опущенных жерлами в землю.

Преображенский полк был сформирован в 1690-х годах из так называемой «потешной команды», размещавшейся в подмосковном селе Преображенское. Другая такая «команда» была в селе Семеновском. Это были две знаменитые «Петровские бригады», как их называли в народе. Оба полка — Преображенский и Семеновский — прославились в Северной войне. Согласно легенде, за мужество, проявленное во время битвы под Нарвой, солдатам обоих полков было велено носить красные чулки в память о том, что они «отражали атаки врага, стоя по колено в крови».

В 1687 году «Потешные команды» Петра I стали называться полками. Во всяком случае, когда в 1697 году в Европу выехало так называемое Великое посольство, царь Петр числился в нем «Преображенского полка урядником Петром Михайловым». В 1723 году оба полка были переведены в Петербург. Для строительства полковой слободы им был отведен участок в Литейной части между современными Литейным и Суворовским проспектами. Квартал за домом № 32 по Суворовскому проспекту, где некогда находился полковой плац, и сегодня в народе иногда называют «Преображенским полем». Как и Марсово поле, оно было вытоптано солдатскими сапогами и в летнюю сухую погоду — нестерпимо пыльным. Местные жители называли его «Петербургской Сахарой».

В начале 1740-х годов императрица Елизавета Петровна сформировала из верных ей преображенцев личную гренадерскую роту, которую в Петербурге прозвали «Триста каналий». По свидетельству мемуаристов, преображенских солдат в Петербурге недолюбливали. Их прозвищами были «Железные Носы» или «Самохвалы». В преображенцы набирали дюжих брюнетов, темных шатенов или, наоборот, светло-русых и рыжих. На привлекательность никакого внимания не обращали. Главным был рост и богатырское сложение. «Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка», — говорили о преображенцах в известной поговорке. В начале XIX века их мундиры были белого цвета, за что их дразнили «Мельниками». В сборнике гвардейского юмора «Журавле» о преображенцах говорилось: «А кто чешется по-женски — это полк Преображенский».

При императрице Елизавете Петровне за преображенцами закрепилось еще одно имя. Их называли «Захарами». О происхождении такого необычного прозвища сохранилась легенда. Известно, что тезоименитство императрицы приходилось на день поминовения святых Захария и Елизаветы. В один из таких дней императрица прибыла к своим любимым «лейб-компанцам» в Преображенскую слободу. По этому случаю в полку было устроено богатое застолье. Преображенцы радостно приветствовали и поздравляли императрицу. Тогда-то, в разгар веселья, и спросила Елизавета Петровна: «А среди вас есть именинники, носящие имя Захар?» И подвыпившие преображенцы все как один дружно ответили: «Мы все сегодня именинники, раз наша благодетельница делит с нами нашу трапезу». Елизавета Петровна рассмеялась: «Так вы, выходит, все Захары». С того времени будто бы и повелось называть преображенцев «Захарами».

Как отмечали иностранные путешественники и дипломаты, при дворе красивой и расточительной Елизаветы «царили истинно русские великолепие и роскошь». Говорят, однажды в холодную зимнюю ночь она приказала распахнуть все окна и двери и залить все дворцовые залы водой. Приглашенные были предупреждены заранее. Они должны были прибыть с коньками, чтобы кататься по длинным галереям дворца.

Однако среди петербургских обывателей Елизавета Петровна слыла христолюбивой и богобоязненной. Говорят, перед попыткой занять царский трон Елизавета долго и истово молилась перед иконой Божией Матери и будто бы тогда же дала обет отменить на Руси смертную казнь, «если опасная попытка увенчается успехом».

О благочестии императрицы рассказывают и многие церковноприходские легенды. Так в ораниенбаумской православной церкви во имя святого Пантелеймона хранилась икона Казанской Богоматери, которой, по преданию, Анна Иоанновна благословила цесаревну Елизавету. А в церкви святых и праведных Захария и Елизаветы при Патриотическом женском институте на 10-й линии Васильевского острова бережно хранилась икона Благовещения Пресвятой Богородицы, написанная якобы собственноручно императрицей.

Вместе с тем Елизавету считали женщиной скуповатой. В Зеленецком Свято-Троицком монастыре монахи охотно рассказывали предание о посещении их обители государыней. Осмотрев великолепные храмы, Елизавета забыла что-либо пожертвовать монастырю, за что и была примерно наказана. Едва отъехав от ворот, царские кони встали как вкопанные. Опомнившись, Елизавета послала монахам сто рублей и велела молиться за ее здоровье. Как только в храме началась служба, кони пошли, но затем снова остановились. Пришлось раскошелиться. Елизавета послала в монастырь еще тысячу рублей и только после этого смогла благополучно добраться до столицы.

Своеобразным памятником взаимоотношений Елизаветы с Богом можно считать Смольный собор. Собор возведен на месте старинного русского села Спасского, в котором еще в XVII веке шведы соорудили укрепление — форт Сабина, прозванный русскими «Спасский шанец». Затем, уже при Петре I, здесь был основан так называемый Смольный двор, на котором производилась и хранилась смола для нужд Адмиралтейства. Непосредственно на месте будущего Смольного собора стоял небольшой дворец, или Смольный дом, как его называли в XVIII веке, где, как мы уже знаем, в годы царствования Анны Иоанновны, под неусыпным надзором герцога Бирона, чуть ли не в заточении, жила цесаревна Елизавета.

Появление Смольного собора именно на этом месте связано с легендой, согласно которой еще в день восшествия на престол Елизавета якобы дала обет: «Если буду императрицей, заложу на том месте монастырь».

На четвертом году своего царствования набожная императрица будто бы вспомнила о данном обете. Она решила отречься от престола и удалиться в монастырь. Но все православные женские монастыри находились далеко от Петербурга, а расстаться со столицей — творением своего великого отца — ей, верной дочери Петра I, не хотелось. Поэтому будто бы и возникла идея возведения монастыря на берегу Невы, рядом с Петербургом, на месте старого Смольного дома. В центре монастыря должен был возвышаться величественный собор.

Смольный собор был заложен в 1748 году и строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых — для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но когда через несколько лет величественный храм был возведен и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось. Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно прошли. В результате почти готовый храм был закрыт. Со временем сложилась и зажила в народе легенда, будто службу в храме нельзя совершать целых 100 лет. Из-за того, что давно, еще тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга сходились и съезжались любоваться на строящийся храм толпы горожан — от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, — здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то — из помощников архитектора или строитель — наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть.

Легенда о таинственном самоубийстве со временем трансформировалась в ходячий сюжет о замурованной монахине, которая в пору бытования там Смольного института благородных девиц многие годы по ночам пугала юных и доверчивых обитательниц монастыря. Известна и легенда о неком провизоре, владельце аптеки поблизости от Смольного монастыря. Много лет он ежедневно поднимался на звонницу собора и охотился за голубями, во множестве гнездившимися там. Их кровь шла на приготовление некоторых лекарств. Но однажды случилось несчастье. Бросившись за случайно залетевшей птицей, аптекарь оступился, потерял равновесие, упал с огромной высоты вниз и разбился.

Так это или нет, сказать трудно. Но Смольный собор, заложенный в 1748 году, был окончательно достроен архитектором В. П. Стасовым только в 1835 году.

Официально собор считался главным храмом Смольного монастыря и назывался собор во имя Воскресения Христова Всех учебных заведений. До строительства специального здания в помещениях монастыря находилось Воспитательное общество благородных девиц, или Смольный институт. В народе даже бытовало название «Девичий монастырь». Воскресенский собор в XVIII веке тоже имел фольклорное имя. Его называли «Смольным». Только много позже это народное название собора вошло в официальные документы.

В Смольном монастыре было несколько церквей, в том числе церковь во имя святых покровителей императрицы Захария и Елизаветы, которая размещалась на третьем этаже так называемого Вдовьего дома. Церковь была известна в Петербурге реликвией, по преданию, пожертвованной императрицей Елизаветой Петровной. Это был полотняный походный иконостас, якобы принадлежавший ее отцу, императору Петру I.

Елизавета родилась в подмосковном селе Коломенском, под радостный барабанный бой и веселую маршевую музыку. Ее рождение выпало на день, когда русские войска во главе с Петром I возвращались в Москву после Полтавской битвы. Древняя столица праздновала победу над казавшимися непобедимыми шведами. Трудно сказать, отразилось ли это обстоятельство на характере Елизаветы, но известно, что она отличалась веселым нравом, необычным жизнелюбием и свободой в личном поведении. Известно и то, что в свете сурово осуждались ее «увеселительные встречи в пригородных резиденциях». Однако городской фольклор к ее поведению относился более чем снисходительно и никого, кроме Алексея Разумовского и Ивана Шувалова, в ее личную жизнь не впускал.

Появление Алексея Разумовского в Петербурге относится к 1731 году. Некий полковник Ф. С. Вишневский, проезжая мимо деревни Лемехи на Украине, посетил местную церковь. Там он был поражен удивительным голосом, раздававшимся из церковного хора. Обладателем его был молодой парень Алешка Разум. Деревенские жители рассказывали, что такое прозвище дали еще его отцу, беспробудному пьянице, который после каждой выпивки имел обыкновение бить себя по голове и приговаривать: «Что за голова, что за разум!» Вишневский привез свою находку в Петербург и сдал в Певческую капеллу. Однако очень скоро Алексей Разум голос потерял, но остался в капелле бандуристом. Правда, это произошло уже после того, как красавец с мощным басом приглянулся цесаревне Елизавете Петровне.

С восшествием ее на престол Алексей Разумовский стал фаворитом императрицы. Новые обязанности оказались ему к лицу. Сохранилось предание о том, как однажды, оказавшись у сына в Петербурге, мать Алексея Григорьевича, Наталья Демьяновна, категорически отказалась признать своего сына в блестящем царедворце, встретившем ее. Рассказывают, что он вынужден был раздеться, чтобы по родимым пятнам мать убедилась, что перед нею ее собственный сын. Есть и другая легенда о роскоши, с которой столкнулась «бедная Разумиха» в гостях у сына. Говорят, когда ее нарядили для встречи с императрицей в роскошное платье и надели парик, то она, увидев свое отражение в зеркале, упала на колени, решив, что перед нею императрица.

Иначе как «Ночным Императором» Алексея Григорьевича не называли. В государственные дела он старался не вмешиваться, глаза придворным не мозолил. Только и видели его — вечером входящим в покои императрицы и утром выходящим оттуда. И даже в Аничковом дворце, подаренном ему Елизаветой Петровной, жить отказался. Так и следовал за императрицей из Петербурга в Царское Село и обратно. Был там, где была она. Именно тогда, согласно фольклору, в пустующем Аничковом дворце завелся призрак — некая «прозрачная, бесшумная, одетая в белый балахон» дама, с которой сталкивались все царствующие представители дома Романовых вплоть до Николая II.

Считается, что Алексей Григорьевич был морганатическим мужем Елизаветы Петровны. Если верить фольклору, обвенчались они тайно от всех, в Москве. Но есть и другая легенда. Будто бы это таинственное венчание произошло в городе Козельске, в местной церкви, во время путешествия Елизаветы Петровны по России. Есть и косвенное доказательство этому легендарному факту. В память о венчании Елизавета якобы подарила козельской церкви иконостас, предназначенный для какого-то столичного собора. Ради этого необычного, итальянской работы иконостаса, сообразуясь с его размерами, на месте старой козельской церкви построили новый собор, до сих пор удивляющий жителей маленького городка своими столичными габаритами.

От этого брака будто бы родилась дочь — легендарная княжна Тараканова. До сих пор неизвестно, так это или нет, но то, что кашу, круто заваренную появлением на свет маленькой принцессы, пришлось расхлебывать уже другой императрице — Екатерине II, историкам хорошо известно.

Алексей Григорьевич Разумовский слыл человеком скромным и никогда не пользовался своим положением при дворе. Говорят, Екатерина II, желая сочетаться браком с Григорием Орловым, в поисках прецедента отправила делегацию к Алексею Разумовскому. Она надеялась, что Алексей Григорьевич передаст ей документы, подтверждающие его бракосочетание с Елизаветой Петровной. Однако тот, поняв, чего от него хотят, на глазах делегации извлек какую-то драгоценную шкатулку и вместе со всем ее содержимым бросил в пылающее чрево камина. Есть, впрочем, и другой вариант этой интригующей легенды. Согласно ему, Разумовский, выслушав просьбу, показал Воронцову, возглавлявшему делегацию от Екатерины II, документы, подтверждающие его брак с императрицей, и только затем бросил их в камин, сказав при этом: «Я был только рабом государыни». До сих пор тайна этого легендарного венчания не дает покоя историкам.

Однажды Алексея Разумовского в алькове императрицы сменил молодой, 22-летний красавец Иван Шувалов. Императрице в то время уже исполнилось сорок, однако связь их продлилась долго, вплоть до последнего часа Елизаветы Петровны.

Происхождение Шувалова окутано тайной. По одной из легенд, он был сыном императрицы Анны Иоанновны от ее знаменитого фаворита герцога Бирона. Шувалов будто бы родился еще в митавский период их жизни. Сразу после рождения внебрачный ребенок был отдан в «приличную бездетную семью» одного из Шуваловых, занимавшего при дворце видное положение.

Очень скоро Иван Иванович Шувалов превратился в известного государственного деятеля и генерал-адъютанта. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Не говоря о такой мелочи, как введение в повседневную жизнь великосветской молодежи французских нарядов, чему, как утверждает М. И. Пыляев, Россия была обязана именно Шувалову, благодаря Шувалову в Москве в 1755 году был открыт первый российский университет, и Иван Иванович был назначен его куратором.

Именно благодаря Шувалову и обстоятельствам, связанным с открытием университета, в России появился ежегодный студенческий праздник Татьянин день. Если верить легенде, Елизавета Петровна сознательно тянула время, чтобы приурочить подписание давно подготовленного Шуваловым высочайшего указа о создании Московского университета к 12 января (25-е по н. ст.) — дню Татьяны Крещенской. Таким нехитрым образом она будто бы решила доказать бабью преданность своему фавориту. 12 января мать Ивана Ивановича, Татьяна Петровна, справляла именины. Она была названа в честь святой христианской мученицы времен Римской империи Татианы.

Через два года после открытия Московского университета, в 1757 году, по проекту Шувалова в Петербурге была основана Академия художеств, и он сам стал ее первым президентом. Первоначально, до окончания строительства специального здания и сама академия располагалась во дворце Шувалова на Итальянской улице.

О личной жизни Ивана Ивановича фольклору известно немного. Есть, правда, старинная легенда о чертике с рожками, подаренном будто бы графу Шувалову во время его пребывания в Швейцарии. Очень скоро чертик превратился в «докучливого жильца», который постоянно «корчил графу изрядно потешные мины». Все попытки избавиться от чертика ни к чему не приводили. Граф был в отчаянии. Он даже отправился к монахам Троице-Сергиевой пустыни с мольбой избавить его от черта. Те спасли-таки графа, посоветовав «обзавестись черным котом — мол, два нечистых не уживутся под одним кровом». И русский кот, утверждает фольклор, одолел-таки иноземную нечисть. Не тот ли это Кот Елисей, которому на фасаде Елисеевского магазина на углу Невского и Малой Садовой в конце 1990-х годов был поставлен миниатюрный бронзовый памятник?

Но вернемся к хронологии нашего повествования. Всю жизнь суеверная императрица Елизавета Петровна боялась смертного часа и старалась всячески отодвинуть его. Из ее обихода старательно изгонялось все, что могло так или иначе навести на мысль о смерти. Помня о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел к власти ее, совершались ночью, она боялась этого времени суток, и ночь во дворце искусственно превращалась в день. Дворец освещался множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в темных платьях. Мимо Зимнего дворца категорически запрещалось провозить покойников. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывал у государыни искреннее негодование. К примеру, одно из старинных преданий утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки и находившееся недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, по ее указанию было перенесено на другое место, ближе к морскому берегу. По другому преданию, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить преданию, в тот же день Елизавета подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских.

Елизавета Петровна умерла в день Рождества Христова, 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней до того предсказала Ксения Блаженная. Не обошлось и без предположений самого невероятного характера. Говорили, что императрица была отравлена немецкими шпионами по приказу прусского короля, «поставленного победоносными русскими войсками в ходе Семилетней войны в безвыходное положение».

Смерть императрицы Елизаветы Петровны и последовавшее за этим через полгода убийство императора Петра III породили в народе фантастические легенды о их общей посмертной жизни. Но прежде чем перейти к изложению этих легенд, сделаем небольшое отступление.

В конце XVIII века в России возникла религиозная секта скопцов, в основе вероучения которых лежало утверждение, что единственным условием спасения души является борьба с плотью путем оскопления (кастрации). Первые сведения о скопцах появились в 1772 году. Основателем секты был Кондратий Селиванов, фантастическая биография которого восходит к легенде об императоре Петре III, который еще мальчиком был якобы оскоплен в Голштинии. За это его будто бы и возненавидела супруга — Екатерина II, и именно поэтому, если верить фольклору, она свергла его с престола и даже собиралась убить.

Из легенд о Петре III мы знаем, что во время заточения в Ропшинском дворце ему будто бы удалось избежать смерти. Он сумел поменяться платьем с караульным солдатом, таким же скопцом, как он, и убежать из-под охраны. Скрываясь в Орловской губернии, он якобы создал секту своих последователей и назвался Кондратием Селивановым. Смысл его учения многим казался одновременно и удивительно простым, и понятным. На фоне демонстративного, вызывающего разврата господствующего класса екатерининской эпохи единственным путем восстановления «мировой справедливости» Селиванов видел «всеобщее оскопление». Только «наличие пола», говорил он, мешало равенству граждан и всеобщему благоденствию народа.

Селиванову в его самозванстве оказала большую услугу действовавшая в то время в Петербурге скопческая община. Петербургским скопцам удалось обратить в свою веру некоего Кобелева, бывшего лакея Петра III. Кобелев будто бы стал подтверждать, что Селиванов действительно свергнутый император и что он его сразу узнал. Тогда, как рассказывает предание, известная среди скопцов Акулина Ивановна, по прозвищу Богородица, признала Селиванова своим сыном, «рожденным от святого духа», после чего ее стали называть «императрицей Елизаветой Петровной».

Это-то последнее обстоятельство и породило легенду о том, что императрица Елизавета Петровна не стала ждать четырехлетнего срока, чтобы уйти в монастырь, а уже через два года после восшествия на престол «отдала правление любимой фрейлине, похожей на нее, сменила царское одеяние на нищенские одежды и ушла из Петербурга». В Орловской губернии она «познала истинную веру» и осталась жить с «божьими людьми» под именем Акулины Ивановны.

Деятельность Селиванова вступала в явное противоречие с законом. В конце концов он был арестован и приговорен к ссылке в Сибирь. Формальным поводом для ареста послужила полулегендарная история, якобы случившаяся с двоюродным племянником генерал-губернатора Петербурга, поручиком гвардейского полка Алексеем Милорадовичем, изложенная писательницей А. Радловой в известной «Повести о Татариновой». Согласно Радловой, поручик Милорадович регулярно посещал скопческий корабль Селиванова и в конце концов дал согласие на оскопление. Об этом узнал его могущественный дядя, который и добился высылки Селиванова из столицы. После возвращения из ссылки Селиванов поселился в Москве, где с маниакальной настойчивостью продолжал называть себя «чудом спасшимся императором Петром III».

И последнее. В Петербурге есть место, которое сохраняет своеобразную фольклорную память о скопцах и тем самым, пусть косвенно, о мифических основателях этого учения — Кондратии Селиванове и его «матери» Акулине Ивановне. В 1961 году на улице Чапыгина возводится первая очередь Ленинградского телецентра. Сразу после его торжественного открытия по городу распространилась молва о темной и дурной славе того места, на котором возведен комплекс зданий Телецентра. Будто бы в далекие екатерининские времена это место на глухой окраине Петербурга выбрала известная секта скопцов для ритуального посвящения юношей-неофитов. В тайную церемонию входил обязательный обряд оскопления молодых сектантов. В связи с этим современные зубоскалы извлекли из общечеловеческой памяти древнее поверье о том, что на том месте, где мужчин лишают их мужского достоинства, никогда ничего хорошего прорасти не может.

Понятно, что к этой легенде «дщерь Петрова», императрица Елизавета Петровна никакого отношения не имеет.

Кровное родство,

или

Куда уходят корни петербургского интернационализма

№ 4, 2010 г.

1

Большие и малые ручейки, широкие реки и бурные потоки европейских миграционных процессов докатились до ее восточных пределов — допетровской Руси — рано. Постоянные войны и крестовые походы, социальные и политические революции, страшная инквизиция и чудовищные эпидемии, голод и неурожаи сгоняли наиболее активную, пассионарную часть населения Европы с насиженных мест в поисках хлеба, работы или службы, богатства или славы и приключений. Неизвестная безграничная Русь будоражила воображение и манила таинственными возможностями и невероятными перспективами. Для многих из них Россия стала второй родиной, а для их многочисленных потомков — первой, а то и вообще единственной.

Семейные легенды и народные предания донесли до нас известнейшие имена русских политических, государственных, общественных и культурных деятелей, происхождение которых уходит в далекую историю Западной и Центральной Европы. Среди них были ремесленники и лекари, строители и актеры, воины и коронованные особы. Достаточно напомнить о династии Романовых, правивших в России более трехсот лет, с 1613-го по 1917 год.

На Руси род Романовых считался одним из самых древних и почтенных. Между тем родословная этой славной фамилии не дает основания однозначно сказать, куда ведут ее корни. По одним преданиям, Романовы происходили «из литвы», по другим — «из прусс», то есть «из немцев».

Если верить фольклору, в последней четверти XIII века некий князь прусский по имени Гланда Камбила Дивонович приехал в Россию и в 1287 году «принял святое крещение с именем Ивана». Постепенно прусский Камбила стал называться по-русски — Кобыла. В летописях за 1347 год под такой фамилией известен приближенный великого князя Симеона Иоанновича некий боярин Андрей. Смена фамилии на Руси была делом привычным. Чаще всего фамилии присваивались по имени или прозвищу отца. Так сын боярина Андрея Федор имел прозвище Кошка, а его дети числились в летописях уже Кошкиными. В XVI веке боярин Никита Романович принял фамилию Романов — по имени своего отца, окольничего Романа Захарьина-Юрьева. Никита Романович был дедом первого царя из этого рода — Михаила Федоровича, а Михаил Федорович — дедом Петра I. Может быть, именно поэтому, как свидетельствует фольклор, в народе национальность самого известного и наиболее почитаемого и любимого русского императора вызывала самые невероятные подозрения. Были ли у народа для этого основания?

Известно, что матерью Петра I была вторая жена царя Алексея Михайловича Наталья Кирилловна, дочь рязанского дворянина Кирилла Полиевктовича Нарышкина. Если верить фольклору, род Нарышкиных происходил от крымского татарина Нарышки, выехавшего в Москву в 1463 году. Однако, по другим преданиям, Нарышкины происходят от некоего богемского дворянина по фамилии Нарисци, который владел городом Егру, или Егеру, на границе Богемии и Германии. Косвенным образом это подтверждается родовым гербом Нарышкиных, «во многом напоминающим герб этого города». Историкам это известно из жалованной грамоты, выданной в подтверждение благородного происхождения дворян Нарышкиных. Для этого необходимо было доказать владение их далекими предками городами или землями на той родине, откуда они прибыли.

Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы в Лефортовской слободе. Уж не немец ли и сам Петр? И рождались легенды о том, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время — сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. И тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. Да ведь оно и видно: государь жалует иностранцев и всегда добрее к ним, чем к русским.

Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, более правдоподобная, по мнению рассказчиков, легенда. Мол, во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне. И как же этому не поверить, если, возвратившись из-за границы в Москву накануне нового, 1699 года, царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов своих родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта. Одно слово — немчин. Или еврей, поговаривали, крестясь, обыватели. А если не то, не другое, то, значит, Антихрист. И город его новый на финских болотах — город Антихриста, потому что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист, и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом. И женился Петр не на русской боярыне, как и положено православным государям, а на «ливонской пленнице», названной после крещения Екатериной.

Екатерина была дочерью литовского крестьянина Самуила Скавронского и молочницы из прибалтийского местечка Ринген недалеко от Мариенбурга. Ее подлинное имя Марта. В трехлетнем возрасте то ли потому, что осталась сиротой, то ли по какой-то иной причине она была отдана на воспитание местному пастору. До встречи с русским царем Марта успела пройти короткий, извилистый и непростой путь по дорогам Северной войны. Будучи в услужении у ливонского пастора, вышла замуж за шведского драгуна, попала в плен к русским, работала портомоей в солдатском обозе, пока однажды не была замечена командующим русскими войсками графом Б. П. Шереметевым. У Шереметева ее отобрал Александр Данилович Меншиков, у которого и увидел ее однажды Петр I. Забрал к себе, и с тех пор они уже никогда не расставались. При переходе в православие она получила имя Екатерина и отчество Алексеевна, от своего крестного отца — царевича Алексея Петровича. Однако в фольклоре так и осталась с прозвищем Чухонка Маланья. От брака Петра и Екатерины родилась императрица Елизавета Петровна.

Брак Петра и Екатерины был последним неравнородным браком в истории царей из династии Романовых. В допетровской Руси невест для высокородных наследников престола выбирали среди дочерей бояр и служилых людей высокого и благородного дворянского происхождения. Так была выбрана первая жена и для Петра I. Ею стала дочь окольничего Федора Лопухина — Евдокия. Брак оказался неудачным. В конце концов Петр отставил ее от себя и заточил в монастырь. Тогда же зародилась традиция равнородных царственных браков. А поскольку в России равных Романовым не было по определению, претенденток выбирали из других царских родов, иноземных. Как правило, выбор падал на многочисленные германские герцогства.

Первой «жертвой» этой традиции стал сын Петра I от Евдокии Лопухиной, царевич Алексей. В жены ему выбрали принцессу Шарлотту Христину Софию Брауншвейг-Вольфенбюттельскую. Жизнь Шарлотты сложилась трагически. Она умерла через десять дней после рождения сына, ставшего впоследствии императором Петром II. Но традиция устояла. Через несколько лет для своего племянника Петра Федоровича, объявленного наследником престола, императрица Елизавета Петровна выбрала в жены немецкую принцессу Софию Фредерику Августу Ангальт-Цербстскую.

При переходе в православие София Фредерика Августа была названа Екатериной. Екатерина происходила одновременно из герцогского — по отцу — и княжеского — по матери — старинных, но небогатых германских родов. Правда, есть две легенды. По одной из них, отец будущей русской императрицы Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого, получивший в наследство его усеченную фамилию, во время путешествия по Европе познакомился с будущей матерью Софьи Фредерики Августы и влюбился в нее. В результате их интимной связи на свет и появлась будущая императрица. Но это только легенда, скорее всего, имеющая официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови. Согласно другой, совсем уж маловероятной легенде, по материнской линии Екатерина II происходит от самого великого князя Ярослава Ярославовича Тверского, брата Александра Невского. Так что крови в ней перемешано много — и немецкой, и русской, и польской, и литовской, и датской.

Между тем в России Екатерину II не без оснований считали самой русской императрицей и с любовью называли: «Немецкая мать русского Отечества». Как утверждал остроумный П. А. Вяземский, русский Петр I хотел сделать нас немцами, а немка Екатерина II — русскими. Насколько близок к истине был Вяземский, мы знаем. Верила в это и Екатерина, стараясь по возможности как можно реже вспоминать свое немецкое происхождение. Согласно одному из преданий, однажды императрице стало плохо, и доктора прописали пустить ей кровь. После этой процедуры на вопрос: «Как здоровье, Ваше величество?» — она будто бы ответила: «Теперь лучше. Последнюю немецкую кровь выпустила». Хотя, конечно, в фольклоре сохранились и другие свидетельства. По одному из ядовитых анекдотов, Екатерина так полюбила свою новую русскую родину, что ежедневно, просыпаясь по утрам, надевала сапоги и ходила вокруг кровати, приговаривая: «Айн, цвай, драй… Айн, цвай, драй…»

Преувеличенный интерес к составу собственной крови сохранялся в царской семье и в дальнейшем. Это и понятно. От этого во многом зависела легитимность обладания русским троном. Особенно в глазах простого народа, который с подозрением относился к иноземцам во власти. Для умиротворения общественного мнения, казалось, достаточно было даже половины русской крови. Считается, что император Павел I, вступивший на русский престол 6 ноября 1796 года, был сыном императрицы Екатерины II и императора Петра III. Однако этот факт официальной биографии Павла Петровича едва ли не с самого его рождения опровергается не только фольклором, но и многочисленными свидетельствами современников. По одной из легенд, младенец появился на свет вообще мертвым, и его тогда же будто бы заменили родившимся в тот же день в деревне Котлы под Ораниенбаумом «чухонским ребенком». Для сохранения тайны все семейство этого мальчика, а заодно и крестьяне Котлов вместе с пастором, «всего около 20 душ», на другой же день в сопровождении солдат были сосланы на Камчатку, а деревня Котлы была снесена, и земля распахана.

Согласно другим легендам, отцом Павла I был юный красавец Сергей Салтыков. Кстати сказать, императором Александром III это обстоятельство с откровенным удовлетворением воспринималось за благо. В жилах Сергея Салтыкова текла русская кровь, чего нельзя было сказать о Петре III. Хорошо понимая нужды государства и остро чувствуя настроения народа, Александр III сделал основой своего царствования мощную идею русификации страны. Это отвечало самым сокровенным стрункам русского народа. Пример подавал лично, за что получил характеристику «самого русского царя». Едва взойдя на престол, Александр III, согласно одной легенде, вызвал к себе в кабинет несколько особенно доверенных лиц и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I? «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», — ответили ему. «Слава тебе, Господи, — воскликнул Александр III, истово перекрестившись, — значит, во мне есть хоть немножко русской крови». Не принималось в расчет даже то, что Петр III был сыном дочери Петра I, цесаревны Анны, и герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха, а камергер Сергей Салтыков происходил из татар. Достаточно было того, что Петр III был внуком Петра I, а что касается татарской родословной Салтыкова, то на это вообще не обращали внимания. Сказывалось многовековое совместное существование двух народов.

По официальным данным, в самом Александре III было всего 1/64 русской крови и 63/64 — немецкой. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно. Сохранилось предание о том, как однажды императору представляли членов штаба одного из армейских корпусов. Когда седьмой по счету прозвучала фамилия Козлов, император не удержался от восклицания: «Наконец-то!» Все остальные фамилии были немецкого происхождения, начинались на «фон» или имели окончания на «гейм» или «бах». Это монаршее «Наконец-то!» передавалось в Петербурге из уст в уста.

Последний русский царь Николай II был женат на дочери великого герцога Гессен-Дармштадтского Алисе Виктории Елене Луизе Беатрисе, при переходе в православие нареченной Александрой Федоровной. На родине ее с любовью величали Солнечным Лучом или Солнышком. Но в России ее не любили и называли Гессенской Мухой или Немецкой Царицей. От этого брака родились четыре дочери и один сын. Если даже не считать безнадежно больного царевича Алексея, то можно легко представить себе, сколько могло бы родиться замечательных детей от этих царственных девочек древнего благородного происхождения, если бы не трагедия 1918 года, разыгравшаяся в свердловском доме Ипатьева, где вся без исключения семья Романовых была безжалостно расстреляна большевиками. Вместе с детьми и слугами.

По иронии судьбы вавилонское смешение кровей бурлило и в жилах основателя и первого главы советского государства Владимира Ильича Ленина. И неудивительно. В официальной государственной практике России понятие «национальность» значительно уступало понятию «вероисповедание». Достаточно было принять православие, как человек автоматически становился русским.

Другое дело — при советской власти. Великая русская революция требовала абсолютной русскости ее вождя и вдохновителя. Подлинная национальность Ленина стояла костью в горле большевиков. Примириться с тем, что его кровь являла собой гремучую смесь, включавшую в себя кровь нескольких национальностей, в том числе — калмыцкую, чувашскую, немецкую, шведскую, советские интернационалисты просто не могли. А уж говорить о капле еврейской крови в его жилах было вообще запрещено. По стране ходили легенды о жертвах собственной любознательности — людях, которые позволили себе не только изучение, но и обнародование результатов исследований генеалогии Ленина. Говорили, что за это серьезно поплатилась Мариэтта Шагинян во время работы над художественной биографией вождя. Кажется, только у фольклора на этот счет не было сомнений. Встречается Карл Маркс с Лениным. «Вы какой национальности, Владимир Ильич?» — «Я русский». — «Да, да, конечно. А я немецкий».

Оказывается, если, конечно, верить фольклору, мать Ленина, некая еврейская девица Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая барышня завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром — в честь отца. Другим сыном, уже от Ильи Николаевича Ульянова, был Владимир, будущий вождь мирового пролетариата.

2

В допетровской Руси благородство дворянина определялось двумя факторами — древностью рода и обладанием наследственной недвижимой собственности, в которую входили земли, помещичьи угодья, города. Чем дальше в историческое прошлое уходил род, тем более им гордились и славились. Самыми благородными считались Рюриковичи, то есть потомки Рюрика, согласно легендам, призванного в IX веке ильменскими славянами «княжить и володеть» на Руси. Рюрик был норманном, то есть «человеком из северной земли», но русские летописи его род производили от «превысощайшего цесарского престола, от прекрасноцветущего и пресветлого корени Августа Кесаря, обладающего Вселенною».

В 1556 году на Руси был составлен первый так называемый «Государев родословец», куда были занесены все родословные материалы XVI–XVII веков. В 1687 году «Родословец» был полностью включен в Бархатная книгу русских боярских и дворянских фамилий. На ее основании выдавались жалованные грамоты, официально подтверждавшие наследственный статус дворянина.

В начале XVIII века количество претендентов на получение дворянского статуса резко увеличилось за счет хлынувшего в Россию для работы и службы потока иностранных купцов, ремесленников, специалистов, волонтеров и представителей других сословий. Их желание подтвердить свое древнее и благородное происхождение было более чем естественным. Основания на то были.

Так, потомки графов Орловых гордились своим родовым гербом, которым на их первоначальной родине в Пруссии был красный одноглазый орел. Изображение этого старинного герба было включено в общий рисунок герба, пожалованного Орловым в России. Так что этимология их русской фамилии восходит к тому самому орлу на фамильном гербе, хотя традиционно считается обратное. Будто бы и орел на гербе, и орлы на колонне Орла и павильоне Орла в Гатчинском парке, и орел на вершине Чесменской колонны посреди пруда в Екатерининском парке — это дань знаменитой фамилии графов.

Пруссия была родиной многих будущих петербуржцев. Так, согласно семейным легендам потомков знаменитого петербургского фотографа Карла Буллы, в 1860-х годах не то 10-, не то 12-летний Карл сбежал из Восточной Пруссии от своих зажиточных родителей, добрался до Петербурга и нашел работу рассыльного в некой фотомастерской. К 1906 году бывший «мальчик на побегушках» уже обладал статусом купца 2-й гильдии и званием потомственного почетного гражданина Санкт-Петербурга. В петербургских газетах того времени можно было прочитать пространное рекламное объявление: «Старейший фотограф-иллюстратор К. К. Булла, С.-Петербург, Невский, 54. Занимается фотографированием для иллюстрированных журналов на злобу дня. Снимает все, в чем только встретится потребность, везде и всюду, не стесняясь ни местностью, ни помещением, — как днем, так и в вечернее время, при своем искусственном свете».

На рубеже XVIII–XIX веков из малоизвестного западногерманского княжества Вальдек в Петербург приехали братья Николай, Бернгард и Людвиг Штейнгольцы. В 1803 году один из них — Людвиг — вступил в купцы 1-й гильдии и основал собственный банкирский дом. За оказанные финансовые услуги во время наполеоновских войн Людвиг был возведен в баронское достоинство и записан в петербургское купечество под фамилией Штиглиц. В 1843 году, после его смерти, банкирское дело Людвига Штиглица унаследовал его сын Александр Людвигович, активный предприниматель и меценат, основавший Центральное училище технического рисования в Соляном переулке.

В советское время имя барона Штиглица старались вычеркнуть из памяти ленинградцев. Основанное им училище носило имя советского скульптора Веры Мухиной, хотя студенческий фольклор всегда подчеркивал: «Штиглиц — наш отец, Мухина — наша мачеха». Ныне справедливость восстановлена, и училищу присвоено имя его основателя.

Сохранилась легенда о происхождении фамилии старинного русского рода Нащокиных, один из которых, как известно, был близким другом Пушкина. Родоначальником Нащокиных считается выходец из итальянской земли некий герцог Величко Дукс, который в 1327 году выехал в Тверь к великому князю Александру Михайловичу. Там он после принятия православия был наречен Дмитрием по прозвищу Красный. Сын его Дмитрий Дмитриевич воевал в русском войске против татар и однажды в битве получил сабельную рану по щеке, отчего его потомки были прозваны Нащокиными.

В 1792 году английский инженер Чарлз Берд, обучавшийся в свое время на пушечном заводе в Великобритании, добивается права на строительство в Петербурге, на острове в устье реки Фонтанки, частного механического и литейного завода. Постепенно разрастаясь и поглощая вначале Галерную верфь на западе, а затем и Новое Адмиралтейство на востоке, производство, основанное предприимчивым и энергичным британцем, превратилось в гигантское предприятие по строительству судов для торгового и кораблей для военного флотов.

Кроме судостроения, Берд развивал и совершенствовал литейное производство. На его предприятии были отлиты барельефы для Александровской колонны и решетки для сада Михайловского замка. Пролетные конструкции всех пяти петербургских висячих, или цепных, мостов, установленных в первой четверти XIX века, изготовлены на заводе Берда. Участвовал Берд и в строительстве Исаакиевского собора.

Предприятие Берда не только процветало, но приобрело среди петербуржцев добрую славу и безупречную репутацию. На вопрос «Как дела?» петербуржцы вполне серьезно, отдавая явное предпочтение Берду, отвечали: «Как у Берда. Только труба пониже да дым пожиже».

На заводе Берда начинал свою карьеру и купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин Петербурга, личный дворянин Франц Карлович Сан-Галли. Итальянец по происхождению, он родился в немецком городке Камине, в Померании. Заняв значительную сумму у Чарлза Берда, он открыл собственную механическую мастерскую на Лиговском проспекте, которая вскоре могла соперничать с самим Бердом.

Городской фольклор приписывает Сан-Галли создание в Петербурге первых общественных туалетов, благодаря чему Петербург смог встать в один ряд с самыми передовыми столицами Европы.

В арсенале городского фольклора о происхождении ретирадников, как тогда называли общественные туалеты, сохранилась легенда. Согласно ей, однажды, во время праздника в Красносельском военном лагере, на котором присутствовал император, неожиданно заплакал ребенок. Офицеры испуганно зашикали, но император уже услышал детский плач и остановил их: «Чья это девочка плачет?» — «Ах, эта? Это Дунечка. Сирота». — «Дунечка? — засмеялся император. — Нам нужны такие красавицы. Запишите Дунечку обучаться танцам».

Через несколько лет ребенок превратился в прекрасную девушку, и когда царь любовался танцами воспитанниц, то благосклонно трепал ее за щечки и угощал конфетами. Но однажды девушка влюбилась в молодого поручика и убежала из школы. Император нахмурился и, как рассказывает предание, написал записку: «Поручик вор, его в гарнизон на Кавказ, а Дуньку вон от нас на позор». Когда поручику это прочитали, он удивился и ответил: «Из-за девчонки в гарнизон — это не резон». Царь будто бы рассмеялся такой находчивости и простил поручика. А Дунечка пошла по рукам. Офицеры передавали ее друг другу. Генералы посылали ей конфеты. Купцы искали с ней знакомства, одаривали дорогими подарками. Но вот купцам она отказывала, и они, огорченные и обиженные, напрасно тратили деньги.

Но однажды на балу Дунечка простудилась и вскоре умерла. После нее остался капитал, но никто не знал, как им распорядиться. И тогда царь будто бы велел передать его Городской думе на нужды сирот. Но думские купцы вспомнили обиды, нанесенные им этой гордячкой, и сказали царю: «Не можем мы воспитывать сирот на такие деньги». Разгневанный царь крикнул: «Блудники и лицемеры, что же, я кину деньги собакам». И тогда поднялся купец Сан-Галли: «Я знаю, что надо сделать. Мы не выкинем деньги собакам. Они пойдут городу. Я построю в городе уборные, и будут они на площадях, как в Европе!» И действительно, все сделал Сан-Галли. Как в Европе.

Из Франции прибыли в Петербург потомки знаменитого Карла Фаберже, своим уникальным ювелирным искусством составившего славу современной России. Фаберже были гугенотами, вынужденными покинуть родину. Они долгое время скитались по Европе, пока в конце концов, при Петре I не осели в России.

3

Усилия, предпринимаемые Петром для коренного реформирования государства и его основных институтов — централизованной верховной власти, армии, городового и губернского управления, — требовали внедрения в эти консервативные системы новых людей. Нужда в управленцах и полководцах была высокой. Внутренних резервов для этого было недостаточно. Не хватало образования и опыта. Европа с ее современным для той эпохи государственным устройством и завидной трудовой и общественной активностью населения будоражила воображение молодого русского государя. Иноземцы казались умнее, талантливее и грамотнее русских боярских сынков, погрязших в московской старообрядческой косности. Европейцы в сравнении с ними отличались деловой хваткой и непривычной широтой взглядов. Едва прибыв в Европу в составе знаменитого московского «Великого посольства», Петр начал энергично вербовать иностранцев на русскую службу.

Так в России появился Антуан Эммануилович, или как его называли в Петербурге, Антон Мануйлович Девьер. Здесь он достиг графского титула, генерал-лейтенантского звания и должности первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Родился Девьер в Голландии в семье крещеного португальского еврея, прибывшего в Амстердам в середине XVI столетия. Это обстоятельство внесло некоторую разноголосицу в определение географических корней Девьера. Иногда его называют португальским евреем, иногда — голландским. Небезызвестный камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, современник нашего героя, оставивший любопытные записки о посещении России, вообще считает Девьера выходцем из Италии.

Если верить преданиям, в юности Антуан занимался пиратством, но к пятнадцати годам вроде бы остепенился и поступил на государственную службу — юнгой на голландский парусник. В это время, согласно официальной биографии Девьера, его и заметил Петр I, находившийся тогда в Голландии. Молодой юнга отличился в «потешном» морском бою, устроенном голландскими властями по случаю прибытия русского государя. Петр предложил юноше службу в России, и тот с охотой согласился.

Есть, правда, легенда, которую известный бытописатель М. И. Пыляев, осторожно называя ее версией, приводит в примечаниях к своей книге «Забытое прошлое окрестностей Санкт-Петербурга». Согласно этой «версии», Петр вывез Девьера не из Голландии, а из Англии. Его «как хорошего каютного служителя» будто бы подарил ему адмирал Михель. Петр приблизил молодого человека и сделал своим денщиком. Так или иначе, но дальнейшая карьера юного Девьера, который, по свидетельству современников, был «смышлен, вкрадчив, бескорыстен, неутомим, обладал живым, веселым характером», да к тому же владел несколькими иностранными языками, оказалась тесно связанной с его новой родиной — Россией и с ее государем — Петром I. В короткое время Девьер получает одно звание за другим. Он привлекается даже к обучению царских детей.

Понятно, что стремительное восхождение царского денщика по карьерной лестнице вызывало и зависть, и уважение одновременно. Зависти было больше. К тому же Девьер осмелился посягнуть на родство со вторым человеком в государстве — самим Александром Даниловичем Меншиковым. В 1710 году он пришел к Меншикову и официально попросил руки его сестры Анны Даниловны. Говорят, что как раз этого и не смог простить ему всесильный фаворит царя. Возмущенный дерзким предложением юного нахала, Меншиков велел своим слугам примерно наказать Девьера. Его избили до полусмерти и выбросили на улицу.

Но и это, если верить городскому фольклору, пошло только на пользу стройному красавцу. Он пожаловался царю на грубое поведение его любимца, и Петр принял сторону Девьера. Согласно легенде, чтобы в дальнейшем оградить Антуана от рукоприкладства невоздержанного и грубого Меншикова, он специально придумал должность обер-полицмейстера Петербурга. И назначил на нее Девьера. Кроме того, Петр будто бы преследовал и другую мысль. Так, по мнению самодержца, Девьеру легче было добиться руки своей избранницы.

Между тем описываемые нами романтические события происходили в 1710 году, а должность петербургского обер-полицмейстера впервые была учреждена царским указом только в 1718-м. Но легенда оказалась настолько живучей, что со временем приобрела статус едва ли не исторического факта. Может быть, потому, что цель и в самом деле оправдала средства. Антуан Эммануилович стал-таки мужем Анны Даниловны, а Петербург приобрел нового и, судя по свидетельствам историков, весьма достойного городского хозяина.

Если верить фольклору, то почтительный страх перед любым полицейским чином и трепетное уважение вообще к полиции, которые долгое время культивировались в дореволюционной России, велись от строгого, добросовестного и справедливого Антона Мануйловича Девьера, первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга, при одном имени которого будто бы «дрожали обыватели». Напомним, что круг обязанностей обер-полицмейстера, определенный лично Петром I, уже тогда мало чем отличался от обязанностей сегодняшних градоначальников. Но в первой четверти XVIII века они многократно усложнялись еще и тем, что вводились в городе впервые, а за их соблюдением наблюдал лично государь. Заслуги Девьера в их определении велики. Он впервые «устроил пожарную команду», следил за освещением улиц и каменным мощением дорог, организовал систематический вывоз нечистот, учредил надзор за продажей доброкачественных съестных припасов, установил регистрацию населения и строго спрашивал за «принятие на работу беспаспортных». Он лично каждый день объезжал город. И нес личную ответственность за все, что в нем происходило. Широко известен исторический анекдот о том, как Девьер однажды на себе испытал тяжесть царской дубинки только за то, что всего лишь одна доска была выломана из дощатого настила моста через Мойку, по которому Петр изволил проехать в сопровождении любимого обер-полицмейстера.

Скончался Девьер в Петербурге в возрасте 63 лет. Прах первого обер-полицмейстера нашего города был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. В XIX веке место захоронения Девьера было утрачено.

Привлекали Петра и иностранцы, к этому времени уже проживавшие в России. Так были приближены к монаршей власти братья Роман и Яков Вилимовичи Брюсы. Брюсы происходили из старинного рода, который корнями уходил в древнюю историю Нормандии. Свое начало род ведет от ирландских и шотландских королей. В смутные времена Кромвеля один из Брюсов выехал в Россию и поступил на службу к царю Алексею Михайловичу. Младший из них, Роман, традиционно считается первым комендантом Петропавловской крепости, хотя на самом деле был вторым, сменив пробывшего на этом посту менее года Карла Эвальда Рейна. На эту должность Брюс был назначен в мае 1704 года. В то время комендант Петропавловской крепости считался третьим лицом в Санкт-Петербурге, и поэтому в отсутствие императора и губернатора Брюс отвечал не только за крепость, но и за весь город, особенно за его строительство. Брюс вступил в должность коменданта в звании полковника и умер на этой должности в 1720 году, будучи уже членом Государственной военной коллегии и в чине генерал-лейтенанта.

Похороны Романа Брюса положили начало традиции захоронения комендантов Петропавловской крепости на специальном кладбище рядом с Петропавловским собором, у его алтарной стены. Позднее кладбище стало называться Комендантским. Здесь преданы земле девятнадцать из тридцати двух комендантов крепости. И первым был Брюс.

Но в истории более известен старший брат Брюсов — Яков Вилимович. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Яков Брюс получил хорошее домашнее образование и рано пристрастился к наукам. В 1683 году он был записан в «потешное войско» Петра I, а с 1689 года стал неразлучным спутником царя. Вместе с Петром он был во всех его основных военных походах, а в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Блестящий математик и астроном, Брюс был назначен сенатором и президентом Мануфактур- и Берг-коллегий. В его ведении находилась Московская гражданская типография. Вероятно, поэтому фольклор приписывает Брюсу авторство так называемого «Брюсова календаря», выпускавшегося в Москве в 1709–1715 годах. Между тем, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс к нему не имел никакого отношения и в лучшем случае, как мягко выражаются некоторые исследователи, «принимал участие в его составлении», что при ближайшем рассмотрении оказывается обыкновенным редактированием.

В Петербурге Яков Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые он «знал и делал». Сохранилось предание о том, что однажды он смастерил механическую куклу, которая могла сама двигаться и даже говорить. Некоторые даже уверяли, что видели, как лунными ночами Брюс разговаривает с куклой и она ему отвечает. Куклу Брюс будто бы подарил Петру, да вот пропала она как-то. И чертежей никаких не сохранилось. Но разговоры о том, что Брюс может изготовить механического двойника Петра I «с целью оживить обожаемого им Петра» долго не сходили с уст петербуржцев.

А еще чернокнижник Брюс «додумался и до того, что хотел живого человека сотворить, заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускал. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека». Человека Брюс решил изготовить полностью из цветов. И, как утверждает легенда, работа уже приближалась к благополучному завершению, оставалось только вложить в тело «душу живую». Но тут, на беду, об этой затее узнала жена Брюса. Она заглянула в дверную щель и пришла в ужас, увидев свою соперницу. Вышибла дверь, ворвалась в комнату и начала крушить сделанную из цветов девушку. Та и разрушилась.

Брюс умер в 1735 году, на целых десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег этим историческим фактом ради еще одного выразительного штриха в характеристике столь необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру I склянку с живой и мертвой водой. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп его этой водой. Прошло несколько лет, и Петр вспомнил о Брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу присутствовавших, оказалось, что покойник лежит в могиле, словно живой. У него даже выросли на голове длинные волосы и отросла борода. Царь был так поражен увиденным, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил.

Приблизительно в одно время с потомками Брюсов из Шотландии прибыли и потомки одного из крупнейших русских полководцев — генерал-фельдмаршала, князя Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. В XVII веке предки полководца, происходившие из древнего шотландского рода, будучи ревностными сторонниками Стюартов, подвергаются преследованиям на родине и вынуждены эмигрировать в Лифляндию. Известно, что дед Барклая стал бургомистром Риги, а отец начинал воинскую службу поручиком русской армии. Самому Барклаю уже в детстве предсказывали славное будущее. Сохранилась легенда о том, как однажды родная тетка трехлетнего Миши прогуливалась с ним по Петербургу в карете. Мальчик прижался к дверце кареты, которая неожиданно распахнулась. Барклай выпал. В это время мимо проезжал граф Потемкин. Он остановился, вышел из экипажа, поднял мальчика и, «найдя его совершенно невредимым», передал испуганной тетке, будто бы сказав при этом: «Этот ребенок будет великим мужем».

В 1810 году Барклай-де-Толли занял должность военного министра. В июле 1812 года на него возложили обязанности главнокомандующего всеми действующими русскими армиями, противостоящими французскому нашествию. История по достоинству оценила вклад Барклая-де-Толли в разгром Наполеона. В 1837 году, к двадцатилетнему юбилею изгнания французской армии из России, в центре Петербурга, на площади перед Казанским собором, одновременно с памятником Кутузову был воздвигнут парный монумент Барклаю-де-Толли.

В 1812 году Барклая-де-Толли на посту главнокомандующего всеми вооруженными силами России в борьбе с Наполеоном сменил Михаил Илларионович Кутузов. Происхождение рода Кутузовых путано и до конца не изучено. Расходятся мнения о его родословной и в фольклоре. По одним легендам, его предком был знаменитый дружинник князя Александра Ярославича, участник Невской битвы Гаврило Олексич, по другим — светлейший князь ведет свое происхождение от некоего Гартуша из Пруссии, который в 1263 году принял православие и стал зваться Гавриилом.

Кутузов был учеником величайшего русского полководца генералиссимуса Александра Васильевича Суворова. Сам Суворов утверждал, что род его восходит к некоему шведу, который в XVI или в XVII веке воевал в рядах русской армии, а затем был принят в русское подданство. Этому обстоятельству полководец, видимо, придавал немаловажное значение, так как Швеция издавна славилась опытными воинами, охотно служившими во многих армиях тогдашней Европы.

Миграционные волны, изрядно пополнявшие русскую руководящую элиту, накатывались на Россию не только с Запада. Трехвековое татаро-монгольское иго чередовалось периодами острой, непримиримой борьбы с периодами сравнительно мирного совместного сосуществования, отмеченного частыми переходами ордынских служилых людей ко двору московских и иных русских князей. Этот процесс приобрел поистине массовый характер после покорения Сибирского, Казанского, Астраханского и Крымского царств.

В контексте нашего очерка надо иметь в виду и следовавшие один за другим территориальные разделы Польши, в результате которых значительные части польских, литовских, украинских земель становились принадлежностью России, и присоединение закавказских территорий, особенно Грузии, откуда в Петербург на постоянное жительство потянулись представители этого древнего народа.

Из татар происходил родственник Романовых по женской линии граф Федор Апраксин. По преданию, его предком был некий ордынец Салхомир, перешедший в XIV веке из Орды на службу к великому князю Рязанскому Олегу. Фамилия Апраксиных ведется от прозвища внука этого ордынца — Опраксы. Федор Матвеевич начал службу стольником при царе Федоре Алексеевиче. Позже принимал участие во всех «играх» «потешного» войска юного Петра. В 1700 году он был назначен главным начальником Адмиралтейского приказа, а затем и президентом Адмиралтейств-коллегии в звании генерал-адмирала. Вскоре Апраксин стал полным адмиралом. За первую морскую победу над шведами, одержанную галерным флотом под командованием Апраксина, петербуржцы прозвали его Великим Адмиралтейцем.

Если верить фольклору, полна удивительных неожиданностей и биография одного из самых известных людей петровского времени Александра Даниловича Меншикова. По одной из наиболее распространенных легенд, он был сыном придворного конюха и торговал пирожками. Однако, по другой, менее известной легенде, Меншиковы вышли из старинного литовского княжеского рода.

Известный государственный деятель и дипломат, вице-канцлер и один из ближайших сподвижников Петра I Петр Павлович Шафиров был сыном польского еврея из Смоленского воеводства по имени Шафир, что с польского переводится как «сапфир». После присоединения Польши к России Шафир перебрался в Москву и принял православие под именем Павла Филипповича Шафирова. Занимался торговлей. Если верить преданиям, однажды в его лавку заглянул Петр I. Там он и приметил расторопного сына хозяина лавки, юного паренька, стоявшего за прилавком. Царь разговорился и выяснил, что молодой человек обладает недюжинными лингвистическими способностями. Вскоре он назначил его переводчиком в Посольский приказ. Так началась государственная карьера Петра Шафирова. В 1703 году он был уже тайным секретарем Ф. А. Головина, в 1710-м — получает баронский титул, в 1722-м — назначается в сенаторы.

Женой Шафирова была Анна Самойловна Копьева. По некоторым, правда, не очень убедительным источникам, она приходилась супругу дальней родственницей. В браке у Шафировых родилось пять дочерей, которые в свою очередь породнились с самыми аристократическими семьями, среди которых были и потомки Рюриковичей и Гедеминовичей, считавшихся на Руси самыми древними и наиболее благородными. Анна вышла замуж за князя Алексея Матвеевича Гагарина, Марфа — за князя Сергея Григорьевича Долгорукова, Наталья — за графа Александра Федоровича Головина, Екатерина — за князя Василия Петровича Хованского, Мария — за президента Камер-коллегии Михаила Салтыкова.

Прямыми потомками Марфы Петровны и Сергея Григорьевича Долгоруковых считаются граф Сергей Юльевич Витте и поэт Петр Андреевич Вяземский. На правнучке Петра Шафирова, Екатерине Андреевне Колывановой, был женат историк Николай Михайлович Карамзин. Потомками Екатерины Петровны и Василия Петровича Хованских были князья Трубецкие, графы Строгановы, писатель Алексей Николаевич Толстой. Остается только задуматься, как могли развиваться и множиться эти русские благородные фамилии за пределами XVIII, XIX и XX веков, если бы не трагические последствия октябрьского переворота 1917 года.

Как мы уже говорили, присоединение Грузии к России повлекло за собой довольно массовый выезд грузин в северную столицу. Одним из самых известных из них был Петр Иванович Багратион. Он был потомком древнейшего и знаменитейшего грузинского царского рода. На Кавказе существует предание, согласно которому дом грузинских царей Багратидов находится в прямом родстве с библейским царем Давидом. Первоначально потомки Багратидов жили в Иерусалиме, затем оказались в плену у Навуходоносора и были переселены в Армению. В 885 году от Рождества Христова, как утверждает предание, один из Багратидов стал царем Армении. От того же корня будто бы происходит и род грузинских Багратидов.

В Отечественную войну 1812 года командовал 2-й армией. Судьба не дала ему возможность увидеть победу русского оружия над Наполеоном. В Бородинском сражении Багратион получил ранение осколком гранаты в ногу. Считается, что это ранение оказалось смертельным. На самом деле это не так. Рана вовсе не была опасной, но, как рассказывают очевидцы, узнав о падении Москвы, Багратион «впал в состояние аффекта и стал в ярости срывать с себя бинты». Это привело к заражению крови и последовавшей затем смерти полководца.

Народ по достоинству оценил полководческий талант Багратиона. В Петербурге фамилию князя Петра Ивановича с гордостью произносили: «Бог рати он, — и, пародируя известные слова Вольтера, сказанные им по другому случаю и в адрес другого человека, добавляли: — Если бы не было Багратиона, его надо бы изобрести».

4

Наиболее зримым вкладом иностранцев в петербургскую культуру по определению считается архитектура. А в ряду зодчих, составивших славу петербургского градостроения, первое место по праву принадлежит итальянцам. Юношеская мечта Петра создать на берегах Невы новую Венецию не могла быть реализована без представителей этих блестящих наследников античной цивилизации. Не случайно в «дар от правительства Итальянской Республики и муниципалитета города Милана в год 300-летия Петербурга» в сквере на Манежной площади были установлены скульптурные бюсты четырех архитекторов итальянского происхождения: Доменико Трезини, Бартоломео Франческо Растрелли, Джакомо Кваренги и Карла Росси. Бронзовые бюсты укреплены на капителях четырех основных архитектурных орденов, ставших некими символами единства всей европейской культуры.

Первый архитектор Петербурга Доменико Трезини прибыл в Россию в 1703 году. Это он в наиболее значительном своем архитектурном проекте — Петропавловском соборе — смело начертал непривычный для русского глаза острый, уходящий в небо высокий шпиль на многоярусной колокольне. Будто бы так было ближе к Богу. И верующим легче с Ним общаться.

Может быть, это и так. Но вот современный прямой потомок первого петербургского зодчего, литератор и журналист, исследователь древнерусской литературы Андрей Юрьевич Чернов как-то поведал семейную легенду, согласно которой их знаменитый предок вовсе не ориентировался на средневековую европейскую традицию строительства Божьих храмов. Во всяком случае, не это было главным. Просто Трезини решил создать своеобразный памятник русскому царю, внешний облик которого так поразил его при встрече. И действительно, если долго и внимательно всматриваться в силуэт Петропавловской колокольни, то она и впрямь начинает чем-то напоминать долговязую фигуру неутомимого императора, широко и размашисто шагающего по «топким невским берегам».

Трезини был похоронен на Сампсониевском иноверческом кладбище, первом городском кладбище Петербурга, предназначенном для погребения странников, то есть пришельцев из дальних стран. Их покой охранял святой Сампсоний Странноприимец. В советское время кладбище было снесено, и могила первого архитектора города, к сожалению, была безвозвратно утрачена.

Карл Росси был крупнейшим представителем петербургского классицизма в его наивысшей стадии — ампире. Его матерью была итальянская балерина, выступавшая в Петербурге. Подлинный отец зодчего не известен, но по слухам, сопровождавшим всю жизнь актрисы, им был какой-то богатый русский аристократ. В великосветских салонах поговаривали чуть ли не о наследнике престола, будущем императоре Павле I.

Заслуги Росси в петербургском зодчестве неоценимы. Это о нем говорили: «Росси не строит домов, он создает ансамбли». И действительно, за свою долгую творческую жизнь он спроектировал в Петербурге 12 площадей и 13 улиц. Одна из них заслуженно носит его имя. И если мы называем Петербург классическим, то в первую очередь это заслуга Карла Росси.

Росси учился и воспитывался у архитектора итальянского происхождения Викентия Бренны. В Петербурге Бренну считают одним из авторов Михайловского замка. Во всяком случае, согласно одной из легенд, лицо, изображенное на барельефном портрете на главной лестнице замка, принадлежит ему. Правда, оно столь идеализировано, что может принадлежать и другому человеку. Так это или нет, сказать трудно, но поговаривают, что Бренна мог предполагать о спорах вокруг авторства Михайловского замка и потому сам позаботился о таком собственном своеобразном автографе. Среди многочисленных парковых павильонов, созданных по проекту Бренны, выделяется крепость Бип, построенная Бренной в Павловске, на высоком холме над водами реки Славянки. Своим романтическим средневековым обликом это сооружение по духу роднится с Михайловским замком, что еще более наводит на мысль о его подлинном авторе.

Выдающийся итальянский театральный живописец Пьетро Гонзаго, основатель и ярчайший представитель так называемой ландшафтной архитектуры, приехал в Петербург в 1792 году. До сих пор поражают воображение его так называемые «обманные картины», рассказы о которых как о блестяще исполненных фокусах в Петербурге передавались из уст в уста. Говорили, что на стенах Розового павильона в Павловском парке он ухитрился так изобразить стекло оранжереи, за которыми виднелись фруктовые деревья, что возникала полная иллюзия реальности. Существует предание о том, как некая «бедная собачка расквасила себе морду, пытаясь вбежать в несуществующее пространство фресок Гонзаго».

Гонзаго умер в Петербурге от холеры в возрасте 80 лет во время эпидемии этой страшной болезни. Похоронен на Волковом кладбище. В Италии заслуги Гонзаго признали поздно, уже после смерти художника. Но и на родине его предков до сих пор его называют «русским художником».

Гонзаго приехал в Петербург по приглашению своего соотечественника, к тому времени более десяти лет уже работавшего в России архитектора Джакомо Кваренги. Кваренги был блестящим представителем архитектурного стиля, в значительной степени благодаря которому Петербург приобрел репутацию классического города.

Итальянцем по происхождению был видный художник, страстный адепт, последователь и приверженец классической школы живописи, автор знаменитого живописного полотна «Медный змий» Федор Антонович Бруни. Бруни окончил Петербургскую академию художеств, а с 1855 года стал ее ректором.

Рождение будущего художника окутано романтической тайной. Согласно некоторым источникам, Бруни родился 10 июня 1799 года в Милане, хотя Энциклопедия Брокгауза и Эфрона авторитетно сообщает, что это событие произошло в Москве, причем в 1800 году. Между тем известно, что отцом художника был итальянец швейцарского происхождения, который занимался реставрацией картин и росписью живописных плафонов. В свое время в поисках заработка он переселился из Италии в Россию. Некоторое время был преподавателем рисования в Царскосельском лицее.

На этом туманном фоне в Петербурге жила странная легенда о том, что будущего художника нашел во время своего известного перехода через Альпы А. В. Суворов. Будто бы он обнаружил в горах замерзающего мальчика, обогрел его, приютил, а затем привез в Петербург. Якобы это и был будущий живописец.

С тех пор прошло более двух столетий. В современной России живет и успешно работает шестнадцатый по счету художник из рода Бруни. Он утверждает, что в жилах всех Бруни «течет не кровь, а акварель».

Говоря об архитекторах, нельзя не сказать о Чарлзе Камероне, которого подарила нам далекая Шотландия. Камерон считается родоначальником русского классицизма. Свои основные архитектурные проекты он реализовал в парках Царского Села и Павловска. Благородное происхождение Камерона овеяно легендами.

Камерон прибыл в Петербург в 1779 году по приглашению Екатерины II. Он встречается с императрицей, после чего в Петербурге начинает бытовать романтическая биография архитектора, как оказалось впоследствии, выдуманная им самим. В разговоре с Екатериной он представился «племянником мисс Дженни», дочери знаменитого в Европе сэра Эвена Камерона, предводителя шотландцев, боровшихся в 1740-х годах за возведение на английский трон Стюартов. Этого Камерона в России знали. Мемуары его дочери, кстати, оказавшиеся впоследствии умелой подделкой, были переведены на многие языки мира, в том числе и на русский. Слава об этой женщине дошла до Петербурга и в течение долгого времени озаряла биографию архитектора.

Только из документов, обнаруженных в последнее время, выяснилось, что архитектор Камерон не имел к «мисс Дженни» никакого отношения. На самом деле Камерон был членом гильдии плотников, которую возглавлял его отец Вальтер Камерон. Затем Чарлз Камерон приобрел профессию гравера и только потом стал исследователем античных терм. Зачем было ему, известному ученому, но всего лишь однофамильцу мятежного шотландского аристократа, присваивать чужую биографию, так и осталось неизвестным.

Пожалуй, Франция не менее, чем Италия, имеет право на создание в Петербурге мемориала французских архитекторов. Французом был замечательный архитектор XVIII века Жан Батист Леблон. Он приехал в Петербург в 1716 году, но сумел прожить после этого всего три года. Однако, несмотря на раннюю смерть, успел создать первый генеральный план Петербурга на Васильевском острове. План не был осуществлен, но в памяти петербуржцев навсегда остался как образец регулярного европейского города. Сохранился в Петербурге и своеобразный топонимический памятник Леблону — линии Васильевского острова, каждая из которых по плану архитектора должна была стать набережной одного из многочисленных каналов, спроектированных им по образу итальянской Венеции.

Французами по происхождению были знаменитые братья Брюлловы. Младший, Александр, был архитектором, автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса зданий Пулковской обсерватории и других архитектурных сооружений.

Более известным был старший брат Брюлловых — Карл, один из крупнейших русских живописцев, автор нашумевшего в свое время живописного полотна «Последний день Помпеи». Восторженные современники присвоили художнику прозвище Карл Великий и по достоинству оценили его вклад в русское искусство: «И был „Последний день Помпеи“ / Для русской кисти первым днем».

Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного еще в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. Братья родились в Петербурге и здесь же, в Академии художеств, получили образование. По окончании академии они были направлены за казенный счет в Италию, для продолжения образования. Тогда же французская фамилия потомков гугенотов была русифицирована. Если верить фольклору, букву «в» в конце фамилии собственноручно приписал Александр I. Ему хотелось, чтобы фамилия талантливых, подающих надежды молодых людей из России звучала по-русски.

Из Франции в Петербург прибыл и создатель Исаакиевского собора Огюст Монферран, сорок лет возводивший крупнейший в Петербурге православный храм и мечтавший быть похороненным под его сводами. Николай I, к сожалению, отказал в этой нижайшей просьбе католику Монферрану, за что и поминается частенько недобрым словом в интернациональном и многоконфессиональном Петербурге.

Франции Петербург обязан и тем, что в России работал замечательный скульптор Этьен Морис Фальконе, приглашенный Екатериной II в Петербург для работы над монументом Петру I. «Медный всадник», как его стали называть в народе, стал не просто первым монументальным памятником в России, вписанным в городское пространство, но и художественным сооружением, с помощью которого фольклор определил свое отношение к петербургской многонациональности:

Когда б не инородец Фальконе,

И Петр не стоял бы на коне.

5

Великая, признанная во всем мире современная русская литература родилась в Петербурге. Пик ее наивысшего развития пришелся на XIX век. Практически она и началась всего лишь в середине второго десятилетия нового столетия, когда признанный мэтр русского классицизма в поэзии Гаврила Романович Державин, стареющий одописец екатерининской эпохи, передал литературное знамя XVIII века в руки юного лицеиста Александра Пушкина.

Державин происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы — Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду «К Фелице», адресованную Екатерине II, он подписал: «Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге».

Гаврила Романович родился в татарском селении, недалеко от Казани. В 1762 году начал службу солдатом, а затем офицером лейб-гвардии Преображенского полка. Участвовал в так называемой «революции 1762 года», в результате которой на русский престол взошла Екатерина II. В течение двух лет был статс-секретарем императрицы. Затем занимал ряд других важных государственных постов.

Державин по праву считается лидером русской поэзии XVIII века. Однако с появлением в литературе Пушкина значение Державина резко снизилось. Его риторические оды на дни восшествия монархов и по поводу других важных государственных событий, традиция которых восходит к середине XVIII века, в начале XIX столетия вызывали снисходительные улыбки и откровенное раздражение представителей новейшей школы в поэзии.

Конечно, и Пушкин родился не на пустом месте, и литературным отцом поэта Пушкина был не только Державин, но при этом нельзя забывать, что ранние произведения лицеиста Пушкина проникнуты державинскими темами, мотивами и интонациями. Вся атмосфера нового и необычного для России XVIII столетия от Антиоха Кантемира и Феофана Прокоповича до Ломоносова и Тредиаковского создавала благоприятные условия для неожиданного взлета новой литературы. Просто Державин, как никто другой, это хорошо понимал. По одной из легенд, когда на лицейском экзамене он услышал от своего блистательного преемника:

Навис покров угрюмой ночи

Над сводом дремлющих небес,

то попробовал отшутиться. На глазах у всех он привстал и воскликнул: «Я не умер!» Увы, шутки из этого не вышло. Его век заканчивался фарсом. Рассказывают, что однажды, услышав об очередном выпаде против него, он для выяснения обстоятельств пришел к Оленину, еще совсем недавно постоянно расхваливавшему его стихи. Как мальчишка, Державин бросился защищать свои стихи. Оленин смутился, не зная, что сказать. Но Державин понял и примирительно ответил: «Помилуй, Алексей Николаевич, если я от них отступлюсь, то кто же их защитит?»

К татарскому присутствию в русской поэзии мы еще вернемся, когда окажемся в XX веке, пока же обратимся к прозе.

Одним из тех, с кем Пушкин близко сошелся, еще будучи лицеистом, и кто оказал на формирование его мировоззрения несомненное влияние, был один из крупнейших русских писателей XVIII столетия Николай Михайлович Карамзин, основоположник целого направления в русской литературе — сентиментализма, автор хрестоматийно известной всем школьникам повести «Бедная Лиза». Однако более всего Карамзин известен как историк. О том, какое ошеломляющее впечатление на читающий Петербург произвела его «История государства Российского», можно судить по воспоминаниям одного современника. «В Петербурге оттого такая пустота на улицах, — пишет он, — что все углублены в царствование Иоанна Грозного в изложении Карамзина».

Род Карамзиных происходил из поволжских дворян, предки которых имели восточное происхождение. Отсюда первая часть его фамилии «Кара», что означает «черный». Как дворяне Карамзины были известны уже при Иване Грозном, на службе которого числился некий Семен Карамзин. Сам Николай Михайлович родился в деревне Карамзинке Симбирской губернии. Дружеским напоминанием о восточном происхождении Карамзина было прозвище его дочери Софьи Николаевны. Многочисленные гости историографа называли ее Самовар-паша. Она всегда разливала чай, сидя у самовара и приветливо улыбаясь.

Городской фольклор сполна отдал должное Карамзину. Он присвоил ему почетный титул «Граф истории» и наградил легендой о его порядочности и благородстве. Через два месяца после смерти Карамзина на Кронверке Петропавловской крепости казнили пятерых руководителей декабрьского восстания. До самого конца никто не верил, что приговор будет исполнен. От Николая I ожидали акта помилования. Не случилось. А в Петербурге родилась молва: «Будь жив Карамзин, казнь бы не совершилась».

Среди тех, кто так говорил о Карамзине, мог быть и Пушкин. Поэт хорошо помнил, что в деле о возвращении его из ссылки Карамзин сыграл едва ли не решающую роль. Он ходатайствовал за него перед царем. Связывает Пушкина с Карамзиным и то, что фамилия Пушкиных, как пишет сам Александр Сергеевич, «встречается поминутно в нашей истории» и не раз упоминалась летописцем нового времени Карамзиным в его многотомной «Истории государства Российского».

Род Пушкиных по отцовской линии ведется от некоего Радши, или Рачи, который еще во времена князя Александра Невского выехал в Россию из Славонии. В XIII веке такое название носили хорватские земли, расположенные в междуречье Дравы, Дуная и Савы. С XVI века это название стало официальным. В надписи под гербом Пушкиных эти земли называются Семиградскими: «Изъ Семиградской земли выехалъ знатной славянской фамилiи Мужъ честенъ Радша». Кстати, рисунок герба включает в себя изображение княжеской шапки на алой подушке, поднятую в уходившем своими корнями за древнее и смутное десятое колено, Лермонтов находился в родстве и с самим Пушкиным. Правда, это не более чем предположение. Дело в том, что до сих пор не установлено, от первой или второй жены деда родилась мать Лермонтова. Впрочем, ни Пушкин, ни Наталья Николаевна, ни сам Лермонтов об этом ровно ничего не знали.

Здесь надо сказать об одной особенности пушкинской родословной, которой исследователи не всегда предают должное значение. Дело в том, что Радша волею судьбы оказался предком Пушкиных по обеим линиям, и отцовской, и материнской. Предок Пушкина в шестнадцатом колене стольник Петр Петрович Пушкин, живший в 1644–1692 годах, имел двух сыновей. Старший, каптенармус Преображенского полка Александр Петрович, женатый на Евдокии Ивановне Головиной, стал прадедом Пушкина по отцу, а младший, Федор Петрович, взял в жены Ксению Ивановну Кореневу и стал предком Пушкина по материнской линии.

Среди более или менее знаменитых русских фамилий, которые пошли от этого Радши и были перечислены Пушкиным в «Автобиографии», есть и такие широко известные имена, как Мусины-Пушкины, Бутурлины, Мятлевы, Кологривовы.

Интересно отметить, что и сам Радша имел богатую и древнюю родословную. Только упоминание его далеких предков, а значит, и предков Пушкина — это увлекательнейший экскурс в историю Российского государства. Исследователи считают, что предком поэта в 31-м колене был сам легендарный Рюрик, а в 22-м колене — основатель Москвы Юрий Долгорукий. Предком поэта по прямой линии являлся Александр Невский. Родней Пушкину приходятся Дмитрий Пожарский и Михаил Кутузов. Предки Пушкина были известны во времена Ивана Грозного. Четверо Пушкиных подписались под грамотой об избрании на царство Романовых. Служили Пушкины и при Петре I.

Письменные свидетельства о фамилии Пушкиных впервые появляются в XV веке. Тогда под этой фамилией был записан дворянин Константин Пушкин, который был младшим сыном некоего Григория Александровича по прозвищу Пушка, принадлежавшего в свою очередь к седьмому колену от основателя рода легендарного Радши.

Если родословная отца Пушкина считалась в России довольно традиционной, то происхождение матери поэта, Надежды Осиповны, представляется более экзотичным. Прадедом Пушкина по материнской линии был русский военный инженер, генерал-аншеф, начинавший свою карьеру с должности камердинера и личного секретаря Петра I, африканец абиссинского происхождения Абрам Петрович Ганнибал.

Надежда Осиповна была дочерью сына Абрама Петровича — Осипа Абрамовича. В молодости она слыла необыкновенной красавицей, была украшением салонов, где ей постоянно ласково и любовно намекали на африканское происхождение. В глаза и за глаза ее называли Прекрасной Креолкой или Прекрасной Африканкой. Правда, среди дворовых людей можно было услышать и более вульгарное прозвище Арапка. Пушкину льстило древнее и благородное происхождение матери. Абиссинские цари считали себя прямыми потомками царя Соломона и царицы Савской.

Из истории известно, как Ганнибал появился в России. Русский посланник в Константинополе Савва Рагузинский в 1705 или 1706 году прислал приобретенного им на рынке рабов ребенка в подарок Петру I. Правда, в пушкинском Петербурге бытовала злая легенда о том, что Ганнибал был куплен Петром у пьяного английского матроса за бутылку рома. Известно, что эта легенда стала предметом яростного ожесточенного литературного спора между Пушкиным и Булгариным. В ответ на бесцеремонный выпад последнего Пушкин ответил стихами, в которых вывел этого литературного фискала и доносчика под именем Видока Фиглярина. Все в этом прозвище было убийственным. Имя полностью совпадало с фамилией известного французского сыщика Эжена Франсуа Видока, а фамилия была произведена от фигляра, то есть грубого жалкого шута.

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

Так или иначе, царь крестил десятилетнего мальчика, дав ему в качестве восприемника свои имя, отчество и фамилию: Петр Петрович Петров. Абрамом он стал по собственной инициативе. Будто бы, еще находясь в мусульманской Турции, он так привык к данному ему там имени Ибрагим, что выпросил разрешение называться в России русским аналогом этого имени.

С фамилией сложнее. Согласно одной легенде, Абрам Петрович получил ее лично от Петра в честь легендарного полководца Древнего мира — покорителя Карфагена Ганнибала, причем, скорее всего, первоначально Ганнибал было прозвищем чернокожего мальчика. Согласно другой легенде, фамилию Ганнибал он присвоил себе сам, в память о своем африканском происхождении. И произошло это гораздо позже, уже после смерти Петра I. Будто бы во время ссылки в Сибирь он решил, что громкая фамилия поможет ему в его положении ссыльного. Во всяком случае, известно, что первоначально чернокожего генерала звали просто Абрам-арап или Абрам Петров и только потом, через несколько десятилетий, «Петров» превратилось в «Петрович». Тогда же появилось и добавление — Ганнибал. Историкам известно и первое упоминание имени Ганнибал в качестве фамилии. Впервые оно упоминается только в 1727 году, в официальном документе, связанном с приездом Абрама Петровича в Сибирь: «В декабре месяце прибыл из Тобольска лейб-гвардии, бомбардирной роты, поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения селингинской крепости».

Как попал чернокожий мальчик из Эфиопии, где он родился, в Турцию, непонятно, но в семье Пушкиных сохранилась легенда о том, что единокровный брат Ганнибала однажды отправился на поиски Ибрагима. Не найдя Ибрагима у турецкого султана и узнав каким-то невероятным образом, где надо его искать, брат будто бы явился в Петербург с дарами в виде «ценного оружия и арабских рукописей», удостоверяющих княжеское происхождение Ибрагима. Братья встретились, но православный к тому времени Абрам Петрович Ганнибал, как рассказывает предание, не захотел вернуться к язычеству, и «брат пустился в обратный путь с большой скорбью с той и другой стороны». По другому преданию, Петр сам категорически отказал Ганнибалу в его возвращении на родину предков.

Младшим современником Пушкина был Лермонтов. Он родился в 1814 году, и к моменту гибели Пушкина ему было всего 22 года. Лермонтов происходил из старинного шотландского рода, один из представителей которого служил наемником в польской армии и был захвачен в плен русскими в 1613 году. В свою очередь этот предок Лермонтова вел свое происхождение от некоего Лермонта, в роду которого, как утверждают легенды, еще в далеком XIII веке был шотландский поэт, «получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы». У Лермонтова этот волшебный дар проявился столь рано, что уже к семнадцати годам в его творческом багаже было около трехсот написанных им стихов, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ.

В сложной системе генеалогических связей Лермонтов приходился пятиюродным братом жене Пушкина Наталье Николаевне. В еще более давнем родстве, уходившем своими корнями за древнее и смутное десятое колено, Лермонтов находился в родстве и с самим Пушкиным. Правда, это не более чем предположение. Дело в том, что до сих пор не установлено, от первой или второй жены деда родилась мать Лермонтова. Впрочем, ни Пушкин, ни Наталья Николаевна, ни сам Лермонтов об этом ровно ничего не знали.

Формирование Золотого века русской литературы проходило на фоне небывалого общественного подъема и подлинного патриотизма, вызванного неслыханными победами 1812 года. Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои двенадцатого года вынесли из Заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в ярких лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия представали совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги». Первый из Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет из себя щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находятся рыцарский шлем и дворянская корона, которые венчают два оленьих рога. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил все свое имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Однако девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру. Вскоре она стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти ее, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, — в Россию, где стали Олениными.

Салон Олениных в собственном его доме на Фонтанке считался одним из самых модных в Петербурге. Его постоянными посетителями были Пушкин, Крылов, Гнедич, Кипренский, Карл и Александр Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. В истории формирования их художественных вкусов и общественных взглядов салон Оленина сыграл выдающуюся роль.

6

Переосмысливая название драматических сцен Пушкина, давно уже ставшее художественной метафорой радостной и беспечной жизни во время общественных бедствий и потрясений, можно сказать, что Серебряный век русской культуры был «пиром во время чумы». Роскошный пир литературы и искусства во время страшной эпидемии революционной чумы, стремительно пожиравшей в начале XX века несчастную Россию, породил небывалый всплеск творческой активности интеллигенции, социальной задачей которой стала настоятельная необходимость выявить и обозначить напряженную, грозящую взрывом атмосферу, царившую в обществе. Чему больше способствовал этот процесс — тушению опасного пламени революции или его разжиганию, сказать трудно, но то, что на развалинах разоренной страны недосягаемыми вершинами творчества на все времена остались имена Блока, Ахматовой, Гиппиус, — факт, пожалуй, ни у кого сомнений не вызывающий.

Старшей по возрасту среди них была Зинаида Николаевна Гиппиус. Она же считается одним из главных идеологов наиболее яркого направления в искусстве рубежа XIX и XX веков — символизме. Гиппиус родилась в 1869 году. Ее предки в XVI веке переселились из немецкого княжества Мекленбург в Москву. Там они поменяли фамилию фон Гиген на фон Гиппиус, а позже отказались и от частицы «фон». В Петербурге Гиппиус жила в известном доме Мурузи на Литейном проспекте. Здесь в четырехкомнатной квартире на пятом этаже она вместе со своим мужем, писателем Дмитрием Мережковским, устроила литературный салон, который на протяжении многих лет был едва ли не самым известным и модным в столице. Царила в салоне капризная и прекрасная Зинаида Гиппиус. К ней прислушивались, и очень часто ее парадоксальные мысли вдруг превращались в общественное мнение.

Между тем мнения о ней самой были самые противоречивые. В сознании современников она была «то боттичеллиевской мадонной, то демонической соблазнительницей», что как нельзя лучше отражало общее состояние раздвоенности и противоречивости, царившее во всем обществе того предреволюционного времени. Ее называли Петербургской Кассандрой и Декадентской Мадонной, Зинаидой Прекрасной и СтервоЗинкой, Дерзкой Сатанессой и Белой Дьяволицей. Дама с Лорнетом — прозвище, данное Гиппиус познакомившимся с ней в 1915 году Сергеем Есениным, было, пожалуй, самым безобидным.

В 1920 году, не приняв ни революции, ни советской власти, Зинаида Гиппиус выехала за границу. Умерла в эмиграции, так и оставшись непримиримым врагом большевиков.

Через год после отъезда Гиппиус при странных, окутанных тайной и до конца так и не выясненных обстоятельствах скончался крупнейший русский поэт XX столетия Александр Блок.

По материнской линии Блок принадлежал к древнему дворянскому роду Бекетовых, известному по старинным родословным книгам Симбирской, Саратовской и Пензенской губерний. По линии отца корни Блоков уходят в Германию XVI столетия. Если верить семейным легендам, то в жилах Блоков течет кровь некоего фельдшера из Мекленбурга, который будто бы поступил на русскую службу и стал врачом при царе Алексее Михайловиче. Сам Блок искренне верил в эту «родословную версию».

Но даже если это не более чем легенда, то фамилия того мекленбургского фельдшера вполне реальная. Известно, что некий Иоганн Фридрих фон Блок изучал медицину в Ростокском и Берлинском университетах, поступил на русскую службу, в России женился на немке, прослыл искусным врачом и в 1785 году был назначен лейб-хирургом при наследнике престола Павле Петровиче. В 1796 году Иван Леонтьевич Блок, как он стал сам себя называть, за долгую и безупречную службу был возведен в российское дворянство.

Внешний вид Блока был строгим, замкнутым и загадочным. Это вполне соответствовало представлениям петербургской читающей публики о поэтах — демонических властителях душ. Он был влюбчив, не отказывал себе в лишнем бокале вина, был завсегдатаем ресторанов с сомнительной репутацией. Среди друзей и знакомых его называли Северным Дон Жуаном, намекая на сходство с героем поэмы Байрона «Дон Жуан». Это роднило Блока с его великим предшественником Пушкиным, которого в Петербурге называли Русским Байроном. И не только это. Согласно одной из легенд, незадолго до смерти Блок говорил: «Чем ближе к смерти, тем больше я люблю Пушкина. Только перед смертью можно до конца понять и оценить Пушкина, — и после короткой паузы добавил: — Чтобы умереть вместе с Пушкиным».

И действительно, Блок умер в возрасте 41 года. Если вычесть четыре года, прошедшие с трагического октября 1917 года, когда рухнули все традиционные основы, на которых покоилась жизнь, и в представлении большинства подлинных интеллигентов фактическая смерть уже не имела никакого значения, то получится как раз 37 лет — возраст, в котором погиб Пушкин.

Блок был кумиром другого крупнейшего поэта Серебряного века Анны Андреевны Ахматовой. Однажды она посетила поэта в его «доме сером и высоком / У морских ворот Невы», в Коломне, на Офицерской улице. По Петербургу поползли слухи, что у них роман. Но мало ли что говорили об этой яркой, величественной, с царственным характерным профилем загадочной женщине, рано вошедшей в поэтический мир Петербурга начала XX столетия.

Подлинная фамилия Ахматовой — Горенко. Ее отец был инженером-механиком, сначала на флоте, затем на железной дороге. Писателей не любил и, когда понял, что у его дочери проявился литературный талант, дал понять, что не желает, чтобы она подписывалась его именем. Тогда Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского князя Ахмата, прямого потомка Чингиса.

По отцовской линии она была гречанкой. От отца у Ахматовой сохранился греческий профиль. По мнению самой Анны Андреевны, ее греческие предки были морскими разбойниками. О них сохранилась семейная легенда о том, как одна из женщин, у которой муж умер в море, сама довела корабль до берега. Вероятно, вся эта экзотика оказала немалое влияние на многочисленные прозвища, которыми награждали ее впоследствии. Так, Ахматову называли Татарской Княжной, Египетской Мумией, Последней Херсонеситкой и даже Акумой, что в переводе с японского означало «нечистая сила».

После революции Анна Ахматова не уехала за границу, как это сделала Зинаида Гиппиус, и не ушла из жизни, как это случилось с Блоком. Она осталась на своей родине и сполна прошла через все ужасы железного века русской культуры. Ахматова пережила расстрел своего первого мужа Николая Гумилева, смерть на сибирской каторге второго мужа Николая Пунина, многочисленные аресты сына Льва, ГумиЛевушки, как его называли близкие. В августе 1946 года она стала жертвой печально знаменитого Постановления ЦК ВКП(б), прямым следствием которого стали беспрецедентные гонения на поэтессу. Ее стихи перестали печатать в газетах и журналах. О выпуске книг никакой речи не могло идти вообще. Чему ж удивляться, если редкие биографические сведения об Ахматовой обходили стыдливым молчанием ее происхождение. Большевики сделали все, чтобы превратить нас в манкуртов без роду и племени, или, как об этом исчерпывающе сказано в русском фольклоре, в иванов, не помнящих родства своего.

Это касалось не только Ахматовой. Анкеты русских, а особенно советских деятелей культуры должны были быть чистыми, целомудренными и не запятнанными родством с предками дворянского, а тем паче иностранного происхождения. Рядом с именами Достоевского, Шостаковича, Фрейндлих должно было стоять одно-единственное, раз и навсегда канонизированное прилагательное: русский писатель, русский композитор, русская актриса. Тем более если эти имена становились символами эпохи. Так, например, совершенно неожиданно для широкой публики стало известно происхождение старинного рода ленинградской поэтессы Ольги Берггольц.

Оказалось, что ее предком был уже упомянутый нами в очерке камер-юнкер Гольштинского герцога Ф. В. Берхгольц, который приехал в Россию вместе с юным Карлом Петром Ульрихом, будущим императором Петром III. Как мы уже говорили, Берхгольц оставил бесценные мемуарные свидетельства о жизни и быте России в XVIII веке. Так что склонность к литературному творчеству Ольга Федоровна унаследовала от своего немецкого предка.

Берггольц родилась в 1910 году, начала печататься рано. В 1934 году появился первый сборник ее стихов. Но особую известность Ольга Берггольц приобрела во время блокады, когда работала диктором на Ленинградском радио. Она вела почти ежедневные радиопередачи. Ее голос был хорошо знаком всем блокадникам. Она была символом мужества, стойкости и надежды. Ее называли Ленинградской Мадонной, Блокадной Музой и Голосом Ленинграда.

Рассказывают, что в последние годы жизни она не раз говорила, что хотела бы быть похороненной на Пискаревском кладбище, где в братских могилах лежат около полумиллиона ленинградцев, погибших от голода и бомбежек во время страшной блокады 1941–1944 годов. И будто бы даже обращалась с этой просьбой к властям. Не разрешили.

Но с Пискаревским кладбищем она все-таки осталась связанной навеки. Когда в 1956 году на кладбище начали возводить мемориальный ансамбль, именно ей поручили написать памятный текст на центральной стеле. Выбитые на мемориальных камнях проникновенные слова «Никто не забыт, и ничто не забыто» принадлежат ей. Они давно вошли в золотой фонд петербургской фразеологии и стали крылатыми. А прах самой Ольги Федоровны покоится на Литераторских мостках Волкова кладбища. Над ее могилой установлен простой деревянный крест с портретом поэтессы.

7

Понятно, что Петербург не может обладать монопольным правом на интернациональный состав своего населения. И другие города с более или менее крупным административным статусом славятся своей многонациональностью. Эти города намного старше Петербурга. У них более древняя история. Рядом с их сединами Петербург с его десятью-одиннадцатью поколениями жителей, имевших место быть от его основания до наших дней, кажется непростительно юным. Скандинавские князья в Старой Ладоге, варяжские гости в Новгороде, немцы в знаменитой московской Лефортовой слободе появились задолго до основания северной столицы. Да и предки многих героев нашего очерка, как мы уже видели, выехали с иных земель в Московскую Русь в допетербургский период отечественной истории.

Но есть одно обстоятельство, позволяющее выделить Петербург из общего ряда подобных городов. Это уникальность самого возникновения Петербурга — вдруг в непригодном для жизни месте, на самом краю империи, вдали от людских ресурсов, от природных богатств, от плодородной земли. Уже только одно это позволило превратить строящийся Петербург в уникальный полигон, лабораторию, где предоставлялась редкая возможность реализовать мощный потенциал наиболее пассионарной части как своих, так и иноземных народов. «Окно в Европу», прорубленное Петром Великим в 1703 году, открыло для этого невиданные возможности. В Петербург хлынул поток иностранцев из Европы, появилась армия иноязычных народов из собственных внутренних губерний. Потянулись на «вечное житье» в новую столицу потомки иностранных подданных, некогда явившихся на Русь княжить в Новгороде или Изборске, воевать на стороне Дмитрия Донского и Александра Невского, служить при дворе московского царя Алексея Михайловича.

Петербург с самого начала своего существования обладал такой магнетической силой, что созданные народной мудростью формулы «От каждого порога на Питер дорога» и «Псковский да витебский — народ самый питерский» в равной степени относятся как к своим собственным провинциалам, так и к выходцам из немецких, французских, польских, итальянских и иных земель. Все они по прибытии в Петербург становились петербуржцами в первом поколении.

Но в отличие от известной формулы «лоскутного одеяла», определяющего правила совместного сосуществования разных народов и национальностей, при котором границы между ними, как нитяные стежки между лоскутками на том самом пресловутом одеяле, все-таки заметны, Петербург был более склонен жить по иной формуле. Фигурально говоря, он стал «плавильным котлом», в котором все национальности переплавляются в единую общность, при том, что расовые, этнические и иные особенности всех групп населения сохраняются. Универсальной дефиниции для подобной общности человечество пока еще не придумало, хотя региональный опыт такого именования в Петербурге уже есть. Так, если верить фольклору, на вопрос о национальности жители Петербурга все чаще отвечают: «Петербуржец».

Полководцы великой отечественной войны

Как они виделись в городском фольклоре

№ 5, 2010 г.

1

Страшные потери, понесенные Красной армией в первые часы, дни, недели и месяцы войны, нельзя объяснить только внезапной, вероломной, без объявления войны агрессией фашистской Германии на миролюбивый Советский Союз, как об этом на протяжении многих десятилетий с упорством, достойным лучшего применения, твердила неутомимая советская пропаганда. Это не так. Войну ждали. К войне готовились. Якобы именно для этого в 1939 году с Германией и были заключены Пакт о ненападении и Договор о дружбе и границе. Это будто бы давало дополнительную возможность Советскому Союзу подготовиться к возможной войне, причем к войне не оборонительной, а наступательной, как об этом объявил сам Сталин в речи перед выпускниками военных академий в мае 1941 года. И действительно вроде бы готовились. Численность Красной армии возросла с 2,5 миллионов в январе 1939 года до 4,2 миллионов к январю 1941 года. А к 1 июня того же 1941 года она достигла небывалой отметки в 5 миллионов человек. На выпуск военной техники была ориентирована практически вся легкая и тяжелая промышленность огромной индустриальной страны. Втрое увеличились военно-воздушные силы, стремительно нарастал выпуск танков. Был создан мощный военно-морской флот.

И тем не менее война застала страну врасплох. Оцепенение, охватившее армию, стоило нам слишком дорого. По официальным данным Министерства обороны, только «безвозвратные потери 1941 года составили 3 миллиона 308 тысяч человек». За один месяц после начала войны немецкая армия продвинулась на 700 километров в глубь Советского Союза. Были оккупированы Молдавия, Белоруссия, Латвия, Эстония, Литва, половина Украины. Немецкие войска вошли в столицы союзных республик Киев и Минск, замкнули блокадное кольцо вокруг Ленинграда, стремительно продвигались к Москве.

К сожалению, в первый период войны не выдержал испытания на прочность и прославленный в героических стихах и песнях моральный дух советского воина, его патриотизм. Винить за это солдата нельзя. О какой беззаветной любви к советской власти могла идти речь, если еще так жива была память о погибших родных и близких во время бесчеловечного раскулачивания и массовой коллективизации, память об арестах и переселениях, память об утраченном домашнем хозяйстве и голодном существовании в закрепощенной беспаспортной деревне? С 1941-го по 1945 год в плену оказались 5 миллионов 800 тысяч военнослужащих, из них только в первые месяцы войны в плен сдались около 3 миллионов солдат и офицеров Советской армии. По количеству это равнялось численности всей нашей армии в мирное время. Среди них были и представители высшего командования. Из 81 генералов, взятых в плен немцами за все время войны, 77 были пленены в первые месяцы.

Но и это еще не все. За всю историю мировых войн Советский Союз оказался единственной в мире страной, почти миллион граждан которой добровольно записался во вражескую армию. О чем еще, кроме крайне негативного отношения к советской власти рабоче-крестьянских масс, из которых в основном и состоял рядовой состав вооруженных сил, может говорить этот позорный феномен в отечественной истории? Были, конечно, и другие примеры: и мужество, и героизм, и самопожертвование, и подлинный патриотизм, но это не дает оснований пренебречь цифрами, отказаться от них ради каких-то высших целей. Что было, то было.

В 1942 году вышел приказ народного комиссара обороны за № 227, в котором косвенно признавался беспрецедентно низкий моральный дух армии. В приказе говорилось: «…народ проклинает Красную армию, которая оставляет на растерзание врагу женщин, стариков и детей…» Но ни бесчеловечные приказы командования, ни жесточайшие репрессии НКВД не помогали. По некоторым данным, опубликованным недавно в немецкой газете «Suddeutsche Zeitung», только «в Сталинграде было расстреляно за трусость 13 000 советских солдат». Только ли за трусость? И можно ли назвать трусостью нежелание выполнять бесчеловечные приказы бездарных командиров и устилать собственными трупами дорогу к победе?

Но дело было не только в рядовых. Репрессии свирепствующих бериевских палачей в равной степени распространялись не только на солдат и младших офицеров, но и на высший командный состав. За время войны по приговорам военных трибуналов было расстреляно 20 генералов. Правда, в вину им вменялось, кроме трусости, еще и некомпетентность, и грубые ошибки в командовании армиями и фронтами, приведшими к поражениям в тех или иных сражениях.

И все-таки смеем утверждать, что далеко не только это стало подлинной причиной жестоких поражений первых месяцев войны. Что же тогда?

История Советского Союза, начавшаяся с большевистского переворота в октябре 1917 года, в совокупной народной памяти ассоциировалась не только с холостым, то есть, как этого очень хотелось партийным идеологам, гуманным, мирным выстрелом «Авроры» по Зимнему дворцу. Было и другое. В фольклоре это было сформулировано в бескомпромиссной формуле: «Выстрел „Авроры“ — начало террора». Теперь это был уже государственный террор. Он подчинялся строгой революционной логике, выработанной еще в пору подпольного индивидуального террора: «Кто не с нами, тот против нас» и «Если враг не сдается, его уничтожают». Государственный террор носил классовый характер. Разбираться с каждой отдельной личностью было недосуг. Строительство коммунизма не терпело отлагательств. Уничтожали целые социальные группы: сначала кулаков и подкулачников, затем казаков и кронштадтских моряков, потом взялись за бывших дворян, аристократов, священнослужителей, интеллигентов. К началу 1930-х годов добрались до офицерского состава Красной армии. Каждый раз это освящалось лицемерной, не поддающейся никакой логике сталинской демагогией. С одной стороны: «Кадры решают все», с другой: «Незаменимых у нас нет». Это одновременно и развязывало руки сталинским опричникам, и успокаивало народ.

Террор против армии сделал свое черное дело. Было репрессировано около 40 тысяч командиров всех рангов, среди которых военкомы полков составили третью часть всех пострадавших. Только генералов в 1937–1941 годах в застенках НКВД было физически уничтожено 802 человека. Это было более чем вдвое больше, чем всех генералов, погибших в сражениях Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Чтобы представить масштабы террора, приведем опубликованные в широкой печати цифры расстрелянных командиров высшего состава. Из 16 командармов 1-го и 2-го ранга погибли 15; из 67 комкоров — 60; из 199 комдивов — 136; из 397 комбригов — 221; из 4 флагманов флота — 4; из 6 флагманов 1-го ранга — 6; из 15 флагманов 2-го ранга — 9; из 17 армейских комиссаров 1-го и 2-го ранга — 17; из 29 корпусных генералов — 25; из 97 дивизионных комиссаров — 79; из 36 бригадных комиссаров — 34.

Умело спроектированная в кабинетах Кремля, хорошо отлаженная в иезуитских средневековых застенках Лубянки и обильно смазанная жертвенной кровью соотечественников репрессивная машина сбоев не давала. Достаточно привести только один факт. К осени 1941 года на Лубянке в ожидании решения своей судьбы оставалось 25 генералов и высших офицеров Красной армии, дела которых по разным причинам не успели закончить. В преддверии возможного захвата немцами Москвы их вывезли в Куйбышев и в октябре того же года без суда расстреляли. Некоторым из них в ходе предварительного следствия ставились в вину в том числе и антигерманские настроения, за которые, как известно, в мирные предвоенные годы многие расплачивались свободой, а то и жизнью.

С профессиональным интересом за происходящим в Советском Союзе следили в фашистской Германии. Однажды, обращаясь к Кейтелю, высказался на эту тему и Гитлер. «Первоклассный состав высших военных кадров, — удовлетворенно сказал он, — истреблен Сталиным. Необходимые умы в подрастающей смене еще отсутствуют». А вот что писал в своем дневнике один из главных разработчиков пресловутого «Плана Барбароссы», начальник немецкого Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер: «Русский офицерский корпус исключительно плох, производит жалкое впечатление. Гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня».

И это, к сожалению, была чистая правда. На место репрессированных командиров дивизий и командующих армий приходили вчерашние майоры и подполковники, образовательный уровень которых оставлял желать много лучшего, а боевой опыт зачастую и вовсе отсутствовал. К январю 1940 года были заново назначены свыше 70 % командиров дивизий и столько же командиров полков, 60 % комиссаров. К концу 1941 года из 225 командиров полков не было ни одного с полным высшим образованием, и только 25 % из них закончили средние военные учебные заведения (училища). Остальные — только курсы младших офицеров.

К этому следует добавить чувство естественного человеческого страха, который испытывали вновь назначенные командиры. Этот страх лишал их инициативы, заставлял выполнять самый дикий приказ, исходящий сверху. Страх был вызван не только знанием судеб своих смещенных или репрессированных предшественников, но и неуверенностью в завтрашнем дне из-за постоянных должностных перемещений, принятых в сталинской практике руководства страной и армией. Новые назначенцы не успевали ознакомиться с обстановкой и познакомиться с вверенными им воинскими частями, как тут же вынуждены были вступать в новые должности. К тому времени в обезглавленной и обескровленной Красной армии оставалось примерно 8 % от кадрового состава, числившегося на 22 июня 1941 года. Остальные 92 % составляли наспех обученные и плохо экипированные призывники. Людские ресурсы у страны были поистине неограниченные. Бабы исправно рожали, подрастающая молодежь была бесправна, а военкоматы в тылу работали бесперебойно. О нуждах промышленности в этом смысле никто не беспокоился, для работы на заводах годились старики и дети.

В таких условиях протекал первый, самый жестокий период Великой Отечественной войны. Об этом говорит современная историческая наука, опираясь на неопровержимые факты, которые становятся все более и более доступными для осмысления.

А теперь попробуем посмотреть на все это сквозь призму фольклора, то есть глазами победившего народа. И попытаемся на примере Ленинградского фронта и героической 900-дневной блокады понять, кто же довел армию и страну до катастрофы 1941 года и кто несет ответственность за нечеловеческие жертвы, исключительно благодаря которым и был приобретен кровавый опыт войны, приведший наконец нас к долгожданной победе в мае 1945 года.

2

Если высшее руководство страны, и в том числе Сталин, в войну с Германией не верили и всякие попытки предупредить о конкретной дате ее начала отвергали, считая их вражеской провокацией, то в народе предощущение надвигающейся беды чувствовалось с поразительной определенностью. Это отразилось в городском фольклоре. Даже весной 1941 года, когда до начала войны оставались считанные недели, фольклор оставался, пожалуй, единственным общественным барометром, который показывал состояние тревожной предгрозовой атмосферы. По воспоминаниям Натальи Петровны Бехтеревой, в небе над Театром имени А. С. Пушкина несколько дней подряд был отчетливо виден светящийся крест. Его запомнили многие ленинградцы. Люди по-разному объясняли его происхождение, но абсолютно все сходились на том, что это еще один знак беды, предупреждение ленинградцам о предстоящих страшных испытаниях.

Еще в начале 1941 года верующие старушки рассказывали, что на старинном кладбище Александро-Невской лавры появился старичок с крыльями. «Ходит между могилами, сам собой светится, а слова не говорит». Только когда явилась милиция, старичок взлетел на склеп и оттуда произнес: «Руками не возьмете, пулей не собьете, когда схочу — сам слечу. Делаю вам последнее предупреждение: идет к вам черный с черным крестом, десять недель вам сидеть постом, как станет у врат — начнется глад, доедайте бобы — запасайте гробы. Аминь!» Сказал так старичок с крыльями и улетел, только его и видели.

Были и менее сказочные приметы надвигающейся катастрофы. Сохранилось предание о том, что в самом конце 1930-х годов сотрудники НКВД изо дня в день ходили по старым ленинградским квартирам, как рассказывали старожилы, с завидным служебным рвением выискивали старые адресные книги и вырывали из них страницы с картами и планами Кронштадта. Только с началом войны стало более или менее понятно, зачем это делалось, хотя все догадывались, что немцам такие карты были известны гораздо лучше, чем самим ленинградцам.

В народе верили, что и война, и блокада — это наказание за изменение названия города с Петрограда на Ленинград. Среди интеллигенции переименование связывали с известным «проклятием царевича Алексея». Умирая в 1718 году в страшных муках на дыбе в каземате Петропавловской крепости, сын Петра I Алексей проклял весь род ненавистных ему Толстых до 22-го колена.

Первым проклятие царевича Алексея настигло Петра Андреевича Толстого, или Иуду Толстого, как его называли в народе. Именно ему Петр поручил вернуть в Россию сбежавшего со своей любовницей за границу царевича Алексея. Петр Андреевич буквально обшарил всю Европу и нашел-таки царевича в Италии. Лестью, обманом, шантажом и посулами Толстому удалось уверить Алексея в родительском прощении, после чего царевич согласился вернуться в Россию. Конец этой авантюры Толстого известен. Алексей по прибытии в Петербург был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут допросам с пристрастием, в результате чего скончался. По некоторым преданиям, он был либо задушен подушкой, либо отравлен ядом по личному указанию самого Петра.

В 1727 году, через два года после смерти Петра I, Петр Толстой был арестован, сослан в Соловецкий монастырь и заточен в каменную келью, вырубленную в монастырской стене. Там через два года он скончался.

Проклятие царевича периодически напоминало о себе появлением в роду Толстых либо слабоумного, либо совершенно аморального Толстого. Одним из них в XIX веке и был известный Федор Толстой-Американец — картежник, шулер и дуэлянт, прославившийся в Петербурге своей исключительной безнравственностью и безграничным цинизмом.

Но предсмертное проклятие опального царевича легло не только на род Толстых. Умирая мучительной смертью, он будто бы проклял и город, построенный его отцом вопреки древнерусским традициям и обычаям дедов: «Петербургу быть пусту!» И это страшное проклятие, утверждает семейное предание современных Толстых, время от времени дает о себе знать. С ним связывают и появление именно в Петербурге бесов, описанных Достоевским и захвативших власть в 1917 году; и 900-дневную блокаду, в результате которой Ленинград должен был превратиться в ледяную пустыню.

Между тем в предвоенном Ленинграде неожиданно возник интерес к Тамерлану, особенно после того, как научная экспедиция сотрудников Эрмитажа выехала в Самарканд для изучения усыпальницы Гур-Эмир, где покоится прах знаменитого завоевателя XIV века. «Ленинградская правда» публиковала ежедневные отчеты о ходе работ. В одной корреспонденции из Самарканда рассказывалось о том, как с гробницы Тамерлана была снята тяжелая плита из зеленого нефрита. «Народная легенда, сохранившаяся до наших дней, — писал корреспондент ТАСС, — гласит, что под этим камнем — источник ужасной войны». Многих читателей это рассмешило. Какое фантастическое суеверие думать, что, сдвинув древний камень с места, можно развязать войну!

8 сентября 1941 года, в первый день блокады, впервые был предпринят мощный массированный налет фашистской авиации на Ленинград. Вместе с бомбами на ленинградцев посыпались пропагандистские фашистские листовки. Подбирать их опасались. За их хранение можно было поплатиться жизнью. Власти побаивались немецкой пропаганды, и листовки уничтожались. Но их тексты — яркие и лаконичные — запоминались. Как рассказывают блокадники, многие из них превращались в пословицы и поговорки, которые бытовали в блокадном городе: «Доедайте бобы — готовьте гробы», «Чечевицу съедите — Ленинград сдадите». В конце октября, накануне очередной годовщины революции, город познакомился с предупреждениями: «До седьмого спите, седьмого ждите», «Шестого мы будем бомбить, седьмого вы будете хоронить». Авторство некоторых подобных агиток приписывается лично фюреру.

3

Несмотря на явные признаки надвигающейся катастрофы, для Ленинграда, как, впрочем, и для всей страны, начало войны и стремительное наступление немцев на ленинградском направлении стало полной неожиданностью. Достаточно сказать, что первые попытки массовой эвакуации детских учреждений: яслей, детских садиков и младших классов школ — осуществлялись в западном направлении, навстречу приближающейся немецкой армии. Эшелоны с детьми и стали первыми жертвами жесточайших налетов фашистской авиации.

Только через два месяца после начала войны, 23 августа 1941 года, с целью прикрытия непосредственных подступов к городу был образован Ленинградский фронт. В сентябре 1941 года командующим войсками Ленинградского фронта был назначен Ворошилов.

У Ворошилова было легендарное героическое прошлое. Во время Гражданской войны он командовал целыми армиями и фронтами. С 1925 года занимал должность наркома по военным и морским делам. В 1935 году ему, первому в Советском Союзе, было присвоено звание маршала. В народе его называли Красным Маршалом. В 1940 году Ворошилов занимал должность председателя Комитета обороны Советского Союза.

В фольклоре образ народного героя Ворошилова достаточно противоречив. С одной стороны, ленинградские добровольцы, отправляясь на фронт, бодро распевали так называемый «Ленинградский марш»:

Трубы, трубите тревогу,

Стройся к отряду, отряд.

Смело, товарищи, в ногу,

В бой за родной Ленинград.

Всех нас война подружила,

Думой спаяла одной.

В бой нас ведет Ворошилов,

Жданов ведет нас на бой!

С другой стороны, рождались очень и очень нелицеприятные, едва ли не оскорбительные анекдоты. В разгар репрессий против командиров Красной армии встречаются Буденный и Ворошилов. «Семен, почему всех берут, а нас не берут?» — «Это, Клим, нас не касается. Берут только умных».

Сочувственное отношение народа к Ворошилову рождало соответствующие легенды. Рассказывали, как пришли арестовывать жену Ворошилова. Он будто бы выхватил не то шашку, не то пистолет и выгнал чекистов из квартиры. Хотя на самом деле никаких попыток ареста его жены никогда не было.

Образ этакого борца за справедливость, к которому можно обратиться в трудную минуту, сохранялся за Ворошиловым и в частушках:

Товарищ Ворошилов,

Война уж на носу,

А конная Буденного

Пошла на колбасу.

Народу подыгрывала и официальная пропаганда. Пожилые ленинградцы должны помнить, какие стихи красовались на довоенных общепитовских так называемых агитационных тарелках, в обилии выпускавшихся фарфоровыми заводами:

Ешь, набирайся здоровья и силы —

Будешь таким же, как Клим Ворошилов.

На самом деле Ворошилов был обыкновенным партийным чиновником, который вечно боялся за свою жизнь, каждый день ожидал ареста и потому постоянно старался угодить своему непредсказуемому хозяину. Рассказывают, как на одном из приемов Ворошилов подвел к Сталину грузинских делегатов: «Товарищ Сталин, поприветствуйте, пожалуйста, ваших земляков», — с лакейской вежливостью обратился он к Сталину. Сталин весело пыхнул трубкой и ответил: «Встань на стул и поприветствуй моих земляков сам». И что же? А ничего. Ворошилов встал на стул и поприветствовал.

А в другой раз, на приеме по случаю окончания I съезда советских писателей, когда Горький подобострастно назвал Москву Новыми Афинами, а Сталина — Периклом, вождь и любимый друг всех писателей ответил, показывая на Ворошилова: «Вот кто будет ваш Перикл». И назначил Ворошилова ответственным за всю советскую литературу.

По поводу неразлучной дружбы двух советских вождей народ откровенно иронизировал. Помните знаменитую картину «Сталин и Ворошилов на Кремлевской набережной»? Ночь. Блестящая после дождя мостовая. Лишь фонари освещают каменные лица Сталина и Ворошилова, одетых в армейские шинели. Картина написана в иконописной манере сталинского ампира. Два человекобога, озабоченные судьбами мира. Казалось, еще чуть-чуть, и профиль Ворошилова займет почетное место в ряду четырех знаменитых профилей на парадных знаменах и праздничных плакатах. Картина впечатляла своей эпичностью. Однако в фольклоре значительность сюжета не нашла должного понимания. «Два вождя после дождя», — говорили о ней в народе.

Между тем дружба дружбой, а служба службой. Еще до войны ходили упорные слухи о расхождениях Ворошилова со Сталиным. Даже Троцкий, находясь в эмиграции, не обошел их своим вниманием. В некоторых письмах он говорил о возможности восстания крестьян под руководством Ворошилова против Сталина. Похоже, во время войны эти разногласия усилились.

Направляя Ворошилова в Ленинград, Сталин, скорее всего, рассчитывал не столько на его полководческие способности, сколько на вдохновляющий пример революционного прошлого легендарного героя. Однако романтические легенды о бесстрашном командарме времен Гражданской войны не выдержали испытания временем. На фронте они вызывали ядовитые насмешки и снисходительные улыбки. Рассказывают, что однажды Ворошилов лично попытался поднять в атаку полк, которому давно не подвозили боеприпасов. После этого случая среди солдат Ленинградского фронта родилась поговорка: «На кой нам эта атака и этот вояка?»

Вскоре Ворошилов был смещен. В связи с его срочным отзывом с Ленинградского фронта в городе распространялись самые нелепые слухи. Говорили, что «Сталин лично приезжал в Ленинград и приказал Ворошилову сдать город», но будто бы тот в гневе ударил Сталина по лицу. Надо признаться, это одна из самых загадочных легенд в истории петербургского городского фольклора. Неопределенность, заложенная в коротком глаголе «сдать», до сих пор не дает покоя пытливым умам. С одной стороны, Сталин действительно прибыл в Ленинград с приказом Ворошилову «сдать город», то есть передать командование Ленинградским фронтом Жукову. С другой, если верить воспоминаниям друзей о недавно скончавшемся писателе Юрии Давыдове, то тот, однажды работая в архивах, наткнулся на «лист бумаги в ученическую клеточку» с подробным последовательным «Планом сдачи Ленинграда» немцам. Документ подписан лично Сталиным. Что имел в виду ленинградский фольклор, и сегодня не вполне ясно, хотя в секретном постановлении ЦК ВКП(б), подписанном, вероятно, также Сталиным, безжалостно отмечалось, что «товарищ Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда».

К характеристике Ворошилова следует добавить и тот факт, что он испытывал обыкновенный животный страх перед Сталиным. Так, он утаил от Сталина потерю двух важнейших для жизнедеятельности Ленинграда стратегических объектов — Мги и Шлиссельбурга. Падение этих городов означало полное окружение Ленинграда кольцом блокады. Вряд ли Сталин мог простить сокрытие такой важной информации. Может быть, Ворошилов надеялся их отвоевать у немцев? Но этого ему не удалось. Известно, что Сталин при всех называл Ворошилова «специалистом по отступлению». Кроме того, Сталин обвинял лично Ворошилова в подготовке Ленинграда к сдаче немцам. Что здесь правда, а что вымысел, с определенностью сказать невозможно, но, по некоторым сведениям, покидая Ленинград, Ворошилов был абсолютно уверен в том, что по прибытии в Москву он будет тут же арестован.

Тем не менее определенный след в городском фольклоре Ворошилов все-таки оставил. До сих пор сохранилось народное название досов, или долговременных огневых сооружений, как они назывались во время войны. Это были сравнительно надежные убежища со стальным остовом, в которых устанавливались противотанковые и артиллерийские орудия. В Ленинграде их строили по распоряжению Ворошилова, и в просторечии они были известны как «ворошиловские гостиницы».

На смену Ворошилову в Ленинград прибыл Жуков. Жуков занимал должность командующего Ленинградским фронтом всего лишь один месяц, с 11 сентября по 10 октября 1941 года. Справедливости ради надо сказать, что именно этот месяц стал одним из самых активных периодов обороны города за все время блокады. Кроме того, в 1943 году Жуков успешно координировал действия фронтов при прорыве вражеской блокады Ленинграда. Вот почему ленинградцы чтят память этого незаурядного полководца. В праздничные дни прорыва и полного снятия блокады его имя произносится едва ли не чаще других, ему возводят памятники и устанавливают мемориальные доски.

Одним из лучших памятников полководцу считается монумент в Московском парке Победы, воздвигнутый накануне празднования 50-летия победы над фашистской Германией. Интересно, что при монтаже скульптуры маршала возникло неожиданное осложнение, ставшее едва ли не мистической страницей в его биографии. Монумент чуть не сорвался с троса, а затем повис на стальных канатах, никак не желая разворачиваться так, как это требовалось монтажникам. Только через три с половиной часа удалось преодолеть строптивый и неуживчивый характер бронзового маршала. Современники утверждают, что таким же сложным и неоднозначным был характер Жукова и при жизни, а случай с монтажом памятника лишь подтвердил справедливость давнего поверья, бытовавшего среди скульпторов, о том, что памятники в процессе их создания постепенно приобретают черты характера, особенности и свойства тех людей, которым они посвящены.

О характере маршала до сих пор ходят легенды. Если судить по фольклору, был только один человек, которому он подчинялся безоговорочно, — Сталин. Возможно, это происходило потому, что их характеры во многом были схожи, и они хорошо понимали друг друга. По одному из анекдотов, однажды Сталин вызвал к себе Жукова: «Слушайте меня внимательно, товарищ Жуков, — сказал он, — если немцы возьмут Ленинград — расстреляю, если немцы возьмут Москву — расстреляю, если немцы возьмут Сталинград — расстреляю». На банкете после победы Сталин обратился к присутствовавшим: «Я поднимаю тост за маршала Жукова. Маршал Жуков обладает двумя большими достоинствами. Во-первых, товарищ Жуков — хороший полководец, а во-вторых, товарищ Жуков понимает шутки…»

Да, они походили друг на друга. Жуков был хорошим учеником своего учителя. Несмотря на то, что в солдатской среде его боготворили, а появление его на том или ином фронте связывали с предстоящим наступлением и обязательной победой, за глаза его называли Мясником. Он не считался с потерями и ради пусть даже призрачной победы мог, не задумываясь, послать на верную смерть тысячи солдат. Дважды Герой Советского Союза летчик В. И. Попков вспоминал, как Жуков, однажды посетив аэродром, обвинил за «безраздельное господство немцев в небе» группу летчиков, позволивших себе вернуться на аэродром живыми. Он настойчиво потребовал, чтобы их лично расстрелял их непосредственный командир. И только когда тот заявил: «Я своих не расстреливаю! Их и так все меньше с неба возвращается. А стреляю я только в немцев», приказал своим людям в назидание другим на глазах у всех расстрелять несколько офицеров, «чей неприглядный вид вызвал у него отвращение». Так что поверить в то, что Жуков не позволял себе старинной барской забавы — рукоприкладства, просто невозможно. Он не считался со званиями и должностями высших воинских начальников, в работу которых вмешивался по личному указанию Сталина. Был нетерпим к иным мнениям. Его жесткость в обращении с подчиненными легко переходила в жестокость. Жуков был безапелляционен в своих решениях и решителен в действиях.

Но даже Жукова иногда посещали сомнения. Чаще всего это происходило, когда полководцу удавалось остаться наедине с самим собой. Сохранилась легенда о том, как солдаты приставали к шоферу маршала: «Спроси маршала, скоро ли кончится война. Ты ближе всех к нему». — «Да что вы, ребята? Неудобно как-то. Он всегда занят мыслями своими», — отнекивался шофер. А самому тоже хочется узнать: когда же война кончится? И вот они едут как-то вдоль вчерашнего поля боя, мертвые пушки уперлись стволами в землю, подбитые танки дымятся. В самый раз, подумал шофер, спросить. И в этот момент Жуков говорит: «Останови машину». Машина остановилась. Жуков вышел на обочину. Потянулся. Размялся, оглянулся кругом и тяжело вздохнул: «Когда же, наконец, эта проклятая война кончится?»

Многие оправдывали качества характера Жукова обстоятельствами, в которых ему приходилось работать. А так был он будто бы человеком и порядочным, и чистоплотным. Сохранилась легенда о его встрече с известным в свое время большевиком Ермаковым, который в 1918 году принимал участие в расстреле семьи Николая II в Екатеринбурге. В ответ на протянутую руку Жуков резко отдернул свою, будто бы сказав при этом: «Палачам руку не подаю». Впрочем, мы хорошо знаем, что представления о морали в коммунистическом мире не всегда совпадали с представлениями о моральных ценностях остального человечества.

Между тем Сталин никогда не забывал напоминать своим приближенным, кто они есть на самом деле. Так было и с Жуковым. Еще в 1941 году, если верить фольклору, Сталин однажды напомнил строптивому маршалу, рискнувшему поспорить с Верховным главнокомандующим: «Мы даже без Ленина обошлись, а без Жукова тем более обойдемся». Но, похоже, в то время обойтись без него не мог. И терпеливо ждал своего часа.

Как известно, Парад Победы на Красной площади Сталин должен был принимать сам. Однако в последний момент передумал. То ли, как говорили некоторые «знающие» люди, боялся, что не справится с конем, на котором должен был явиться перед войсками, то ли еще по какой причине, но принимать парад он поручил Жукову. И случилось невероятное. Впервые Сталин ошибся в расчетах. После Парада Победы страна стала считать главным полководцем, победившим немецкий фашизм, не его, великого Сталина, а какого-то Жукова. В народе Георгия Константиновича прозвали Маршалом Победы и, благодаря провиденциальному совпадению имен того и другого, называли Георгием Победоносцем, поставив маршала в один ряд со святым Георгием, защитником и покровителем Москвы.

Всерьез беспокоило Сталина не только мистическое совпадение имени полководца с именем небесного покровителя Москвы. Видимо, Сталин хорошо усвоил уроки истории. Он знал, чем закончились победоносные Заграничные походы русской армии в 1812–1814 годах, познакомившейся с демократическими принципами устройства европейских государств, в свете которых крепостническая Россия безнадежно проигрывала. Вероятно, не раз по ночам ему мерещились призраки Сенатской площади морозного декабря 1825 года. В этом смысле ничем не отличались от героев двенадцатого года и молодые генералы, разгромившие непобедимую армию Гитлера и вернувшиеся на Родину, полные надежд на серьезные изменения в политической и социальной жизни страны. Сталин боялся их.

Продуманная подготовка к политической акции против маршала Жукова началась практически сразу после окончания войны. Исподволь его стали называть Советским Бонапартом. В рамках сценария, разработанного в кабинетах Лубянки, было арестовано 74 человека из ближайшего окружения полководца, которые в ведомстве Берия проходили как «бонапартисты». Из них должны были выбить показания против Жукова, чтобы затем его арестовать и обвинить в заговоре против советской власти. А пока Маршала Победы выслали из Москвы, поручив ему командование незначительным по размерам провинциальным Одесским военным округом.

Как известно, травля Жукова закончилась только со смертью Сталина в 1953 году, после чего ореол славы Маршала Победы с годами все более и более ярко освещал его полководческую биографию, а сам он начал занимать все более и более почетное место в истории Великой Отечественной войны.

Но вернемся к хронологической логике нашего очерка. В 900-дневном противостоянии немцам под Ленинградом принимали участие несколько советских армий, некоторые из них оставили свой след в ленинградском фольклоре. Нельзя сказать, что фольклор был всегда лестным или сочувственным. Бойцы Ленинградского фронта помнят, какая поговорка сложилась в 1941 году о 23-й армии под командованием генерал-лейтенанта М. Н. Герасимова. Никаких заметных боевых действий она не предпринимала. В народе ее сравнивали с нейтральными странами, единственными в Европе, кого не затронул опустошительный пожар мировой войны: «Есть три нейтральные армии: шведская, турецкая и 23-я советская».

Особо следует сказать о маршале Кулике. Если характеристики Ворошилова и Жукова в народном сознании отличались известной неоднозначностью, то о Кулике иных мнений, кроме как отрицательных, не было. Еще во время войны в Испании он получил прозвище Генерал Нет-нет. Находясь в Испании, Кулик сумел выучить всего одно испанское слово «нет» и применял его с завидным постоянством кстати и некстати. По возвращении из Испании он был награжден орденом Героя Советского Союза и ему было присвоено звание маршала. Однако подлинной военной карьеры Кулик сумел достичь исключительно благодаря тесным связям с начальником НКВД Берия. Кроме того, он считался любимцем Сталина. И если его понижали в званиях за крупные ошибки в руководстве, то вскоре вновь повышали, доверяя командование армиями на важнейших стратегических направлениях.

По мнению многих командующих армиями и фронтами, Кулик отличался «оперативной безграмотностью», «абсолютной воинской некомпетентностью» и даже «легкомысленностью в принятии важнейших решений». Может быть, именно благодаря этим качествам им был выбран стиль работы, который в среде его подчиненных назывался «тюрьма или медаль». Если ты угодил командующему — получай медаль, если нет — отправляйся в тюрьму. Бандитом из НКВД называли Кулика в войсках. «Вас давно надо расстрелять», — было одним из самых привычных выражений Кулика во время проводимых им штабных совещаний.

В сентябре 1941 года в районе Волхова была сформирована 54-я армия. В ее задачи входило ослабление напора немцев на Ленинград и избавление города от блокады. Командующим вновь созданной армии назначили Кулика. Всю осень 1941-го и начало 1942 года среди ленинградцев упорно ходили слухи о скорой победе над фашистами. Особые надежды возлагали на армию под командованием Г. И. Кулика. Будто бы ему удалось взять гитлеровцев в кольцо и вот-вот они будут повергнуты в прах. Какое-то время в осажденном Ленинграде ее даже называли «армией-освободительницей». Однако не только победы над фашистской армией, но даже предполагаемого прорыва блокады не произошло. «Этот Кулик оказался уткой», — острили блокадники. А всю неудачную операцию по деблокированию Ленинграда свели к обидному анекдоту: «Кулик немцев жмет, немцы нас жмут. В конце концов Кулик так на немцев нажмет, что они в панике ворвутся в Ленинград».

4

В отличие от военного, главное политическое руководство Ленинградом и Ленинградским фронтом за всю войну не менялось ни разу. С декабря 1934 года, сразу после убийства С. М. Кирова, первым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б) стал Жданов. В тесном кругу верноподданных партийных выдвиженцев его подобострастно называли Ленинградским Вождем. Судя по всему, Жданов добросовестно расплачивался со своими холопами. В блокадном Ленинграде существовало несколько так называемых «Генеральских магазинов». Один из них располагался в доме на углу Малой Морской улицы и Невского проспекта. Это был характерный для гражданской архитектуры конца XIX века пятиэтажный дом, построенный в 1898 году архитектором Л. Н. Бенуа. Магазин находился в его нижних угловых помещениях. Здесь отоваривали спецкарточки высшему офицерскому и генеральскому составу. О количестве и ассортименте предлагавшихся в них товаров можно было только догадываться.

Сохранилась легенда об английских моряках, которые в составе англо-американской военно-морской делегации прибыли с дружественным визитом в Ленинград сразу после снятия блокады. Командир одной из подводных лодок отправил штурмана за продуктами по указанному адресу в этот самый магазин. Штурман был поражен: в то время как в других магазинах не было практически ничего, «над магазином-распределителем не было никакой вывески, и полки ломились от изысканных продуктов».

Жданов являлся членом Оргбюро ЦК ВКП(б) и, находясь в ближайшем политическом окружении Сталина, стал активным организатором массовых репрессий 1930–1940-х годов. Ему было поручено очистить Ленинград от «врагов народа и их пособников».

Аресты начались буквально сразу после трагической гибели Кирова. Только в 1935 году по так называемому «кировскому делу» было вывезено из Ленинграда более двухсот тысяч человек — «кировцев» или «убийц Кирова», как их стали называть в народе. На сборы давали три дня. Затем всех грузили в так называемые «эшелоны слез», каждый из которых состоял из двух паровозов и шестидесяти вагонов. «Кировская высылка», или «кировский поток», тянулся на Север, в лагеря, расположенные в пустынных заснеженных районах Коми АССР. «Здесь жили сто пятьдесят тысяч комиков и гораздо больше трагиков», — горько шутили сосланные ленинградцы. Иногда ссылка в лагеря заменялась правом жить в других городах страны, за исключением семи крупнейших промышленных и административных центров, среди которых Ленинград стоял на почетном втором, после Москвы, месте. В народе это наказание получило название «Минус семь». Многие репрессированные остаток своей жизни должны были провести на Соловках, где советские методы социалистического перевоспитания достигали наивысшей степени цинизма:

Соловки на Белом море,

Пароход, Нева.

Там грузят одни баланы

И пилят дрова.

Музыка и спорт.

Чем же не курорт?!

После ареста родителей всех детей репрессированных государство распределяло по интернатам. Перед отправкой их свозили в специальные распределители, один из которых находился на улице Академика Павлова. От страха ребята плакали, и, говорят, от такого тихого плача сотен детей в подушку «стояло какое-то напряжение — шум, как у моря». Другой детский распределитель находился в Невском районе, на улице Ткачей, в казармах бывшей ткацкой фабрики Максвелла. Адрес этого распределителя хорошо известен из печального фольклора тех лет: «Улица Ткачей, дом палачей».

Репрессии сказались и на экономической жизни Ленинграда. Достаточно напомнить, что после гибели Кирова ленинградская промышленность лишилась почти всех директоров. Их места занимали плохо подготовленные партийные выдвиженцы, кандидатуры которых подбирали по принципу «беззаветной преданности большевистской партии и лично товарищу Сталину».

Известна и зловещая послевоенная роль Жданова в судьбе русской и, в частности, ленинградской культуры. В Центральном Комитете партии он считался главным идеологом и, хотя инициатива пресловутых постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам культуры и искусства 1946 и 1948 годов принадлежала лично Сталину, а Жданову было поручено только провести их в жизнь, в народе их называли «ждановскими».

Гонения, организованные с помощью этих постановлений на лучших представителей петербургской-ленинградской культуры А. А. Ахматову, М. М. Зощенко и других членов Ленинградского отделения Союза писателей целиком лежат на совести Жданова. Не случайно «идеологический нектар», который распространяли его погромные речи на собраниях ленинградской интеллигенции, среди писателей с горькой иронией прозвали «ждановской жидкостью», напомнив всем о буквальном значении этого названия. В XIX веке так назывался специальный состав, которым опрыскивали мертвецов, чтобы заглушить трупный запах. Вероятно, именно об этой невеселой шутке писала Ахматова:

За такую скоморошину,

Откровенно говоря,

Мне б свинцовую горошину

От того секретаря.

Между тем, по одной из ленинградских легенд, Ахматова и Зощенко стали просто разменными монетами в подковерной кремлевской борьбе за власть. В то время за право стать идеологическим вождем партии будто бы боролся и другой сталинский прихвостень — Г. М. Маленков. Чтобы доказать, что он имеет большие права на это почетное место, Маленков после сокрушительной военной победы над Германией будто бы разработал грандиозный проект повышения политического престижа страны в мире. По задумке Маленкова реализация его плана должна была привести к идеологической победе над империалистической Европой и Америкой. Основная ставка в этом проекте была сделана на культуру. В рамках этого плана должна была выйти серия роскошных изданий русской литературы с древнейших времен до наших дней. Заканчиваться серия должна была томами Ахматовой и Зощенко.

Но Жданов его опередил. Он воспользовался тем, что в это время был переведен на русский язык сборник речей Геббельса, в которых главный идеолог фашизма частенько цитировал рассказы Зощенко. Сталину подсунули этот сборник, предварительно подчеркнув красным карандашом все цитаты из Зощенко. Сталин прочитал и, вызвав Жданова, рекомендовал ему «усилить идеологическую работу среди писателей, чтобы их произведения не цитировали впредь враги». Тогда-то Жданову и удалось легко доказать Сталину, что Маленков «потерял бдительность». Зощенко же и Ахматова стали жертвами этой придворной интриги.

Особенно зловещую роль сыграл Жданов в событиях 1939–1940 годов, едва ли не приведших страну на грань необратимой катастрофы. Второй человек после Сталина, ответственный в ЦК за пропаганду и агитацию, Жданов был одним из главных инициаторов тесного военного и политического сближения Советского Союза с фашистской Германией. Его не без основания считали «архитектором» пресловутых советско-германских договоров 1939 года. Молотов при этом числился всего лишь в «строителях». Жданов так верил в правильность выбранной им дружественной тактики в отношении Германии, что за три дня до начала войны, 19 июня 1941 года, спокойно выехал поездом в отпуск. Местом проведения «заслуженного», как любили тогда говорить, отдыха был выбран город Сочи — любимый курорт советской партийной элиты. Преступная политическая близорукость Жданова сказалась еще и в том, что, по некоторым сведениям, вернулся он в Ленинград — второй по значению город в стране, руководителем которого он был, — только 27 июня, когда в реальности войны уже никто, даже в Кремле, не сомневался.

Жданову принадлежит и едва ли не главная роль в войне с Финляндией, которую в советских источниках стыдливо называли то зимней кампанией, то просто конфликтом. Если Жданов и не был инициатором этой позорной войны, то, во-первых, она велась в строгом соответствии с «Секретными протоколами» о разделе сфер влияния между Германией и Советским Союзом, идейным вдохновителем которых он был. И, во-вторых, война велась силами Ленинградского фронта, жизнь и деятельность которых входила в круг партийных и государственных обязанностей Жданова. Плохо подготовленная и бездарно проведенная советско-финская война хоть и закончилась победой Советского Союза, но победы этой можно было только стыдиться. Тысячи солдатских трупов до сих пор лежат незахороненными в промерзших болотах Карельского перешейка, взывая о памяти. Не зря эту злосчастную войну так долго старались замалчивать партийные пропагандисты и агитаторы.

Мир с Финляндией был достигнут, но он оказался недолгим. И, надо признать, далеко не по вине Финляндии. 22 июня 1941 года, когда фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз, парламент Финляндии принял закон о неучастии страны в войне. «Это их война, и нас она не касается», — говорили финны. В Советском Союзе об этом не могли не знать. Однако ровно через три дня силами военно-воздушных войск Ленинградского фронта был нанесен мощный массированный авиационный удар по столице Финляндии Хельсинки, после чего северному соседу ничего не оставалось, как объявить войну Советскому Союзу.

На Жданове лежит тяжелая вина и за продовольственную катастрофу, которая постигла Ленинград с началом Отечественной войны. Как мы уже говорили, 8 сентября 1941 года во время первого массированного налета фашистской авиации на Ленинград от зажигательных бомб загорелись знаменитые деревянные Бадаевские склады, построенные для хранения запасов продовольствия еще в начале Первой мировой войны. В огне пожара, длившегося более пяти часов, были уничтожены три тысячи тонн муки и около двух с половиной тысяч тонн сахара. В памяти ленинградцев, переживших блокаду, навсегда останутся такие понятия, как «сладкая земля», «бадаевская земля» или «бадаевский продукт». Так ленинградцы называли сладкую, пропитанную расплавленным сахаром землю вокруг сгоревших складов. Ее ели, приобретая за огромные деньги и выменивая на вещи и драгоценности, сохранившиеся с довоенных времен. Наравне с другими продуктами она продавалась на вес на блокадных рынках и стихийных толкучках. О ней и сегодня вспоминают многие пожилые ленинградцы. В блокадном городе ее уважительно называли «ленинградский сыр».

После пожара на Бадаевских складах, в городе распространилась и зажила, исключительно удобная для хозяйственного и партийного руководства тогдашнего Ленинграда, легенда о том, что пожар стал единственной причиной голода в 1941–1942 годах. На самом деле, как это стало видно из опубликованных гораздо позднее цифр, имевшееся к тому времени в городе довольно незначительное количество продовольствия было рассредоточено по многим городским хранилищам в разных районах Ленинграда, а сгоревшие во время пожара Бадаевских складов сахар и мука составляли всего лишь трехсуточную норму продовольствия для Ленинграда. Достаточных запасов продовольствия в городе просто не было, и миф о катастрофических последствиях пожара Бадаевских складов, в который и сегодня еще хотят верить блокадники, просто удачно прикрывал преступную бесхозяйственность ленинградского руководства во главе со Ждановым во время подготовки города к возможной войне.

Между тем из городского фольклора видно, как относились ленинградцы к деятельности самого Жданова. Рассказывают как однажды в 1942 году в развалинах разбомбленного дома солдаты нашли несколько бочек старого французского вина. Вместо того чтобы этот целительный и калорийный напиток направить на нужды голодающих ленинградцев, Жданов сказал, что вино надо сохранить до конца войны и выпить его в честь победы с товарищем Сталиным. Вино стало неприкосновенным запасом и охранялось чуть ли не наравне со стратегическими объектами. А когда его привезли на праздник Победы в Москву, выяснилось, что вино прокисло.

Вместе с тем блокадники рассказывают, что в Смольный самолетами чуть ли не ежедневно и даже зимой с Большой земли к столу Жданова доставлялись свежие овощи и фрукты. К этому следует добавить, что Жданов «патологически боялся бомбежек» и не скрывал это от самого Сталина. Говорят, что большую часть времени Жданов проводил в бомбоубежище, в подвалах Смольного, где были специально для этого оборудованы кабинеты, приемные и другие необходимые помещения.

5

В мае 1941 года Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин возложил на себя обязанности Председателя Совета Народных Комиссаров СССР. С началом Великой Отечественной войны к этим его служебным обязанностям прибавились должности председателя Государственного комитета обороны, народного комиссара обороны и Верховного главнокомандующего Вооруженных сил Советского Союза. Таким образом, диктаторский характер власти в стране, и без того не подвергавшийся сомнению благодаря предполагаемой, а затем и начавшейся войне, получил узаконенное структурное оформление. С этих пор судьба страны, ее успехи или поражения, сдача врагу городов или их оборона, что называется, до последнего солдата в значительной степени зависела только от него. Ленинград в этом смысле не был исключением. Поэтому разговор о полководцах и руководителях обороны Ленинграда без Сталина был бы далеко не полным. Тем более что и политическая, и личная судьба Сталина во многом неразрывно связана с нашим городом.

Согласно официальным советским источникам, Сталин родился в 1879 году. Однако эта дата рождения названа будто бы самим Сталиным. На самом деле многие факты его биографии указывают на то, что он родился на год раньше, в 1878 году. Хронологически это была первая легенда, связанная с его именем. Таких легенд будет много.

Родился Сталин в семье сапожника Бесо Джугашвили и швеи Кеке. Отец Сталина, как утверждала его мать, был «жестоким пьяницей и постоянно пил». Правда, поговаривали, что подлинным его отцом был некий «богатый торговец и местный чемпион по борьбе». Позже ходили и другие легенды о настоящем отце Иосифа. Судя по фольклору, он и сам этого не отрицал и с интересом рассматривал все версии — от генерала Пржевальского до императора Александра III.

Легенда о Пржевальском как об отце Сталина оказалась наиболее живучей и дожила до наших дней. Появление этой легенды связано с открытием памятника великому путешественнику и исследователю Средней Азии. Памятник был отлит по модели скульптора И. Н. Шредера и установлен в Александровском саду, перед главным входом в Адмиралтейство в 1892 году. В то время никто не мог предполагать, что почетный член Академии наук и почетный гражданин Петербурга генерал-майор Николай Михайлович Пржевальский, запечатленный в бронзе, окажется таким похожим на лучшего друга всех скульпторов, путешественников и географов Иосифа Виссарионовича Сталина. Но так распорядилась судьба. Тогда-то и родилась легенда. Рассказывали, как однажды, путешествуя по Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной Георгиевной — будущей матерью Сталина — и осчастливил ее, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка.

Смущает, правда, сам верблюд, прилегший отдохнуть на землю возле пьедестала. Он кажется совершенно случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще при установке памятника указывало городским властям на неуместность верблюда в непосредственной близости с морским символом Петербурга — Адмиралтейством. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества. На настойчивые вопросы туристов: «А верблюд-то почему?» — современные молодые экскурсоводы отвечают: «А это символ долготерпения русского народа». И рассказывают еще одну легенду, согласно которой в 1950-х годах какой-то придурковатый полковник, проходя через Александровский сад к месту службы в Главный штаб, у памятника Пржевальскому переходил на строевой шаг и отдавал честь великому путешественнику.

Фольклор не исключает и того, что легенда о Пржевальском была запущена в народ по личному указанию Сталина. Куда приятнее быть незаконным сыном русского генерала, чем отпрыском пропившегося сапожника из малоизвестного грузинского местечка. Впрочем, всенародная кличка Сапожник преследовала его всю жизнь.

Сталин был небольшого роста, страдал от мучительного комплекса карлика, был рябым после перенесенной в детстве оспы и хромым после какой-то аварии. С детства он был обладателем обидных уличных кличек. Его называли Рябой и Хромой. Он тяжело переносил эти дворовые прозвища.

По официальной версии, Сталина исключили из семинарии за революционную деятельность. Однако есть легенда, согласно которой его выгнали за связь с женщиной, от которой у него будто бы родилась дочь.

Но революционную деятельность Сталин действительно начал рано. И своим первым псевдонимом он взял имя грузинского благородного разбойника Кобы, который грабил только богачей. Впрочем, о каком благородстве может идти речь, если даже через много лет, когда среди партийных товарищей хотели сказать о чьей-то беспринципности, то говорили: «поступил, как Коба». Сам Сталин в революционной борьбе никогда не ограничивал себя в выборе средств. Чего не сделаешь ради революции. Фольклор никогда не забывал об этих революционных качествах «любимого ученика товарища Ленина». Вот анекдот, в котором Ленин обращается к Сталину: «А вы, батенька, могли бы расстрелять человека?» — «Одного могу». — «А десять?» — «Ради революции мог бы и десять». — «А сто?» —«Ради революции и сто бы смог». — «А тысячу?» — «И тысячу, ради революции». — «А миллион?» — «И миллион». — «Ну, а десять миллионов?» — «И десять. Но только ради революции». — «А вот тут-то мы бы вас и пожурили».

Вопрос о том, кто более виноват в гибели миллионов людей во время большевистских репрессий, всегда волновал городской фольклор. Вот только два анекдота на эту тему. Стоят преступники в аду — кто в крови, кто в пламени горит. Данте обходит владения дьявола, видит: один из самых страшных негодяев стоит в крови лишь по колено. Удивился Данте, подошел ближе, узнал Лаврентия Берия. «Почему так мелко, Лаврентий Павлович?» — «А я на плечах Иосифа Виссарионовича». И второй анекдот: Ленин и Сталин в аду по горло в говне. Ленин кричит: «Есть такая партия!» И Сталин ему в ответ: «Не гони волну».

К раннему периоду революционной деятельности относится и выбор псевдонима, который превратился в его знаменитую фамилию. Как известно, Сталин увлекался поэзией, писал стихи сам, любил читать и перечитывать поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», особенно в русском переводе, изданном в 1889 году. Переводчиком был ныне вовсе забытый поэт Евгений Сталинский. Если верить легендам, именно от этой фамилии произошел псевдоним Сталина.

Ленинград Сталин откровенно недолюбливал, а ленинградцев так и просто побаивался. От города «трех революций» можно было ожидать чего угодно. Сталин называл Ленинград «заговорщицким городом» и, говорят, был всерьез обеспокоен слухами, которые в 1944 году бродили в народе, будто бы Ленинград вскоре будет объявлен столицей РСФСР. Может быть, именно эти слухи в значительной степени способствовали появлению кремлевской идеи превратить Ленинград в «город с областной судьбой». Поэтому начало постепенного возрождения Ленинграда как города со столичным статусом все-таки следует отнести не к годам пресловутой перестройки, а к 1953 году — году смерти Сталина.

Ленинградцы не злопамятны, но в городском фольклоре еще со времен послереволюционного Петрограда сохранилось предание, всплывшее, правда, на поверхность уже после смерти величайшего инквизитора всех времен и народов. Будто бы в первые недели революции Сталин появлялся на заседаниях и приемах в Смольном как-то неожиданно, из боковых и задних дверей. «Зачем вы это делаете?» — спросил Сталина один из большевиков. «Больше бояться будут», — будто бы ответил начинающий великий вождь и учитель всего человечества.

С Петербургом Сталина связывает еще одно, на этот раз личное обстоятельство. Здесь в 1917 году на квартире С. Я. Аллилуева, где он часто бывал вместе с Лениным, Сталин встретил свою будущую жену Надежду. Однако есть легенда о том, что эта встреча была не первой. Будто бы еще в 1903 году в Баку, гуляя со своими друзьями по набережной, Сталин увидел, как в воду опрокинулась девочка. Он, не задумываясь, бросился в воду и спас ее. Если верить фольклору, это и была маленькая Надя, которой в ту пору исполнилось только три годика.

Жизнь Надежды Аллилуевой в качестве жены первого лица партии и государства была непростой и закончилась трагически. Согласно многочисленным легендам, их связывало не только супружество, но и страшная партийная тайна. Дело в том, что Надежда Сергеевна была секретарем Ленина в последние годы его жизни. Это она будто бы принесла Сталину завещание Ленина, в котором своим наследником он называл Льва Троцкого. Сталин откорректировал завещание, после чего первым секретарем партии стал сам. Только после этого завещание было обнародовано. Язвительный Радек, член ЦК партии большевиков, любил напевать в компании близких друзей:

Добрый вечер, дядя Сталин, ай-ай-ай,

Очень груб ты, не лоялен, ай-ай-ай,

Ленинское завещанье, ай-ай-ай,

Спрятал глубоко в кармане, ай-ай-ай.

Знание всего этого не могло не отразиться на психике Надежды Сергеевны. Однажды, не вынеся обидных слов, сказанных Сталиным во время шумного и многолюдного обеда, Надежда Сергеевна ушла в спальню и застрелилась из пистолета, подаренного ей мужем.

Рассказывая о легендах, сложившихся вокруг личности одного из самых страшных диктаторов в истории человечества, нельзя не коснуться мистического совпадения двух заметных событий того времени. Приблизительно в то время, когда Сталин переживал трагическую гибель жены, подобная история случилась в жизни другого диктатора. В Берлине, в собственной спальне застрелилась из пистолета системы «Вальтер» племянница Гитлера Гели Раубе, с которой у вождя нацистской Германии, по свидетельству историков, были далеко не только родственные отношения. Гели, по собственному признанию Гитлера, была единственной женщиной, которая вызывала в нем чувства, похожие на любовь. Говорят, причиной самоубийства была ревность, сжигавшая несчастную женщину. Гитлер был вне себя от горя.

Примерно то же самое чувствовал и Сталин. Во время похорон Надежды Аллилуевой он будто бы сказал: «Она умерла, и вместе с ней — последние теплые чувства к людям». Похоже, что Сталин на этот раз был искренен. К людям он и в самом деле относился пренебрежительно. Рассказывают, что в ожидании демонстрации трудящихся, стоя на трибуне мавзолея, он говорил товарищам по ЦК: «Сейчас бараны пойдут».

Такое отношение к людям, как правило, характерно для уголовников. Не случайно Сталин в криминальной среде пользовался известным авторитетом. Там его почтительно называли: Ус, Усатый, Чингисхан, Хозяин или Пахан.

Отец мой Ленин, мать Надежда Крупская,

А дед мой был Калинин Михаил.

Мы жили весело на Красной площади,

Усатый Сталин к нам обедать приходил.

Следует ли удивляться уголовной терминологии, памятуя о прошлом экспроприатора Кобы? Уголовники гордились им и любили выкалывать на груди его профиль. И если попадали в руки милиции и их начинали бить, то тут же рвали рубашки на груди. Знали: бить по Сталину не будут, неважно, из страха перед ним или из почтения к нему.

В представлении истинного христианина образ пахана легко смыкается с образом Антихриста. Известно, что существует множество гипотез, касающихся тайны Тунгусского метеорита, поразившего воображение землян в 1908 году. Но в народе падение метеорита объясняли более чем просто. Это знак беды, «предвестник пришествия в Россию Антихриста». Таким Антихристом еще в начале XX века считался Сталин. Не зря же при первом аресте и осмотре арестованного Иосифа Джугашвили, совпавшими по времени с этим таинственным явлением, в протоколе было записано: «на ноге не хватает одного пальца». А это, как хорошо знали в народе, и считалось одной из главных примет Антихриста. Значит, правду говорят люди: Бог шельму метит.

Вот какой титул придумали для Сталина безвинные сидельцы ГУЛАГа: «Гиениальный вождь каннибалиссимус Сталин». Эта гениальная по виртуозности литературная конструкция, авторство которой приписывают Владимиру Аршакуни, прекрасно корреспондирует простонародному анекдоту, родившемуся в рабочей курилке. «Папа, кто такой Сталин?» — «Наш вождь». — «А я думал, что вожди бывают только у дикарей».

О том, что думал народ о Сталине, известно из фольклора. Заходит мужик в магазин: «Дайте мне вожжей». Ему выносят портреты вождей Ленина и Сталина. «Что вы мне принесли? — возмущается мужик. — Это ведь те, которых вешают, а мне нужны те, которыми гонят».

Во время обострившейся борьбы между Иосифом Сталиным и его бывшим соратником и главным оппонентом Львом Троцким особенной популярностью у троцкистской молодежи пользовались лозунги: «Прочь, коварство, тупость, злоба! Убирайся к черту, Коба!» и «Лучше быть в хвосте у льва, чем в заднице у сапожника». Не исключено, что слово «задница» в разговорной речи заменялось на более откровенный синоним. Можно допустить, что одним из вариантов этой поговорки было: «Лучше быть под хвостом у льва, чем в жопе у сапожника».

Позже городской фольклор обогатился анекдотом: неудачное покушение на Сталина. Покушавшийся арестован. При обыске у него обнаружили значок «Ворошиловский стрелок». «Ну вот, ворошиловский стрелок, а не попал». — «Попади тут, когда со всех сторон толкаются: дай стрельну, дай стрельну».

Сталин умер 5 марта 1953 года при загадочных, до сих пор не вполне ясных обстоятельствах. По сложившейся у большевиков языческой традиции его тело было выставлено рядом с Лениным в мавзолее на вечное всеобщее обозрение. Однако в 1961 году на съезде КПСС его решили вынести из мавзолея и похоронить у Кремлевской стены. С таким неожиданным предложением поручили выступить главе ленинградской партийной делегации. Затем на трибуну съезда поднялась старейшая большевичка и продемонстрировала на весь мир пример социального заказа на фольклор. Обращаясь к делегатам, она дребезжащим от возраста голосом рассказала, что вчера ночью к ней во сне явился незабвенный Владимир Ильич Ленин и сказал, что ему не хочется лежать рядом с человеком, принесшим столько горя народу. Понятно, что после этого кремлевский зал разразился громом одобрительных аплодисментов.

Вздох облегчения, с которым была встречена смерть Сталина по одну сторону колючей проволоки огромной страны, был не сразу услышан в море искреннего, едва ли не всенародного плача по ушедшему вождю всего человечества на ее другой стороне. Но в конце концов и он дошел до слуха рыдающего человечества. По-разному это отразилось в фольклоре. Заметим только, что тогда, в 1950-х годах, отказ от сталинских методов построения коммунизма вовсе не означал отказа от самой идеи строительства нового общества. Просто страна мечтала вернуться к ленинским нормам социалистического общежития, или, как тогда говорили, к социализму с человеческим лицом. Ленин в то время олицетворял идеальный образец, к которому должны были стремиться все руководители государства. А теперь приведем анекдот: когда Сталина внесли в мавзолей, Ленин сказал: «Никогда не думал, что ЦК партии подложит мне такую свинью».

После XX съезда КПСС, на котором по инициативе Хрущева был развенчан культ личности Сталина, на смерть «вождя всего прогрессивного человечества» откликнулся наконец фольклор: «Сталин умер, и культ с ним».

6

Увы, умерло только тело «бессмертного продолжателя дела Ленина». Его смердящая душа, преодолевая время, продолжает источать зловонный дух, а черная тень «лучшего друга всех народов», не считаясь с огромным пространством бывшего Советского Союза, зловещим пятном продолжает тянуться в наши дни. Пугающая осторожность, с которой восприняла партийная номенклатура доклад Хрущева о мерах по борьбе с культом личности Сталина, нашла отражение в городском фольклоре. Первый секретарь Ленинградского обкома Фрол Романович Козлов, вернувшись с XX съезда КПСС, сразу поехал на Кировский завод. Вошел в партком, увидел на стене портрет Сталина и решительно отрезал: «Снять!» Затем сел, оглянулся по сторонам и более миролюбиво добавил: «Постепенно». Но что говорить о руководителях, если в Петербурге ходят слухи, что и сегодня петербургские коммунисты, за неимением в городе ни одного монумента своего кумира, в день его рождения возлагают цветы к памятнику Пржевальскому в Александровском саду.

Оказалось, что искоренить память о Сталине так же непросто, как и отказаться от его нечеловеческих методов построения коммунизма. Но если в первый период пресловутой «хрущевской оттепели» еще сохранялись надежды на отказ от этих методов, то в августе 1968 года, когда наши танки вошли в Чехословакию, они окончательно рухнули.

По каким-то сложным и не всегда объяснимым ассоциациям об этом печальном августе вспомнили только через восемнадцать лет, в августе 1986 года, когда на Черном море в 200 метрах от причалов порта погиб крупнейший в Европе пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов», в результате чего страна оплакивала сотни человеческих жертв. Спасти удалось немногих. Не аукнулись ли те давние пражские события? Вспомнили и забыли. Но когда в августе 1991 года в Москве произошел красный переворот, руководители которого, возглавившие так называемый Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), попытались вернуть страну в коммунистическое прошлое, в народе заговорили о «черном августе». Дальше — больше. В августе 1998 года случился знаменитый дефолт, обрушивший финансовую систему страны и оставивший без средств к существованию миллионы ее граждан. Через два года, в августе 2000 года, погибла атомная подводная лодка «Курск».

С тех пор приближение последнего месяца лета каждый раз сопровождалось тревожными ожиданиями бед и несчастий, которые непременно должны обрушиться на страну. Чуть ли не каждый год эти опасения находили подтверждение. С трагической регулярностью в августе разбивались самолеты: то одновременно два лайнера «ТУ-154» с пассажирами на борту взрывались в воздухе от рук террористов-смертников, то в небе над подмосковным Можайском во время показательных выступлений сталкивались и падали наземь два истребителя «СУ-27» из пилотажной группы «Русские витязи». Ежегодно в августе случались опустошительные пожары, происходили заводские аварии или начинались «маленькие победоносные войны», как это произошло в августе 2008 года на территории Южной Осетии.

Кажется, нет правил без исключений. Но не тут-то было. Не миновал нас и очередной август в 2009 году. Произошла не виданная до тех пор авария на Саяно-Шушенской ГЭС, унесшая жизни 75 человек и на несколько лет остановившая работу крупнейшей гидроэлектростанции в стране.

Пытаясь понять, за что мы наказаны чуть ли не ежегодными августовскими катастрофами, и не находя внятных объяснений этим социальным аномалиям в официальных источниках, фольклор обратился к прошлому. И оказалось, что первый август, за который стране до сих пор приходится расплачиваться такой высокой ценой, в нашей многострадальной истории был в 1939 году.

Обратимся и мы к прошлому.

23 августа 1939 года в Москве нарком иностранных дел Советского Союза Вячеслав Михайлович Молотов и министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп подписали между двумя странами Договор о ненападении, известный во всем мире как Пакт Молотова — Риббентропа. К пакту были приложены подписанные обеими странами секретные протоколы о разделе между ними сфер влияния в Европе. Через восемь дней, 1 сентября 1939 года, Германия вторглась на территорию Польши. Эта трагическая дата считается началом Второй мировой войны. Далее события начали развиваться с катастрофической скоростью. 3 сентября, в ответ на немецкое вторжение в Польшу, Англия и Франция, в соответствии с договорными обязательствами перед Польшей, объявили войну Германии. А еще через две недели, 17 сентября того же года, в полном соответствии с секретными протоколами к московскому договору, без объявления войны в восточные области Польши вошли части Красной армии. Фактически, нанеся Польше этот коварный удар в спину и оккупировав ее территорию, Советский Союз вступил во Вторую мировую войну на стороне Германии.

Инициатором и вдохновителем этого договора безусловно был Сталин. Без его воли и согласия в то время в стране не происходило ничего. Поэтому всякие попытки оправдать подписание этого договора международной обстановкой, вынужденной необходимостью выиграть время или какими-либо иными тактическими или стратегическими причинами есть не что иное, как попытка реабилитировать Сталина и возродить в жизнь его идеи.

Другое дело, что события Второй мировой войны с ее началом стали развиваться по другому сценарию, сценарию, автором и режиссером которого был другой политический авантюрист и международный преступник. Отсюда известный шок, который поверг «гениального стратега» Сталина в прострацию и полную недееспособность, длившуюся несколько дней после нападения Германии на Советский Союз. Отсюда и его странное поведение, когда он, находясь в должности Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Советского Союза, долгое время, вплоть до первых видимых успехов Красной армии, даже не ставил свою подпись под приказами. Подпись казалась по меньший мере странной, если не сказать, двусмысленной: маршал Б. М. Шапошников «по приказу Верховного командования». Что имела в виду эта иезуитская формулировка, кроме боязни выглядеть перед кем-то в невыгодном свете, сказать трудно. Во всяком случае, известно, что в голове Сталина долгое время не укладывалась мысль о том, что он, с такой скрупулезностью и последовательностью выполнявший все двусторонние договоренности, мог быть так коварно и вероломно предан своим политическим коллегой.

В последнее время были обнаружены документы, доказывающие, что Сталин не оставлял попыток вернуть дружеские отношения с Гитлером даже во время войны. Так, 20 февраля 1942 года по поручению Сталина была организована встреча представителей советской и немецкой разведок чуть ли не на самом высоком уровне. Советской делегацией руководил первый заместитель министра внутренних дел Советского Союза Меркулов. Сохранились тезисы для действий Меркулова на переговорах, написанные лично Сталиным. Один из пунктов этих тезисов выглядит более чем откровенно: «После передислокации армии вооруженные силы СССР к концу 1943 года готовы будут начать совместные военные действия с германскими вооруженными силами против Англии и США». Добавим немаловажную деталь. Встреча происходила в занятом немцами советском городе Мценске.

Даже если, как утверждают некоторые историки, со стороны Сталина это было не более чем хитрым «тактическим ходом» с целью отплатить Гитлеру коварством за коварство, то факт все равно остается фактом. Переговоры были, и от этого никуда не деться.

Так что 27 миллионов жертв, брошенных на алтарь нашей победы, оказалось недостаточно для искупления преступления одного человека, совершенного в августе 1939 года. Круги по воде от камня, брошенного семьдесят лет назад, продолжают расходиться, и с каждым следующим августом жертв становится все больше и больше.

Никакой народ в массе своей мстительным не бывает. Напомним, что драматическим летом 1812 года в петербургских гостиных и салонах продолжали общаться между собой по-французски, а во время всей Великой Отечественной войны 1941–1945 годов в советских школах не прекращали изучение немецкого языка. Обратим внимание и на то, что после завершения войн дружба между народами воевавших держав усилиями этих народов, как правило, становится еще крепче. Видимо, причина этого феномена состоит в том, что народ как таковой не видит своей вины в развязывании этих войн. И это так. Между тем кто-то же должен быть виновен. Иначе не бывает.

В этой связи характерен текст, выбитый на фронтоне мемориального Пискаревского кладбища в Петербурге: «Никто не забыт, и ничто не забыто». Эти слова, давно вошедшие в золотой фонд ленинградского городского фольклора, принадлежат нашей поэтессе, Блокадной Музе Ольге Берггольц. Мы привыкли к тому, что они обращены к ленинградцам, погибшим во время героической блокады. Но давайте повнимательнее вчитаемся в эти вечные строки. У настоящих поэтов не бывает мыслей простых и односложных. Они всегда и более глубоки, и более сложны, чем кажутся нам на первый взгляд. Ведь, как сказано, поэт в России всегда больше чем поэт. Что значит: «Никто не забыт, и ничто не забыто»? В первую очередь это, конечно, те, кто покоятся под плитами кладбища, и их героический подвиг. Но одновременно это и те, кто участвовал в развязывании преступной войны как с той, так и с другой стороны. И те, кто бездарно ее вел в первый период, допустив неисчислимые жертвы среди солдат и мирного населения, а затем единолично присвоил себе Победу, по праву принадлежащую всему советскому народу.

7

В 1801 году в глубине Марсова поля, вблизи берега реки Мойки был установлен памятник великому русскому полководцу Александру Васильевичу Суворову, Богу Войны, Российскому Марсу, как называли его в народе. Известно, что Суворов командовал войсками в 93 сражениях и все 93 были им выиграны. Более чем трехметровую фигуру генералиссимуса в древнеримских доспехах с мечом и короткой шпагой в руках выполнил скульптор М. И. Козловский. В 1818 году по предложению Карла Росси памятник был перенесен на новое место — в центр созданной Суворовской площади, которую в Петербурге тут же стали называть «Площадью побед». Идея Росси, тогда же реализованная, напомнила петербуржцам о взаимоотношениях Суворова не только с сильными мира сего, но и о его отношении к парадной, небоевой стороне солдатской службы. Если раньше Суворов стоял лицом к Марсову полю, на котором регулярно проходили воинские смотры, учения и парады, то теперь он повернулся к нему спиной. Такое демонстративно пренебрежительное поведение полководца вызвало волну мифотворчества:

Не хвастай, государь, своим ты вахтпарадом:

Суворов не глядит, отворотившись задом.

Во время Великой Отечественной войны памятник Суворову едва не погиб. Как известно, в блокадном Ленинграде существовала суеверная примета: город не будет сдан до тех пор, пока в монументы великих русских полководцев Суворова, Кутузова и Барклая-де-Толли не попадет хотя бы один снаряд. Памятники действительно на протяжении всей войны стояли ничем не защищенные, и даже во время самых страшных артобстрелов города они оставались невредимы. Чтобы спрятать их, скорее всего, не было ни сил, ни времени, ни достаточных средств. Например, памятник Суворову еще в самом начале войны предполагалось поместить в подвал соседнего дома. Но оказалось, что проем подвального окна узок, и для того, чтобы внести памятник, окно необходимо расширить. Однако сразу сделать это было невозможно, а затем переносить статую в укрытие было уже не по силам ослабевшим ленинградцам. Говорят, что фашистский снаряд, чуть-чуть не задев голову стоящего на пьедестале полководца, влетел в соседний дом и разорвался именно в том подвале, куда в самом начале блокады собирались спрятать памятник.

В то время значение памятника Суворову было так велико, что, судя по фольклору, об этом знали далеко за пределами Ленинграда. Фольклористам известна уральская легенда о солдатах, которых специально проводили мимо памятника Суворову у моста через Неву, «они ему честь отдавали».

Напомним, что монумент полководца в столице Российской империи был сооружен с завидной оперативностью, чуть более чем через год после его смерти. Однако сам Суворов создал себе памятник еще при жизни. В 1796 году он написал руководство для боевой подготовки войск «Наука побеждать». Ее первое издание появилось в 1800 году. По сути, это был сборник знаменитых суворовских афоризмов, которыми он прославился задолго до появления их в печати. Заметим, что почти все они обращены к нижним армейским чинам, то есть непосредственно к солдату. И только некоторые — к командирам и полководцам. Среди этих некоторых есть одно наиважнейшее: «Врагов бьют не числом, а уменьем».

Современный фольклор на этот счет еще более определенен. В пору наивысшего расцвета государственного антисемитизма в Ленинграде появился анекдот: у памятника Суворову в величественной позе стоит генерал. Мимо проходит старый еврей. «Товарищ генерал, — с сильным акцентом обращается он к генералу, — это памятник Суворову?» — «Суворову, Суворову», — передразнивая и сильно картавя, отвечает генерал. «Да что же вы мне-то подражаете? Вы ему подражайте».

Эпоха Просвещения в фольклоре петербургского студенчества

№ 7, 2010 г.

1

Петербургской период истории России без всякой натяжки можно назвать эпохой русского Просвещения. Здесь, в Петербурге, в самом начале XVIII века, почти одновременно с основанием города, церковь впервые была лишена многовекового монопольного права на предоставление знаний. Появились первые, сначала военные, а затем и светские учебные заведения, организованные по европейским образцам. Незадолго до своей смерти Петр I успел сформулировать идею универсального университетского образования, а его дочь императрица Елизавета Петровна подписала указ о создании государственного университета в Москве. Первое профессиональное образование появилось в Петербурге одновременно с созданием Берг-коллегии, руководившей добывающими отраслями зарождающейся промышленности. При Екатерине II было положено начало женскому образованию. И, наконец, в 1801 году впервые в России создается Министерство народного образования, ставшее во главе сформированной цельной и строго регламентированной системы образовательных учреждений в стране. В целом такая структура, пройдя сквозь три столетия самых невероятных социально-политических испытаний, сохранилась до настоящего времени.

Между тем первые попытки просвещения взрослого населения были наивными и носили игровой, развлекательный характер, сродни современным опытам подготовки к поступлению в общеобразовательную школу в подготовительных группах детских воспитательных учреждений. По совету немецкого философа-идеалиста Готфрида Вильгельма Лейбница, который одним из путей просвещения считал собирание всяческих редкостей и создание на их основе просветительских общедоступных собраний, Петр I основал первый в России музей. Приводя в суеверный ужас невежд и ретроградов, он издает указ «О принесении родившихся уродов». Коллекция начинает складываться еще в допетербургский период в Москве, куда свозятся приобретенные самим царем и подаренные ему необычные вещи, редкие инструменты, книги — все то, что, по мнению Лейбница, «может наставлять и нравиться», а по выражению Петра — «зело старо и необыкновенно». В 1714 году коллекцию перевозят в Петербург и размещают в Летнем дворце, в специально выделенном для этого помещении, названном «Куншткамерой», что в переводе с немецкого означает «кабинет редкостей». Однако коллекция стремительно растет и очень скоро грозит вытеснить из Летнего дворца его обитателей. В 1719 году ее переводят в палаты казненного к тому времени сподвижника царя Александра Кикина на Береговую линию, вскоре переименованную в Шпалерную. Здесь, в Кикиных палатах, и открывается первый в России общедоступный музей — Кунсткамера.

Однажды, как рассказывает старинное предание, Петр I пришел в Кунсткамеру в сопровождении знатнейших людей. Указав на выставленные там редкости, царь будто бы сказал: «Теперь представляется полная возможность знакомить всех как с устройством тела человека и животных, так и с породами множества насекомых. Пусть народ наглядно видит богатство обитателей земного шара». Генерал-прокурор Сената граф Павел Иванович Ягужинский, имея в виду, что Кунсткамере нужна финансовая поддержка, чтобы приобретать новые редкости, предложил Петру брать с посетителей плату по одному рублю. Это предложение не понравилось Петру. «Нет, Павел Иванович, — сказал он Ягужинскому, — чем брать я скорее соглашусь угощать каждого пришедшего чаем, кофе или водкой».

И действительно, вскоре главному смотрителю Кунсткамеры выделили 400 рублей в год на угощение посетителей. Этот обычай просуществовал долго. Еще при императрице Анне Иоанновне посетителей угощали по желанию кофе, бутербродом или водкой, и Кунсткамера была открыта для всех без исключения сословий.

Но удаленность Кикиных палат от центра Петербурга снижала то значение, которое придавал Кунсткамере Петр I, поэтому начали подыскивать место для строительства специального здания. Однажды, согласно легенде, прогуливаясь по Васильевскому острову, Петр наткнулся на две необыкновенные сосны. Ветвь одной из них так вросла в ствол другой, что было невозможно определить, какой из двух сосен она принадлежит. Такой раритет будто бы и подал Петру мысль именно на этом месте выстроить музей редкостей.

Кунсткамеру возвели по проекту архитектора Георга Маттарнови, хотя в строительстве здания принимали участие и такие известные зодчие, как Н. Гербель, Г. Киавери и М. Земцов. Открытие нового музея состоялось в 1728 году. Говорят, достойное место в его экспозиции занял кусок той необыкновенной сосновой ветви.

Еще один подобный опыт просвещения был предпринят Петром в Летнем саду. Летний сад был разбит по инициативе и по личному указанию самого Петра в 1704 году на месте старинной, еще допетербургской усадьбы шведского майора Конау. Заразившись просветительскими идеями Готфрида Лейбница, Петр хотел, чтобы Летний сад, как и Кунсткамера, служил просвещению. Я. Штелин, приехавший в Петербург в 1735 году, записал любопытное предание.

«Шведский садовник Шредер, отделывая прекрасный сад при Летнем дворце, между прочим, сделал две куртины, или небольшие парки, окруженные высокими шпалерами, с местами для сидений. Государь часто приходил смотреть его работу и, увидавши сии парки, тотчас вздумал сделать в сем увеселительном месте что-нибудь поучительное. Он приказал позвать садовника и сказал ему: „Я очень доволен твоею работою и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь, в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же нам это сделать?“ — „Я не знаю, как это иначе сделать, — отвечал садовник, — разве ваше величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать“. Государь смеялся сему предложению и сказал: „Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Езоповых басен“. <…> В каждом углу сделан был фонтан, представляющий какую-нибудь Езопову басню. <…> Все изображенные животные сделаны были по большей части в натуральной величине из свинца и позолочены. <…> Таких фонтанов сделано было более шестидесяти; при входе же поставлена свинцовая вызолоченная статуя горбатого Эзопа. <…> Государь приказал подле каждого фонтана поставить столб с белой жестью, на котором четким русским письмом написана была каждая басня с толкованием».

Просветительской цели служили и античные скульптуры, специально закупленные Петром I в Италии. Специальные таблички, установленные рядом с ними, сообщали посетителям краткие исторические и культурологические сведения, связанные со скульптурами. К середине XVIII века количество скульптур в Летнем саду приближалось к 250. Остается только сожалеть, что большинство из них погибли в результате разрушительных наводнений 1777 и 1824 годов. Сохранилось только 89 скульптур, среди которых наиболее известна так называемая «Нимфа Летнего сада» — беломраморная Флора, выполненная в начале XVIII века неизвестным итальянским скульптором. К 1735 году, когда в Петербург приехал Якоб Штелин, в Летнем саду было устроено более 30 фонтанов, хотя в предании, отрывок из которого мы привели, упоминается о шестидесяти. К сожалению, все фонтаны погибли во время наводнения 1777 года. Впоследствии их решили вообще не восстанавливать.

Сколь трудным и непредсказуемым оказалось благородное дело просвещения, можно понять из многотрудной истории Венеры Таврической. Эта подлинная античная статуя III века до н. э., найденная во время раскопок в Риме в 1718 году, была привезена в Россию стараниями агента Петра I Юрия Кологривова и дипломата Саввы Рагузинского. Венеру удалось обменять на мощи св. Бригитты, хотя надпись на бронзовом кольце пьедестала и напоминает о том, что Венера подарена Петру I папой Климентом XI.

С огромными предосторожностями, в специальном «каретном станке», статуя была доставлена в Петербург и установлена в Летнем саду «всем на обозрение и удивление». Появление Венеры в «мраморной галерее царского огорода» было воспринято далеко не однозначно. Венеру называли «Срамной девкой», «Блудницей вавилонской» и «Белой дьяволицей», и, по свидетельству современников, многие плевались в ее сторону. У скульптуры пришлось поставить караульного.

В конце концов, после разрушительного наводнения 1777 года, когда часть скульптур серьезно пострадала от стихии, Венеру из Летнего сада убрали. Она попала в Таврический дворец, откуда в середине XIX века была перенесена в Эрмитаж. Тогда-то за ней и закрепилось современное название — Таврическая.

В октябре 1917 года, сразу после штурма Зимнего дворца, во избежание неконтролируемых искушений возле безрукой нагой богини, как и в далеком начале XVIII века, был поставлен вооруженный матрос. Если верить фольклору, время от времени он выкрикивал: «Кто руки обломал? Ноги повыдергиваю!» Но мы забежали вперед. Вернемся в начало XVIII столетия.

2

Одной из важнейших причин, побудивших Петра I незамедлительно приступить к военной реформе, было полное отсутствие в русской армии Московского государства регулярной и систематизированной военной подготовки. Отсюда пугающее преобладание среди командиров и военачальников выходцев из других государств и питомцев других, порою враждебных, армий. Даже несмотря на личную преданность абсолютного большинства наемных офицеров своей новой родине и общеевропейскую традицию того времени, которая поощряла волонтерскую службу в иностранных войсках, введение института военной подготовки офицерских кадров стало насущной необходимостью. Армии требовались национальные кадры.

Так в России появилось новое французское слово — кадет. Этим словом, означающим в буквальном переводе «младший», в дореволюционной России назывались воспитанники привилегированных закрытых средних военно-учебных заведений — кадетских корпусов. В Петербурге находились Первый, Второй, Павловский, Константиновский, Николаевский и два Александровских (один в самом городе и один в Царском Селе) кадетских корпуса. Как правило, кадетами становились дворянские дети, которые через семь лет учебы выпускались из корпусов офицерами армии.

Кадеты носили форму, которая в разных корпусах отличалась цветом погон, петлиц и околышков фуражек. Так, например, у воспитанников Второго кадетского корпуса, который находился на набережной реки Ждановки, то есть у самой воды, они были синими. По цвету воды и цвету морских гигантов их называли «Китами». Обязательным элементом кадетской формы был штык, который будущие офицеры носили на поясе. В городе воспитанников военных училищ дразнили: «Кадет на палочку надет». Иногда эта дразнилка приобретала рифмованный вид:

Кадет на палочку надет.

Палочка трещит,

Кадет пищит.

Чаще всего дразнилки содержали в себе шуточные характеристики, свойственные тем или другим кадетским корпусам. Так, василеостровские кадеты Горного, Сухопутного и Морского корпусов обменивались друг с другом веселыми кличками: «Морские — воровские», «Горные — задорные», «Сухопутные — беспутные».

Почетными опекунами кадетских корпусов обычно были самые высокородные особы, вплоть до членов императорской семьи. В круг их забот входило не только обучение будущих командиров армии, но и нравственное воспитание кадетов. Иногда методы воспитания принимали самые анекдотические формы. Со временем рассказы о них превращались в кадетские легенды и предания. Например, когда Павел I приобрел для своей фаворитки дом на набережной Невы, то будто бы даже издал указ о том, чтобы воспитанники кадетских корпусов, проходя мимо, по команде отворачивали от этого здания головы.

Старейшим военно-учебным заведением для подготовки офицеров военно-морского флота был основанный еще Петром I в 1701 году в Москве Морской корпус. За свою более чем 300-летнюю историю училище несколько раз меняло название. В 1715 году оно было преобразовано в Морскую академию, затем, при императрице Елизавете Петровне, стало называться Морским шляхетским корпусом, а с 1802 года — Морским кадетским корпусом. В советское время корпус стал называться Высшим военно-морским училищем имени М. В. Фрунзе. В настоящее время он вновь стал Морским корпусом. Но как бы оно ни называлось, его воспитанники считают, что самое достойное название для их училища — «Старейшее»:

На набережной Шмидта,

Где вывеска прибита

О том, что здесь

«Старейшее» стоит.

В начале XVIII века на месте современного училища стояли дома Остермана и Барятинского. Затем оба дома были пожалованы графу Б. Х. Миниху, который перестроил их в собственный дворец, богато декорированный лепкой и скульптурой. В 1796–1798 годах дворец Миниха был в очередной раз перестроен по проекту архитектора П. И. Волкова для размещения в нем кадетского училища.

В училище есть так называемый «Компасный зал», паркетный пол которого изображает компасную картушку со всеми мельчайшими подробностями, выложенную из ценных пород дерева. Компасный зал издавна знаменит своими традициями. Одна из них давняя и ныне отменена. Согласно этой традиции, на картушку ставили наказанных кадетов. Рассказывают, что в некоторые дни весь круг до отказа заполнялся провинившимися воспитанниками. В местном фольклоре это называлось: «Стоять на компасе». Затем появилась и с некоторых пор свято соблюдается другая традиция. Теперь ходить непосредственно через картушку могут только адмиралы. Остальные офицеры должны аккуратно обходить изображение, старательно прижимаясь к стенкам зала.

Имя своего боевого покровителя Михаила Васильевича Фрунзе училище получило в 1926 году. Вероятно, тогда же появились и обиходное название училища: «Фрунзенка», и прозвище его курсантов и выпускников: «Фрунзаки». Причем прозвище, что бывает не так часто с местным фольклором, вышло далеко за пределы не только училища, но и всего Петербурга. «Фрунзаками» называют всех офицеров Российского флота, когда бы то ни было окончивших Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

С 1827-го по 1842 год директором Морского кадетского корпуса был его выпускник, известный мореплаватель, адмирал Иван Федорович Крузенштерн. В 1873 году на набережной Невы, напротив входа в училище ему был установлен памятник, исполненный по модели скульптора И. Н. Шредера. Была в этом замечательном монументе одна курьезная особенность, подмеченная в свое время фольклором и сразу же ставшая известной всему Петербургу. Если смотреть на памятник, медленно обходя его вокруг, то в какой-то момент начинаешь поражаться сходству щеголеватого морского офицера с античным сатиром во время разнузданных сатурналий. Это ощущение эротичности возникало в связи с торчащей рукоятью офицерского кортика, укрепленного под определенным углом к бедру адмирала. Бытует легенда, будто бы этот образ скульптор создал в отместку за то, что Крузенштерн наставил ему рога. На самом деле скульптору Шредеру было всего 11 лет, когда великий мореплаватель ушел из жизни.

Легенда оказалась настолько живучей, что городские власти через сто лет после установки памятника не удержались и в рамках борьбы с сексом, которого, как известно, в стране победившего социализма просто не могло быть, изменили положение злосчастного кортика и расположили его строго вдоль бедра морехода, не вызывая никаких дурных ассоциаций. Блюстители нравственности попытались этим высокоморальным актом убить и второго зайца. Прервалась давняя традиция, раздражавшая руководство. Теперь в ночь перед выпуском будущие офицеры из Высшего военно-морского училища имени М. В. Фрунзе перестали до блеска начищать пастой ГОИ личное оружие адмирала. Во многом это утратило смысл.

В настоящее время историческая справедливость восстановлена и кортик адмирала, как и прежде, будоражит неокрепшие умы современных продвинутых тинейджеров.

Памятник Ивану Федоровичу Крузенштерну прочно вошел в местный кадетский фольклор. Курсанты Военно-морского училища ласково называют его «Ваней» или «Железным Ваней» и рассказывают веселую историю об одной незадачливой выпускнице школьной десятилетки, которая познакомилась с юным первокурсником, проводила его до проходной училища и, счастливая, простилась, не успев ничего узнать о курсанте. Единственное, что она знала наверняка, — это имя своего избранника. Через несколько дней она вновь пришла к училищу и робко спросила у дежурных, нельзя ли вызвать на проходную ее Ваню. Часовые переглянулись и, едва сдерживая смех, дружно показали на набережную: «Там твой Ваня». Девушка доверчиво перебежала трамвайные пути, долго озиралась по сторонам, несколько раз обошла памятник Крузенштерну, пока повлажневшие глаза ее не остановились на бронзовой доске с надписью: «Первому русскому плавателю вокруг света Ивану Федоровичу Крузенштерну от почитателей его заслуг». Никто не знает, чем закончилась эта невинная шутка для девушки, но с тех пор такой розыгрыш стал любимым развлечением молодых курсантов. «Приходи к проходной, спроси Ваню Крузенштерна. Меня всякий знает», — шутят курсанты, торопливо прощаясь со своими случайными подругами.

С памятником великому флотоводцу связана старая курсантская традиция. В ночь перед выпуском будущие морские офицеры из собственных тельняшек шьют одну гигантскую полосатую фуфайку и перед рассветом натягивают ее на бронзовые плечи адмирала. Считается, что только после этого ритуала путь в море для них становится открытым.

В 1731 году в Петербурге был основан Сухопутный шляхетский корпус, с историей которого связано имя одного из его директоров Федора Ангальта. Его подлинное имя — граф Фридрих Ангальт. Он был сыном наследного принца Вильгельма Августа Ангальт-Дессауского и приходился дальним родственником императрицы Екатерины II, хотя, по некоторым источникам, вовсе не считал себя немцем и при случае любил подчеркивать, что по национальности он якобы француз. В 1783 году Ангальт, к тому времени уже всерьез прославившийся на своей родине, покидает службу и вступает в русскую армию, получив сразу звание генерал-адъютанта и должность генерал-инспектора войск, расположенных в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии. А 8 ноября 1786 года Екатерина II собственным именным указом назначает «Генерал-поручика и Кавалера Графа Федора Евстафьевича Ангальта» как «человека высокопросвещенного» директором Сухопутного шляхетского корпуса.

На устах петербуржцев имя Ангальта появилось после того, как они вдруг обнаружили, что одна из наружных стен Шляхетского корпуса сплошь покрыта различными изображениями из всемирной истории, арифметическими и алгебраическими задачами и формулами, шарадами и головоломками на французском и русском языках. Говорили, что Ангальт придумал это «для назидания кадет, а отчасти и прохожих». Петербуржцы по достоинству оценили выдумку директора корпуса и прозвали стену «Говорящей».

Через некоторое время в корпусе была расписана и другая наружная стена. На ней художник изобразил все народы земного шара в национальных костюмах. Среди них только один народ был изображен в виде голого человека с куском сукна в руках. Согласно преданию, на вопрос Ангальта, что хотел этим изображением сказать художник, тот будто бы ответил: «Это я написал француза, и так как у них мода ежедневно меняется, то в настоящее время я не знаю, какого покроя французы носят свое платье».

В 1759 году в Петербурге было основано училище для воспитания пажей и камер-пажей. В 1802 году оно реорганизуется по типу кадетских корпусов и получает название Пажеский корпус. Это было весьма привилегированное учебное заведение, прием в которое контролировали едва ли не сами императорские особы. Среди легенд и анекдотов об императоре Николае I сохранился рассказ о резолюции, якобы поставленной им на прошении некоего отставного генерал-майора принять его сына в Пажеский корпус. Дело происходило в сентябре, и прошение начиналось с обращения: «Сентябрейший государь…». Император начертал: «Принять, дабы не вырос таким же дураком, как отец».

До 1802 года Пажеский корпус размещался в так называемом «лейб-компанском доме» на Миллионной улице, 33. Затем на набережной Фонтанки, 6, и только с 1810 года — в Воронцовском дворце на Садовой улице. С тех пор в петербургском свете кадеты и выпускники Пажеского корпуса имели почетное прозвище «Мальтийские рыцари», по «Мальтийской капелле», как называли Мальтийскую церковь Святого Иоанна Иерусалимского, построенную по проекту архитектора Джакомо Кваренги на территории воронцовской усадьбы в 1800 году. Будущие пажи имели и другие прозвища. Младших воспитанников называли «Черненькими», а старших — «Беленькими».

Самоощущение кадетов Пажеского корпуса было довольно высоким. Они ценили не только свое образование, но и положение в обществе, которое им было обещано в будущем. Им была уготована судьба дипломатов или государственных служащих достаточно высокого ранга. В воспоминаниях современников можно встретить анекдот о том, как однажды кто-то попытался урезонить одного расшалившегося кадета: «Какой вы сын отечества!» — «Я не сын отечества, я вестник Европы», — услышал в ответ офицер. В то время в Петербурге было всего три газеты: «Петербургские ведомости», «Сын отечества» и «Вестник Европы». Оказывается, ни с Петербургом, ни с отечеством воспитанники Пажеского корпуса свои судьбы не связывали. Все их помыслы были сопряжены с Европой.

Между тем в гвардейской среде их не очень жаловали. Близость к царскому двору вызывала определенное чувство ревности и некоторой зависти: «Пред начальством, как ужи, извиваются пажи», а яркая, расшитая золотом форма пажей — снисходительное пренебрежение: «Попугаем разодет — это пажеский кадет».

В 1918 году училище было закрыто. В 1955 году в стенах Пажеского корпуса разместилось вновь созданное Суворовское училище. Если его воспитанники и считают свое училище правопреемником Пажеского корпуса, то до уровня мировоззрения бывших кадетов, видимо, еще неблизко. На вопрос: «Почему училище называется Суворовским?» — они могут еще ответить: «Потому что здесь учился Суворов».

Высшее военно-морское училище имени Ф. Э. Дзержинского для подготовки офицеров-инженеров Военно-морского флота, в том числе специалистов по ядерным реакторам, ведет свое начало от Училища корабельной архитектуры, основанного в Петербурге в 1798 году. С 1832 года училище располагается в здании Адмиралтейства. По давно сложившейся фольклорной традиции училище в обиходной речи называют «Дзержинкой».

Среди курсантских традиций, бытующих в стенах училища, есть одна, резко выделяющаяся на традиционном фоне шуточных предвыпускных ритуалов. Наиболее отличившиеся на выпускных экзаменах курсанты Дзержинки накануне присвоения им первого офицерского звания прыгают в парадной форме в бассейн фонтана перед Адмиралтейством. А еще более отчаянные совершают этот прыжок в Неву с гранитного парапета Адмиралтейской пристани.

В смутные 1990-е годы городской фольклор не покидали обывательские кошмары, связанные с неопределенностью времени, неустроенностью жизни и естественным страхом перед будущим. Согласно некоторым современным легендам, над Петербургом висит постоянная угроза радиоактивного заражения. Будто бы в самом центре города, прямо под шпилем Адмиралтейства, глубоко под землей расположен учебный класс Военно-морского училища, оборудованный самым настоящим действующим атомным реактором. Правда, неуверенно успокаивает легенда, между шпилем и этим реактором, на одной оси с ними, находится кабинет начальника училища, который, как заложник, с утра до вечера сидит на этой пороховой, то бишь атомной, бочке. «Но мало ли что…» — тревожно добавляют рассказчики.

В 1798 году в Петербурге была учреждена Военно-медицинская академия. Первоначально она располагалась в корпусах так называемой госпитальной «слободы для инвалидов», основанной на правом берегу Невы Петром I еще в 1715 году. Здание для нее строилось по проекту доктора Арескина под руководством первого архитектора Петербурга Доменико Трезини. В 1798 году по проекту архитектора А. Порто возводится новый центральный корпус академии, выходящий на современную улицу Академика Лебедева. Здание, расположенное в глубине парадного двора, украшено шестиколонным портиком и увенчано куполом. Перед центральным портиком установлен фонтан, украшенный скульптурой древнегреческой Гигиеи, дочери Асклепия, олицетворяющей здоровье.

Военно-медицинская академия с начала своего существования стала едва ли не главным учебным, научным и лечебным центром Петербурга. Между тем глухая Выборгская сторона пользовалась у столичного населения дурной славой. Да и тогдашним медикам простой народ не очень доверял. Если верить газетам того времени, «ни один извозчик ни за какие деньги не соглашался везти седока далее Литейного моста». По городу расползались слухи, одни невероятнее другого. Согласно одному из них, студенты-медики академии, или, как тогда ее называли, «клиники», по ночам подкарауливают запоздавших прохожих и душат их для того, «чтобы иметь тело для опыта». В народной драме «Шайка разбойников», которая с успехом исполнялась в балаганах на петербургских площадях во время масленичных и пасхальных гуляний, была популярной песня доктора:

Я не русский, не французский,

Сам я доктор петербургский.

Лечу на славу

Хоть Фому, хоть Савву,

Чирьи вырезаю,

Вереда вставляю,

На тот свет отправляю.

Я хорошо лечить умею

И уморить всегда поспею.

Этим телам для припарки

Сенной трухи поднести

Да раз десять кнутом оплести —

Вот и выздоровеют.

Одновременно с осторожностью, опаской и насмешливым пренебрежением о медиках с Выборгской стороны говорили: «Лекарь — из-под Литейного моста аптекарь».

Рядом с Военно-медицинской академией в 1820 году было создано Михайловское артиллерийское училище для подготовки офицеров артиллерии. Училище названо именем великого князя Михаила Павловича, за год до этого вступившего в управление артиллерийским ведомством. Располагалось оно на Арсенальной набережной, 17. Жаргонным прозвищем юнкеров училища, зафиксированным не только в воспоминаниях современников, но и в известном рукописном журнале кадетов «Журавле», было «Михайлоны»: «В Петербурге держит тон только юнкер михайлон». В XX веке почтительное мнение о «Михайлонах» резко изменилось. В 1917 году училище в полном составе перешло на сторону восставших большевиков. Этот факт нашел немедленное отражение в гвардейском фольклоре. В том же «Журавле» о них сказано уже в другом тоне: «Как присяге изменить? У михайловцев спросить».

В 1823 году в Петербурге было основано Николаевское кавалерийское училище. Первоначально оно называлось: Школа гвардейских подпрапорщиков — и располагалось в помещениях дворца Чернышева на Исаакиевской площади. Затем училище было переведено в специальное здание на Лермонтовский проспект, 54. Училище закончили многие общественные и политические деятели России, в том числе М. Ю. Лермонтов, памятник которому установлен перед зданием бывшего училища. Кстати, Лермонтову молва приписывает некоторые стихи известного собрания гвардейского фольклора «Журавель». В частности, о кадетах Кавалерийского училища в «Журавле» сказано: «В Петербурге целый век спорит с плеткой томный стек». Николаевским училище названо только в 1859 году в честь императора Николая I. Тогда же в Петербурге его стали называть «Николаевка».

В 1859 году на базе Константиновского кадетского корпуса было создано Константиновское артиллерийское военное училище. Константиновским училище названо в память великого князя Константина Павловича. Училище располагалось в доме № 17 по Московскому проспекту, построенному в 1808–1809 годах по проекту архитектора А. Е. Штауберта для военно-сиротского дома. Из кадетского фольклора известно, что на офицерском жаргоне все будущие артиллеристы этого училища назывались «Констапупами», а юнкера младших классов — «Козерогами». На них, будущих артиллеристов, возлагались надежды. В древнейшей астрологической системе символов созвездию Козерога и его зодиакальному знаку всегда придавалось особое значение. Они символизировали орудия. Первоначально — орудия охоты, затем орудия труда, потом — стенобитные орудия и, наконец, вообще все боевые огнестрельные орудия. Единый рог олицетворял точность прицела и мощную силу выстрела.

В 1918 году в стенах училища разместилось Высшее артиллерийское командное училище. Перед его фасадом установлены старинные пушки, стволы которых направлены на противоположную сторону улицы. В 1970-х годах ленинградцы стали невольными свидетелями необычного сочетания. Над полевыми орудиями на фасаде училища долгое время красовался стандартный лозунг, курьезная двусмысленность которого была столь очевидной, что, может быть, именно поэтому никем из официальных лиц так и не была обнаружена: «Наша цель — коммунизм».

В 1863 году для специальной подготовки офицеров пехоты в Петербурге было основано Павловское военное училище. Первоначально оно располагалось в бывшем Меншиковском дворце на Васильевском острове. В 1887 году переехало в здание казарм бывшего Дворянского полка на Большой Спасской улице, 8 (ныне улица Красного Курсанта). Названо в честь императора Павла I. Кадеты Павловского полка имели в Петербурге соответствующее прозвище: «Павлоны».

Владимирское военное училище было создано в 1869 году и названо Владимирским в память умершего в 1910 году великого князя Владимира Александровича, президента Академии художеств, почетного члена Академии наук и командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. Размещалось на Большой Гребецкой улице, 18. В известном «Журавле» о юнкерах Владимирского училища говорится: «На куль овса похожи все владимирские рожи».

Постоянное совершенствование способов и средств ведения войн требовали новых подходов к подготовке офицерских кадров. Появлялись все новые и новые военно-учебные заведения. Одним из таких вузов стал Военно-транспортный университет железнодорожных войск Министерства обороны, который расположился в бывших казармах военных кантонистов, на набережной реки Мойки, 96, перестроенных в 1866 году военным инженером В. И. Миллером. В свое время университет носил имя своего «небесного покровителя» М. В. Фрунзе. Белоснежный памятник этому видному революционному деятелю до сих пор стоит во дворе учебного заведения. Сохранилась и давняя традиция. В ночь перед выпуском будущие офицеры-железнодорожники начищают сапоги прославленного полководца Гражданской войны либо черной краской, либо обыкновенной ваксой. Понятно, что наутро все — от первокурсников до новоиспеченных лейтенантов — становятся свидетелями ежегодного официального ритуала. На виду всего университета памятник Фрунзе приводят в порядок, его вновь белят и чистят, возвращая борцу за народное счастье исторический белоснежный облик.

В 1924 году на базе переведенных в Ленинград Егорьевской авиационной школы и Киевского военного училища Красного Воздушного флота была основана Инженерно-космическая академия имени А. Ф. Можайского. Вновь созданное военное учебное заведение разместили в здании бывшего Павловского военного училища на улице Красного Флота и назвали Военно-теоретической школой Красного Воздушного флота. В обиходной речи училище сразу же стали называть «Теркой». В 1931 году ему было присвоено имя Ленинского комсомола. В 1941 году уже на базе ставшей знаменитой «Терки» была основана Военно-Воздушная инженерная академия, позднее получившая имя создателя первого в мире самолета А. Ф. Можайского. Одновременно с этим в Ленинграде появились и новые микротопонимы. Академию стали называть «Можайка» или «Бомжайка».

В обиходной речи курсантов Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А. С. Попова, имеющее сложную и непроизносимую аббревиатуру ВВМУРЭ, давно называют: «Высшее Вокально-Музыкальное Училище Работников Эстрады имени Попова». Правда, подразумевают при этом не великого изобретателя радио, а не менее великого циркового клоуна Олега Попова. Так или иначе, но училище более известно просто как «Поповка». Однако и языколомная аббревиатура сумела попасть в курсантский фольклор. С нескрываемой гордостью за свою будущую морскую судьбу они готовы без конца декламировать две строчки, якобы сочиненные безвестными поклонницами:

Мне б слепого иль хромого,

Только из ВВМУРЭ Попова.

Страсть к аббревиатурам подвигла курсантов назвать собственное внутреннее кафе «Экипаж» сокращенно: «ЧПОК», что при расшифровке выглядит как «Чрезвычайная Помощь Оголодавшим Курсантам». Надо сказать, что воспитанники этого училища вообще внесли значительный вклад в петербургский фольклор военных училищ. Это они придумали новый праздник «День зачатия», который отмечается ровно за девять месяцев до выпуска.

Училище находится в Петродворце. В ночь перед выпуском курсанты пробираются на террасу Нижнего парка и наряжают скульптуру Нептуна в заранее заготовленную матросскую тельняшку, отмечая этим традиционным ритуалом получение первого офицерского звания.

В 1930 году в Ленинграде был открыт Ленинградский механический институт, простенькая аббревиатура которого — ЛМИ — расшифровывалась студентами: «Лучше Мимо Иди». Это исключительно точно характеризовало закрытый, секретный военный профиль института. Попасть туда учиться было весьма затруднительно. Впоследствии название института изменилось. Оно стало более прозрачным: Ленинградский военно-механический институт (ЛВМИ). Одновременно со старинной, хорошо знакомой всем ленинградцам аббревиатурой «Военмех» бытовала расшифровка ЛВМИ, которая для этого вполне подходила: «Лучший В Мире Институт». Правда, мнения самих студиозусов на этот счет почему-то расходились. Вместе с речевкой «Военмех — лучше всех» бытовал и менее восторженный взгляд: «Лучше лбом колоть орехи, чем учиться в Военмехе». Но со временем все, видимо, улеглось, и появились общие, примирительные современные атрибуты студенческой жизни: «Курите травку ради смеха в коридорах Военмеха». Ныне это высшее учебное заведение называется Балтийский технический университет «Военмех».

Нахимовское военно-морское училище было основано в 1944 году. Тогда же ему было отдано здание бывшего Училищного дома Петра Великого на берегу Большой Невки, построенное в 1909–1911 годах по проекту архитектора А. И. Дмитриева. Училищный дом выстроен в формах раннего петровского барокко с характерными белыми наличниками, лепными картушами и высокой кровлей с переломом. Это был яркий образец стилизаторских тенденций в архитектуре начала XX века. В нише на уровне третьего этажа со стороны главного фасада установлен полутораметровый бюст Петра I, выполненный по модели скульптора В. В. Кузнецова.

По одной из современных легенд, здание перешло к Нахимовскому училищу по инициативе его автора, архитектора Дмитриева. Будто бы академик архитектуры, в то время профессор Московского института коммунального строительства, лично предложил наркому Военно-морского флота Н. Г. Кузнецову для нового учебного заведения свое «любимое детище».

Интересно, что юные будущие адмиралы и флотоводцы должны были бы, следуя всеобщей традиции всех петербургских военно-морских училищ, в ночь перед выпуском надраивать пастой ГОИ какой-нибудь фрагмент «собственного» памятника Петру. Однако не имея в буквальном смысле слова бюста под рукой и понимая, что уровень третьего этажа наружной стороны дома для них просто недоступен, курсанты используют для этого ритуала бюст Петра I, что стоит перед Домиком основателя русского военно-морского флота.

В последнее время в мире голубого, или, как теперь принято говорить — «другого», Петербурга, появилось еще одно понятие, связанное с Нахимовским училищем. Если верить словарям русского жаргона, выпускники училища с противоположной сексуальной ориентацией называются «Адмиральши». Сами курсанты называют друг друга «Питонами» — от «воспитанника», «воспитона». Впрочем, первокурсников они же называют не иначе чем «Рыбы» или «Караси».

3

Первым высшим учебным заведением гражданского профиля для подготовки технических кадров было Горное училище, основанное в 1773 году при Берг-коллегии. В 1804 году оно преобразовано в Горный кадетский корпус. Ныне это Горный институт. Институт находится на Васильевском острове, в конце набережной Лейтенанта Шмидта, в величественном здании, специально построенном в 1806–1811 годах архитектором А. Н. Воронихиным.

Среди редких образцов кадетского фольклора, дошедшего до наших дней в основном из мемуарной литературы, сохранилась шуточная расшифровка инициалов «ГИ» на касках воспитанников Горного корпуса. Буквально они означали: «Горные инженеры». Но петербургских острословов не устраивала социальная индифферентность этой простейшей аббревиатуры, и они обострили ее содержание: «Голодные инженеры» или «Голоштанные инженеры». Как мы уже знаем, кличка кадетов Горного корпуса была «Горные-задорные». Выпускник Горного института, известный современный поэт Александр Городницкий в одном из своих стихотворений вспоминает, что в 1950-х годах на погонах будущих горняков были «приклепаны» уже три буквы: ЛГИ (Ленинградский горный институт), которые в глазах студентов приобретали совершенно новое качество:

Понимали не сразу мы, кто нам друзья и враги,

Но все явственней слышался птиц прилетающих гомон,

И редели потемки, и нам говорили: «не ЛГИ» —

Три латунные буквы, приклепанные к погонам.

К судьбе этой аббревиатуры в петербургском студенческом фольклоре мы еще вернемся. А пока только напомним, что Горный институт — это последнее звено в цепи самых различных гражданских и военных научных, образовательных и учебных заведений, расположенных на василеостровской набережной Большой Невы. Один за другим на набережной находятся: Военно-морской музей, Кунсткамера, университет, Академия наук, Академия художеств, Морской корпус. Ведущее положение в этой неразрывной цепи по праву занимает университет. Даже формально он находится на первом месте. Университетской набережной и следующей за ней набережной Лейтенанта Шмидта, на которых расположены эти учреждения, студенты давно уже присвоили один общий топоним: «Набережная науки».

Горный институт всегда считался одним из самых престижных вузов Петербурга. Однако современная фразеология горняков сконструирована по хорошо известному принципу доказательства от противного. О себе они говорят: «Умный в Горный не пойдет», а название своего вуза производят от фамилии одного из ректоров института Н. В. Проскурякова: «Проскурятник».

В 1803 году в Петербурге был открыт Лесной институт. Первоначально он назывался Практическим лесным училищем и располагался в Царском Селе. В 1811 году училище получило статус института, в 1862-м институт был реорганизован и стал академией.

Современные студенты академии понимают свою родственную связь с основным предметом изучения исключительно буквально и поэтому любимую Alma mater называют не иначе как «Деревяшкой», «Лесопилкой», «Дубовым колледжем», «Деревянной академией». Да и сами себя они зовут «Короедами». Даже образ представительницы лучшей половины студенчества у молодых людей ассоциируется только с профессиональным профилем вуза: «Сексопилки из Лесопилки».

Корпуса Лесотехнической академии раскинулись вдоль Институтского переулка, посреди парка, который на студенческом сленге известен как «Парк короедов».

В 1809 году по инициативе известного инженера-механика А. А. Бетанкура был основан Университет путей сообщения. Первоначально он занимал здание Юсуповского дворца на Фонтанке. Затем были построены дополнительные здания на Московском проспекте (№ 9 — архитектор А. Д. Готман, 1823; № 11 — архитектор И. С. Китнер, 1893–1895; № 13 — архитекторы В. И. Кузнецов и В. В. Поздняков, 1949–1952). Среди выпускников университета были многие выдающиеся инженеры, внесшие значительный вклад в петербургское мостостроение, в том числе С. В. Кербедз и Г. П. Передерий.

В Петербурге студенты-путейцы пользовались известным уважением, хотя инициалы «ПС» на их форменных касках и расшифровывались: «Плутуй Смелее!».

В недалеком прошлом университет назывался Ленинградским институтом инженеров железнодорожного транспорта, аббревиатура которого — ЛИИЖТ — была хорошо известна ленинградцам. Традиционная интерпретация этого казенного буквенного обозначения не отличалась оригинальностью и сводилась к оценке внеучебной студенческой жизни. Тем не менее она представляет несомненный интерес, поскольку сохраняет черты уходящего времени, его дух, который вне самовыражения легко выветривается и исчезает. Вот как студенты расшифровывали аббревиатуру ЛИИЖТ: «Ленинградский Институт Изучения Женского Тела», затем после незначительной паузы добавляли: «При Министерстве Половых Сношений». Это значит: «при МПС», то есть при Министерстве путей сообщения, в подчинении которого институт находился.

Традиционному остракизму подвергаются в университете «Движки». Так студенты называют учащихся факультета движения. О них говорят: «Курица не птица, движок не человек» и «Ученье — свет, а неученье — факультет движенья».

В 1832 году в Петербурге основывается Училище гражданских инженеров. Ныне это Архитектурно-строительный университет, который находится на 2-й Красноармейской улице, в здании, построенном архитектором И. С. Китнером в 1881–1883 годах. Историю университета украшают такие имена, как П. Ю. Сюзор, А. И. Гоген, А. И. Дмитриев, Л. А. Ильин, И. С. Китнер, М. М. Перетяткович, Г. В. Барановский, А. Ф. Бубырь, А. И. Гегелло и многие другие, творчество которых оставило неизгладимый след в петербургском зодчестве. Все они в разное время были студентами или преподавателями института.

По воспоминаниям выпускников училища дореволюционной поры, на их форменных касках красовались инициалы «СУ», то есть Строительное училище. Питерскими остроумцами они расшифровывались: «Сайку! Сайку Украл». В советские времена институт был широко известен по аббревиатуре ЛИСИ (Ленинградский инженерно-строительный институт), его студенты и выпускники, в полном соответствии с законами фольклорного жанра, — по кличкам «Лисички» или «Лисята». По аналогии с другими вузами расшифровка аббревиатуры ЛИСИ несла в себе те же студенческие раздумья: «Любого Идиота Сделаем Инженером» и «Ленинградский Институт Сексуальных Извращений». На этом фоне особенно оригинальным выглядит фольклор студентов сантехнического факультета. У них существует традиционный обычай приветствовать друг друга характерным движением руки сверху вниз, имитирующим слив воды в туалете. Такая самоирония делает честь будущим знатокам туалетных устройств и кухонных моек.

Одно из старейших учебных заведений Петербурга Педагогический университет ведет свою историю от Воспитательного дома, основанного по инициативе крупного общественного деятеля Екатерининской эпохи Ивана Ивановича Бецкого. Об этом напоминает сквер перед одним из корпусов бывшего Воспитательного дома на территории современного Педагогического университета, куда тогдашние мамы подбрасывали своих нежелательно родившихся детей. В фольклоре он называется «Мамкин сад».

В советское время Педагогическому институту было присвоено имя известного писателя и философа XIX века А. И. Герцена. В начале 1990-х годов при переименовании института в университет имя «небесного покровителя» сохранилось. Хотя первоначально название Государственный педагогический институт (ГПИ) и ассоциировалось с печально известным Главным политическим управлением (ГПУ). К чести студенческого фольклора, он с достоинством сумел выйти из этого положения, превратив все название в замысловатую грамматическую конструкцию, состоящую из аббревиатур собственно ПЕДагогического УНиверситета и Государственной АвтоИнспекции: «ПЕДУН имени ГАИ», которая расшифровывалась как ПЕДагогический УНиверситет имени Герцена Александра Ивановича. Впрочем, можно пользоваться и более упрощенным прозвищем: «Герцовник». В социалистическом Ленинграде полное название этого учебного заведения — Ленинградский государственный педагогический институт — укладывалось в привычную аббревиатуру ЛГПИ, что в переводе со студенческого означало: «Ленинградский Государственный Педерастический Институт» или «Ленинградский Государственный Приют Идиотов».

В копилку петербургского городского фольклора герценовцы внесли немалый вклад. В основном весь их фольклор ироничен и составлен по принципу доказательства от противного — этакий всеобщий универсальный способ самоутверждения: «Ума нет — иди в Пед», «Пользы ни хрена от института Герцена» или «Пользы — хер цена от института Герцена».

В 1819 году на базе Педагогического института был основан Главный педагогический институт, который вскоре преобразуется в Петербургский университет. Его официальное открытие состоялось в 1820 году. Попытки вывести дату происхождения университета от Академического университета, основанного Петром I в 1724 году в составе Академии наук, ничего, кроме снисходительных легенд, не порождает. Да, утверждает фольклор, если в документах XVIII века не упоминается Петербургский университет, значит, его существование подразумевается по умолчанию. Известно, что в указе Екатерины II об открытии университетов в России упоминаются города Тамбов и Пенза. А Петербург не упоминается. Из этого следует, что в Петербурге он уже есть.

Но если оставить за скобками вопрос о возрасте, то университет все равно является одним из крупнейших и авторитетнейших отечественных вузов. В 1802 году часть здания Двенадцати коллегий была передана Педагогическому институту, а после преобразования его в университет к нему перешла и остальная часть. Видимо, тогда же знаменитый четырехсотметровый университетский коридор получил одновременно два прозвища: «Булонский лес» и «Второй Невский проспект». В 1920–1930-е годы этот знаменитый коридор приобрел новый, на этот раз зловещий смысл. Его называли: «Коридор смерти» или «Арестометр». По нему уводили на допросы арестованных преподавателей и студентов. Тем не менее и тогда авторитет университета оставался исключительно высоким. Его уважительно называли «Сорбонна» и доверительно — «Универ». А когда в начале 1990-х годов многие петербургские институты и академии присвоили себе статус университетов, Петербургский государственный в народе стали величать «Большим Университетом».

В социалистическом Ленинграде университет носил имя первого секретаря обкома ВКП(б) А. А. Жданова. В то время в Жданов был переименован и старинный портовый город на Азовском море Мариуполь. Пародируя неизлечимую страсть большевиков к увековечению собственных имен, студенты превратили свой вуз в «Университет имени Мариуполя». Иногда в просторечном обиходе можно было услышать: «Ждановка». Общей для всех многочисленных университетских факультетов стала расшифровка аббревиатуры ЛГУ (Ленинградский государственный университет): «Лучшие Годы Уходят».

Существовал в университете и индивидуальный факультетский фольклор. По воспоминаниям академика Д. С. Лихачева, в 1920-е годы факультет общественных наук (ФОН) был известен как «Факультет Ожидающих Невест». В полном соответствии с официальным названием Кафедры ГеоБотаники студенты называют ее зловещей аббревиатурой Комитета государственной безопасности «КГБ», в то время как Кафедру Физиологии и Биохимии — не менее страшноватыми литерами аналогичной американской службы — «ФБР». Современный филологический факультет, или «Новый свет», с его подвальными «Катакомбами» и вторым этажом — «Школой», слывет «Факультетом невест». Западное отделение того же факультета известно как «Западня». Выпускники исторического факультета утверждают: «Мы все из Мавродии» — по фамилии известного историка, профессора университета Владимира Васильевича Мавродина. Есть свое фольклорное имя и у психологического факультета. На студенческом сленге это «Фрейд-фак».

Университет — это огромный комплекс, учебные здания, лаборатории и общежития которого находятся как непосредственно на Васильевском острове, рядом со зданием Двенадцати коллегий, так и во многих других районах Петербурга и области. Большинство из них так или иначе нашли отражение в городском фольклоре. В начале XX века здание университета, как и некоторые другие петербургские сооружения, в том числе и Зимний дворец, было выкрашено в темно-коричневый цвет. Тогда в петербургский обиход вошел микротопоним, которым часто пользовались, говоря о здании Двенадцати коллегий: «Красный дом».

В глубине современного университетского двора возвышается мрачноватое здание так называемого старофизического кабинета. Считается, что оно строилось в 1771–1773 годах по проекту не то А. Ф. Кокоринова, не то В. П. Стасова. Однако среди университетских сотрудников бытует старинное предание, будто эта, как говорили в старом Петербурге, «несуразная постройка» была возведена еще при Петре I пленными шведами. Она предназначалась для игры в мяч. Ее даже называли калькой с французского «Jeu de pommea» — «Домом для игры в мяч».

В 1960-х годах в поселке Мартышкино вблизи Петродворца для университета был выстроен новый учебный комплекс, который студенты прозвали широко известной московской аббревиатурой «МГУ», расшифровывая первую литеру как «Мартышкин».

Кадры для советской журналистики готовил одноименный факультет университета. Он был создан в 1946 году. С 1974 года факультет располагается в бывшем доходном доме № 26 по 1-й линии Васильевского острова, построенном в 1913–1915 годах техником портового таможенного ведомства М. Ф. Переулочным для А. Г. фон Нидермиллера. После революции здесь в разное время размещались школьные заведения, в том числе 13-я единая трудовая школа национальных меньшинств и средняя городская школа № 24.

Между тем благородная «образовательная» функция, которую исполняет факультет журналистики, вовсе не мешает будущим «акулам пера» передавать из поколения в поколение легенду о том, что в свое время в этом здании размещался известный в гвардейских полках Петербурга офицерский публичный дом. По утверждению ироничных носителей этого студенческого фольклора, такой легендарный факт не компрометирует студентов, а лишь убедительно доказывает преемственность и близкое сходство двух древнейших профессий, одну из которых они профессионально постигают в стенах здания, некогда принадлежавшего представительницам другой профессии.

Слабым, но все-таки утешением для особенно брезгливых и привередливых может послужить то обстоятельство, что и другие места обитания юных универсантов в фольклоре тесно переплетаются с легендами о петербургских тайных публичных домах. Так, общежитие университета, на набережной реки Мойки, 104, в народе вообще имело прозвище «Публичный дом», столь откровенным было поведение проживающих там студентов во внеурочное время.

Другое студенческое общежитие на Мытнинской набережной, 5/2, известное в обиходной речи как «Мытня», будто бы также располагается в помещениях бывшего публичного дома. Общежитие находится в доходном доме, который был построен в 1910–1914 годах архитектором И. И. Долгиновым для семейства купцов Кириковых. В верхних этажах здания сдавались меблированные комнаты с претенциозным названием «Княжий двор». В начале XX века петербуржцы называли его «Нью-Йорк». Если верить современному студенческому фольклору, в доме Кириковых находился тайный публичный дом, о чем будто бы можно и сегодня судить по маленьким женским головкам, украшающим фасад здания со стороны набережной и грациозным кариатидам, поддерживающим эркеры.

«Мытня» — один из наиболее известных в Петербурге микротопонимов. Он часто упоминается в воспоминаниях и мемуарах выпускников университета. По преданию, в середине XIX века меблированные комнаты в «Мытне» однажды посетил знаменитый покоритель Средней Азии и освободитель Болгарии от турецкого ига «Белый генерал» М. Д. Скобелев. Визит оказался роковым. Боевой генерал неожиданно скончался в одном из номеров притона, находясь, как утверждает легенда, в самом «ответственном» положении. И хотя известно, что Скобелев скончался в Москве, правда, в обстоятельствах, весьма схожих с изложенными в нашей легенде, петербургский фольклор настаивает на своем.

Если верить легендам, публичному дому принадлежало и университетское студенческое общежитие на 5-й линии Васильевского острова.

Для полноты картины напомним, что профессиональное поведенческое сходство двух известных профессий отмечают не только студенты университета. Вот анекдот, попавший на язык неунывающих студентов на самой заре перестройки. Совещание в кабинете ректора университета: «Как вы полагаете, сколько будет стоить переоборудование университета в публичный дом?» — «Отремонтировать помещения… закупить мебель… перекрасить фасады… За десять тысяч управимся». В кабинете ректора Педагогического института имени Герцена. Ответ на тот же вопрос: «Закупить кровати… вывесить фонарь… сменить вывеску… В пять тысяч уложимся». В кабинете ректора Института культуры имени Крупской. Ректор даже не приглашает сесть. «По две копейки на каждого студента». — «Почему только по две?» — «Оповестим всех по телефону, что переходим на легальное положение и начнем работать». Для современных читателей напомним, что две копейки — это стоимость одного телефонного разговора из городского телефона-автомата.

Рассказ о студенческом фольклоре университета был бы неполным, если бы мы не напомнили историю возникновения праздника российского студенчества — Татьянина дня, который отмечается ежегодно 25 января (12 по старому стилю), в день поминовения святой христианской мученицы времен Римской империи Татианы. До 1917 года этот праздник считался официальным. Днем во всех учебных заведениях проводились торжественные мероприятия, вечером — неофициальные товарищеские вечеринки студентов и выпускников вузов. Отмечали Татьянин день и преподаватели.

История праздника связана с открытием Московского университета. Как известно из энциклопедических справочников, университет был основан в 1755 году по инициативе М. В. Ломоносова. Однако это не совсем так. Ломоносов, конечно, ратовал за создание университета, но у истоков его стоял другой человек — фаворит императрицы Елизаветы Петровны, один из просвещеннейших людей своего времени Иван Иванович Шувалов. Именно он подготовил указ о создании университета и довольно долгое время ходатайствовал перед императрицей о его подписании. А Елизавета будто бы сознательно тянула время, чтобы приурочить подписание к 12 января — дню Татьяны Крещенской. Таким образом она хотела доказать бабью преданность своему фавориту. 12 января мать Ивана Ивановича, Татьяна Петровна, справляла именины. Она была названа в честь Татианы. В России дочь римского патриция диакониссу Татиану, жестоко пострадавшую за то, что тайно исповедовала христианство, звали Татьяной Крещенской. Церковный праздник, посвященный ей, следует за праздником Крещения Господня, приходится как раз на середину зимы и, как правило, сопровождается сильными морозами, прозванными в народе крещенскими.

Между тем это еще не был Татьянин день в сегодняшнем понимании этого слова. Дело в том, что фактическое открытие университета состоялось в мае 1755 года, и именно этот майский день в течение целых восьмидесяти лет отмечался как университетский праздник. Только в 1835 году последовало высочайшее повеление отмечать не открытие университета, а подписание указа о его учреждении. Так появился официальный Татьянин день — праздник, связанный, как мы видим, не столько с Москвой, сколько с Петербургом. А Татьяна Крещенская со временем стала еще и Татьяной Студенческой — покровительницей не только университетского, но и всего русского студенчества.

В 1886 году в Петербурге был основан Электротехнический университет. Первоначально это было Техническое училище почтово-телеграфного ведомства. Корпуса университета находятся по адресу: улица Профессора Попова, 5. Сегодняшний университет еще совсем недавно имел статус института и на своей титульной доске обозначался короткой и звучной аббревиатурой ЛЭТИ (Ленинградский Электро Технический Институт). Аббревиатура удачно эксплуатировалась вузовскими пересмешниками. Образцы этого искрометного юмора долго не задерживались в стенах аудиторий и в короткое время становились достоянием всего города: «Если некуда идти, поступайте к нам в ЛЭТИ»; «Как вЛЭТИшь, так и выЛЭТИшь»; «Ах, ЛЭТИ, ЛЭТИ, мать твою ети»; «ЛЭТИ, ЛЭТИ, но не выЛЭТИ».

В начале 1960-х годов, в благословенные времена знаменитой хрущевской оттепели, имя Ленинградского электротехнического института неожиданно оказалось на устах всех без исключения ленинградцев. В институте силами студенческой самодеятельности был поставлен спектакль «Весна в ЛЭТИ». По яркости, остроте, раскованности и откровенности как текста, так и исполнения ему не было равных. В это время родились новые расшифровки привычной аббревиатуры ЛЭТИ: «Ленинградский Эстрадно Танцевальный Институт» и «Спортивно-музыкальный вуз с небольшим электротехническим уклоном».

Студенческая мифология не обошла своим вниманием и корпуса института, один из которых — четвертый — прозвали «Бастилией»; пятый — «Эрмитажем»; постройку между пятым и седьмым корпусами — «Гробницей Тутанхамона»; институтскую церковь — «Крестами».

В 1897 году на территории Петропавловской больницы на Петроградской стороне был основан Женский медицинский институт. Больница, которой после революции присвоили имя швейцарского врача Ф. Ф. Эрисмана, стала клинической базой института. Тогда же и институт стал называться Первым медицинским, в просторечии — «Пермед». Правда, в социалистическом Ленинграде простые и понятные имена были не в чести, и поэтому институт официально назывался удивительной труднопроизносимой аббревиатурой: 1-й ЛОТКЗМИ (Первый Ленинградский Ордена Трудового Красного Знамени Медицинский Институт). Понятно, что это стало удобным материалом для студенческого каламбура: «Лодка змеи». Видимо, под змеей подразумевалась медицинская эмблема. Что означает лодка, остается только догадываться. Может быть, чаша, куда стекает яд?

Через два года, в 1899 году, в Петербурге был создан Политехнический институт. С 1902 года институт размещается в специально построенном по проекту архитектора Э. Ф. Вирриха комплексе зданий в районе так называемой Дороги в Сосновку, часть которой в те же годы была переименована в Политехническую улицу. В то время эта была глухая городская окраина, легенды о которой до сих пор рассказывают в Политехе, как называют свой институт студенты и преподаватели. Будто бы один из первых профессоров института был съеден волками в лесу, вплотную подступавшими к институту. Со временем эта легенда превратилась в бесхитростный розыгрыш, которым пытаются припугнуть первокурсников, которые вместо подготовки к занятиям ночами напролет гуляют в том самом лесу.

Институт пользовался популярностью среди абитуриентов и их родителей. Если судить по студенческому фольклору, достигалось это самыми разнообразными способами. Юные пересмешники пользовались даже известными приемами доказательства от противного, когда на положительный имидж любимой Alma mater успешно срабатывали даже негативные оценки: «У кого нет ума — иди в Пед, у кого нет стыда — иди в Мед, у кого ни тех, ни тех — иди в Политех» и «Лучше лбом колоть орехи, чем учиться в Политехе». Даже аббревиатура ЛПИ (Ленинградский Политехнический Институт, была подвергнута собственной дешифровке: «Ленинградский Питомник Идиотов» или «Помоги Тупому Устроиться».

С изменением статуса Политеха начались проблемы с новой аббревиатурой. Вместо привычного ЛПИ (Ленинградский политехнический институт) он превратился в ПТУ (Петербургский технический университет). Однако такой аббревиатурой издавна в стране назывались средние профессиональные производственно-технические училища, чья репутация в обществе была довольно скверной. Аббревиатура не требовала дополнительной расшифровки. «Пэтэушники» стояли едва ли не на самой низкой ступени социальной лестницы. Так или иначе, но принцип доказательства от противного сработал и на этот раз. Свой университет студенты называют простой и понятной аббревиатурой «ПТУ».

Количественный рост высших учебных заведений стал особенно заметным в период ускоренной индустриализации страны в 1930-х годах. В Ленинграде один за другим открываются новые вузы. Стране нужны были специалисты для современной промышленности и новейших отраслей производства. Прежде всего появились инженерно-экономические и торгово-экономические институты, затем — институты по подготовке профессионалов для проектирования и обслуживания авиации, связи, электротехнических устройств, механических и оптических приборов и прочих новинок стремительно развивающейся науки и техники.

Одним из первых был создан Торгово-экономический институт. В свое время этот институт на Новороссийской улице, 50 назывался Институтом советской торговли. Характерное название вызывало столь же характерное отношение к выпускникам этого института, которые в условиях перманентного советского дефицита автоматически становились представителями привилегированного слоя советских граждан. Адекватными были и названия института, сохранившиеся в арсенале городского фольклора: «Хап-хап», «Крысятник», «Институт хищников».

Одновременно в старинном здании по набережной реки Мойки, 61 был открыт Электротехнический институт связи. Институт носит имя известного ученого, стоявшего на заре отечественной радиотехники, организатора первого производства электронных ламп Михаила Александровича Бонч-Бруевича. В отличие от других многочисленных носителей этой яркой фамилии — ученых, военачальников и партийных деятелей, своего Бонч-Бруевича студенты называют запросто: «Бонч». Этим именем они окрестили и любимую Alma mater. Стараясь не отстать от всеобщей студенческой моды на расшифровки собственных аббревиатур, студенты бывшего ЛЭИСа (Ленинградского электротехнического института связи) называют свой технический вуз «Ленинградским Экспериментальным Институтом Секса».

В 1930 году был основан Институт точной механики и оптики. В его распоряжение было отдано здание бывшего Дома городских учреждений, построенное по проекту архитектора М. М. Перетятковича в 1912–1913 годах на Кронверкском проспекте. В советское время, когда в названии института присутствовало обязательное определение Ленинградский, официальной аббревиатурой института была хорошо знакомая ленинградцам буквенная конструкция ЛИТМО. Ироничные студенты широко пользовались этой аббревиатурой, оставив в городском фольклоре замечательные образцы самодеятельного творчества. Вариации на тему аббревиатуры их Alma mater отличаются бескомпромиссной категоричностью: «Чмо из ЛИТМО», «Лошадь И Та Может Окончить», «Лентяям И Тунеядцам Место Обеспечено» и даже: «Ленинградский Институт Тайных Международных Отношений». Что это, намек на незаконное использование иностранных образцов при проектировании отечественных оптических приборов или нечто иное, автору выяснить не удалось.

Впрочем, свой институт вот уже многие годы студенты традиционно называют «Биржей труда». Известно, что в 1920 году в здании бывшего Дома городских учреждений работала крупнейшая в Ленинграде биржа труда. Дом на Кронверкском ленинградцы так и называли: «Городской дом» или «Биржа труда». Вадим Шефнер в повести «Имя для птицы» приводит короткое приветствие, которым обменивались ленинградцы в те годы: «Ты куда?» — «На биржу труда». Об обстановке с трудоустройством, царившей тогда в Ленинграде, можно судить по воспоминаниям одного пожилого ленинградца, который поделился с автором этого очерка загадкой, популярной во времена нэпа: «Спереди газ, сзади пар. Ходит, ходит, ничего не выходит. Что это такое?» — «Это мой брат ГасПар ходит на биржу труда».

В 1914 году на участке № 8 по Большой Морской улице по проекту архитекторов Л. Н. Бенуа и Ф. И. Лидваля началось возведение здания торгового банка. Однако начавшаяся Первая мировая война, а затем и разразившаяся революция не позволили завершить его сооружение. Только в 1934 году по проекту уже другого ленинградского архитектора Л. В. Руднева оно было достроено. В 1935 году в нем разместился только что основанный Ленинградский институт текстильной и легкой промышленности — на студенческом сленге «Тряпочка». Поскольку учились в институте в основном девушки, его называли: «ЛенБабСбыт», а его аббревиатуру ЛИТЛП расшифровывали: «Ленинградский Институт Танцев и Легкого Поведения». С начала 1990-х годов он называется: Университет технологии и дизайна.

Современная Академия космического приборостроения ведет начало своей истории с 1941 года, когда в Ленинграде был открыт Институт авиационного приборостроения, более известный ленинградцам по аббревиатуре ЛИАП. К этой родной и незабываемой аббревиатуре, которая так легко поддавалась остракизму, тяготеют и сегодняшние студенты академии: «Ленинградский Институт Алкоголиков-Профессионалов», «Лепят Инженеров — Алкоголики Получаются», «вЛИАПаться», «Из ЛИАПа можно вылететь и в нелетную погоду». Чего здесь больше — зубоскальства, издевательства над неудачниками или добродушной самоиронии, судить трудно. Институт всегда пользовался повышенной популярностью среди выпускников школ, абитуриентов и их родителей. Академия расположена рядом с Поцелуевым мостом на правом берегу Мойки, в одном из зданий, построенных в 1840-х годах для Конногвардейского полка архитектором И. Д. Черником.

4

При формировании сложной и упорядоченной системы профессионального образования с самого начала огромное значение придавалось гуманитарным, или, как тогда говорили, художественным, наукам. Первые попытки предоставить возможность способным молодым людям повысить и усовершенствовать свои знания осуществлялись методом пенсионерских поездок за границу. В первой половине XVIII века этот способ расширения и углубления знаний был единственным. Затем появились собственные, отечественные учебные заведения. В 1757 году Елизавета Петровна учреждает Академию «трех знатнейших художеств» — живописи, архитектуры и скульптуры. В 1764 году Екатерина II преобразует ее в Академию художеств.

Первоначально академия помещалась в доме И. И. Шувалова на Невском проспекте. Затем академии был предоставлен дом, стоявший на месте нынешнего здания Академии художеств на набережной Васильевского острова. Вскоре академии придали статус Императорской. Первым директором академии стал архитектор Александр Филиппович Кокоринов. Именно по его, совместному с архитектором Валлен-Деламотом проекту в том же 1764 году на набережной Невы на Васильевском острове для академии возводится специальное здание. Одно из условий проекта Екатерина будто бы оговорила сама. Она приказала построить здание так, чтобы в середине его был круглый двор. Удивленный такой прихотью, канцлер А. А. Безбородко якобы спросил у нее, зачем Академии художеств нужен круглый двор, да еще определенного размера. «Для того чтобы все дети, которые учиться будут, имели бы перед собой величину купола собора Святого Петра в Риме и в своих будущих архитектурных проектах постоянно с ним соотносились», — ответила Екатерина. Мудрая Екатерина знала, что говорила. Корни русской культуры должны были питаться из общего европейского источника — античности.

Вечные противоречия между поколениями, не прекращающиеся ни на миг споры отцов и детей, борьба традиционалистов и авангардистов породили среди воспитанников академии микротопоним, адресная направленность которого, как правило, носит обоюдоострый характер. Академию художеств сами «академики» называют «Академией убожеств». Здесь же родилась, а затем и распространилась повсеместно такая фразеологическая конструкция, как «Академические позы». Так, намекая на позы натурщиков в рисовальных классах Академии художеств, говорят об искусственно-изысканных, театрально-жеманных позах вообще.

При Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, которая находилась в системе академии, работала детская Средняя художественная школа, основанная в 1933 году. В советское время это было единственное среднее учебное заведение, которое подчинялось не районным отделам народного образования (роно), а напрямую Академии художеств. Это обстоятельство вносило некоторое разнообразие в учебный процесс, что, в свою очередь каким-то образом отражалось в школьном фольклоре. Так, всех своих учителей, независимо от предмета преподавания, воспитанники школы, или «эсхэшастики», называли «Аттиками». По воспоминаниям одного из учеников школы, известного театрального художника Эдуарда Кочергина, именно на совести этой школы было рождение популярной в свое время идиомы «Сойти с рельс». По одному из школьных преданий, это произошло из-за некой весьма не любимой воспитанниками учительницы, которую почему-то прозвали Трамвай. Ее постоянно разыгрывали, безжалостно пугая имитацией трамвайных звонков и дребезжанием вагонов по рельсам. В конце концов пожилая дама оказалась в сумасшедшем доме. О своей вине мальчишки не задумывались, а один из «эсхэшастиков» даже прокомментировал это событие, случившееся с их Трамваем: «Сошла с рельс».

В 1839 году в Петербурге начинает работу Художественное училище. Училище ведет свою историю от так называемых «Рисовальных классах на Бирже». Одно время училище располагалось в доме № 35 по Таврической улице, и в городе было известно под названием «Таврига». С 1961 года оно находилось на площади Пролетарской Диктатуры, в доме № 5, построенном еще в 1903 году архитектором В. К. Вейсом для детского приюта. В 1968 году училищу было присвоено имя известного советского художника, одного из наиболее ярких представителей государственного направления в искусстве — социалистического реализма — В. А. Серова. Протестуя против такого патронирования, будущие художники прозвали свое училище «Серуха» и «Серовник».

В настоящее время училище находится на Гражданском проспекте, 88 и носит имя художника Николая Константиновича Рериха.

В 1876 году в Петербурге было основано Центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица. В 1879–1883 годах на территории так называемого Соляного городка по проекту архитекторов А. И. Крокау и Р. А. Гедике для училища было построено специальное здание. Еще через два года рядом с ним по проекту зодчего М. Е. Месмахера было возведено здание музея училища. Строительство обоих зданий осуществлялось на средства А. Л. Штиглица. С 1953 года училище носило имя советского скульптора, автора знаменитой скульптурной композиции «Рабочий и колхозница» В. И. Мухиной.

Именно с тех пор городской фольклор Ленинграда периодически пополнялся фразеологией, неизменно демонстрирующей внутреннее неприятие студентами своей почетной патронессы. Наряду с такими характерными топонимами, как «Муха», «Мухинка», «Мухенвальд», и вызывающей аббревиатурой «ЛВХПУ-й» (Ленинградское высшее художественно-промышленное училище), появилась энергичная поговорка: «Штиглиц — наш отец, Мухина — наша мачеха». Студенты и выпускники училища — будущие дизайнеры носили беспощадные прозвища: «Мухеноиды» и «Шизайнеры из Мухенвальда». Однажды, если, конечно, можно верить тем, кто называет себя очевидцами, на старательно обернутом медицинскими бинтами бюсте Мухиной, что находился в вестибюле училища, появился дерзкий лозунг: «Свободу узникам Мухенвальда!» Напомним, что дело происходило в 1970-х годах. Тогда это выглядело довольно опасным и смелым вызовом, требованием творческой свободы и художественной независимости.

В советские времена Училище технического рисования было переименовано. Оно стало называться: Ленинградское высшее художественно-промышленное училище, или сокращенно ЛВХПУ. Следуя давней студенческой традиции, этой труднопроизносимой аббревиатуре мухинские остроумцы придумали простую и запоминающуюся расшифровку: «Лодырь, Выпить Хочешь, Потрудись Усердно». Оставалось выяснить, какими таинственными нитями это может быть связано с двумя любопытными обстоятельствами: с фамилией Веры Ивановны Мухиной и с давней русской идиомой «Под мухой», означающей «быть в легком подпитии». Тем более что пивную на соседней с училищем Гагаринской улице среди студентов так же называют «Под мухой».

И что же вы думаете? Оказывается, в 1930–1940-х годах Вера Ивановна Мухина работала на заводе художественного стекла в Ленинграде. Сохранилась легенда, что в это время именно по ее эскизам началось массовое изготовление знаменитых в советские времена граненых стаканов и граненых пивных полулитровых кружек. Придумала она их сама или использовала чью-то идею, неизвестно. Граненые стаканы к тому времени вроде бы уже существовали. Во всяком случае, такой стакан изображен на картине Петрова-Водкина «Утренний натюрморт», написанной еще в 1918 году. Но для нашего случая это значения не имеет. Легенда есть легенда. Из всех жанров искусства она, пожалуй, одна имеет право на смешение во времени и пространстве фактов истории и вымыслов фольклора. В этом и состоит неповторимая прелесть городской мифологии.

В 1828–1834 годах от здания Александринского театра к Фонтанке была проложена новая улица, первоначально названная Новой Театральной. Название оказалось довольно удачным. И улица в Петербурге была новой, и функция, на нее возложенная, была важной. Она служила подъездом к южному фасаду Александринского театра. Через некоторое время название сократили, и улица стала просто Театральной.

Улица образована всего лишь двумя однотипными трехэтажными парадными зданиями, построенными архитектором Карлом Росси. Первые этажи этих зданий занимали роскошные магазины, во втором и третьем находились жилые помещения, гостиницы, Министерство народного просвещения. Современники по достоинству оценили эти дома. В народе их прозвали «Пале-роялем», что в переводе с французского означает «Королевский дворец». В 1836 году одно из зданий претерпело внутреннюю перестройку, после чего в него въехало Театральное училище, располагавшееся раньше на Екатерининском канале, 93. Училище ведет свое начало от Танцевальной школы, основанной в 1738 году.

Театральное училище резко изменило, как сейчас бы сказали, имидж улицы. Нравы, царившие в училище, добродетельной чистотой не отличались. Еще когда училище находилось по старому адресу, о нем рассказывали самые невероятные небылицы. Говорили, что тогдашнему директору императорских театров А. Л. Нарышкину «для исправления нравов танцовщиц» даже пришла в голову ценная мысль: построить при училище домовую церковь. Сам Александр I, говорят, одобрил эту идею. «Танцы — танцами, а вера в Бога сим не должна быть поколеблена», — будто бы сказал он.

С переездом на Театральную улицу в поведении юных воспитанниц ничего не изменилось. Гвардейцы под видом полотеров, печников и других служителей проникали в будуары девиц и оставались там на ночь. Летом они просто влезали в окна, которые балерины оставляли открытыми. Появлявшиеся от таких посещений дети впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Случались и более серьезные проступки. Так, однажды воспитанница училища, некая Софья Кох добровольно согласилась на то, чтобы ее похитил корнет лейб-гвардии Гусарского полка А. Е. Вяземский. Сначала все выглядело обыкновенной шуткой «золотой молодежи», но вскоре дело приняло чуть ли не уголовный характер. Юную танцовщицу и в самом деле выкрали, посадили на корабль и отправили в Данию. Песенный куплет об этом невероятном событии вошел в гимн Театрального училища:

Мне рассказывал квартальный,

Как из школы театральной

Убежала Кох.

В это время без Кохицы

Все за ужином девицы

Кушали горох.

Своеобразная слава Театрального училища была хорошо известна в старом Петербурге. Не зря в городе Театральную улицу открыто называли «улицей Любви».

В 1914 году училище стало называться Хореографическим. В 1957-м ему присвоили имя замечательной балерины А. Я. Вагановой. Ныне это Академия балета, в стенах которой, если судить по питерскому фольклору, продолжают сохраняться традиции фривольного поведения. Во всяком случае, в народе Академия балета известна под названием «Кобылки» или «Педрочилище».

Для подготовки актеров драматических театров в 1918 году в Петрограде была открыта Школа актерского мастерства. Ей предоставили здание на Моховой улице, 34, в бывшем особняка Н. В. Безобразовой, построенном архитекторами Ю. Ю. Бенуа и А. И. Владовским в 1902–1904 годах. За свою многолетнюю историю школа несколько раз меняла свое название. Сначала она была переименована в институт сценического искусства. Затем, в 1922 году, институт стал Техникумом театрального искусства. Через несколько лет, в 1936 году, статус техникума был повышен до Центрального театрального училища. В 1939 году училище стало вузом. С 1948 года его полное официальное название звучало: Ленинградский театральный институт имени А. Н. Островского.

Наконец, в 1962 году после его объединения с Ленинградским научно-исследовательским институтом театра, музыки и кино он стал Институтом театра, музыки и кинематографии имени Н. К. Черкасова. Постепенно к названию привыкли. Нашли просторечные эквиваленты. По топонимическому признаку институт называли «Моховик», а по имени небесного покровителя — «Черкасовка».

С наступлением новой общественно-политической эры — перестройки — в обществе вновь обострилась давняя болезненная страсть к переименованиям. Если верить фольклору, кому-то очень захотелось превратить институт в университет. Слава богу, спохватились. Санкт-Петербургский театральный университет при переводе в аббревиатуру неожиданно превращался в «СПТУ», что при расшифровке прочитывалось как «специальное производственно-техническое училище». Это были модные в советские времена средние технические учебные заведения для подготовки рабочих кадров для заводов и фабрик. Литеры СПТУ еще совсем недавно красовались на фасадах специально построенных зданий во всех районах города. От идеи спешно отказались. Возможно, не хватило той самоиронии, что позволила студентам Политеха закрепить в вузовской мифологии аббревиатуру «ПТУ», о чем мы уже говорили выше. Но если не школа, не училище, не институт и не университет, то что же тогда? И бывшая Школа актерского мастерства на Моховой улице взошла на высшую статусную ступеньку. Она стала называться Академией театрального искусства. Как это отразится в городском или студенческом фольклоре, покажет время.

В 1918 году в Петрограде на базе одного из первых основанных при советской власти высших учебных заведений — Института внешкольного образования — возник Институт культуры. За годы своего существования институт несколько раз преобразовывался, последовательно меняя свои названия: Педагогический институт политпросветработы, Библиотечный институт, Институт культуры, Академия культуры и, наконец, Университет культуры и искусств. На протяжении многих лет институт носил имя верной подруги Ленина Надежды Константиновны Крупской.

Ничуть не меньше официальных у этого учебного заведения и фольклорных названий. Все они так или иначе отражают специфическую особенность студенческого состава и характер работы будущих выпускников. Академию не зря во все времена называли «Ярмаркой провинциальных невест». Большинство выпускников составляли девушки, культурно-просветительская работа которых, как известно, среди широкой общественности всерьез никогда не воспринималась. Были, правда и мальчики. Но в местном фольклоре они все равно слыли «Бибдевочками».

На известную тональность фольклорной студенческой микротопонимики влиял и хрестоматийный образ невзрачной и незаметной патронессы, над которой, кажется, только ленивый не насмешничал и не иронизировал. Институт называли: «Кулек», «Крупа», «Каша», «Институт культуры имени дуры», «Бордель пани Крупской», «Институт вечной (или светлой) памяти культуры», «Институт культуры и отдыха», «Два притопа, три прихлопа», «Большой кулек», в отличие от «Малого кулька» — Ленинградского училища культуры, «Прачечная». Помните, известный анекдот: «Алло, это прачечная?» — «Срачечная! Институт культуры».

Столь же однозначным был клич, адресованный выпускникам средних общеобразовательных школ: «Поступайте, дуры, в институт культуры!», в первую очередь на один из его факультетов — культурно-просветительской работы, на котором, согласно фольклору, «Ученье — свет, а неученье — культпросвет». Понятно, что речь в призыве шла вовсе не о том, что там ничему не учат, а о том, что можно, не прикладывая особенных усилий, получить полновесный советский диплом о высшем образовании. Пословичным формам студенческого фольклора ничуть не уступали рифмованные жанры:

Не хочу я быть матросом,

Не нужны мне якоря.

А пойду учиться я

На библиотекаря.

Очень рядышком с Невой

Хорошо учиться.

Если сильно надоест —

Можно утопиться.

Идея всеобщего образования, захлестнувшая в 1920-е годы все слои общества, подвигла профсоюзное рабочее движение на создание собственного вуза. Профсоюзам хотелось иметь свои образованные кадры. В 1926 году в Ленинграде появилась так называемая Школа Ленгубсовпрофа. Затем она была преобразована в Высшую профсоюзную школу культуры (ВПШК). Наследником ВПШК стал современный Гуманитарный университет профсоюзов. Студентами ВПШК в основном становились не в результате традиционного экзаменационного отбора, а по направлению профсоюзных комитетов для дальнейшего продвижения по служебной лестнице. Для профсоюзных посланцев аббревиатура ВПШК чаще всего становилась окончательным и бесповоротным приговором сослуживцев: «Ваш Последний Шанс, Коллега».

С начала 1980-х годов университет расположен в Купчине, в специально построенном комплексе краснокирпичных зданий на углу улиц Фучика и Бухарестской. Внешний вид студенческого городка среди его обитателей вызвал понятный всплеск мифотворчества. Университет называют «Пентагоном» или «Бастилией», а расположенный тут же так называемый дом студентов за сходство его въездных арок с арками на знаменитой телевизионной заставке известного сериала — «Санта-Барбара». С переездом в новые помещения повысился и статус школы. Она стал университетом, который по фамилии его бессменного ректора А. С. Запесоцкого в студенческой среде зовется «Запесочницей». Александр Сергеевич и в самом деле печется о студентах Гуманитарного университета профсоюзов, или сокращенно ГУПа, как о собственных детях, и они с благодарностью утверждают, что жизнь их с поступлением в университет приобрела качественно новый смысл: «Были гопники, стали гупники».

Улица Фучика, или «Фучик-стрит» на студенческом сленге, проходит вдоль границы одного из старейших петербургских кладбищ — Волковского. На том же студенческом жаргоне «посетить лекции» называется «сходить на кладбище».

Студенты университета, или, как они сами себя называют, «Фучики», не очень обольщаются по поводу формально высокого статуса своего учебного заведения. Университет они называют «Университетом миллионов», то ли по известному высказыванию Ленина, то ли из-за высокой платы за обучение, установленной здесь. Официальную аббревиатуру одной из кафедр — СКД (кафедра социально-культурной деятельности) — расшифровывают: «Симуляция Кипучей Деятельности». А родителей будущих абитуриентов своего ГУПа иронично предупреждают: «Если твой ребенок глуп — отдай его в СПбГУП».

5

Петербург по праву может гордиться тем, что он стал родоначальником женского образования в России. Этот поистине революционный шаг в эпохе русского просвещения связан с именем государственного и общественного деятеля Екатерининской эпохи Ивана Ивановича Бецкого, внебрачного сыны князя Ивана Юрьевича Трубецкого, чью урезанную фамилию, как это было в то время принято, он и получил при рождении. Родился Бецкой в Стокгольме, где князь Трубецкой находился тогда в качестве военнопленного. Бецкой получил прекрасное образование, много путешествовал по Европе. В Париже был представлен принцессе Иоганне Елизавете, будущей матери Екатерины II. Это обстоятельство впоследствии породило легенду о том, что Бецкой был ее любовником, а по некоторым вариантам той же легенды, и отцом ее ребенка — будущей русской императрицы.

В 1762 году, при воцарении Петра III на русском престоле, Бецкой был востребован своей исторической родиной и вызван в Петербург. Здесь он был приближен Екатериной II. В 1763 году Бецкой предложил грандиозный проект реорганизации всей системы российского народного образования и воспитания. В рамках этого проекта были основаны Воспитательный дом, Смольный институт, училище при Академии художеств и другие учебные заведения.

Смольный институт среди них стал самым знаменитым. В Петербурге его основателя прозвали: «Бецкой — воспитатель детской». В моде была веселая песенка:

Иван Иванович Бецкой,

Человек немецкой,

Воспитатель детской

Через двенадцать лет

Выпустил в свет

Шестьдесят кур,

Набитых дур.

В другом варианте той же самой песенки «набитые дуры» еще и «монастырские куры», что более соответствовало истине. Во-первых, выпускницы Смольного института для благородных девиц были не такими уж дурами, а во-вторых, сам институт первоначально, пока для него не было построено специальное здание, располагался в монастырских кельях Смольного собора. Да и роль самого Бецкого как воспитателя, «наседки» при «монастырских курах» в этом варианте выглядит более яркой.

В Петербурге память о Бецком сохраняется не только в фольклоре. В Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры у его могилы находится пристенный памятник. В 1868 году в саду бывшего Воспитательного дома, ныне находящегося на территории Педагогического университета имени А. И. Герцена, ему был установлен бюст, исполненный скульптором Н. А. Лаверецким. Бронзовая скульптура Бецкого находится и в композиции памятника Екатерине II в сквере перед Александринским театром.

В 1806–1808 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для Воспитательного общества было построено специальное здание, но годы, проведенные «Смолянками», как их стали называть в Петербурге, в монастырских кельях, оставили свои характерные следы в городском фольклоре. В народе их окрестили «Девушки-монастырки». Воспитание «Смолянок» носило закрытый характер. Им старались привить красивые манеры и строгое, богобоязненное, приличное поведение. Тщательно отгороженные от мира, они производили впечатление робких и застенчивых весталок. В фольклоре сохранились идиомы, достаточно ярко характеризующие эти качества: ироничное «благородные девицы», жеманное «трепетать, как смолянка» и насмешливое «я что, барышня из Смольного?!» — в смысле: «я что, недотрога какая?!» Многочисленные варианты бытующих в городе поговорок только подтверждают сказанное: «Это вам не Институт благородных девиц», когда хотят сказать, что нечего церемониться, и «Не из Института благородных девиц», если требуется кого-то поставить на место.

У каждой группы воспитанниц были свои прозвища. Так, учениц низшей ступени называли «Кофейницы», по кофейному цвету форменных платьев с белыми коленкоровыми передниками. Воспитанниц средней группы, которые по традиции славились отчаянностью и с которыми не было никакого сладу, называли «Голубыми». И только старшеклассниц называли по цвету их будущих выпускных платьев «Белыми». В повседневной практике они носили обыкновенные зеленые платья. Общее, собирательное, с малопонятной этимологией прозвище «Смолянок» было «Полосатки».

В словаре «Меткое московское слово» Е. Иванова есть любопытная пословица о петербургских «Смолянках»: «Ах, какие полосаточки в Петербурге были». На наш взгляд, происхождение этого странного прозвища может иметь две причины. Во-первых, «полосатик» на уголовном жаргоне означает заключенного в колонии особо строгого режима. Это каким-то образом могло ассоциироваться со строгим, закрытым характером содержания смолянок. Во-вторых, один из видов китов — полосатик — назван так благодаря продольным полосам-складкам на коже их горла. Это, в свою очередь, могло напоминать спортивную форму смолянок, которая включала в себя блузу с трехполосным матросским воротничком.

Сразу после Октябрьской революции Смольный институт был упразднен. Об отношении к нему новых властей можно судить по анекдоту того времени: «Собираюсь разводиться…» — «Как… вы столько лет вместе… Ваша жена прекрасная добродетельная женщина…» — «Все это так. Но в прошлом она окончила Смольный. А нынче я даже имени этого института не переношу».

Прошли годы. Время от времени можно услышать разговоры о возрождении Смольного института. Но, как утверждает городской фольклор, «идея возвратить Смольный Институту благородных девиц реализована быть не может из-за отсутствия… таких девиц».

Если создание Смольного института явилось вообще первым российским опытом в области женского образования, то открытые в 1878 году Петербургские высшие женские курсы стали первым в России высшим женским учебным заведением. Курсы располагались на 10-й линии Васильевского острова, в домах № 31, 33, и 35, специально для этого построенных архитектором А. Ф. Красовским. Не очень внятное официальное наименование курсов не прижилось, и их стали называть Бестужевскими, по имени официального учредителя и первого директора профессора К. Н. Бестужева-Рюмина. Соответственно, слушательниц курсов в Петербурге называли «Бестужевками».

Вскоре слово «Бестужевка» стало крылатым. Чаще всего его применяли в смысле «идеалистка», «вроде юродивой». С таким значением оно вошло в известный словарь М. И. Михельсона «Опыт русской фразеологии». По воспоминаниям современников, в полицейском ведомстве Бестужевские курсы считались неблагонадежными и находились «под сильным подозрением». Сомнительной была репутация слушательниц курсов и у петербуржцев. К тому времени свободные, раскованные, эмансипированные женщины, какими чувствовали себя «Бестужевки», еще не вызывали ни восхищения, ни одобрения обывателей. Их сторонились, от общения с ними оберегали малолетних подростков, частенько их уничижительно называли «Бестыжевками».

В 1918 году Бестужевские курсы были преобразованы в университет, точнее, в ТРЕтий ПЕТроградский УНиверситет, что сразу же было переведено на любимый после революции язык сокращенных обозначений — аббревиатур: «ТРЕПЕТУН». Впрочем, самостоятельная жизнь нового вуза длилась недолго, в 1919 году «ТРЕПЕТУН» вошел в состав Петроградского университета.

6

После революции надобность в специальных женских учебных заведениях вообще отпала. Девушки и юноши получили равные права при поступлении в вузы.

Одновременно в системе высшего образования начались заметные качественные изменения. Вроде бы ничего принципиально нового в формально сложившемся механизме обучения не появилось, однако советская власть добавила в общий котел знаний такую несъедобную идеологическую приправу, что образование приобрело отталкивающий привкус и стало трудноперевариваемым. Учебный процесс стал подчиняться не столько образовательным, сколько воспитательным целям. В первую очередь из студентов старались выковать беззаветно преданных и верных делу партии солдат армии строителей коммунизма. Знания при этом невольно оказывались на втором месте. Идеологизация образования была доведена до такого уровня, что даже при изучении, скажем, ядерной физики или условий размножения океанических пород рыб требовались обязательные ссылки на классиков марксизма-ленинизма. В каких-то вузах такой подход к обучению приобретал более уродливые формы, в каких-то — менее. Например, считалось, что в университете по сравнению с Горным институтом образование было менее либеральным и идеологически более выверенным с марксистско-ленинским курсом партии и правительства.

Как эти изменения влияли на авторитет советской системы обучения, которая, как это следовало из патетических утверждений советской пропаганды, была «самой лучшей в мире», видно из студенческого фольклора. Известно, что в городе, который в советские времена назывался Ленинградом, все учебные заведения в своих обязательных аббревиатурных вариантах названий содержали литеру «Л», то есть «Ленинградский». Имели такие литеры и аббревиатуры Ленинградского государственного университета — ЛГУ и Ленинградского горного института — ЛГИ. Близкие по форме и по звучанию, они не могли не спровоцировать соответствующие ассоциации. В студенческом фольклоре родился своеобразный диалог двух вузов, до сих пор поражающий своей остротой и актуальностью: «ЛГИ!» — командует с одного конца «набережной Науки» Горный институт. «ЛГУ», — с готовностью отвечает с другого конца университет.

Фольклор ничему не учит и ни на чем не настаивает. Он всего лишь констатирует. Давайте прислушаемся к нему. Он того стоит.

Три цвета запретной любви в интерпретации городского фольклора

№ 8, 2010 г.

1

Традиционная религиозная мораль делит любовь на две категории. Первая включает в себя платонические, то есть исключительно духовные взаимоотношения молодых людей до брака и законную половую жизнь в браке. Как сказано в Библии, «оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть». Необходимым условием законности брака было достижение брачного возраста, который определялся государством, и согласие на заключение брака обеих сторон. Институт брака закреплял единобрачие и противопоставлялся полигамии, господствовавшей в ранний период языческого общества.

Вторая категория любви — это любовь незаконная, грешная, преступная. Строго говоря, ее даже не называют любовью. Это или блуд, распутство и разврат в холостом состоянии, или прелюбодеяние, то есть нарушение супружеской верности одним из супругов после заключения законного брака. Прелюбодеяние сурово осуждается религиозными догматами и должно преследоваться гражданскими законами. Свое отношение к второй категории любви христианская религия закрепила в основных этических и моральных нормах человечества — Десяти Заповедях, дарованных Господом израильскому народу через Моисея: «Не прелюбодействуй» и «Не желай жены ближнего своего».

С тех самых пор, как эти догматы были признаны всеми христианскими конфессиями, фольклор практически не посягал на ту область человеческих отношений, которые относятся к первой категории любви. Разве что уточнил, что «муж и жена — одна сатана». Что же касается добрачных романтических отношений, то эту часть жизни влюбленных успешно эксплуатируют в основном художественная литература и поэзия. Тут им нет равных. Тут фольклору практически делать нечего.

И только вторая, запретная или незаконная категория любви по нашей, весьма упрощенной, условной классификации досталась на долю фольклора. Фольклор на нее реагирует, фиксирует и интерпретирует. Тут ничего не поделаешь. Так сложилось исторически. Фольклор, если можно так выразиться, выполняет социальную функцию присмотра, догляда за общественной моралью и нравственностью. Работа, прямо скажем, неблагодарная. Но фольклор оправдывает то обстоятельство, что он, за крайне редким исключением, никогда ничего не оценивает и ничему не учит.

Доказательства того, что эта категория любви грешная, можно легко обнаружить в Ветхом Завете. Когда Бог сказал Адаму и Еве: «Плодитесь и размножайтесь», он тем самым возложил на человечество две вечные функции: обязанность воспроизводить себе подобных и ответственность за продолжение рода. По большому счету Природе, кроме этого, абсолютно ничего от человека не надо. Чтобы гарантия обязательности и непрерывности процесса воспроизводства была полной, Природа одарила людей таким мощным и безотказным орудием, как любовь и влечение полов друг к другу. Всякое отступление от заданных правил жестоко каралось. Как только один из внуков библейского патриарха Иакова Онан нарушил брачный договор со своей женой Фамарью и «излил семя свое на землю», он был навеки проклят и умерщвлен Всевышним, потому что «зло было пред очами Господа то, что он делал». Имя Онана стало нарицательным. Онанизмом называется патологический с точки зрения религии и общества акт рукоблудия. Вот в какие доисторические глубины уводят корни нашего презрительного отношения к этому физиологическому явлению.

Со временем такое негативное отношение распространилось на все виды половых связей, которые не предполагают деторождения. К ним относится половая распущенность до брака, любовь на стороне, втайне от одного из супругов, а также сексуальные связи между людьми одного пола.

До недавнего времени интимные отношения между лицами мужского пола, известные как мужеложство или гомосексуализм, медицинской наукой признавались в лучшем случае в качестве клинической патологии, а в худшем — социально опасным извращением. И если наука все-таки преодолела ветхозаветный и средневековый консерватизм в оценках этого сложного биологического явления, то общество до таких моральных высот все еще не доросло.

Как утверждают те же медики, причины гомосексуализма ученым не известны. Скорее всего, речь может идти о биологических особенностях человека, когда он еще до рождения становится жертвой обыкновенной ошибки природы.

Но если причины возникновения гомосексуализма вызывают споры, то в вопросах его распространения в обществе ученые, кажется, единодушны. Они связывают его исключительно с социальными условиями существования. Известно, что мужеложство особенно широко распространено в замкнутых, обособленных мужских коллективах: в армейских казармах, на кораблях дальнего плавания, в общих тюремных камерах, в закрытых военных учебных заведениях, в мужских монастырях.

Один из самых популярных в Европе словарей — Словарь античности, выдержавший только в Германии более десятка изданий и переведенный в 1992 году на русский язык, вообще утверждает, что эротическо-сексуальная связь лиц мужского пола возникла на самой заре структурных изменений в обществе, в период перехода первобытнообщинных отношений в классовые. И произошло это в античные времена, в Х-VI веках до нашей эры, в пору появления так называемых военных демократий. Армейская служба вдали от дома была исключительной привилегией мужчин, которые вынуждены были приспосабливаться к жизни без женщин.

Попытки государства взять под контроль и регулировать это явление появились давно. Так, например, в Афинах людей, занимавшихся мужеложством за деньги, подвергали штрафу. То есть разницу между людьми, испытывающими трудности с биологической самоидентификацией, и мужчинами, промышлявшими проституцией, понимали уже тогда.

Известная терминологическая путаница с такими понятиями, как гомосексуалисты, трансвеститы, педофилы и пр., привела к тому, что всех их стали называть одним словом — «голубые». И слово стало оскорбительным, хотя на самом деле первоначально оно не несло в себе никакого негативного заряда. Его этимология связана с английским выражением «blue ribbon», то есть «голубая лента» — общепринятый обыкновенный знаковый атрибут новорожденного мальчика, в отличие от девочки, которую сразу после рождения принято было обвязывать розовой ленточкой.

Правда, в арсенале русской, и не только русской, разговорной речи есть еще одно жаргонное слово для обозначения мужчин нетрадиционной ориентации — гей. А это слово не столь нейтрально и не так безобидно, если помнить о его этимологии. «Гей» происходит от английского «gay», что в переводе означает «беспутный». Нетрудно предположить, что англичане знали, о чем говорили. Но в нашей практике, на русской почве, все произошло иначе. В отличие от русского слова «голубой», английское слово «гей» все более и более настойчиво внедряется в официальный язык: гей-клубы, гей-парады и прочие подобные грамматические конструкции давно уже стали привычными для обывательского слуха.

Женский вариант однополой любви — лесбиянство имеет те же причинно-следственные связи и столь же давнюю историю. Сходна и питательная среда, при которой стало возможным зарождение и развитие этого явления — длительное совместное пребывание особей одного пола в замкнутом изолированном пространстве.

Историки связывают появление лесбиянства с именем великой родоначальницы эллинской лирической поэзии Сафо. Сафо родилась около 650 года до нашей эры в аристократической семье на острове Лесбос. Отсюда «лесбийская любовь», «лесбиянки». К концу VII века до нашей эры на Лесбосе сложились уникальные условия для культурного развития женщины. В то время как на всей территории Греции действовали архаичные законы, согласно которым роль женщины сводилась к строгому подчинению и слепой покорности воле мужчины, на Лесбосе женщине предоставлялась относительная свобода. Благодаря этому на острове стали возникать так называемые закрытые женские музыкально-поэтические студии, куда съезжались учиться одаренные знатные девушки со всего эллинского мира.

Одну из таких студий создала и возглавила Сафо. Если верить ее давно уже канонизированным биографиям, прекрасная собой, блестящая поэтесса так и прожила вплоть до преклонных лет в окружении юных, постоянно сменяющих друг друга, восторженно влюбленных в нее учениц. Она посвящала им пламенные стихи и страстные песни, а когда кто-то из них выходил замуж — сочиняла свадебные гимны — эпиталамы, окрашенные едва скрываемыми тонами женской грусти и печали от вынужденного расставания и необходимости делить таинства любви с представителями противоположного пола.

Как мы уже говорили, отличительным знаком женской однополой любви является розовый цвет, по цвету ленточки, которой обвязывают завернутую в одеяльце новорожденную девочку.

Традиция обозначать каким-либо цветом половую свободу добрачных холостяков или порочную безнравственность неверных супругов не сложилась. Хотя красные всполохи грешной любви, которые горячат кровь, будоражат плоть и гонят несчастных страдальцев из постели в постель, дают некоторые основания присвоить этой разновидности любви именно такой благородный колер.

В скобках заметим, что, в отличие от всех остальных разновидностей любви, «красная», несмотря на известные ветхозаветные заповеди, обществом никогда всерьез не осуждалась. К ней общество в худшем случае относилось снисходительно, то есть с пониманием. Не случайно вплоть до середины XIX века в уголовной практике России разницы между проституцией, то есть вступлением в случайные половые отношения с целью заработка, и блудом, как обыкновенным половым развратом, не существовало. И то, и другое объединялось общим понятием «непотребство». Даже наказание за оказание платных сексуальных услуг и внебрачные половые отношения было не просто одинаковым, но определялось одним и тем же пунктом законодательного акта.

2

Сказать, что фольклор имеет дурную привычку подслушивать или подсматривать в замочную скважину, нельзя. Однако в Петербурге случались события, не знать о которых было просто невозможно. Они были, что называется, у всех на слуху. О них перешептывались на великосветских приемах, судачили в гостиных известных аристократических литературных салонов, их обсуждали в театрах и на концертах, сплетничали в людских комнатах и передавали друг другу на продовольственных рынках. О них знал весь Петербург. Легенды и предания о них дошли до наших дней.

Так, например, скандальную известность приобрело в Петербурге так называемое общество «братьев-свиней», неожиданно возникшее в начале XIX века. Небезызвестный провокатор, активный сотрудник Третьего отделения Шервуд письменно сообщал губернатору Петербурга генералу М. А. Милорадовичу, будто одну даму уговаривали вступить в общество, где брачуются на один вечер, и не по выбору, а par hasard (как случится), но она с отвращением сказала: «Mais c’est une cochonerie (но ведь это свинство)». Что же, что cochonerie, — ответили ей, — ведь и свиньи, точно как и люди, — дети природы. Ну, мы будем freres-cochons, а вы — soeurs-cochons (сестры-свиньи). Дама убедилась, и название freres-cochons осталось за обществом.

В начале XIX века в Петербурге начал складываться тип новой женщины. Как правило, это была молодая, богатая и образованная хозяйка аристократического салона, отличавшаяся гордостью, независимостью и внутренней свободой. Стиль поведения таких женщин извлекал из памяти легендарный образ Лилит, первой жены библейского Адама, ставшей самой первой на земле женщиной, которая заявила в лицо первому на земле мужчине о своем абсолютном равенстве с ним, равенстве уже потому, что сделаны они оба из одного материала — глины. Лилит не нашла понимания у мужа, гордо ушла от него, улетела и, что самое главное, не возвратилась, несмотря на то, что это было требование Бога, пославшего за ней своих ангелов. Видимо, только тогда Бог осознал всю серьезность своей ошибки, задумался и сотворил для Адама другую жену — Еву, но уже не из глины, а из его ребра, то есть из плоти его, тем самым на генетическом уровне обеспечив на все последующие тысячелетия подчиненную, зависимую роль женщины по отношению к мужчине.

Трудно даже представить себе, в каком направлении двинулась бы человеческая цивилизация, сложись все иначе. Но что было — то было. Между тем Лилит-то осталась, она никуда не делась, не исчезла. Бог проявил не то завидное милосердие, не то непростительную оплошность и не уничтожил творение рук своих. Другое дело, что в ветхозаветные времена, видимо, тоже была цензура, и Лилит по каким-то не то моральным, не то этическим, не то идейным соображениям не попала на страницы Библии. Впрочем, дела это не меняет. Она осталась жить в совокупной памяти поколений, о ней слагали легенды, о ней мечтали, ее призывали в миллионах и миллионах прекрасных эротических снов человечества.

И время от времени Лилит появлялась на земле во плоти, пугая и будоража воображение сильной половины человечества, которое никак не могло позабыть своей самой первой грешной любви. Это был опасный и одновременно желанный тип роковой, демонической женщины, погубившей в океане своей бурной нечеловеческой страсти не одну человеческую душу мужского пола. Салоны таких «лилит» охотно посещали многоопытные гвардейские офицеры, молодые литераторы, престарелые представители старинных родовитых семейств, юные повесы. Все они склоняли свои головы к ногам этих «светских львиц», готовые отдать добрые имена, несметные богатства и сложившиеся репутации в обмен на одну-единственную улыбку или обещающий взгляд. Имена этих великосветских жриц любви не сходили с уст аристократического Петербурга.

В Петербурге одной из таких «лилит» слыла красавица Аграфена Федоровна Закревская. Дочь графа Федора Андреевича Толстого и двоюродная сестра известного скульптора и живописца Федора Петровича Толстого, Аграфена Федоровна любила устраивать литературные приемы. Она считалась одной из наиболее ярких «светских львиц» пушкинского Петербурга, славилась экстравагантной красотой и бурным темпераментом. Эта «беззаконная планета в кругу расчисленном светил», то «плакавшая, как Магдалина, то хохотавшая, как русалка», умела сводить с ума влюбчивых юношей и поседевших ловеласов. Ею восхищалась буквально вся «золотая молодежь» столицы, ею были увлечены и ей посвящали стихи лучшие поэты того времени, в том числе Пушкин и Баратынский. Лесть в свой адрес и восхищение собственной красотой она принимала с античной благосклонностью. По авторитетному мнению Ю. М. Лотмана, эта «дерзкая и неистовая вакханка» более всего в «своем жизненном поведении ориентировалась на созданный художниками ее образ». Для большинства тех, кто ее знал, и даже тех, кто о ней был просто наслышан, именно Аграфена Закревская, по утверждению того же Лотмана, была «идеалом романтической женщины, поставившей себя вне условностей поведения и вне морали».

Между тем характеристика Закревской, данная Юрием Михайловичем Лотманом, отличается излишней интеллигентской мягкостью и избыточной академической сдержанностью. На самом деле слова Лотмана «вне условностей и вне морали» требуют некоторой расшифровки. Вот что пишет о скандальном поведении Аграфены Федоровны в своем дневнике небезызвестный шеф жандармов Л. В. Дубельт: «У графини Закревской без ведома графа даются вечера, и вот как: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело».

Нам остается добавить, что, со слов князя П. А. Вяземского, в Петербурге Закревскую называли Медной Венерой, а с легкой руки Пушкина — Клеопатрой Невы, по имени царицы Древнего Египта, прославленной своей красотой и развращенностью. В обществе были уверены, что при работе над поэтической характеристикой Клеопатры из «Египетских ночей» Пушкина преследовал образ Медной Венеры — Аграфены Федоровны Закревской.

Вряд ли что-нибудь можно прибавить к этому. Хотя надо иметь в виду и то обстоятельство, что определение «медная» в пушкинское время носило не вполне однозначный смысл. С одной стороны, «медная» означало «прекрасная», с другой — слово «медный» было широко известным синонимом разменной медной монеты.

Светская молодежь, с охотой посещавшая аристократические дома с сомнительной репутацией, тем не менее не брезговала и более легкомысленными способами доступных развлечений. В 1828–1834 годах от здания Александринского театра к Фонтанке была проложена новая улица, первоначально названная Новой Театральной. Название оказалось довольно удачным. И улица в Петербурге была новой, и функция, на нее возложенная, была важной. Она служила подъездом к южному фасаду Александринского театра. Через некоторое время название сократили, и улица стала называться просто Театральной.

Улица образована всего лишь двумя однотипными трехэтажными парадными зданиями, построенными архитектором Карлом Росси. Первые этажи этих зданий занимали роскошные магазины, во втором и третьем находились жилые помещения, гостиницы, Министерство народного просвещения. Современники по достоинству оценили эти дома. В народе их прозвали «Пале-роялем», что в переводе с французского означает «Королевский дворец». В 1836 году одно из зданий претерпело внутреннюю перестройку, после чего в него въехало Театральное училище, располагавшееся раньше на Екатерининском канале.

Театральное училище резко изменило, как сейчас бы сказали, имидж улицы. Нравы, царившие в училище, добродетельной чистотой не отличались. Еще когда училище находилось по старому адресу, о нем рассказывали самые невероятные небылицы. Говорили, что тогдашнему директору императорских театров А. Л. Нарышкину «для исправления нравов танцовщиц» даже пришла идея построить при училище домовую церковь. Сам Александр I, говорят, одобрил эту идею. «Танцы — танцами, а вера в Бога сим не должна быть поколеблена», — будто бы сказал он.

С переездом на Театральную улицу в поведении юных воспитанниц ничего не изменилось. Гвардейцы под видом полотеров, печников и других служителей проникали в будуары девиц и оставались там на ночь. Летом они просто влезали в окна, которые балерины оставляли открытыми. Появлявшиеся от таких посещений дети впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Случались и более серьезные проступки. Так, однажды воспитанница училища, некая Софья Кох добровольно согласилась на то, чтобы ее похитил корнет лейб-гвардии Гусарского полка А. Е. Вяземский. Сначала все выглядело обыкновенной шуткой «золотой молодежи», но вскоре дело приняло чуть ли не уголовный характер. Юную танцовщицу и в самом деле выкрали, посадили на корабль и отправили в Данию. Песенный куплет об этом невероятном событии вошел в гимн Театрального училища:

Мне рассказывал квартальный,

Как из школы театральной

Убежала Кох.

В это время без Кохицы

Все за ужином девицы

Кушали горох.

Своеобразная слава Театрального училища была хорошо известна в старом Петербурге. Не зря в городе Театральную улицу открыто называли «улицей Любви».

В 1914 году училище стало называться Хореографическим. В 1957-м ему присвоили имя замечательной балерины А. Я. Вагановой. Ныне это Академия балета, в стенах которой, если судить по питерскому фольклору, продолжают сохраняться традиции фривольного поведения. Во всяком случае, в народе Академия балета и сегодня известна под названием: Кобылки, или «Педрочилище».

Гвардейская молодежь не гнушалась и более откровенным развратом. В Петербурге известна драматическая история, в которой, если верить городскому фольклору, были замешаны гвардейцы Уланского полка, квартировавшего в Петергофе. Репутация улан среди петербургского населения была невысокой: «Все красавцы и буяны — лейб-гвардейские уланы»; «Вечно весел, вечно пьян ее величества улан»; «Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан». Особой популярностью у столичных гвардейцев пользовался безымянный трактир на Васильевском острове, который в армейской среде знали как «Уланская яблоня». Такое странное название объяснялось тем, что однажды, невесть как появившиеся на острове перепившие уланы ворвались в трактир, устроили всеобщую попойку и в конце концов надругались над юной дочерью хозяина. Девочка в ужасе повесилась на яблоневом суку во дворе трактира.

3

Более или менее отлаженная сословная система утоления страстей носила строгий иерархический характер. Богу отдавалось богово, кесарю — кесарево и далее по нисходящей. Наложница Петра I ливонская пленница Марта Скавронская была коронована на царство и впоследствии стала императрицей Екатериной I. Все любовники Екатерины II, которых, по разным сведениям, было от пятнадцати до двадцати двух, были введены во дворец и получили чуть ли не государственный статус фаворитов со всеми вытекающими последствиями — высокими государственными должностями, дарованными поместьями, пенсиями и пр. Катенька Нелидова, в спальню которой вел тайный ход прямо из опочивальни Павла I, жила в Михайловском замке и слыла подругой законной супруги императора. Александр I открыто делил свое государственное время между двумя женщинами — императрицей и Марией Антоновной Нарышкиной, от которой у него были дети.

Не будем забывать и того, что в России долгое время сохранялся и такой феодальный атавизм, как право первой ночи. Вспомним, какие скандальные сплетни отравляли последний год жизни Александра Сергеевича Пушкина. Впоследствии сплетни трансформировались в отвратительные легенды об использовании Николаем I этого права по отношению к невесте поэта Натальи Николаевны. Никакого документального подтверждения эти легенды не нашли, однако к роковой дуэли, закончившейся гибелью поэта, привели.

В этой связи любопытным отголоском преддуэльных событий выглядит легенда о часах с портретом Натальи Николаевны. Однажды в московский Исторический музей пришел какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него золотые часы с вензелем Николая I. Запросил он за эти часы две тысячи рублей. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы не редкость, незнакомец сказал, что эти часы особенные. Он открыл заднюю крышку, на внутренней стороне которой был миниатюрный портрет Натальи Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, его дед служил камердинером у Николая I. Эти часы постоянно находились на письменном столе императора в его кабинете. Дед знал их секрет и, когда император Николай Павлович умер, взял эти часы, «чтобы не было неловкости в семье».

Возможности монаршей семьи были неограниченны. Так, в Петербурге ходили невеселые слухи о наследнике престола великом князе Николае Александровиче, будущем императоре Николае II. Говорили о какой-то его болезни, о слабой воле и слабом уме, а в связи с его отношениями с балериной М. Ф. Кшесинской о том, что связь эта не случайна. Будто бы она была подстроена по личному указанию его отца императора Александра III как лекарство от некой дурной привычки, которой якобы страдал наследник. Так это или нет, сказать невозможно, но то, что балетные девочки служили своеобразным гаремом для императорской фамилии, общеизвестно. Примерно то же самое, что и женская прислуга в дворянских семьях.

Среди петербуржцев слыл весьма любвеобильным ловеласом третий сын Николая I — великий князь Николай Николаевич-старший. Одна из его любовниц жила прямо напротив великокняжеского дворца. Говорят, по вечерам в окнах ее дома зажигались две сигнальные свечи, и тогда Николай Николаевич говорил домашним, что в городе пожар и он немедленно должен туда ехать. Рассказывали, что однажды его просто сбросил с лестницы взбешенный муж одной дамы, которой Николай Николаевич домогался. Император тут же вызвал великого князя к себе и потребовал, чтобы тот устраивал свою частную жизнь как угодно, но без скандалов.

Сын Александра II, великий князь Алексей Александрович с рождения был зачислен во флот. С возрастом он приобретает один чин за другим и в 1880 году достигает звания генерал-адъютанта, а через три года становится уже генерал-адмиралом. С 1881 года Алексей Александрович стоит во главе российского морского ведомства. Однако деятельность его на этом ответственнейшем государственном посту носила скорее номинальный характер. По свидетельству многочисленных очевидцев, в большинстве случаев она сводилась к роскошным обедам в собственном дворце на Мойке, на которые приглашались члены Адмиралтейств-совета. Таким оригинальным образом обеды подменяли сами заседания совета. Не случайно в столице Алексея Александровича считали одним из главных виновников поражения русского флота в русско-японской войне. Именно он настоял на отправке кораблей Балтийского флота на Дальний Восток. После поражения под Цусимой в Петербурге вслед ему презрительно кричали: «Князь Цусимский!»

В июне 1905 года, несмотря на то, что Алексей Александрович приходился родным дядей императору Николаю II, он был отправлен в отставку. «Лучше бы ты, дядя, крал в два раза больше и делал броню в два раза толще», — сказал ему император.

Алексей Александрович, о котором в петербургских салонах, ресторанах и заведениях самого невзыскательного вкуса говорили: «Семь пудов августейшего мяса», был человеком огромного роста и могучего телосложения. По мнению современников, это был самый красивый мужчина среди Романовых. Но образ жизни великого князя и его весьма скромные познания в морском деле позволяли петербургским острословам говорить о нем как о «поклоннике быстрых женщин и тихоходных кораблей» или, по другому варианту, «вертких дам и неповоротливых кораблей». Понятно, что под «быстрыми» и «верткими» понимались женщины довольно легкого поведения.

Его девизом было: «Мне на все наплевать», а сам он постоянно находился в погоне за все новыми и новыми удовольствиями и развлечениями. Известное выражение «Гулять по-княжески», говорят, распространилось по Руси благодаря ему и происходило от привычки великого князя сорить деньгами на женщин, казино и рестораны Парижа. «Парижские дамы стоят России по одному броненосцу в год» — горько шутили в обществе. А ожерелье, подаренное однажды Алексеем Александровичем одной из его любовниц, так и называли: «Тихоокеанский флот». В Петербурге рассказывали историю, случившуюся однажды во время спектакля в Михайловском театре. В то время любовницей Алексея Александровича была актриса французской труппы некая Балетта, обладавшая, по мнению современников, «небольшим дарованием и довольно заурядной внешностью». Едва она вышла на сцену, сверкая бриллиантами, «как индусский идол», из первых рядов раздался голос, обращенный к публике: «Вот, господа, где наши броненосцы! Вот где наши крейсера! Вот где миноносцы!»

4

Привычки двора были заразительны. Как рассказывают очевидцы, один из крупнейших полководцев XVIII века граф П. А. Румянцев-Задунайский в личной жизни был совершенно необуздан. Еще в юности он совершал такие предосудительные поступки, что «выведенный из терпения отец графа принужден был собственноручно высечь сына, в ту пору уже полковника, розгами». Тот принял это «с покорностью», но поведения не изменил. Говорят, что, встречаясь с «неуступчивостью облюбованных им красавиц», он мог не остановиться перед прямым насилием и частенько «торжествовал над непреклонными» на виду собравшихся вокруг солдат. В конце концов Румянцев женился, но и тогда позволял себе заводить бесчисленные любовные истории. С семьей виделся редко, а сыновей не всегда узнавал в лицо.

Слава о его приключениях пережила полководца. Сохранилась резолюция на жалобе одного генерала Александру I, что «Кутузов ничего не делает, много спит, да не один, а с молдаванкой, переодетой казачком, которая греет ему постель». Мы не знаем, дошла ли эта жалоба до императора, но резолюция одного из высоких штабных офицеров на ней была более чем откровенная: «Румянцев в свое время возил и по четыре. Это не наше дело…»

Младший современник Румянцева, фаворит Екатерины II князь Григорий Александрович Потемкин, рассказывают, не стеснялся приказывать палить из пушки в момент овладения очередной, казавшейся неприступной красавицей.

Известно, что в крепостнической России помещичьи гаремы были явлением широко распространенным. Фигурально говоря, этот своеобразный социальный «институт» немало способствовал обороноспособности государства. Едва у какой-либо смазливой девки объявлялся жених, как его тут же отдавали в солдаты, а девица вольно или невольно становилась очередным украшением сераля похотливого барина. Этот собственнический обычай успешно перенимали и городские вельможи, многие из которых были недавними выходцами из помещичьего сословия. В город из собственных усадеб выписывались служанки, кормилицы, актрисы для домашних театров и просто девицы для личных утех. Этого не стеснялись. Известно, что у канцлера Безбородко был гарем. Многие его одалиски были иностранного происхождения. Их ему просто привозили в подарок из заграничных путешествий как влиятельному лицу. Но были и свои, доморощенные. Так, говорят, старшей матроной в его гареме была балетная танцовщица Ф. Д. Каратыгина. Были известны в Петербурге и другие гаремы. В некоторых из них насчитывалось до 30 содержанок. Весь этот, что называется, обслуживающий персонал в полном составе сопровождал барина во всех его поездках. До сих пор в родовом имении Ганнибалов Суйде сохраняется память о любвеобильном «Черном барине». Многие современные суйдинцы считают, что в их жилах течет африканская кровь, и вполне откровенно называют себя внебрачными потомками Арапа Петра Великого.

В светской дворянской и военной гвардейской среде «золотой молодежи» предметом особой гордости считались так называемые «дуэльные синодики» и «донжуанские списки», в которых «хранились» имена убитых на поединках чести мужчин и покоренных в любовных схватках женщин. Например, в «синодике» Федора Толстого по прозвищу Американец числилось одиннадцать смертельно раненных им дуэлянтов, а в пресловутом «донжуанском списке» Пушкина перечень женщин вообще не был ограничен. Этот список он набросал в альбоме Елизаветы Николаевны Ушаковой, сестры Екатерины Николаевны, за которой в то время ухаживал. Список, как считают специалисты, далеко не полный. Но и он состоит из двух частей. В первой — имена его серьезных увлечений, во второй — мимолетные, случайные. Наталья Николаевна Гончарова стоит на последнем месте. В этой, второй части списка всего шестнадцать имен. Однако вот признание самого поэта: «Натали — моя сто тринадцатая любовь». Понятно, что это метафора, игра в преувеличение. Но многие друзья Пушкина, хорошо зная характер поэта, и не думали шутить. Например, Вяземский позволял себе по этому поводу искренне удивляться: «Все спрашивают: правда ли, что Пушкин женится? В кого он теперь влюблен между прочими?»

О разгульной холостяцкой жизни Пушкина ходили самые невероятные легенды. Одну из них рассказывает в своих воспоминаниях о поэте Николай Михайлович Смирнов, муж А. О. Смирновой-Россет, человек, исключительно доброжелательный к памяти Пушкина. Исследователи жизни Пушкина отказывают этому эпизоду в праве на подлинное существование в биографии поэта. Однако Николай Михайлович об этом пишет. Значит, что-то было. Легенды на пустом месте не возникают. Так вот, согласно одной из них, Пушкин и в Михайловское брал с собой любовниц. Смирнов упоминает даже имя одной такой девицы. Будто бы сам Пушкин признался ему однажды: «Бедная Лизанька едва не умерла от скуки: я с нею почти там не виделся». Ее можно понять. Скучная однообразная деревенская жизнь в заснеженном Михайловском не могла сравниться с бурным существованием городских камелий на многолюдных улицах Петербурга.

В 1832 году поэт написал народную драму «Русалка». По преданию, мысль о сюжете «Русалки» подал Пушкину услышанный им рассказ о трагической судьбе дочери мельника из родового поместья Вульфов. По преданию, она влюбилась в одного барского камердинера. Он соблазнил ее и не то уехал вместе со своим барином, не то за какую-то провинность был отдан в солдаты. Девушка осталась беременной и с отчаяния утопилась в омуте мельничной плотины. Местные жители любили показывать этот поросший лесом водоем. Любителям живописи он хорошо известен. Его изобразил художник Левитан на своей знаменитой картине «У омута».

По Пушкину, трагический сюжет «Русалки» разворачивается на берегу Днепра, где, кстати, поэт был только проездом, по дороге в Бессарабию, в свою первую южную ссылку. Правда, во время двухдневного пребывания в Киеве успел искупаться в Днепре, но простудился и покинул берега Днепра больным. В совокупной же памяти обитателей родовых имений Пушкиных и Вульфов, что находились вблизи друг от друга, драма несчастной дочери старого мельника легко ассоциировалась с воспоминаниями о горячем африканском темпераменте поэта и его амурных приключениях на берегах Сороти.

В обширной мифологии Пушкина есть история, связанная с его приятельницей, женой австрийского посланника в Петербурге Дарьей Федоровной Фикельмон, известной в аристократических кругах по уменьшительному имени Долли. Их дом на Дворцовой набережной стал одним из самых заметных в столице центров светской, политической и литературной жизни. Хозяйкой салона была блистательная Долли. Ее салон часто посещал А. С. Пушкин, что позволило петербургским сплетникам заговорить о «более близких отношениях, чем просто светское знакомство», между графиней Долли и известным поэтом. Ходили слухи о тайном ночном свидании Пушкина с графиней в доме австрийского посла. Свидание затянулось, наступило утро, и, к ужасу хозяйки дома, Пушкин, торопливо покидая возлюбленную, будто бы в дверях столкнулся с ее дворецким и едва не был узнан. Все это в минуту откровенности якобы рассказал сам Пушкин своему московскому другу Павлу Воиновичу Нащокину.

Через много лет после гибели Пушкина Нащокин поведал эту романтическую историю биографу поэта Бартеневу. Затем все это донельзя раздули профессиональные пушкинисты, с удивлением обнаружив в рассказе моменты, до мелочей сходные со сценой посещения Германном дома старой графини, описанной Пушкиным в «Пиковой даме». И легенда приобрела якобы доказанные биографические черты. Среди специалистов завязалась даже профессиональная дискуссия на тему, какой дом более похож на изображенный в повести — особняк княгини Голицыной на Малой Морской улице или дом австрийского посла на Миллионной. В пользу последнего предположения была выдвинута версия о том, что Пушкин ради сохранения тайны свидания с супругой посла иностранного государства сознательно изобразил в «Пиковой даме» интерьеры дома на Малой Морской. Тем самым он будто бы спас честь любимой женщины, уберег от скандала самого себя и даже предотвратил международный конфликт.

Но главное, Пушкин к моменту описываемых событий был уже женат. Скандал ему вряд ли был нужен. Да и Дарья Федоровна, по общему мнению петербургского большого света, отличалась исключительной нравственной чистотой, и если бы не эта злосчастная легенда, которая, повторимся, появилась более чем через два десятилетия после предполагаемого свидания, ее репутация так и осталась бы безупречной и не запятнанной никакими слухами и сплетнями.

Известная доля лицемерия во всем этом все же была. Пушкин и после женитьбы в святого не превратился. Известна легенда о его отношениях с сестрой Натальи Николаевны Александрой, или Александриной, как ее называли в семье. В Петербурге судачили о странной совместной жизни сестер Натальи Николаевны в доме Пушкина. С тех пор, как Александра и Екатерина поселились в его доме, злые языки называли поэта Троеженцем. Даже любимая сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева не отказала себе в ядовитом замечании на этот счет. Вот что она пишет в одном из писем: «Александр представил меня своим женам: теперь у него целых три».

Особенно беспощадной молва оказалась к средней из сестер Гончаровых — Александрине. Сохранилась интригующая легенда о ее шейном крестике, найденном будто бы камердинером в постели Пушкина. Впоследствии это удивительным образом совпало с преданием о некой цепочке, которую умирающий Пушкин отдал княгине Вяземской с просьбой передать ее от его имени Александре Николаевне. Княгиня будто бы исполнила просьбу умирающего и была «очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула». Если верить рассказам современников поэта, записанным, правда, гораздо позже, Александра Николаевна была заочно влюблена в Пушкина еще до его женитьбы на Наталье Николаевне. Еще будучи скромной затворницей в калужской глуши, она знала наизусть все стихи своего будущего зятя.

Иерархический принцип свободной любви, как ни странно, соблюдался даже доступными женщинами. Характерна в этом смысле легенда о богатом петербургском купце Василии Александрове. Выпускник Петербургского коммерческого училища и Александровского кадетского корпуса, купец 1-й гильдии, наследственный владелец Петербургского центрального рынка на Каменноостровском проспекте и увеселительного сада «Аквариум» там же стал героем петербургского городского фольклора по обстоятельствам столь же интимным, сколь и курьезным. В Петербурге об этом говорили чуть ли не все первое десятилетие XX века. Купец Александров без памяти влюбился в баронессу, проживавшую в доме на углу Каменноостровского и Кронверкского проспектов. Согласно легенде, высокородная дама охотно и не без удовольствия принимала ухаживания молодого человека и даже подавала ему некоторую надежду. Но только некоторую. Едва доходило до дела, баронесса, будто бы вдруг вспоминая свое происхождение, превращалась в высокомерную и неприступную институтку, и — ни в какую. Ты, говорит, мужик, а я баронесса. И весь разговор. Ручку — пожалуйста, а дальше… Нет, и все тут. Хоть тресни.

Самое удивительное, не был Александров каким-то лабазным купчишкой. Он был довольно хорошо образован, прекрасно одет, владел современным автомобилем, не раз бывал в Европе. Да и сама баронесса, о чем был хорошо осведомлен гордый Александров, не была такой уж неприступной. И он решил отомстить.

Жила баронесса в доме напротив Александровского сада, недалеко от Народного дома Николая II. Василий Георгиевич обратился в Городскую думу с предложением построить на свои деньги, «радея о народном здоровье», общественный туалет. Отцы города, понятно, с благодарностью приняли предложение купца. Вскоре на углу Кронверкского и Каменноостровского проспектов, прямо напротив окон отвергнувшей его женщины, «неприступной для удачливых выходцев из простого народа», вырос туалет. На беду ничего не подозревавшей женщины, это была точная миниатюрная копия ее загородной виллы, с башенками, шпилями, узорной кладкой, словно таинственный сказочный замок. Смотри, как любой житель города бесплатно пользуется твоим гостеприимством.

Этот удивительный туалет, овеянный романтической легендой, еще несколько десятилетий назад можно было увидеть. Ленинградцы о нем помнят. Его построили по проекту архитектора А. И. Зазерского в 1906 году и разобрали в 1960-х годах, в связи со строительством наземного вестибюля станции метро «Горьковская».

Говорят, оскорбленная женщина съехала с Кронверкского проспекта и поселилась на Васильевском острове, у Николаевского моста. Но и там ее настигла месть Александрова. Под ее окнами появился еще один гальюн. Не такой роскошный, но вновь напоминающий загородную виллу баронессы. Несчастная дама переехала на противоположную сторону Васильевского острова, к Тучкову мосту. Через какое-то время и здесь ее настигла страшная месть смертельно обиженного мужчины. Так в Петербурге одна за другой появились три «виллы общего пользования», увековечившие не только строптивую женщину, имя которой кануло в Лету, но и петербургского купца Александрова. Если, конечно, верить фольклору.

5

К услугам менее разборчивой публики предоставлялась более доступная система случайных связей. Петербург как крупный морской порт на берегу Финского залива с самого начала своего существования был щедро одарен всеми признаками европейского портового города. Проституция была неотъемлемой и естественной его принадлежностью. За тысячи лет мировой цивилизации технология спроса и предложения человеческого тела ничуть не изменилась. В Вавилоне ли, в Риме, Париже или Петербурге проституция всегда занимала соответствующее место в социальной иерархии. И если в сословных списках ей отводилось последнее место, то это вовсе не значит, что она ютилась на городских окраинах и задворках.

Появление первых публичных домов в Петербурге связано с прозвищем «какой-то приезжей из Дрездена аферистки». Эта Дрезденша, как прозвали ее в России, открыла на Вознесенском проспекте, в непосредственной близости от церкви Вознесения Христова, роскошное заведение, где дамы и девицы за деньги принимали гостей. Разврат в этом закрытом заведении был таким откровенным, что вскоре слухи о нем дошли до Екатерины II. Дрезденшу арестовали, а ее девиц сослали в Калинкину деревню, на Прядильный двор. Впрочем, вскоре все вернулось на круги своя, и, как пишет М. И. Пыляев, «вместо закрытого заведения Дрезденши открылись новые».

Очень скоро количество открытых публичных домов перестало поддаваться точному подсчету. Появились целые улицы красных фонарей. Один из самых известных районов свободной любви располагался вблизи Невского проспекта, в Фонарном переулке. Первые сведения о Фонарном переулке, который протянулся от набережной реки Мойки к набережной канала Грибоедова, относятся к концу 1730-х годов. Тогда он назывался Голицыным переулком. С 1769 года его статус повысился. Переулок стал называться Материальной улицей, так как здесь, на Мойке, разгружались строительные материалы, поступавшие в город водным путем. Затем его переименовали в Фонарный, снова вернув ему давний статус переулка. Название производили то ли от местного Фонарного питейного дома, то ли из-за фонарных мастерских, находившихся поблизости.

До конца XIX века это название не вызывало никаких ассоциаций, пока вдруг по необъяснимой иронии судьбы в этом незаметном переулке не начали появляться один за другим публичные дома с «соответствующими им эмблемами в виде красных фонарей». Обеспокоенные домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой о переименовании переулка. Дело будто бы дошло до императора. В резолюции Николая II, если верить легенде, было сказано, что «ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения». Таким образом, переулок сохранил свое историческое название.

В 1870–1871 годах в Фонарном переулке по проекту архитектора П. Ю. Сюзора были построены так называемые народные «Фонарные бани», принадлежавшие М. С. Воронину. В свое время бани были знамениты своим великолепным убранством — мраморными ваннами, зеркалами, пальмами. В народе их называли «Бани на Фонарях» или просто «Фонари». Бани пользовались популярностью. Однако слава о них ходила не самая лестная. Поговаривали о свальном грехе, о массовых оргиях и прочих шокирующих деталях запретного быта. В городе появилась даже дразнилка: «Дурочка с Фонарного переулочка».

Надо сказать, к проституткам частенько обращался и самый любимый персонаж петербургского городского фольклора Пушкин, человек с горячей африканской кровью и неуемными страстями. Юный поэт в своих знакомствах и любовных похождениях не всегда был разборчив. Предания сохранили имена некоторых дам столичного полусвета, вокруг которых увивался Пушкин. Среди них были довольно известные среди петербургских холостяков девицы Лиза Штейнгель и Ольга Массон. Об одной из этих камелий, которую А. И. Тургенев в переписке откровенно называл блядью, тем не менее рассказывали с некоторой долей своеобразной признательности. Она-де однажды отказалась впустить Пушкина к себе, «чтобы не заразить его своею болезнью», отчего молодой поэт, дожидаясь под дождем у входных дверей, пока его впустят к этой жрице любви, всего лишь простудился.

В Петербурге, кроме уже известной легенды об общественном туалете в Александровском парке, живет и другая легенда. Согласно ей, однажды во время ежегодного праздника в Красносельском военном лагере, на котором любил присутствовать император, неожиданно заплакал ребенок. Офицеры испуганно зашикали, но император уже услышал детский плач и остановил их: «Чья это девочка плачет?» — «Ах, эта? Это Дунечка. Сирота». — «Дунечка? — засмеялся император. — Нам нужны такие красавицы. Запишите Дунечку обучаться танцам».

Через несколько лет ребенок превратился в прекрасную девушку, и когда царь любовался танцами воспитанниц танцевальной школы, то благосклонно трепал ее за щечки и угощал конфетами. Но однажды девушка влюбилась в молодого поручика и убежала из школы. Император нахмурился и, как рассказывает предание, написал записку: «Поручик вор, его в гарнизон на Кавказ, а Дуньку вон от нас на позор». Когда поручику это прочитали, он удивился и ответил: «Из-за девчонки в гарнизон — это не резон». Царь будто бы рассмеялся такой находчивости и простил поручика. А Дунечка, что называется, пошла по рукам. Много лет в переулке, где она жила, у подъезда ее дома стояли кареты. Офицеры передавали ее друг другу. Генералы посылали ей конфеты. Купцы искали с ней знакомства. Но так случилось, что гордая девушка именно купцам и отказывала, и они, огорченные и обиженные, напрасно тратили время и деньги.

Однажды на балу Дунечка простудилась и вскоре умерла. После нее остался значительный капитал, но никто не знал, как им распорядиться, Дунечка была сиротой. И тогда царь будто бы велел передать ее капитал Городской думе на нужды сирот. Но думские купцы вспомнили обиды, нанесенные им этой гордячкой, и сказали царю: «Не можем мы воспитывать сирот на такие деньги». Разгневанный царь крикнул: «Блудники и лицемеры! Что же, я кину деньги собакам». И тогда нашелся один купец — Сан-Галли, который имел литейный завод на Лиговке. Он сказал: «Я знаю, что надо сделать. Мы не выкинем деньги собакам. Они пойдут городу. Довольно бегать по дворам. Я построю в городе уборные, и будут они на площадях, как в Европе!» И действительно, все сделал Сан-Галли. Как в Европе.

Известны и более изощренные методы пополнения рядов петербургских жриц любви. Так, в 1913 году в Петербурге проходил судебный процесс по делу некой «французской предсказательницы Жанны», которая гадала по «таинственным нежным линиям женского тела». На самом деле в кабинете Жанны на Литейном проспекте юным клиенткам, озабоченным своей девичьей судьбой, предлагали полностью раздеться, после чего гадалка заставляла их принимать различные самые недвусмысленные позы и делала вид, что «тщательно изучает интимные линии тела». Сеанс длился более получаса, в течение которого прятавшийся за ширмой фотограф делал снимки. Затем фотографии или продавались, или использовались для шантажа потенциальных камелий. Более того, за процессом «изучения женских линий», сидя в удобных креслах в соседней комнате, через специальные застекленные отверстия в стене могли наблюдать тайные любители бесконтактной эротики. Между прочим, и само дело дошло до суда только благодаря тому, что один из таких престарелых эротоманов увидел в кабинете гаданий голой свою юную внучку.

Пышным цветом цвела в Петербурге и уличная проституция, которая позволяла удовлетворить похоть тут же, в ближайшей подворотне. На Невском предлагали свои услуги проститутки с романтическими названиями: «Невские ласточки» и «Дамы с Гостиного». В Александровском парке, который в советские времена назывался парком Ленина, мужчин встречали жалкие стайки так называемых «Парколенинских промокашек». На Васильевском острове — «Евы с Галерного». В Большом Казачьем переулке — «Казачьи шлюхи». В подворотнях Мещанских улиц — «Чухонские нимфы». На тесном «Пятачке» у входа в Гостиный двор со стороны Перинной линии — «Пятачковые». В зарослях Петровского острова — «Петровские мочалки». На набережных Невы — «Речные девушки» или «Невские дешевки». И так далее, и тому подобное. Как говорится, имя им легион.

6

Проследить историю гомосексуализма в России, и в частности в Петербурге, непросто. Сказываются известная закрытость темы и пуританская мораль, до сих пор господствующая в обществе. Хронологически первые легенды о мужеложстве появились в связи с именем Петра I еще при его жизни. Известно, что царь особенной разборчивостью в интимных отношениях не отличался. В том числе был замечен и в неестественных связях со своим ближайшим другом Александром Даниловичем Меншиковым.

Считается, что Меншиков достиг невероятных успехов и невиданного богатства благодаря своему природному уму и сметливости. Жил он действительно широко и был сказочно богат. Достаточно сказать, что его дворец на Васильевском острове, и сейчас внушающий своим видом почтительное уважение, в свое время был самым большим и роскошным зданием в Петербурге. В покоях светлейшего были штофные и гобеленовые обои, большие венецианские зеркала в золоченых рамах, хрустальные люстры с золотыми и серебряными украшениями, стулья и диваны с княжескими гербами на высоких спинках, столы с инкрустациями на вызолоченных ножках. Знаменитые петровские ассамблеи, шумные пиры и празднества в присутствии царского двора, дипломатического корпуса и множества приглашенных гостей, за неимением другого подобного помещения, часто происходили именно во дворце светлейшего князя. Бывало, что сам Петр на эти торжества приезжал в экипаже, взятом напрокат у генерал-прокурора Ягужинского. Есть даже предание о том, как однажды, глядя на пиршество в доме своего любимца, Петр с неподдельной гордостью воскликнул: «Вот как Данилыч веселится!»

Впрочем, это не мешало петербуржцам думать о светлейшем по-своему. Рассказывали, как однажды на обеде у Меншикова все наперебой расхваливали обилие и достоинство подаваемых вин. «У Данилыча во всякое время найдется много вин, чтобы виноватым быть», — скаламбурил известный шут Балакирев. Царский шут знал, что говорил. Его хозяин император Петр I, как утверждает фольклор, был так же уверен, что «простой палкой не научить уму-разуму его любимца», и специально для Меншикова держал под рукой обтесанный и гладкий от частого употребления ствол молодой сосны в бархатном чехле.

В народе на счет успехов и богатства светлейшего ходили самые нелицеприятные слухи. Так, в деле каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского, проходившего по ведомству Тайной канцелярии, имеется запись, что оный каптенармус, беседуя однажды с родственниками, на вопрос, отчего Данилыч так богат, ответил: «За то, что царь живет с Александром Даниловичем блядно». Да мало ли что говорят о людях, добившихся завидной славы и благополучия. Надо признать, простой народ не отказывал царскому любимцу в своих симпатиях. Фольклор о нем пронизан некой снисходительной терпимостью к шалостям первого губернатора Петербурга. Хотя вполне вероятно, что это связано более с именем Петра, якобы питавшего нежные симпатии и благоволившего к своему любимцу, чем с самим князем.

Считалось, что такая заморская мерзость, как мужеложство, могла быть завезена в православную и богобоязненную Русь только из-за границы. В фольклоре эта тема была излюбленной. Особенно остро она проявилась в истории с роковой дуэлью между Пушкиным и Дантесом.

Известно, что главным инициатором и организатором дуэли был голландский посланник в Петербурге барон Геккерн. Полное имя Геккерна — Якоб Теодор Борхардт Анна ван Геккерн да Беверваард. Голландским посланником при императорском дворе он был назначен в 1826 году. В русской столице Геккерн стал скандально известен своими давними беспорядочными гомосексуальными привязанностями, склонность к которым он приобрел еще в юности, когда служил юнгой на кораблях дальнего плавания. Похоже, порочной страсти к особям своего пола он и не думал скрывать, а «коллекционирование» мальчиков едва ли не открыто продолжал и в Петербурге. Товарищ Дантеса по службе в Кавалергардском полку А. В. Трубецкой впоследствии рассказывал, что «Геккерн действительно был педерастом, ревновал Дантеса и потому хотел поссорить его с семейством Пушкина. Отсюда письма анонимные и его сводничество». Затем Трубецкой, переходя к воспоминаниям о Дантесе, продолжает: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним. В то время в высшем обществе было развито бугрство. Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль».

С Дантесом Геккерн познакомился случайно, в 1833 году, находясь проездом в Германии, на каком-то постоялом дворе, где увидел его «мечущимся в горячке от простуды». Юноша был вдвое младше барона. Геккерн буквально вылечил его, днем и ночью ухаживая за несчастным больным. А затем привез в Петербург и усыновил. Их интимная близость была известна всему городу.

В истории с роковой дуэлью между Пушкиным и Дантесом Геккерн сыграл самую отвратительную роль. Судя по всему, он был инициатором и главным исполнителем интриги, приведшей к гибели поэта. Это подтверждается и вердиктом военного суда, где разбиралось дело о дуэли. Там сказано, что «министр барон Геккерн, будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам с своим сыном» и «поселял в публике дурное о Пушкине и его жене мнение насчет их поведения». Если верить петербургскому городскому фольклору тех преддуэльных дней, таким образом старый Геккерн решил отомстить Пушкину за то, что тот якобы самым решительным образом отклонил оскорбительные домогательства Геккерна и отказался стать его очередным любовником.

В 1837 году Геккерн был вынужден уехать из России.

В дальнейшем упоминания о гомосексуализме связаны с кадетскими корпусами. Истории об этом в основном осели в запретной эротической поэзии, которая в избытке ходила по Петербургу в списках. Намеки на имевшие место случаи мужеложства среди кадет можно усмотреть в формулировках причин частенько случавшихся неожиданных исключений юных воспитанников из училищ. Так что если где-то эти формулировки сводятся к «непристойному поведению», то можно с известной долей уверенности сказать, что юноша был застигнут начальством в самом неприличном виде.

На рубеже XIX–XX столетий гомосексуализм в богемных кругах Петербурга легализовался и стал некой метой принадлежности к избранной касте. Многие этим даже бравировали и чуть ли не гордились. В этом смысле характерно прозвище известного поэта и теоретика русского символизма Вячеслава Иванова. В Петербурге Иванов со своей второй женой, Лидией Дмитриевной Зиновьевой-Аннибал, жил с 1905 года. Их квартира располагалась в знаменитом «Доме с башней» на Таврической улице, 35, на верхнем этаже, под самым куполом. Каждую среду у Ивановых собирались все самые видные представители петербургской богемы начала XX века — поэты, художники, философы.

Вячеслава Иванова здесь величали Таврическим Мудрецом, хотя иногда, с легкой руки Валерия Брюсова, и Царицей Савской. Видимо, «отец» русского символизма знал, что говорил. Дионисийская простота и свобода нравов, царившая в доме на Таврической, была притчей во языцех в петербургском обществе того времени. Иванов пытался возродить культ вечно умирающего и воскрешающегося языческого бога Диониса и примирить стремление к распущенности и вседозволенности с пуританскими христианскими традициями Русской православной церкви. Жизнь в «Доме с башней» начиналась поздно ночью. Ужин подавали в два часа ночи, после которого дискуссии продолжались до самого рассвета. Сам Иванов ложился не раньше шести-семи часов утра и выходил из спальни только к вечеру. Заметим, что далеко не все разделяли языческие теории Иванова. Так, например, Николай Гумилев в одном из писем к тому же Брюсову писал: «Я три раза виделся с Царицей Савской, но в дионисийскую ересь не совратился».

Здесь, в «Доме с башней» или просто «Башне», как называли квартиру Иванова в литературных и художественных кругах Петербурга, можно было увидеть колоритную фигуру известного представителя культуры Серебряного века Сергея Дягилева. Выпускник юридического факультета Петербургского университета, Сергей Павлович Дягилев прославился в основном как театральный и художественный деятель, издатель и антрепренер.

Как утверждают историки, Дягилев происходил из старинного рода мелкопоместных дворян. Если верить семейным легендам, то род их корнями своими уходил в первые годы существования Петербурга. Дягилевы считали себя незаконными отпрысками императора Петра I. По воспоминаниям современников, Сергей Павлович действительно чем-то походил на основателя Петербурга. Да и среди друзей его часто называли Петром Первым. Впрочем, очень может быть, что это могло относиться к другим личным свойствам Сергея Павловича. Он был исключительно деятелен, энергичен и обладал бесспорными качествами лидера, не любившего проигрывать. Во всяком случае, известно, что наряду с Петром Первым, друзья называли его еще и Наполеоном.

По воспоминаниям современников, Дягилев отличался необычной внешностью. У него были крупная голова, темные выразительные глаза, маленькие, аккуратно подстриженные усики и седая прядь в темных волосах, из-за которой среди друзей у него было характерное прозвище Шиншилла. Ко всему этому можно добавить, что держался он с необыкновенным достоинством и нескрываемым чувством собственного превосходства, носил модные жилеты, элегантные шляпы, ходил с моноклем и на визитных карточках именовался Серж де Дягилев. При этом Дягилев был чрезвычайно суеверен. Например, он никогда не позволял ни себе, ни друзьям класть шляпу на кровать, так как это будто бы «сулит несчастье», боялся заразиться какой-либо болезнью и категорически отказывался путешествовать на пароходах, потому что когда-то гадалка «предсказала ему смерть на воде».

Дягилев был одним из создателей и главным редактором журнала «Мир искусств», организатором знаменитых художественных выставок, страстным пропагандистом русского искусства за рубежом. Русские сезоны петербургского балета в Париже по справедливости назывались «Русскими балетами Сергея Дягилева». Имена артистов балета М. М. Фокина, В. Ф. Нижинского, О. А. Спесивцевой, художников А. Н. Бенуа, Л. С. Бакста, М. В. Добужинского, композитора И. Ф. Стравинского неразрывно связаны с именем выдающегося организатора Сергея Павловича Дягилева.

Первое выступление русских оперных и балетных трупп, организованное Дягилевым в Париже, состоялось в 1907 году. Почти сразу это событие в буквальном смысле слова покорило Европу. Его стали называть «Великим посольством», по аналогии со знаменитой одноименной поездкой русского посольства во главе с Петром I в Европу в конце XVII века.

Организовать гастроли труппы, состоявшей из артистов разных театров, было непросто. Для этого Дягилеву каждый раз приходилось договариваться с дирекцией Императорских театров в Москве и Петербурге. В 1911 году Дягилев решил создать для таких поездок собственную постоянную труппу. Помог случай. Вацлав Нижинский решил станцевать в «Жизели» в короткой рубашке и трико без обязательных в то время обычных бархатных штанов до колен. Вызывающий наряд танцора буквально шокировал публику и вызвал небывалый скандал. Нижинский был вынужден уйти из театра. Его просто уволили. С тех пор он стал танцевать только у Дягилева.

А в Петербурге одна за другой рождались легенды. Согласно одной из них, этот скандал спровоцировал сам Дягилев, предварительно договорившись с Нижинским; согласно другой, Нижинского изгнали из театра по настоянию царской семьи, которая таким образом выразила свое монаршее неудовольствие любовной связью танцовщика с Дягилевым.

В начале XX века гомосексуализм проник во все слои петербургского высшего общества. Грешили этим и родственники царя. Был среди них и представитель одного из древнейших дворянских родов России Феликс Юсупов. Широчайшую известность в России и за рубежом Юсупов приобрел благодаря своему участию в знаменитом заговоре против Распутина.

Известно, что Распутин был убит в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в Петербурге, во дворце Феликса Юсупова на Мойке. Убийство произошло в полуподвале дворца, где Феликс устроил свои личные покои. По проекту архитектора А. Я. Белобородова здесь был создан своеобразный интерьер в стиле английской готики, который поражал современников своим таинственным видом. Говорят, А. Н. Бенуа, однажды заглянувший в комнаты Феликса, заметил, что в таких необычных декорациях должно непременно произойти «что-то соответствующее». В заговоре, кроме самого Юсупова, принимали участие еще два человека: великий князь Дмитрий Павлович и лидер монархистов В. М. Пуришкевич. Согласно одной из версий, Распутин был сначала отравлен пирожными, пропитанными сильнодействующим ядом, и только затем, для большей уверенности, добит выстрелами из револьвера. Труп ненавистного «старца» был спущен под лед Малой Невки у Петровского моста.

Однако, как выяснилось при вскрытии, во внутренних органах Распутина никаких следов яда обнаружено не было. Остается только догадываться, как случилось, что пирожные оказались безвредными, и знал ли об этом кто-то из высокородных заговорщиков.

Это породило самые фантастические легенды. Согласно одной из них, Распутин вначале был изнасилован Феликсом Юсуповым, тайным его поклонником, который таким образом пытался излечиться «от своей склонности к мужчинам». Затем Распутин был кастрирован и уж только потом убит. В Петербурге было известно, что именно так, «давая нагрешиться досыта», боролся с похотью сам Распутин. «Грешите, только через грех вы сможете стать святыми», — будто бы говорил он. Да и репутация самого Юсупова в Петербурге была более чем двусмысленной. В обществе его считали гомосексуалистом. Все знали, что у Феликса на всю жизнь сохранилась привычка переодеваться в женское платье.

С этого момента фольклор о Распутине приобретает легендарные свидетельства зарождения фаллического культа «святого старца». Если верить легендам, один из слуг Юсупова видел, как «Распутин был изнасилован Юсуповым, потом кастрирован и уже потом убит». Далее легенда развивается по жанру фантастического детектива. Слуга, сам будучи тайным поклонником Распутина, «подобрал отрезанный член». Затем этот «раритет» каким-то образом оказался за границей и ныне в «особом ковчеге» хранится в Париже. «Одна журналистка, надеявшаяся превратить эту русскую историю в американский бестселлер», эту «мумию длиной в фут» даже видела.

Не будем иронизировать по поводу экзотического парижского экспоната. В глубине России, в затерянном в Сибири селе Покровском Тюменской области есть музей Распутина. Среди его экспонатов находится «плетеный черный стул», подаренный в составе мебельного гарнитура Распутиным своей односельчанке Евдокии Печеркиной на свадьбу. Стул, как рассказывают свидетели, обладает мистической силой, притягивающей буквально всех посетителей музея мужского пола. Каждый из них «норовит на него присесть». Люди говорят, что это «дает представителям сильного пола недюжинную мужскую силу».

Остается добавить, что с призраком Распутина и сегодня «регулярно сталкиваются обитатели дома № 64 по Гороховой улице», где Распутин жил и откуда направился на свое последнее роковое свидание с Юсуповым в его дворец на Мойке. Привидение, как утверждают «очевидцы», выглядит вполне миролюбиво и никому не вредит. Наоборот, «дух Григория Ефимовича позволяет себе легкие шалости», которые проявляются в том, что он может погладить живых по интимным местам. Причем, женщин он гладит спереди, а мужчин — сзади.

В Советском Союзе преследование за мужеложство началось не сразу. Видимо, революционные идеи всеобщего равенства и всепоглощающей свободной любви так глубоко проникли в сознание большевистской верхушки, что в гомосексуализме особой опасности не виделось. Были враги и пострашнее. Но к началу 1930-х годов с ними вроде бы покончили. И тогда наступила очередь сексуальных меньшинств. 7 марта 1934 года вышел Указ об уголовном преследовании гомосексуалистов. Будто бы сразу после выхода указа были организованы массовые облавы и бессудные убийства «голубых». Действовали по принципу революционной целесообразности. По Ленинграду на милицейских машинах разъезжали гэпэушники, и если натыкались на подозрительную группу людей, то тут же в ближайшем дворе брали подписи нескольких случайных свидетелей, составляли протокол, ставили людей к стенке и на глазах прохожих расстреливали. Трупы грузили в машину и уезжали.

Места постоянных встреч питерских гомосексуалов известны еще с дореволюционных времен. В первую очередь это знаменитый Екатерининский сквер перед Александринским театром на Невском проспекте.

Репутация «Катькиного сада» и без того весьма сомнительна. В известных кругах сад называют «Катькин ад» или «Катькин зад». По вечерам, еще с дореволюционных времен, здесь собираются питерские геи и лесбиянки: по одну сторону памятника Екатерине — «голубые», по другую — «розовые». «Знатоки» утверждают, что «снять» на ночь мальчика или девочку здесь ничего не стоит. Но нравы «Катькиной тусовки» жестоки и опасны. Говорят, постоянно кто-то бесследно пропадает. Якобы существует даже «какое-то „Голубое кладбище в Парголове“, где тайком хоронят убитых геев и где вершатся прочие темные дела».

Никогда не была особенно высокой у добропорядочных и морально стойких петербургских обывателей и репутация Александровского сада. Еще в XIX веке во время масленичных и пасхальных гуляний раешники сопровождали свои движущиеся картинки фривольными стихами собственного сочинения:

А это извольте смотреть-рассматривать,

Глядеть и разглядывать,

Лександровский сад;

Там девушки гуляют в шубках,

В юбках и тряпках,

Зеленых подкладках;

Пукли фальшивы,

А головы плешивы.

Ориентация за последние полтора века резко изменилась. Современные частушки не оставляют на этот счет никаких сомнений:

В Александровском саду

Я давно уж на виду.

Я красивый сам собой

И к тому же голубой.

Судя по фольклору, собираются «голубые» на так называемом «Треугольнике», или «Невском треугольнике». Это площадка возле Медного всадника, где деревянные скамьи, или, как их величают в городе, «ленинградские диваны» расставляются треугольниками, по три вместе. Старинный и прекрасный Александровский сад давно уже известен далеко за пределами города под своими новыми прозвищами: «Потник» и «Аликзадик».

7

Наряду с кадетскими корпусами и военными училищами к закрытым учебным заведениям в Петербурге относилось и гражданское Училище правоведения, в котором учился Петр Ильич Чайковский. Ныне хорошо известные всем сексуальные предпочтения гениального композитора позволяют отнести его едва ли не к главным героям этой части настоящего очерка.

Большую часть своей жизни Чайковский прожил в Москве. Тем не менее принадлежит он нашему городу. Здесь, в Петербурге, он окончил консерваторию и Училище правоведения, здесь он создал свои лучшие произведения, здесь большинство из них впервые были исполнены. Наконец, здесь, в Петербурге, в 1893 году он неожиданно и безвременно ушел из жизни и здесь же, в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры был похоронен.

Тайна внезапной смерти 53-летнего, полного физических и творческих сил, находящегося в зените славы композитора вот уже больше столетия будоражит умы соотечественников. По официальной версии, Петр Ильич Чайковский умер от холеры, проболев всего несколько дней. Поздним вечером 20 октября 1893 года, после концерта, в окружении близких друзей, разгоряченный выпавшим на его долю успехом, он, согласно преданию, зашел в ресторан Лернера, который располагался в то время в помещениях знаменитой в пушкинское время кондитерской Вольфа и Беранже на углу Невского и Мойки, и попросил подать стакан воды. «Извините, кипяченой нет», — ответили ему. «Так подайте сырой. И похолодней», — нетерпеливо ответил композитор. Сделав всего один глоток, он поблагодарил официанта и вернул стакан. Глоток воды якобы оказался роковым.

Сохранилась легенда о том, что вода была кем-то отравлена сознательно — не то злодеем, не то завистником. В очередной, который уже раз, если верить легенде, гений погибает и торжествует злодейство.

Однако есть и другая, совершенно скандальная легенда, утверждающая, что Чайковский умер не от холеры, которая осенью 1893 года и в самом деле свирепствовала в Петербурге, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, который, согласно одной версии, сымитировал приступы холеры. Будучи, как известно, гомосексуалистом, он якобы «оказывал знаки внимания маленькому племяннику одного высокопоставленного чиновника». Узнав об этом, дядя мальчика написал письмо самому императору и передал его через соученика Чайковского по Училищу правоведения Николая Якоби. Тот, усмотрев в этом скандале «угрозу чести правоведов», собрал товарищеский суд и пригласил на него композитора. Решение собрания было категоричным: либо публичный скандал, после которого неминуемо последует судебное решение о ссылке композитора в Сибирь и несмываемый позор, либо яд и смерть, которая этот позор смоет. Правоведы якобы «рекомендовали второй выход, что он и исполнил».

В этой связи любопытен рассказ о том, что Чайковский и в самом деле смертельно боялся, что о его гомосексуальных наклонностях когда-нибудь узнает император. Опасения эти выглядели, по меньшей мере, странными, если учесть, что, во-первых, весь Петербург был прекрасно осведомлен о «мужском» окружении самого Петра Ильича и окружении его брата Модеста, состоявшего из молодых людей, которых в Петербурге называли «Бандой Модеста». В обществе они имели довольно сомнительную репутацию. И, во-вторых, аристократическая поведенческая культура того времени считала педерастию почти нормой и в интимных склонностях композитора вообще не усматривала ничего предосудительного. Так оно и случилось. Когда царю действительно стало известно о странностях личной жизни композитора, он будто бы искренне воскликнул: «Господи, да знал бы я об этом раньше, я бы подарил ему весь Пажеский корпус». Этот эпизод, если он действительно был на самом деле, предвосхитил более поздний анекдот: «Вы слышали? Чайковский-то, оказывается, гомосексуалист». — «Да. Но мы его любим не только за это».

Справедливости ради следует сказать, что существует и иная точка зрения на имевшую якобы место склонность Чайковского к гомосексуализму. Дело в том, что ни при жизни композитора, ни сразу после его смерти об этом никто всерьез вообще не говорил. Впервые слухи о его «голубизне» появились только в начале XX века. Об этом будто бы открыто заговорили две сестры по фамилии Пургольд, одна из которых, как выяснилось, мечтала «выскочить замуж за Чайковского, но была отвергнута им». Затем уже эта сплетня была раздута до фантастических размеров и обросла самыми невероятными домыслами. Среди аргументов в ее пользу было и то, что брат композитора был гомосексуалистом и что сам Петр Ильич всю жизнь вращался в «голубой» среде.

Между тем, если верить фольклору, предчувствие смерти витало над композитором задолго до злополучного стакана сырой воды в ресторане Лернера. Более того, год его смерти был зашифрован в инициалах композитора, хотя, конечно, знать этого он не мог. Современный петербургский журналист Михаил Кузьмин провел крайне любопытное, поражающее своим артистизмом исследование. Он вывел прямую взаимосвязь между инициалами композитора — П. И. — и математическим числом «ПИ». И если даже это не более чем умелая выдумка, изящный интеллектуальный розыгрыш или обыкновенная мистификация, то все равно имя самого Кузьмина и его удивительные выводы заслуживают того, чтобы стать достоянием петербургского городского фольклора.

Напомним, как выглядит цифровое значение трансцендентного числа «ПИ». Это — 3,141 592 653 589 793 238 462 643. Так вот, во-первых, выяснилось, что отношение условной «окружности» города Клина, в котором родился композитор, и относительная длина «диаметра» города выражается именно числом «ПИ». Во-вторых, именно в этом запредельном числе зашифрованы все основные вехи жизни и творчества Чайковского. Судите сами. В 62 году он поступает в Петербургскую государственную консерваторию; в 65-м заканчивает ее; в 79-м заканчивает работу над оперой «Евгений Онегин»; в 89-м написан балет «Спящая красавица»; в 92-м завершена работа над «Щелкунчиком», и, наконец, год смерти композитора — 93-й. Есть от чего прийти в замешательство. Хотя надо понимать при этом, что бесконечное число «ПИ» теоретически может содержать в себе любые возможные сочетания цифр.

1893 год прошел под знаком написанного композитором очередного и, как оказалось, последнего шедевра — Шестой симфонии, известной как «Патетическая». Генеральная репетиция симфонии проходила в зале Дворянского собрания. Дирижировал сам композитор. Успех был полный. Композитор поблагодарил оркестр и ушел в артистическую. Говорят, великий князь Константин Константинович, замечательный поэт К. Р., поклонник Чайковского, вбежал вслед за Чайковским в комнату со слезами на глазах. «Что вы сделали?! — будто бы воскликнул он. — Ведь это реквием, реквием!»

Знал ли композитор, к чему приведет сочинение симфонии или, как утверждали многие, работа над своим «музыкальным самоубийством», история молчит. Но фольклор свидетельствует, что за несколько часов до кончины Петр Ильич разглядел в окне ангела смерти, черного человека в офицерской форме, который пытался что-то сказать композитору сквозь стекла, грозил ему пальцем и никак не желал уходить, заставляя смертельно больного человека вспоминать всю свою жизнь и перебирать в памяти грехи молодости.

8

Лесбийская любовь, окрашенная молвой в сентиментальные розовые тона, в петербургском городском фольклоре отражения не нашла. Легенд и преданий о ней или нет, или они не были услышаны автором этого очерка.

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

№ 2, 2011 г.

1

История псевдонима, то есть имени вымышленного, сознательно придуманного и присвоенного себе, уходит в далекую древность, во времена едва ли не первых письменных опытов человечества. Тексты, направленные против докучливых родственников, опасных соседей, а в дальнейшем вообще против сильных мира сего, были или полностью анонимными, то есть без подписи, или подписывались ложным именем. Это удивительное защитное социальное изобретение оказалось настолько мощным и универсальным, что благополучно дожило до наших дней и успешно используется в повседневной практике буквально всех народов на всех континентах. За выдуманным именем можно сравнительно легко укрыться от политических преследований, от нежелательных требований сословных предрассудков, от чужого досужего любопытства, от навязчивого внимания, от множества других далеко не всегда безопасных проявлений назойливого интереса окружающих к личности подлинного автора. Если, конечно, подлинный создатель текста лишен авторского тщеславия и ему важен не столько интерес общества к самому себе, сколько конечный результат предпринятого действия: обличить, уязвить, разоблачить, доказать и прочее.

Первоначально главным побудительным мотивом прибегнуть к испытанному охранительному приему был элементарный естественный инстинкт самосохранения. Например, появление большинства политических псевдонимов, пик которых, как правило, приходился на предреволюционные времена, в большинстве случаев продиктовано желанием избежать опасности быть подвергнутым репрессиям со стороны законных властей. Об этом говорит и тот факт, что с приходом к власти тех или иных политических сил использование их адептами псевдонимов тут же прекращается. Причем чаще всего последний псевдоним становится постоянным и в конце концов навсегда заменяет подлинное имя. Так произошло с псевдонимами Ленина, Сталина, Кирова, Троцкого и многих других большевиков.

Известен опыт спасения от политических преследований и в литературе. До того, как стать писателем Грином, Александр Степанович Гриневский состоял членом партии эсеров и преследовался за антиправительственную агитацию. Революционная деятельность считалась в семье Гриневских наследственной. Отцом будущего писателя был ссыльный поляк, потомственный дворянин, участник польского восстания 1863 года. Впервые в Петербург Александр Гриневский приехал в 1905 году нелегально, хотя охранка о нем хорошо знала и тщательно следила за его передвижениями. В их отчетах он числится под кличкой «Невский». В 1906 году его арестовали и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда ему удалось сбежать и вернуться в Петербург. Но в 1910 году он был вновь арестован и на этот раз смог вернуться в столицу только в 1912 году с поддельным паспортом на фамилию Мальгинов. Здесь он начал публиковаться, но по понятным причинам собственной фамилией подписываться не мог. Вот почему свои первые рассказы Гриневский подписывал псевдонимами «А. С. Г…», «А. Степанов» и «А. А. М-въ». Только потом он вспомнил о своей гимназической кличке Грин и стал использовать ее в качестве литературного псевдонима.

Были и другие причины, побуждавшие людей публичных профессий — актеров, писателей, журналистов — обращаться к псевдониму. Во-первых, это мода на псевдоним, возникающая в определенные периоды общественной и художественной жизни. Так на рубеже XIX–XX веков псевдоним был взят на вооружение последователями нового литературного течения — символизма, в первую очередь поэтами, которые возвели второе имя в ранг знака, символа, легко читаемого, запоминающегося и узнаваемого не только современниками, но, как выяснилось позже, и далекими потомками. Мы их хорошо знаем и никогда не спутаем с подлинными именами, скрывающимися за ними. Это Андрей Белый, Саша Черный, Максим Горький, Артем Веселый и многие, многие другие, коим несть числа. О некоторых из них мы подробно поговорим ниже.

Такой же данью моде были знаменитые сценические псевдонимы крепостных актеров. Мода эта возникла еще в крепостнический период русской истории, пережила его и продолжилась в артистической среде далеко после отмены крепостного права. Мы расскажем об этом на примере драматической биографии замечательной актрисы Прасковьи Жемчуговой.

Еще одну группу ложных имен составляют, если можно так выразиться, вынужденные или, точнее, жизненно обусловленные псевдонимы, связанные с массовой распространенностью одной и той же фамилии в узком профессиональном кругу. Этим обстоятельством, например, объясняется псевдоним замечательного ленинградского композитора-песенника Василия Павловича Соловьева-Седого, вторая часть которого позволила ему выделиться среди других многочисленных Соловьевых. Правда, выбор оказался вовсе не случайным. Но об этом потом.

Особую категорию псевдонимов составляют ложные имена, взятые на вооружение царственными особами или членами монаршей фамилии. Писательский труд в обществе считался низким, и заниматься им в царственных глазах было делом, недостойным высокого происхождения и социального положения. Однако жажда творчества была настолько неутолимой, что приходилось идти на всяческие ухищрения, вплоть до подписи псевдонимами. Так, Екатерина II, вовсе не чуждая писательскому ремеслу, сотрудничая в журналах, или вообще не подписывалась, или использовала самые изощренные псевдонимы: Патрикея Правдомыслова, Петр Угадаев, Любомудров из Ярославля и так далее. Подробнее мы коснемся этой категории литературных псевдонимов на примере известного поэта, великого князя Константина Константиновича.

В псевдониме, кроме его основной утилитарной, практической составляющей, содержится и второй компонент, эмоционально насыщенный смысл которого не поддается арифметическим подсчетам и количественным оценкам. Псевдоним — это еще и веселая игра, карнавальное озорство, невинное плутовство, изощренная шутка, мистификация. Одно дело — прийти в строго ограниченное временем и пространством сословное общество в черной маске или маскарадном костюме, которые теряют всякое значение сразу по окончании мероприятия, и другое дело, когда эта маска в виде литературного или театрального псевдонима становится неотделимой частью твоего творческого лица. Такие мистификации становятся частью национального фольклора и входят в общую историю отечественной Литературы или Театра. Петербург может гордиться тем, что две, пожалуй, самые блестящие в истории художественной культуры России мистификации, которые связаны с вымышленными именами Козьмы Пруткова и Черубины де Габриак, являются составной частью его литературной биографии. Оба эти псевдонима хорошо известны читающей публике. Один из них коллективный, объединивший известных четырех представителей скучающей «золотой молодежи» середины XIX века. Другой — индивидуальный. Он был присвоен декадентствующими умниками не очень счастливой, обделенной мужским вниманием небольшой поэтессе. Обе мистификации вошли в золотой фонд петербургской городской мифологии, и мы посвятим им отдельную часть нашего очерка.

Мало кто из писателей избежал соблазна хоть раз в жизни воспользоваться псевдонимом. Особенно в ранний период творчества. Боязнь быть подвергнутым остракизму и ядовитым насмешкам, которые могли раз навсегда испортить, а то и перечеркнуть будущую творческую карьеру, толкало авторов к изощренному изобретательству. Появлялись псевдонимы настолько невероятные, что уже сами по себе представляли интерес исследователей. Пушкин однажды подписался литерой «Я»; Маяковский — последней буквой своего имени — «ъ» (Владимиръ); Карамзин — «О. О…»; Андрей Белый — «2Б», что можно было расшифровать, зная только его подлинные имя и фамилию: Борис Бугаев. Были в истории русской литературы и более замысловатые псевдонимы. Некоторые из них состояли из арабских цифр, математических символов, формул, геометрических фигур, письменных обозначений номера или параграфа, знаков препинания, латинских букв, слов и даже целых выражений. Каждый из этих псевдонимов мог быть расшифрован и объяснен.

С известной долей условности псевдонимами можно считать и многочисленные прозвища, которые фольклор присвоил своим любимцам. Некоторые из этих прозвищ становились подлинными псевдонимами. Они были письменно зафиксированы в качестве авторской подписи под произведением. Все члены литературного общества «Арзамас» имели прозвища. Пушкина за его яркость и непоседливость называли «Сверчком». Однажды Пушкин использовал это прозвище в качестве псевдонима. Так он подписал стихотворение «К портрету Жуковского». Иногда прозвища становились псевдонимами независимо, а часто и вопреки воле их носителей. Так пародии и эпиграммы на флегматичного и неповоротливого друга Пушкина Антона Дельвига, которого за кажущуюся леность называли «Мусульманином», а за полноту — «Султаном», лицеисты подписывали: «Галиматьин», «Лентяев», «Недотыка».

Понятно, что далеко не все псевдонимы фиксировались письменными аналогами, многие продолжали существовать в устном пользовании, пополняя золотыми жемчужинами арсеналы городской мифологии. Одни сохранились в веках, другие — преданы забвению. Но все они, без какого бы то ни было исключения, сыграли исключительно важную роль в понимании как личной, так и творческой жизни писателя или поэта. Рассказам о них и их знаменитых носителях мы также посвятим наше повествование.

2

Долгое время писательский труд в России считался делом низким, если не унизительным. Писателей снисходительно называли «сочинителями», а их работа выводилась за скобки общественно полезной деятельности. Писательское ремесло считалось предосудительным и ставилось в один ряд с ремеслом бродячих комедиантов, шутов и лицедеев. Офицеров, чиновников и дипломатов, рискнувших выступить в печати в качестве авторов без разрешения начальства, могли довести до отставки и изгнания из профессиональной среды. Были и более оскорбительные средства воздействия на пишущих. В 1824 году в распоряжении по Первому кадетскому корпусу было приказано давать по 25 розог каждому кадету, замеченному в сочинении прозы, и по 50 розог — за стихи. Известно, что Державин какое-то время подвизался на административном поприще. В течение двух лет он был статс-секретарем Екатерины II. Затем занимал ряд других важных государственных постов, в том числе заседал в Сенате и был правителем его канцелярии, президентом коммерц-коллегии, государственным казначеем, губернатором в Тамбове. Однако везде проявлял очень неуживчивый характер и часто покидал должность вовсе не по собственной воле. Однажды даже терпеливая Екатерина не выдержала: «В третьем месте не мог ужиться; надобно искать причину в самом себе. Он даже при мне горячился. Пусть пишет стихи».

Кстати, Гаврила Романович Державин был автором одного из первых русских литературных псевдонимов, имевших прямое отношение к его происхождению. Державин родился в татарском селении, недалеко от Казани. Он происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы — Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду «К Фелице», посвященную Екатерине II и напечатанную в «Собеседнике», он подписал: «Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге».

Описанная нами история с Державиным происходила в XVIII веке, в екатерининскую эпоху. Но и просвещенный XIX век мало что изменил в отношении к писателям. Известно, с какой осторожностью отнеслись далеко не богатые, но гордые дворяне в первом поколении Гончаровы к просьбе Пушкина руки и сердца их дочери Натальи Николаевны. Они искренне считали, что сочинительство Пушкина не принесет необходимых средств для достойного существования будущей семьи. Но у Пушкина ко времени сватовства было уже литературное имя, и это спасло его от позорного отказа. У Гоголя же в подобной ситуации вообще никаких шансов не было. Читателям журнала «Нева» известно, каким скрытным и застенчивым от природы был Гоголь. Он сторонился женщин, никогда не был героем романтических приключений, свойственных богемным кругам того времени, и, насколько это известно, у него не было ни постоянных, ни временных подруг. Даже его единственная в жизни неудачная попытка посвататься историками считается не более чем семейной легендой графа Михаила Юрьевича Виельгорского, известного сановника и одного из близких приятелей Пушкина. В 1850 году Гоголь будто бы просил руки его младшей дочери Анны, но в семье сочли брак с «незнатным, мелкопоместным дворянином, пусть и прославленным писателем», невозможным.

Понятно, каким важным элементом писательской жизни становился в этих условиях псевдоним. Тем более что, например, у Гоголя причин для появления другого имени было и без того вполне достаточно. Маленького роста, с непропорционально длинным носом, он еще в детстве страдал обидчивостью, особенно когда его называли «Маленьким Карлом». Может быть, потому он отказался и от своей полной родовой фамилии Гоголь-Яновский. Правда, есть документальное свидетельство, что однажды он воспользовался второй частью своей подлинной фамилии, использовав ее в несколько измененном виде в качестве псевдонима. Одну из своих статей, опубликованных в Петербурге, он подписал: «Г. Янов», что должно было, видимо, расшифровываться как «Гоголь-Яновский».

Кстати, и свою первую юношескую поэму «Ганц Кюхельгартен» Гоголь не решился выпустить под своим именем и подписался псевдонимом В. Алов. Но даже это обстоятельство не спасло поэму от уничтожения после появления в прессе отрицательных отзывов. Гоголь скупил все найденные им у книгопродавцев экземпляры неудавшейся поэмы и сжег их.

В пушкинском Петербурге бытовала злая легенда о том, что предок Пушкина по материнской линии Ганнибал был куплен Петром у пьяного английского матроса за бутылку рома. С особенным смакованием разносил эту легенду в петербургском обществе Булгарин. Это стало предметом яростного ожесточенного литературного спора между Пушкиным и Фаддеем Булгариным. В ответ на бесцеремонный выпад последнего Пушкин ответил стихами, в которых вывел этого литературного фискала и доносчика под именем Видока Фиглярина. Все в этом прозвище было убийственным. Имя полностью совпадало с фамилией известного французского сыщика Эжена Франсуа Видока, а фамилия умело произведена от фигляра, то есть грубого, жалкого шута.

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

Так появилось прозвище секретного сотрудника Третьего отделения, которое на многие годы вперед определило далеко не лестную репутацию Фаддея Венедиктовича Булгарина в истории отечественной литературы.

Мало кто знает, что один из крупнейших поэтов пушкинского Петербурга Василий Андреевич Жуковский всю свою жизнь прожил под фамилией, ничего общего не имеющей с родовой. Если верить фольклору, Жуковский родился при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» — «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась», — пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин шутить не собирался и, когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», — сказал он, легко толкнув застенчивую девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

По обычаю тех времен малолетняя наложница считалась «воспитанницей» барина. При крещении получила имя Елизавета Дементьевна и соответствующую происхождению фамилию — Турчанинова. Сначала она служила нянькой при младших детях Бунина, затем стала экономкой, то есть домоправительницей.

В 1783 году она родила барину мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец допустить не мог. И Бунин нашел выход. В его доме жил небогатый киевский купец Андрей Жуковский. Его и уговорил Бунин усыновить своего тайного сына от Сальхи. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия — Жуковский. А заодно и отчество — Андреевич, которое охотно подарил ему киевский купец.

Случай с Жуковским в те времена был далеко не первым и не единственным. Известный государственный и общественный деятель екатерининских времен Иван Иванович Бецкой, так много сделавший в области русского воспитания и образования, был внебрачным сыном князя Ивана Юрьевича Трубецкого. По обычаю тех времен его фамилией стала урезанная фамилия князя.

1762 год стал для императрицы Екатерины II дважды счастливым. В этом году она не только взошла на российский престол, но незадолго до этого события стала еще и матерью. 11 апреля она родила сына. Правда, не от законного супруга, императора Петра III, а от своего фаворита Григория Орлова. Рождение Алексея, как назвали мальчика, окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Ребенок родился прямо в Зимнем дворце — резиденции законного, еще несвергнутого императора. Буквально до последнего мгновения Екатерине удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Шкурин то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, «дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц».

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом «посторонние лица». В Петербурге было хорошо известно, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет оказался точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало «оделась и вышла ему навстречу».

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Вскоре ему дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душами в придачу. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному. Согласно другой — от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого супруга.

В 1782 году родился известный художник, основоположник романтизма в русской портретной живописи XIX века Орест Адамович Кипренский. Это событие произошло в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Мальчик был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова от дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты, — Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

3

В первой части нашего очерка мы уже наметили тему сословных предрассудков и их влияния на писательское творчество. Однако все не так однозначно. С одной стороны, мы знаем, что великий князь Константин Константинович, известный поэт, драматург, автор слов таких широко известных романсов, как «Растворил я окно», «Уж гасли в комнатах огни», «Сирень» и многих других подписывался под своими произведениями псевдонимом «К. Р…». Неважно, стыдился он своей творческой ипостаси или просто не хотел лишний раз раздражать и компрометировать своих монарших родственников. С другой — известно, что поэт и переводчик Владимир Пестовский отказался от своей подлинной фамилии в пользу царственного псевдонима Пяст.

Появление такого псевдонима связано с семейной легендой, согласно которой он является потомком старинного польского королевского рода Пястов, правивших с X по XIV век. Однако это не более чем легенда. По другим версиям, польской крови в жилах Пяста нет. По отцу он будто бы был прибалтийским немцем, а по матери — грузином.

Между тем фамильная легенда отложила известный отпечаток на характер поэта. Он был гордым и заносчивым, как польский шляхтич, превыше всего ставил собственную независимость от людей и обстоятельств. Никогда ничего не просил. Некоторое время, живя в Доме искусств на Мойке и в полном смысле слова страдая от голода, по ночам вышагивал по коридорам и громко читал стихи. Чтение напоминало «дикие возгласы», которые не давали покоя обитателям ДИСКа. «Безумный Пяст», — говорили о нем соседи по Дому искусств, пользуясь прозвищем, придуманным им самим. Запомнились его вечные клетчатые брюки, которые он носил бессменно зимой и летом. Среди его друзей и знакомых их называли «Двухстопные пясты».

Желание приобщиться к сильным мира сего просматривается и в истории появления одного из самых знаменитых литературных псевдонимов в истории русской поэзии. Речь идет об Анне Андреевне Ахматовой, чьи подлинная родовая фамилия Горенко и фамилия по мужу — Гумилева давно забыты широким читателем. Отец Ахматовой был инженером-механиком, служил сначала на флоте, затем на железной дороге. Писателей не жаловал и, когда понял, что у его дочери проявился литературный талант, дал понять, что не желает, чтобы она подписывалась его фамилией: «Я не хочу, чтобы ты трепала мое имя». Мама была более снисходительна, но и она, услышав от 15-летней дочери, что когда-нибудь на доме, где они живут, появится мемориальная доска с ее именем, огорчилась: «Боже, как я плохо тебя воспитывала».

Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского князя Ахмата, прямого потомка Чингиса. По отцовской линии она была гречанкой и хорошо говорила по-гречески. От предков отца у Ахматовой сохранился греческий профиль. По утверждению самой Анны Андреевны, ее средиземноморские предки были морскими разбойниками. О них сохранилась семейная легенда о том, как одна из женщин, у которой муж умер в море, сама довела корабль до берега. Вероятно, вся эта экзотика оказала немалое влияние на многочисленные прозвища, которыми награждали Анну Андреевну впоследствии. Большинство ее прозвищ восточного происхождения. Восток в богемной среде рождал таинственную романтическую мистику. Так, ее называли «Татарской княжной», «Египтянкой», «Египетской мумией», «Последней херсонеситкой», «Ассирийской царевной» и даже «Акумой», что в переводе с японского означало: «Нечистая сила».

Впрочем, желание приобщиться к славе известных или легендарных предков приобретали порой самые неожиданные формы. Иногда достаточно было изменить всего одну букву, чтобы начали работать такие мощные психологические факторы, как литературные или исторические ассоциации. Так поступил писатель Сологуб. Его настоящая фамилия Тетерников. Выбрать в качестве псевдонима фамилию пушкинского приятеля графа Соллогуба без одной буквы «л» будто бы подсказал ему поэт Николай Минский. И фамилия другая, и ассоциации безошибочные. И не только с Владимиром Соллогубом, неплохим писателем и автором прекрасных воспоминаний, но и с его гениальным приятелем — Пушкиным.

Такое ненавязчивое приобщение к имени Пушкина в истории русской культуры было не единственным.

История Пушкинского Дома тесно связана с именем известного во всем мире библиофила и собирателя пушкинских реликвий Александра Федоровича Отта. Легендарная судьба этого удивительного человека заслуживает отдельного рассказа. Отто родился в Петербурге, точнее, в Царском Селе, при обстоятельствах настолько загадочных, что они породили немало легенд. Будто бы новорожденного мальчика нашли однажды на рассвете подброшенным у одной из садовых скамеек Александровского парка. Отцом ребенка, согласно придворным легендам, был великий князь, будущий император Александр II, а матерью, понятно, одна из молоденьких фрейлин, имя которой навеки затерялось во тьме истории. Поговаривали, что о тайне рождения подкидыша доподлинно знал лишь воспитатель наследника престола Василий Андреевич Жуковский, но и он сумел сохранить дворцовый секрет, хотя юношеская, подростковая, а затем и взрослая дружба сына Жуковского Павла и нашего героя могла пролить кое-какой свет на происхождение Александра Федоровича.

В Петербурге Отто окончил гимназию и университет. Затем побывал за границей, жил некоторое время в Москве, а с 1872 года окончательно обосновался в Париже. Там он познакомился с жившим тогда во Франции И. С. Тургеневым и стал его литературным секретарем. Не без влияния Тургенева у Александра Федоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом.

Еще одна легенда появилась с легкой руки самого Отта. Ее романтический ореол сопровождал его всю долгую жизнь. Отто утверждал, что нашли его не просто в Александровском парке Царского Села, но под чугунной скамьей памятника лицеисту Пушкину, в церковном садике, который в народе известен под именем «Ограда», хотя на самом деле памятник поэту появился через много лет после рождения коллекционера. Если верить легенде, именно поэтому в мальчике с рождения зародилась беззаветная любовь к Пушкину. Эту любовь он всеми доступными способами демонстрировал окружающим. Так, когда фамилия Отто, доставшаяся от крестной матери, показалась ему чужой и нерусской, он взял в качестве псевдонима фамилию главного героя поэмы А. С. Пушкина «Евгений Онегин» и начал подписываться: Отто-Онегин. Но и этого оказалось мало, и он решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только вторую — Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но истинному петербуржцу, оказавшемуся вдали от родины на берегах Сены, и этого оказалось не вполне достаточным и патриотичным. И тогда он позволял себе представляться витиевато, но однозначно: «По географическому признаку Александр Невский».

В 1883 году от Павла Васильевича Жуковского в руки Отта попали письма Пушкина к его отцу, затем все бумаги Василия Андреевича, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отта, или, как он сам ее называл, «музейчик», очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его парижскую квартиру начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей «музейчика» впоследствии рассказывал, как он впервые пришел к собирателю. «С какого места начинается собственно музей?» — спросил он. «Вот кровать, на которой я сплю, — ответил Александр Федорович, — а прочее — все музей».

В 1908 году весь свой богатейший архив, сосредоточенный в маленькой квартирке на улице Мариньян, 25, вблизи Сены, Отто решил передать в дар Пушкинскому Дому Российской академии наук. Будто бы хотел доказать всему миру, что он не «Собака на Сене», как о нем каламбурили недоброжелатели и завистники. Официальная передача затянулась на несколько лет, а после известных событий 1917 года в России стало казаться, что уже никогда не состоится. Но благородный Отто остался верен своему решению. Он письменно подтвердил законность состоявшейся в 1908 году договоренности. Однако при жизни реализовать передачу собранного материала он так и не успел. В 1925 году Александр Федорович скончался. Когда вскрыли завещание, то выяснилось, что не только все свое имущество, но и все свои деньги Александр Федорович оставил Пушкинскому Дому. Коллекция была передана в Ленинград только в 1927 году. С тех пор она свято хранится в Институте русской литературы — Пушкинском Доме.

4

По сравнению с «сочинительством» еще на более низкой социальной ступени стояло на Руси лицедейство, шутовство, актерство. Не случайно шутов награждали самыми унизительными прозвищами, а первыми профессиональными артистами в России были крепостные люди. Они были лишены элементарных гражданских прав, их содержали в неволе как рекрутов, женщины, входившие в театральные труппы, чаще всего пополняли многочисленные личные гаремы городских вельмож и сельских помещиков. Чтобы еще более подчеркнуть их низкое положение, актеров и актерок лишали подлинных имен и фамилий. Произведенный в шуты Анной Иоанновной слабоумный князь Голицын известен в истории по прозвищам «Квасник» и «Кульковский», а его коллега по шутовству — итальянец из Неаполя Адам Пьетро-Мира стал Адамом Педрилло. Удачно придуманное самим шутом прозвище, по звучанию похожее как на его подлинное имя, так и на дефиницию физиологического акта освобождения кишечного газа из переполненного организма, вероятно, приводило скучающую монархиню в веселое состояние.

Нравы того времени допускали и не такое. Известно, что за десять лет царствования Анны Иоанновны Педрилло стал вполне состоятельным человеком. Причем, если верить фольклору, он никогда не стеснялся в способах обогащения, некоторые из них носили весьма экзотический характер. Рассказывают, что женат он был на исключительно невзрачной и некрасивой девице, которую за глаза называли «Козой». Однажды Бирон, решив посмеяться над шутом, спросил его: «Правда ли, что ты женат на козе?» — «Не только правда, но жена моя беременна и вот-вот должна родить, — ответил находчивый шут. И добавил — Смею надеяться, что вы будете столь милостивы, что не откажетесь по русскому обычаю навестить родильницу и подарить что-нибудь на зубок младенцу». Бирон передал этот разговор Анне Иоанновне, и той так понравилась затея, что она будто бы решила по такому случаю устроить придворное развлечение. Она приказала Педрилло после родов жены лечь в постель с настоящей козой и пригласила весь двор навестить «счастливую пару» и поздравить с семейной радостью. Понятно, что каждый должен был оставить подарок на зубок младенцу. Согласно легенде, Педрилло таким образом в один день нажил немалый капитал.

После кончины Анны Иоанновны Педрилло вернулся в Италию. О дальнейшей его жизни, похоже, ничего не известно. Эпоха придворных шутов приближалась к концу. Однако традиция присваивать прозвища продолжилась, теперь уже в актерской среде. Прозвища приобретали подчеркнуто облагороженный оттенок и получали статус псевдонима. В середине XIX века стало модным давать актерам вычурные и витиеватые сценические имена, образованные от названий драгоценных камней: Хрусталев, Сердоликов, Жемчугова.

Настоящая фамилия Прасковьи Ивановны Жемчуговой — Ковалева. Под своей новой фамилией Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779-го по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства, Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образованна. Знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал Шереметеву в праве обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Только с воцарением Александра I разрешение на брак было получено. Но и тут не обошлось без фольклора. Правда, официального. Была придумана легенда, согласно которой происхождение Параши Ковалевой велось от некоего польского шляхтича по фамилии Ковалевский.

Наконец начали готовиться к свадьбе. Перестраивали родовой дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянии. Установил в саду «Фонтанного дома», как называли в народе Шереметевский дворец, бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о своей любимой супруге Жемчуговой.

Прах крепостной актрисы Параши Жемчуговой под фамилией жены графа Н. П. Шереметева Прасковьи Ивановны Шереметевой покоится в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры. Мраморный саркофаг над ее могилой выполнен мастером К. Дрейером. А старинные стены «Фонтанного дома» до сих пор хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя на самом деле оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

Надо сказать, что, несмотря на то, что унизительная профессия лакейского шутовства, призванного потешать монаршие особы, выродилась, традиции древнего языческого искусства скоморошества сохраняются. Атавистические признаки этого явления легко обнаружить в застольном зубоскальстве язвительных пересмешников и в салонном балагурстве завзятых острословов. Их остроумие становится притчей во языцех всего общества, а их шутки превращаются в расхожие анекдоты и меткие афоризмы. Среди шедевров их искрометного творчества встречаются и придуманные ими псевдонимы.

Одним из последних петербургских чудаков был поэт Даниил Хармс, абсурдистские стихи которого сегодня хорошо знакомы читателям. На самом деле Хармс как гениально одаренный поэт был хорошо известен в поэтических кругах Ленинграда еще в 1920-х годах. Он считался бесспорным лидером поэтической группы, называвшей себя «Объединением реального искусства», более известным в истории литературы по знаменитой аббревиатуре ОБЭРИУ. Обэриуты объявили себя «творцами не только нового поэтического языка, но и создателями нового ощущения жизни».

Настоящая фамилия Даниила Ивановича Хармса — Ювачев. Псевдоним, если верить фольклору, двадцатилетний поэт образовал не то из английского слова «Харм», не то из французского «Шарм», что на этих языках значит «очарование». Есть и другая легенда, пытающаяся объяснить этимологию псевдонима Хармса. Как известно из его биографии, Хармс учился в знаменитой немецкой школе при лютеранской церкви Святого Петра — Петершуле. Среди его учителей была некая немка Хармсен. Карликового роста и к тому же прихрамывавшая на одну ногу, она служила объектом постоянных насмешек безжалостных школяров. Шла Первая мировая война, немцы в ней были противниками России, и Даня Ювачев учительницу просто ненавидел. Прошло время, война закончилась, закончилось и обучение в школе, а фамилия ненавистной немки никак не уходила из памяти. И тогда будто бы он решил превратить ее в собственный псевдоним. Ради мести? На память? Или во искупление детской вины перед несчастной хромоножкой?

Хармс поражал друзей чарующим обликом «загадочного иностранца», разгуливая по советскому Ленинграду в англизированной серой куртке, жилете и коротких брюках, заправленных в сапоги. Это была не просто мода, но стиль жизни, которому Хармс не изменял даже в домашней обстановке. В его квартире стояли старинные фолианты по хиромантии и черной магии, висели оккультные эмблемы и символы, звучала старинная музыка. Да и само его творчество носило явный отпечаток парадоксальности и абсурда. Напомним, что одно из ранних творческих объединений, которое Хармс создал в Ленинграде, называлось «Орден заумников».

По городу о Данииле Хармсе ходили самые странные рассказы. Его жизнь многим казалась сродни жизни героев его чудесных произведений. Однажды в Госиздате, на шестом этаже Дома книги, он, не сказав никому ни слова, с каменным лицом человека, знающего, что делает, вышел в окно редакции и по узкому наружному карнизу вошел в другое окно. О его чудачествах знал весь город. Например, он «изводил управдома тем, что каждый день по-новому писал на дверях свою фамилию — то Хармс, то Чармс, то Гаармс, то еще как-нибудь иначе».

В первый раз Хармса арестовали в 1931 году. Осудили и сослали в Курск. Но затем разрешили вернуться в Ленинград. В 1941 году он был арестован второй раз. Обвинили в «пораженческих настроениях». Будто бы он отказался служить в армии. Взяли его на улице, никто из друзей и соседей так и не понял, в чем дело. Говорили, что он просто вышел из дому, как будто в соседнюю лавку за спичками, и не вернулся. Дальнейшие следы Хармса затерялись в бесконечных коридорах Большого дома. По легенде, следователь спросил Хармса: «Нет ли у вас каких-нибудь желаний, которые я мог бы выполнить?» — «Есть, — будто бы оживился Хармс, — я хочу каждую ночь спать в новой камере». Говорят, что желание его было исполнено, и он умер в какой-то одиночной камере от голода, потому что о нем будто либо забыли, либо запутались, где он в тот день находится. Еще по одной легенде, Хармса объявили сумасшедшим, поместили в тюремную психиатрическую больницу, где он и скончался. Была, впрочем, и третья легенда. Будто бы Хармс сам симулировал шизофрению, чтобы в больничной палате скрыться от всевидящего ока «Красной Гебни», как расшифровывали тогда зловещую аббревиатуру КГБ.

Долгое время подлинная причина и место смерти Хармса были неизвестны. Наконец, когда архивы Большого дома стали доступны, выяснилось, что в 1941 году «всех арестованных в спешном порядке вывезли из Ленинграда». Хармс оказался в одной из тюрем Новосибирска. Там, в тюремной больнице, он и скончался.

Остроумным любимцем публики слыл в Ленинграде композитор Василий Павлович Соловьев-Седой. Его подлинная родовая фамилия Соловьев. В детстве у него выгорали волосы настолько, что отец да и мальчишки во дворе звали его «Седым». А когда он стал композитором, фамилия Соловьев ему вообще разонравилась. «Уж больно много Соловьевых», — будто бы говорил он. И прибавил к фамилии свое детское прозвище. Правда, и это не спасло его от молвы. Одно время в Ленинграде была популярна эстрадная шутка Аркадия Райкина: «Соловьев, сами понимаете, Седой!» К слову сказать, Соловьев-Седой и сам отличался резкостью в словах. По этой причине он даже в Москву боялся переезжать. «Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь».

Между тем Соловьев был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие широко известные песни, как «Соловьи», «Вечер на рейде» и многие другие, стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьева-Седого. Даже его знаменитая песня «Подмосковные вечера», согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев ее звучал так: «Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…» Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что тут же было велено заменить «ленинградские вечера» на московские. Вариант «подмосковные», очевидно, был вынужденным. Песня была уже готова, и музыкальный ритм переделывать было поздно.

Впрочем, скорее всего, это не более чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма «Спартакиада народов СССР», которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому. Но если легенда все-таки права, то именно в этом проявился весь Соловьев-Седой. Он был верным и преданным сыном своего времени. Не зря его полные инициалы, так похожие по звучанию на известную аббревиатуру большевистской организации, заменили композитору его собственное имя. Среди близких друзей его называли коротко и определенно: «ВПСС».

Надо сказать, что и сам Василий Павлович был не прочь поиграть словами. Особенно если они услаждали его профессиональный слух музыкальными ассоциациями. В свое время в композиторской среде был популярен анекдот о встрече Соловьева-Седого с композитором Вано Мурадели. «Вано, — приветствовал его Василий Павлович, — ведь ты не композитор». — «Почему?» — удивился тот. «У тебя все не так. Даже в фамилии. Смотри сам. Вместо „ми“ у тебя „му“, вместо „рэ“ — „ра“, вместо „до“ — „де“, вместо „ля“ — „ли“». Да и подпись Василия Павловича Соловьева-Седого, говорят, представляла собой графическое изображение музыкальной гаммы: ФаСи-ЛяСиДо, то есть ВаСиЛий СеДой.

5

Символизм как общеевропейское направление в искусстве и литературе господствовал в России почти полвека, с 1870-х годов и вплоть до начала Первой мировой войны. Основная художественная идея символизма сводилась к пониманию мира как знака, символа, «вещи в себе», метафоры, не требующей дополнительной расшифровки. В рамки такого мировоззрения легко вписывался безошибочно найденный псевдоним. Андрей Белый выглядел точнее и логичнее, чем Борис Бугаев, а Максим Горький — убедительнее, чем Алексей Пешков. Может быть, Александр Блок никогда не пользовался псевдонимами только потому, что его настоящая фамилия оказалась такой удачной. Она исключительно точно гармонировала с художественными тенденциями времени.

Основоположником новой поэзии нового, XX века в литературе считается Иннокентий Федорович Анненский. Известный филолог, писатель, переводчик, литературный критик и педагог вошел в историю русской культуры исключительно как поэт, хотя практически все его стихи увидели свет только после кончины их автора. Первый оригинальный сборник поэта «Кипарисовый ларец» появился только через год после его смерти, в 1910 году. В названии не было ничего оригинального или претенциозного, как это могло показаться на первый взгляд. У Анненского был небольшой ларец из кипарисового дерева, в котором он хранил свои стихи. Содержимое этого ларца и составило сборник стихов. Однако для воспитанных на античной культуре знатоков поэзии смысл названия таким банальным не казался. Оно оказалось символичным. В античности кипарис был связан с культом умерших. Овидий в «Метаморфозах» рассказывает романтическую историю о любви юноши по имени Кипарис к прекрасному оленю, которого он однажды смертельно ранил. В ужасе от содеянного Кипарис обратился к богам с просьбой превратить его в дерево печали, чтобы он мог вечно стоять над могилой друга, оплакивая его случайную смерть. С тех пор кипарисовое дерево неразрывно связано со смертью, а традиция хоронить особо почитаемых покойников в кипарисовых гробах существует в мире до сих пор. Так что образ кипарисовой шкатулки, в которой Иннокентий Анненский то ли хранил, то ли хоронил свои стихи при жизни, как для него самого, так и для поклонников его таланта каждый раз наполнялся глубоким мистическим смыслом.

В биографии Анненского было одно знаменательное совпадение. Ровно сто лет назад, в том же Царском Селе, где жил и преподавал Иннокентий Федорович, учился в лицее Пушкин, признанный современниками патриархом русской поэзии предыдущего, XIX века. Было и другое мистическое обстоятельство. Пушкин происходил из рода знаменитого Абрама Петровича Ганнибала. А в семье Анненских жило старинное предание, согласно которому бабушка Иннокентия Федоровича по матери происходила из того же рода. Она будто бы была не то законной, не то внебрачной женой одного из сыновей Абрама Петровича. Документальных свидетельств этому, кажется, нет, да и где им быть, если известно, какими плодовитыми и любвеобильными были мужские представители знаменитого рода Арапа Петра Великого.

По внешним и внутренним признакам Анненский был тихим, скромным и незаметным человеком. Никогда не преувеличивал свое значение в поэзии. Видел себя не более чем в скромной роли переводчика. В 1904 году вышла его книга переводов древнегреческих поэтов. Так он, мало того, что назвал ее «Тихие песни», что само по себе выглядело символом, но и подписался псевдонимом «Ник Т-о». С одной стороны, эта таинственная изящная грамматическая конструкция сохраняла буквы, входящие в имя «Иннокентий», с другой — прочитывалась как отрицательное местоимение «Никто». Только немногие посвященные догадывались о причине такого выбора. Так назвал себя мудрый Одиссей, чтобы спастись из пещеры античного чудовища — одноглазого циклопа Полифема.

Одним из наиболее ярких представителей символизма, его идеологом и вдохновителем была поэтесса Зинаида Николаевна Гиппиус. Она автор пяти поэтических сборников, нескольких романов и автобиографических повестей. Но главная ее заслуга состояла в том, что она сплачивала вокруг себя творческих людей одинакового мировоззрения.

Предки Гиппиус еще в XVI веке переселились из германского княжества Мекленбург в Москву, где поменяли фамилию фон Гинген на фон Гиппиус. В Петербурге, в Доме Мурузи на Литейном проспекте Гиппиус прожила почти четверть века. Здесь, в квартире № 20, был едва ли не самый знаменитый в Петербурге литературный салон. В начале XX века он стал одним из центров общественной жизни столицы. Здесь, по выражению Г. Чулкова, собирались все «философствующие лирики» и «лирические философы». Царила в салоне умная, капризная и прекрасная Зинаида. Отсюда по Петербургу распространялись скандальные сплетни как о ней самой, так и о ее супруге Дмитрии Мережковском. Однако к ней прислушивались, и очень часто ее парадоксальные мысли, шокирующие поначалу непривычной остротой и смелостью, вдруг становились всеобщим достоянием и превращались в общественное мнение, с которым нельзя было не считаться.

Между тем суждения о ней самой носили самый противоречивый характер. В сознании современников она была «то боттичелливской мадонной, то демонической соблазнительницей», что, впрочем, как нельзя лучше отражало общее состояние раздвоенности и противоречивости, царившее во всем обществе того предреволюционного времени. Ее называли «Дерзкой Сатанессой» и «Белой Дьяволицей». Последнее прозвище ассоциировалось с холодной мраморной скульптурой Венеры, установленной в начале XVIII века в Летнем саду. Скандальную известность в народе скульптура приобрела еще при Петре I. В народе ее прозвали «Срамной девкой», «Блудницей вавилонской» и «Белой дьяволицей». По свидетельству современников, в ее сторону многие плевались. У скульптуры пришлось поставить часового.

Холодная и умная красавица Зинаида дразнила посетителей салона экстравагантными нарядами, обволакивала юных поклонников туманом мистики и загадочности, жалила ядовитыми репликами и обвораживала загадочной улыбкой Джоконды. Она была настоящей «СтервоЗинкой», как ее иногда называли. Анна Ахматова, много позже вспоминая о Зинаиде Гиппиус, ворчала, что это была «умная, образованная женщина, но пакостная и злая». Сергей Есенин, познакомившийся с ней в 1915 году, называл ее «Дама с лорнетом». Она принимала посетителей далеко за полночь, полулежа на козетке, рассматривая гостей в свою знаменитую лорнетку. Ее уважали, ненавидели и боялись одновременно. Еще одним ее прозвищем было «Петербургская Кассандра». Она и вправду была не прочь попророчествовать. В то же время в богемном Петербурге к ней относились с известным пиететом и награждали лестными эпитетами: «Декадентская Мадонна» и «Зинаида Прекрасная».

Строго говоря, псевдонимами Гиппиус не пользовалась. Но однажды в полемической статье, выражавшей ее особое отношение к предмету спора, подписалась: «Антон Крайний». Но и этого хватило, чтобы псевдоним стал объектом внимания городского фольклора. В советские времена, когда способы влияния на писательские умы сводились к запретам на публикацию нежелательной литературы, безжалостной правке допущенного к печатному станку текста и немилосердному вымарыванию неугодных имен, появился анекдот. «В вашей статье цитата из Мережковского, — сурово глядя на автора, говорит сотрудник Горлита. — Как вы ее подпишете? Мережковский запрещен». — «Муж Зинаиды Гиппиус». — «Но Гиппиус тоже запрещена». — «Тогда муж Антона Крайнего». — «Ну, это другое дело».

В 1920 году, не приняв ни революции, ни советской власти, Зинаида Николаевна Гиппиус выехала за границу. Умерла в эмиграции, так и оставшись непримиримым врагом большевиков и советской власти.

Характерным для эпохи символизма стало вымышленное литературное имя 24-летнего конторщика в железнодорожных мастерских Алексея Максимовича Пешкова — Максим Горький. Впервые оно появилось в качестве подписи к рассказу «Макар Чудра» в тифлисской газете «Кавказ» в 1892 году. Псевдоним прижился не сразу. Вслед за ним появились и другие. Похоже, что Алексей Пешков экспериментировал. Так, например, под одной заметкой в «Самарской газете» он подписался латинским словом «Pocatus», что в переводе означает «Мирный». Были и другие пробы. Но в историю русской и мировой литературы он вошел под именем Максим Горький.

К своему знаменитому псевдониму Горький относился с известной долей иронии. Надо сказать, что самоирония для него была, видимо, простой и самой надежной гарантией самосохранения. От распада. Ведь Горькому не раз приходилось разочаровываться в кумирах, в том числе в своих же товарищах-большевиках и в деле, которому он, Горький, старался беззаветно служить. Ему это удалось. Как личность Горький сохранился. Но о том, что ему это стоило, можно только догадываться. Как вспоминает один из собеседников писателя, в последние годы жизни на вопрос, как он оценивает время, прожитое в большевистской России, писатель Максим Горький ответил печальным каламбуром: «Максимально горьким». Кто знает, может быть, при этом он вспомнил, как однажды поссорился с Виктором Шкловским за то, что тот зло бросил ему в лицо: «Человек — это звучит горько!»

Впрочем, сам этот расхожий каламбур давно уже оброс многочисленными легендами. Согласно одной из них, в петроградской квартире Горького на Кронверкском проспекте существовала традиция: при посещении туалета каждый мог оставить свою подпись на стене. Рассказывают, что традиция оборвалась, когда Горький обиделся на кого-то из посетителей, который на самом видном месте написал: «Максим Гордый — звучит горько».

Подлинные имя и фамилия блестящего поэта-сатирика русского Серебряного века, который подписывался псевдонимом Саша Черный, — Александр Михайлович Гликберг. Он родился в Одессе в семье аптечного провизора. В Петербург приехал в 1905 году и сразу же стал сотрудником одного из лучших столичных сатирических журналов «Зритель». В этом журнале впервые и появился псевдоним. Так было подписано сатирическое стихотворение «Чепуха». Затем печатался и в других массовых изданиях. Был необыкновенно популярен в либеральных и демократических кругах. Одна за другой вышли две его книги сатир. Но революции Саша Черный не принял и в 1920-х годах уехал за границу. С 1924 года жил в Берлине.

Популярный псевдоним Саши Черного родился из обыкновенной моды на такие фамилии. Достаточно вспомнить Андрея Белого, Максима Горького, Демьяна Бедного. Но, пожалуй, у Саши Черного на такой псевдоним были большие основания, чем у многих других. Ни Борис Бугаев, ни Алеша Пешков, ни Ефим Придворов не были ни белыми, ни горькими, ни бедными. Вряд ли был таким уж веселым Николай Кочкуров, взявший себе литературный псевдоним Артем Веселый. И только Александр Гликберг, по воспоминаниям Александра Ивановича Куприна, действительно был «настоящим брюнетом с блестящими черными непослушными волосами». Между прочим, когда к пятидесяти годам он утратил эти физиологические природные особенности и стал седым, то сам отказался от своего ставшего уже знаменитым псевдонима. «Какой же я теперь Саша Черный? Придется себя называть поневоле уже не Сашей, а Александром Черным». И стал с тех пор подписываться: А. Черный.

На целых сорок лет имя Саши Черного было вычеркнуто из русской культуры. О нем просто забыли. Только в 1960 году по инициативе К. И. Чуковского в «Библиотеке поэта» был издан первый при советской власти сборник его стихотворений. Впечатление, которое произвело это издание на читающую публику, было подобно взрыву. Советская интеллигенция увидела в его стихах отдушину, хоть все они и были посвящены царскому времени. Однако это был тот эзопов язык, которого так не хватало советским интеллектуалам. Стихи заучивали наизусть. Их передавали из уст в уста. С ними происходило примерно то, что в свое время случилось с грибоедовским «Горем от ума». Их разобрали на цитаты. А когда Галина Вишневская исполнила ораторию Дмитрия Шостаковича на слова наиболее известных сатир Саши Черного, то в фольклоре появилась удивительная формула, отражающая отношение интеллигенции к социалистическому реализму в советской культуре: «Нет у нас ни Черных, нет у нас ни Белых — одни серые».

Современником Максима Горького и Саши Черного был уже упомянутый нами молодой и довольно успешный журналист, подвизавшийся на ниве литературной критики Корней Чуковский. Имя и фамилия писателя вымышлены им самим. Они образованы из его родовой фамилии Корнейчуков. И звали-то Корнейчукова не Корнеем Ивановичем, а Николаем Васильевичем. Почему надо было при этом отказываться от подлинного отчества, неизвестно.

Корней Чуковский родился в Петербурге, детские годы провел в Одессе. Начинал как издатель. Сотрудничал в журналах, где публиковал критические статьи о писателях и литературе. Но более всего Чуковский известен своими произведениями для детей. Он автор сказок «Айболит», «Тараканище», «Муха-цокотуха» и многих других знаменитых детских стихов.

В петербургский городской фольклор Чуковский навсегда вошел легендой о происхождении Бармалеевой улицы. Как известно, среди узких романтических улиц Петроградской стороны есть одна из немногих, чудом избежавших переименования и сохранившая свое странное сказочное название «Бармалеева». Мнения исследователей по поводу происхождения этого необычного городского топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространенной в Англии фамилии Бромлей, представители которой жили когда-то в Петербурге. Они-де и превратили английскую фамилию в русскую: Бармалеев. Другие ссылаются на Толковый словарь Владимира Ивановича Даля, где есть слово «бармолить» в значении «невнятно бормотать». Вполне вероятно, утверждают они, производное от него «бармалей» могло стать прозвищем человека. От него будто бы и пошло название улицы.

Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. К. И. Чуковский рассказывал, что как-то в начале 1920-х годов они с художником М. В. Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же, на улице, Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.

Но не только благодаря легенде о Бармалеевой улице имя Чуковского осталось в городском фольклоре. Литературный псевдоним сослужил еще одну службу. В начале XX века петербургская фразеология обогатилась таким замечательным словом, как «Чукоккала». Так Корней Иванович обозвал знаменитый самодельный альбом, где многочисленные посетители его дачи в Куоккале могли оставить свои остроумные автографы, дружеские шаржи, шутливые приветствия, искрометные эпиграммы, афоризмы — словом, все, что хотели и на что были способны. Благодаря тому, что в гости к Чуковскому сходились и съезжались лучшие и талантливейшие умы того времени, альбом превратился в уникальное собрание экспромтов. Ныне о «Чукоккале» знают все. Альбом издан отдельной книгой массовым тиражом. Но, может быть, не всем известно происхождение такого замысловатого названия. Оказывается, эта необычная грамматическая конструкция является аббревиатурой. Ее первая часть состоит из начальных букв псевдонима писателя — ЧУКОвский, а вторая — из последних пяти литер исторического названия финского дачного местечка КуоККАЛА, переименованного в 1948 году в поселок Репино.

6

Литературные мистификации, дружеские розыгрыши в творческой среде Петербурга были делом обычным. Правда, вначале они не носили ярко выраженного игрового характера. Просто свои произведения многие авторы неуклюже пытались выдавать за чужие. Пушкинские «Повести Белкина» или «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой» Мятлева еще не были в полном смысле слова розыгрышами. Распознать, кто скрывается за вымышленными именами, для читающей публики ничего не стоило. Да и сами авторы не очень-то прятали свое подлинное лицо. Чаще всего они тут же на обложке или на титульном листе раскрывали свою настоящую фамилию в качестве случайного обладателя рукописи, переводчика или издателя. Но вот в середине XIX века писатель Г. П. Данилевский опубликовал в издательстве «Пантеон» поэму «Адвокатство женщины» под именем Евгении Сарафановой. Причем сопроводил рукопись письмом, подписанным тем же именем. А затем после публикации поэмы направил в редакцию еще одно письмо от ее имени с текстом, не вызвавшим никаких подозрений: «Плакала от счастья. Благодарю… Если можно, пришлите мне какое-нибудь вознаграждение: я девушка бедная». В мистификацию поверили, и гонорар выслали. Впоследствии Данилевский сам во всем признался, а чтобы поверили в то, что поэму написал он, включил ее в собрание своих сочинений.

Мистифицировали и другие писатели. Но в богатой истории петербургского литературного псевдонима были две мистификации, которые по своему масштабу и изощренности превзошли все, ранее известное в этой области. Наш очерк был бы неполным без рассказа об этих двух легендарных розыгрышах, блестяще исполненных в Петербурге по всем правилам городского фольклора. Авторами, режиссерами, постановщиками и актерами одной из этих мистификаций были четыре литератора: Алексей Константинович Толстой и три его двоюродных брата: Алексей, Владимир и Александр Михайловичи Жемчужниковы. Коллективным псевдонимом для себя они выбрали: Козьма Прутков.

Любопытно как само рождение, так и эволюция этого бессмертного литературного имени. Впервые совместные творческие опыты четырех авторов появились в «Литературном ералаше» — юмористическом приложении к журналу «Современник» под названием «Досуги Кузьмы Пруткова». Из Кузьмы в Козьму он превратился через много лет, уже после прекращения «своей» литературной деятельности. По одной из версий, Козьмой он стал благодаря появлению в печати сборника реального калужского поэта Козьмы Тиморушина, чьи курьезные стихи были «близки по духу своему» опусам своего тезки Козьмы Пруткова. Был и реальный прототип этого коллективного образа. Им, по общему мнению литературоведов, стал лирический поэт 1830-х годов В. В. Бенедиктов. Впрочем, пародийных стрел вездесущего и безжалостного Козьмы Пруткова не избежали и многие другие поэты, в том числе такие известные, как Хомяков, Щербина, Фет, Полонский. Так что у Козьмы Пруткова не только коллективный «родитель», но и коллективный прообраз.

Из полностью вымышленной биографии Козьмы Пруткова, предпосланной в его первом полном собрании сочинений, известно, что Козьма Петрович Прутков родился 11 апреля 1803 года и в молодости служил в гусарском полку. В 1823 году вышел в отставку и поступил на гражданскую службу в Пробирную палату. Дослужился до должности директора. Публиковаться Козьма Прутков начал в 1850 году, а умер в чине действительного статского советника и в звании директора Пробирной палаты 13 января 1863 года. При этом надо сказать, что если должности директора Пробирной палаты на самом деле никогда не существовало, то название учреждения не выдумано. Такое заведение действительно находилось в составе Департамента горных и соляных дел Министерства финансов и называлось: Санкт-Петербургская и Московская пробирные палаты для испытания и клеймения золота и серебра.

Петербургская пробирная палата на набережной Екатерининского канала, 51 просуществовала до конца XX столетия и была ликвидирована только в 1980 году. Впрочем, в городском фольклоре «Пробирной палатой» до сих пор называют бывшую Палату мер и весов, а ныне Институт метрологии имени Д. И. Менделеева, что издавна располагается на Московском проспекте, 19. Там и в самом деле ставились пробы, но не на слитках драгоценных металлов, а на бытовых и технических приборах после их очередной проверки и испытаний.

В дополнение к придуманным фактам биографии Козьмы Пруткова можно добавить некоторые сведения из жизни его «родителей». Алексей Толстой был видным лирическим поэтом середины XIX столетия, братья Жемчужниковы так же не были лишены поэтического дара, а все вместе эти четверо одаренных молодых людей были яркими представителями «золотой молодежи», салонными остряками, неиссякаемыми балагурами и зубоскалами. Об их проделках говорил весь тогдашний Петербург, каждый раз поражаясь неистощимой фантазии этих «шалунов» и «забавников». Так однажды Александр Жемчужников ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех виднейших архитекторов Петербурга с приказанием наутро явиться во дворец «ввиду того, что провалился Исаакиевский собор».

Популярность уникального творческого союза под названием «Козьма Прутков» была так велика, что многие их афоризмы вошли в живую речь: «Зри в корень», «Усердие все превозмогает», «Небо, усеянное звездами, похоже на грудь заслуженного генерала», «Только в государственной службе познаешь истину» и многие другие. Впоследствии, наряду с плодами их собственного творчества, им приписывали и чужие остроумные афоризмы и высказывания. Известно, что многие публицисты и писатели сознательно вкладывали в уста Козьмы Пруткова собственные мысли, предваряя их расхожим, проверенным и безотказным литературным приемом: «как сказал Козьма Прутков». Известен так же и шуточный литературный перевертыш: «Козьма с Прудков», восходящий как к названию одного из исторических районов Петербурга — Прудкам, так и к имени нашего вымышленного героя.

Нарицательным стало не только имя Козьмы Пруткова, но и сама Пробирная палата, где он якобы служил. Достаточно вспомнить характерное восклицание неожиданно появившегося в Черноморском отделении «Геркулеса» незабвенного Остапа Бендера из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова о «непорядке в пробирной палатке».

Что же касается афоризмов самого Козьмы Пруткова, то их жизнь в повседневном обиходе становилась порой совершенно непредсказуемой. Известно, что после восстановления Зимнего дворца, жестоко пострадавшего в пожаре 1837 года, была изготовлена медаль, текст к которой будто бы предложил сам Николай I. На медали было написано: «Усердие все превозмогает». И трудно поверить в то, что император отдавал себе отчет в том, что это изречение принадлежит бессмертному Козьме Пруткову. Иначе оно вряд ли появилось бы на медали.

Появились в литературе и последователи легендарного Козьмы Пруткова. Чаще всего они выдавали себя за его детей, внуков, а теперь уже и за правнуков. Так что традиция не умирает.

Вторая мистификация была разыграна в Петербурге более чем через пятьдесят лет после первой публикации Козьмы Пруткова и связана с экзотическим именем поэтессы Черубины де Габриак. В 1909 или в 1910 году в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала «Аполлон» пришла никому ранее не известная юная поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства она мучилась комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Она и в самом деле была девушкой довольно некрасивой. Дело усугублялось еще и тем, что юная дурнушка страдала заметной природной хромотой.

Главный редактор «Аполлона» Сергей Маковский слыл известным петербургским эстетом с претензиями на элегантность и аристократизм. Достаточно сказать, что он требовал от сотрудников редакции являться на службу во фраках. Сам Маковский, считавшийся в Петербурге «арбитром вкуса», приходил в редакцию в высоком накрахмаленном воротничке и сверкающих лакированных ботинках. Поговаривали, что его безукоризненный пробор был вытравлен навсегда каким-то специальным парижским средством. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической, недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На этом все могло и закончиться. Но судьбе было угодно другое. На счастье ли, или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Волошин — поэт не петербургский, хотя одно время сотрудничал с «Аполлоном». Его настоящая фамилия Кириенко-Волошин. Он родился в Киеве, жил в Москве, в 1893 году переехал в Крым, поселился в Коктебеле. Там и скончался в 1932 году. Петербург не любил. «Не могу выносить Петербурга, литераторов, литературы, журналов, поэтов, редакций, газет, интриг, честолюбий», — писал он в одном из писем. Петербуржцы отвечали ему тем же. Например, главный редактор журнала Сергей Маковский утверждал, что «среди сотрудников „Аполлона“ он оставался чужим по своему складу мышления, по своему самосознанию».

Между тем это была колоритная фигура, представление о которой можно почерпнуть из фольклора. Одним из развлечений многочисленных посетителей дома Волошина в Коктебеле было сочинение дружеских шаржей и рисование карикатур с шутливыми подписями друг на друга. Вот, например, что писали коктебельские гости к юмористическим изображениям гостеприимного и хлебосольного хозяина, кстати, неплохого художника-акварелиста:

Толст, неряшлив и взъерошен

Макс Кириенко-Волошин.

Ужасный Макс — он враг народа,

Его извергнув, ахнула природа.

Легенды о нем смахивают на рассказы о дионисийских оргиях на легендарной «Башне» Вячеслава Иванова. Волошина называли «Синей Бородой» и содержателем гарема. Он будто бы ходил в прозрачном хитоне до колен, под которым не было нижнего белья, а то и вовсе голый с венком из роз на голове. Его гостеприимный дом в Коктебеле называли «очагом разврата». Все его гости должны были одеваться в «полпижамы», то есть, «кто в нижнюю часть, а кто в верхнюю». Судачили о «праве первой ночи», которое он будто бы присвоил себе по отношению к приезжающим дамам, независимо от того, кто их сопровождает, и замужем они или нет. Но главное, что единодушно отмечали все, знавшие его и в Москве, и в Петербурге, и в Коктебеле, — это то, что он был любителем мистификаций.

Именно ему пришла в голову идея примерно наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать таким образом стихи Дмитриевой, к которой Макс был неравнодушен. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации этой идеи решили создать образ роковой женщины с потомственными корнями в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь рассказов американского писателя Фрэнсиса Брета-Гарта — Черубина и найденного в книгах по магии одного из имен беса — Габриак. Оба имени Волошин объединил дворянской приставкой «де». Получилось довольно загадочно и романтично — Черубина де Габриак. «Они никогда не расшифруют!»— удовлетворенно воскликнул Волошин. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: «Vae victis!», что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: «Горе побежденным!». Стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак были опубликованы.

С этого момента легенда о загадочной и таинственной Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты в нее влюбились. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюбленность и автор мистификации Волошин. Однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилевым. Некоторое время об этой истории говорил весь Петербург. Будто бы Гумилев просил Черубину выйти за нее замуж, но, получив отказ, публично высказался о ней в самых откровенных выражениях. Волошин вступился за девушку и дал Гумилеву пощечину. Тут же последовал вызов на дуэль. Дрались не где-нибудь, а на Черной речке, подчеркивая тем самым свою роль в отечественной поэзии. На Черной речке произошла знаменитая дуэль между Пушкиным и Дантесом. На этот раз все обошлось.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть. И она решила во всем признаться Маковскому. Правда, по некоторым преданиям, к тому времени ее уже выследили и разоблачили сами сотрудники редакции «Аполлона». Так или иначе, все тайное стало явным. Елизавета явилась к Маковскому с повинной. Понятно, что тот постарался «сохранить лицо» и сказал, что «сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца».

Надо сказать, что личная жизнь Дмитриевой продолжала оставаться столь же загадочной до самого конца. Так, никто не знает ни точной даты ее кончины, ни места ее захоронения. По одним сведениям, она скончалась в 1925 году, по другим — в 1931-м. По одним — в Туркмении, куда уехала вместе со своим мужем, по другим — на Соловках, куда ее сослали по так называемому «академическому делу». Известно только, что ее фамилия в замужестве — Васильева. Совсем недавно, уже в наше время, в печати появился томик стихов этой, как оказалось, вовсе не бесталанной поэтессы.

7

Трудно сказать, какой псевдоним в истории мировой цивилизации появился раньше: литературный или политический. Скорее всего, одновременно. Первые памфлеты и эпиграммы, направленные против римских императоров, были или анонимны, или подписаны вымышленными именами. По свидетельству Тацита, десятки невинных людей, всего лишь заподозренных в их авторстве, были задушены в темницах или сброшены с легендарной Тарпейской скалы. С тех пор среди бунтовщиков и революционеров всех времен и народов принято было свои разоблачительные статьи, прокламации и воззвания или не подписывать вообще, или подписывать вымышленными именами, псевдонимами. Россия в этом смысле исключением не была. Емельян Пугачев подписывался именем якобы чудом спасшегося императора Петра III, Радищев свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», направленную против ужасов крепостного права, выпустил вообще без подписи. Владимир Ульянов с начала своей революционной деятельности и вплоть до 1917 года сменил более ста псевдонимов, пока не остановился на одном из них. То же самое происходило с большинством его соратников по партийной работе и революционной деятельности. Троцкий, Молотов, Киров, Володарский, Землячка, Сталин, Зиновьев и многие-многие другие имена известных советских партийных и государственных деятелей первых лет советской власти — это псевдонимы.

История самого известного из них — ленинского — путана, замысловата и потому обросла многочисленными мифами и легендами. Подпись «Ленин» впервые Владимир Ульянов употребил в 1901 году. И то не сам. Как утверждали ученые из существовавшего в Советском Союзе Института марксизма-ленинизма, ее поставила под письмом Владимира Ильича к Плеханову Надежда Константиновна Крупская. Однако фольклор это отрицает. Согласно одной из фольклорных версий, он сам изобрел свой псевдоним по имени хористки Мариинского театра — некой Лены. По другой легенде, фамилия Ленин появилась после известного расстрела царскими войсками забастовщиков на Ленских золотых приисках в 1912 году. Тогда было убито и ранено более пятисот человек. Владимир Ульянов будто бы был потрясен этими событиями, прочитав о них очерк В. Г. Короленко. Тогда-то якобы впервые и возникла у него идея увековечить память о чудовищном преступлении царизма в своем псевдониме.

Согласно третьей легенде, знаменитый псевдоним появился по другим, еще более интригующим обстоятельствам. Вместе с Надеждой Константиновной Крупской в одной из народных школ преподавала выпускница Бестужевских курсов некая Ольга Николаевна Ленина, к которой Владимир Ильич питал тайную привязанность. В память об этих неизвестных даже самой Ольге Николаевне чувствах Владимир Ильич и присвоил себе ее красивую фамилию. Правда у этого легендарного древа есть и официальная ветвь. Один из братьев Ольги Николаевны принимал участие в подготовке нелегальной поездки Владимира Ильича за границу. Он будто бы и предложил изготовить конспиративный паспорт для выезда из России на имя своего отца, Николая Егоровича Ленина, в то время неизлечимо больного и находившегося чуть ли не при смерти человека. Паспорт на имя Ленина был сделан, и с тех пор со своей новой фамилией Владимир Ильич уже не расставался.

Своим псевдонимом Ленин гордился. Петербургский городской фольклор утверждает, что он не раз говаривал: «В партии только три настоящих коммуниста: Ульянов, Ленин и я».

Ленин ошибался. Как выяснилось уже после его смерти, в партии был еще один претендент на титул «настоящего коммуниста» и «отца и учителя всего прогрессивного человечества». Это был грузинский революционный деятель, недоучившийся семинарист Иосиф Джугашвили. Своим первым псевдонимом Иосиф взял имя грузинского Робина Гуда, благородного разбойника Кобы, которого простой грузинский народ любил за то, что он грабил только богачей. Правда, в рыцарском характере самого носителя этого псевдонима сомневались даже его соратники по революционной борьбе. Едва речь заходила о чьей-то беспринципности, как среди них мгновенно возникал образ безжалостного экспроприатора, и они говорили: «Поступил, как Коба». А уж о прозвищах, какими награждал фольклор этого уголовника, и говорить нечего. Его называли «Паханом», «Сапожником», «Усом», «Антихристом», «Чингисханом», «Гиениальным Вождем и Каннибалиссиусом».

К раннему периоду революционной деятельности Иосифа Джугашвили относится выбор и другого псевдонима, который со временем превратился в его знаменитую фамилию. Как известно, Сталин увлекался поэзий, писал стихи сам, любил читать и перечитывать поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», особенно в русском переводе, изданном в 1889 году. Переводчиком был ныне вовсе забытый поэт Евгений Сталинский. Если верить легендам, именно от этой фамилии произошел псевдоним Сталина. Выбор не мог не понравиться его изобретателю. Он убедительно характеризовал несгибаемую твердость характера и железную непримиримость витязя без страха и упрека, борца за народное дело. Так думал не только он сам. К 1930-м годам он заставил в это поверить и всех остальных. Легко предположить, что окончательный выбор названия романа Николая Островского «Как закалялась сталь», сознательно или нет, был сделан не без влияния имени «лучшего друга всех революционеров и писателей».

Менее известна история еще одного революционного псевдонима — Троцкого. Подлинная фамилия Льва Троцкого — Бронштейн. О том, как появился его знаменитый псевдоним, сохранилась легенда. Однажды он попал в тюрьму, где надзирателем оказался его однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. В тюрьме в основном сидели политические, то есть товарищи по борьбе, и Лев Давидович Бронштейн мог естественно предположить, что по выходе на свободу они унесут с собой память о ненавистном надзирателе, фамилия которого будет ассоциироваться с ним, непримиримым борцом с царизмом. Такая перспектива его явно не устраивала, и он будто бы решил взять себе партийный псевдоним: Троцкий.

Один из крупнейших политических деятелей революционной России XX столетия Лев Давидович Троцкий был наиболее яркой фигурой первых лет советской власти. Он был активным участником Октябрьской революции 1917 года, руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал другие важнейшие государственные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и в организацию обороны страны во время Гражданской войны. О том, какой популярностью пользовался Троцкий, говорит его прозвище — Красный Лев.

Но во внутрипартийных дискуссиях Троцкий был категоричен и непримирим, всегда имел собственное мнение, за что в конце концов и поплатился. Он был подвергнут острой критике, исключен из партии и выслан сначала в Алма-Ату, а в 1929 году — за границу.

В Петербурге с Троцким связана любопытная легенда, которая витает над одним из крупнейших универмагов города — Домом ленинградской торговли, или ДЛТ, как его более часто привычно называют петербуржцы. Аббревиатура ДЛТ появилась в 1965 году, когда на базе нескольких магазинов по продаже промышленных товаров была организована разветвленная торговая фирма «Дом ленинградской торговли».

Между тем интригующая аббревиатура, легко сходящая за известные инициалы Льва Давидовича Троцкого, породила множество ассоциаций. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Уж если и называть таким образом торговое заведение, то уж никак не Дом ленинградской торговли (ДЛТ), а Ленинградский дом торговли (ЛДТ). Но, как назло, Лев Давидович Троцкий объявляется врагом народа и изгоняется из священных рядов большевистской партии. И если оставить безупречно правильную аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП(б), да еще в недавнем прошлом и председателю Петросовета? За это можно и поплатиться. И тогда в тех непростых условиях идеологической борьбы якобы и пошли на дешевый трюк, поступившись общепринятой логикой и обыкновенными правилами письма.

8

Перечислить все псевдонимы невозможно. Только в известном, наиболее полном словаре И. Ф. Масанова, выдержавшем несколько переизданий, содержится более 80 тысяч псевдонимов русских писателей, актеров, ученых, общественных и политических деятелей. Наш рассказ о псевдонимах мы ограничили только теми из них, которые принадлежат персонажам петербургской истории. И то далеко не всем, а исключительно тем, которые или сами являются плодами мифотворчества, или нашли отражение в петербургском городском фольклоре. Надеемся, что рассказы о них обогатили и расширили наше представление об известных и любимых писателях, а их творческие и житейские портреты благодаря фольклору стали еще более яркими и выразительными, более одухотворенными и осмысленными.

В системе причинно-следственных связей псевдоним всегда занимает второе, подчиненное место. Это и понятно. Фамилия человеку достается от его предков, отчество — от отца, имя появляется вне зависимости от собственного желания его будущего носителя в результате разных, порой самых невероятных обстоятельств, вплоть до обыкновенного каприза одного из родителей. И только псевдоним, за редким исключением, всегда является результатом собственного выбора и следствием неожиданно возникших конкретных причин. Иногда эти причины внешние, то есть социальные, иногда внутренние — индивидуальные, личные. Но как в том, так и в другом случае поводом для возникновения псевдонима является литературная или профессиональная деятельность.

Вокруг псевдонимов много разговоров. Псевдонимы своей загадочностью и тайной завораживают обыкновенных читателей и увлекают высоколобых исследователей литературы. Они становятся объектами изучения окололитературных наук. Библиографы, преодолевая споры и сопротивление коллег по профессии, определяют его принадлежность к тому или иному автору, лингвисты, копаясь в этимологических дебрях и продираясь сквозь языковедческие заросли, выявляют смыслы и значения вымышленного имени, литературоведы, искусствоведы и социологи пытаются вскрыть причины появления второго, третьего, пятого, десятого и так далее имени.

Что в этом смысле досталось на долю фольклора?

От античных времен мы в наследство получили народную традицию прибавлять к именам богов дополнительные характеристики: Зевс Громовержец, Венера Прекрасная, Аполлон Мусагет, то есть предводитель муз. Эту языческую практику подхватила и успешно использует христианская церковь. Имена православных святых, как правило, сопровождаются дополнительными эпитетами фольклорного происхождения: Георгий Победоносец, Никола Морской, Ксения Петербургская. Применялся этот лингвистический обычай и в отношении светских людей: Анна Кровавая, Александр Благословенный, Николай Палкин. Такой безошибочный прием не оставлял никаких сомнений в принадлежности нового имени тому или иному историческому персонажу. Сколько бы ни было в истории русского государства императоров с одними и теми же именами, мы со школьной скамьи знаем, что эпитет «Палкин» применим исключительно к Николаю I, а «Благословенный» — только к Александру I.

В России XVIII столетия дополнительное имя приобрело государственный статус. Величайшим полководцам того времени государство жаловало второе имя, которое прибавлялось к первому, родовому, и напоминало о военных победах его носителя. Новое имя становилось официальным и до сих пор пребывает в этом почетном статусе. Во всяком случае, в современных энциклопедических словарях нет ни Румянцева, ни Потемкина, ни Суворова, а есть Румянцев-Задунайский, Потемкин-Таврический, Суворов-Рымникский.

Писателей эта традиция пока еще не коснулась. Однако примеры осторожных попыток ее применения уже есть. Фольклор знает грамматическую конструкцию, однажды уже бытовавшую в литературной среде: «Гоголь — сочинитель „Мертвых душ“». Кто знает, пройдут годы, может быть, многие десятилетия, а может быть, и столетия, и у литераторов появится второе, почетное имя. Психологически мы к этому готовы уже сегодня: имя известного писателя в нашем сознании, как правило, ассоциируется только с одним из его произведений: Пушкин — автор поэмы «Евгений Онегин», Толстой — романа «Война и мир», Достоевский — «Преступления и наказания» и так далее. Даже для поэтов наша избирательная память выбирает одно-два наиболее известных и характерных стихотворения и этим исчерпывает общие сведения об их творчестве.

Пока еще предполагаемые нами гипотетические варианты будущих возможных новых имен не являются ни собственными фамилиями, ни вымышленными псевдонимами. В этих пока еще неуклюжих словосочетаниях нет никаких обязательных признаков фразеологизма, идиомы. В них отсутствуют античная лапидарность и лингвистическое совершенство. Но фольклор изобретателен и непредсказуем. Его творческий ресурс неисчерпаем. Тем более что уже сегодня можно понять, какой мощный потенциал для гуманитарного образования и всеобщего просвещения он содержит. Благодаря такому фольклору наши потомки никогда не смогут перепутать писателей с политическими деятелями или полководцами, как это, к неописуемому ужасу школьных преподавателей, происходит сейчас при социологических опросах подростков и молодежи.

Дьявольское безумие террора

Петербургские страницы истории русского терроризма глазами городского фольклора

№ 7, 2011 г.

1

Начало русскому террору положило довольно банальное для России середины XIX века событие. В 1862 году студент физико-математического факультета Московского университета Петр Зайчневский организовал кружок так называемых «русских якобинцев». Они считали себя наследниками французских революционеров, называли себя народниками, но в борьбе с существующим строем исповедовали принципы политического заговора и выборочного физического уничтожения властвующих особ на всех административных уровнях от императора до полицейского чиновника. Вскоре Зайчневский был арестован и в ожидании следствия содержался в московской Тверской полицейской части. Сидя в тюремной камере, он написал прокламацию под названием «Молодая Россия». В ней Зайчневский провозгласил, что единственным способом общественного переустройства является революционный террор, который отождествлялся с революцией. «Только революция, революция кровавая и неумолимая способна дать народу истинную свободу», — говорилось в прокламации. Россия звалась к топору. Призыв неистового студента достиг ушей тех, кто хотел его услышать. В стране началась эпоха кровавого террора.

Первым на призыв боевой трубы откликнулся московский студент, член тайного революционного общества ишутинцев Дмитрий Каракозов. 4 апреля 1866 года в Петербурге он выстрелил в императора Александра II во время его прогулки по Летнему саду. Выстрел оказался неудачным. Россия песнями славила Бога, спасшего императора:

В шестьдесят шестом году

Бог пронес мимо беду.

Стукнем, брякнем чаша в чашу.

Богу — честь, царю — хвала!

Комиссаров подлетел

И спасти царя успел.

Стукнем, брякнем чаша в чашу.

Богу — честь, царю — хвала! и т. д.

Как мы видим, кроме Бога, был тут еще и некий человек по фамилии Комиссаров. Действительно, по одной из легенд, императора спас крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров. Согласно общепринятой версии спасения государя, которую, между прочим, начали оспаривать уже современники, Комиссаров, случайно оказавшийся рядом со стрелявшим, отвел руку убийцы. На самом деле, как утверждали очевидцы, террористу Каракозову в момент выстрела никто не мешал. Он просто промахнулся. А на «спасителя» ткнул пальцем оказавшийся на месте преступления городовой, когда ему стали досаждать вопросами. Таким образом, спасителем императора Комиссаров стал совершенно случайно.

Судьба нечаянно оказавшегося в нужном месте и в нужное время крестьянина резко изменилась. Уже 13 апреля вышел указ императора о присвоении Комиссарову потомственного дворянского титула, по поводу которого в Петербурге распространился анекдот, впервые опубликованный в берлинских газетах. «Вы слышали, что в Петербурге в русского царя стреляли?» — «Да, слышал. А не знаете ли, кто стрелял?» — «Дворянин». — «А кто его спас?» — «Крестьянин». — «Чем же его наградили за это?» — «Сделали дворянином».

На Комиссарова сыпались награды как из рога изобилия. От австрийского императора. От Луи Бонапарта из Франции. От других европейских монархов. Ему дарили поместья. В его честь устраивались званые обеды и внеочередные заседания аристократических клубов. Артисты Мариинского театра в честь «спасителя» дали специальное представление оперы Глинки «Жизнь за царя». Журналисты открывали все новые и новые подробности его жизни. Оказывается, он родился в нескольких верстах от родины Ивана Сусанина, да и зовут его почти так же: Комиссарова — Осип Иванович, а Сусанина наоборот — Иван Осипович. Выдержать все это простому крестьянину было невозможно. Пройти медные трубы славы он не смог. В конце концов Комиссаров запил. А вскоре умер от белой горячки.

В честь «чудесного спасения» императора в 1866–1868 годах в Петербурге, у выхода из Летнего сада по проекту архитектора Р. И. Кузьмина была сооружена часовня, облицованная серым мрамором, с надписью: «Не прикасайся к помазаннику моему». В 1918 году часовню закрыли, а в 1930-м снесли.

Выстрел Каракозова открыл беспрецедентный по продолжительности и жестокости многолетний и непрерывный сезон звериной охоты на Александра II, закончившийся через полтора десятилетия злодейским убийством императора.

Александр II вступил на престол в феврале 1855 года. К началу царствования ему исполнилось 37 лет, и все эти годы он прожил под мучительным знаком таинственного предсказания, данного будто бы юродивым Федором еще при его рождении: новорожденный «будет могуч, славен и силен, но умрет в красных сапогах». Предсказание сбудется. Александр II прославится отменой крепостного права и умрет мучительной смертью от потери крови через несколько часов после того, как взрывом бомбы ему оторвет обе ноги. Так в пророчестве блаженного Федора были зашифрованы «красные сапоги».

Прошло чуть более года с момента покушения в Летнем саду. Александр II по приглашению французского императора Наполеона III отправился в Париж на открытие Всемирной выставки. 6 июня, когда Александр в одной карете с двумя своими сыновьями и с Наполеоном возвращался через Булонский лес с военного смотра, на него было совершено второе покушение. Стрелял участник польского восстания 1863 года Антон Березовский. Но промахнулся.

Не на шутку перепуганный, Александр обратился к знаменитой парижской прорицательнице. Ничего утешительного он не услышал. На него будет совершено восемь покушений, и восьмое окажется роковым. Отчасти это совпадало с предсказанием известного призрака Аничкова дворца — загадочной «Белой дамы», которая будто бы предрекла Александру II, что первые три покушения он «благополучно переживет». Правда, она не сказала, от какого по счету покушения ему суждено погибнуть, а «уточнить» было уже не у кого. Очевидцы рассказывали, что во время пожара Аничкова дворца «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму». Больше «Белая дама» не появлялась.

После покушений Каракозова и Березовского было еще четыре попытки убить Александра II: взрыв императорского поезда в 1879 году, выстрел какого-то «неизвестного турка» во время русско-турецкой войны, попытка покушения на царя некоего Гартмана и взрыв бомбы в Зимнем дворце в 1880-м. И если считать бомбы, брошенные одна за другой народовольцами Рысаковым и Гриневицким 1 марта 1881 года за два покушения, то парижской ведунье удалось-таки предсказать порядковый номер последнего, восьмого, закончившегося мученической смертью царя-освободителя.

Каждое новое покушение в Петербурге ожидали с постоянным и неослабевающим страхом. Столичные мистификаторы манипулировали именами пяти царских детей: Николая, Александра, Владимира, Алексея и Сергея. Если их написать столбиком и прочитать акростихом, то при чтении сверху вниз получалось «на вас», а снизу вверх — «саван»:

Николай

Александр

Владимир

Алексей

Сергей

Этот зловещий фольклор не сходил с уст петербуржцев вплоть до трагического 1 марта 1881 года. Никто не мог предположить, что целое государство с его мощным и достаточно хорошо организованным аппаратом не сможет уберечь одного человека. После убийства Александра II художник Константин Маковский нарисовал портрет: царь и рядом с ним — кудлатый пес. Говорят, что другой художник, Василий Верещагин, увидев портрет, предложил назвать его: «Пес, который не уберег царя». В этот несчастный для России день император по возвращении из Михайловского манежа собирался подписать так называемую «конституцию Лорис-Меликова» — первую конституцию за всю тысячелетнюю историю России.

В Петербурге заговорили о зловещем, как теперь оказалось, случае, который произошел недели за две до убийства. Александр II стал замечать, что под окнами Зимнего дворца каждое утро появляются мертвые голуби. Как выяснилось, на крыше дворца поселилась огромная хищная птица, которая и охотилась за голубями. Птицу поймали. Это был небывалых размеров коршун. Как говорили дворцовые люди, Александр II заметно «встревожился и предположил, что это дурное предзнаменование».

Недостатка в подобных знамениях не было. Вспомнили даже нетленного Нострадамуса, который в 56-м катрене своих предсказаний говорил нечто загадочное о «кровавой краске», окрасившей «берег реки», и о безвременной гибели кого-то «рожденного совершенным». Оставалось, правда, в стихах Нострадамуса кое-что непонятным. Скажем, что такое: «Еще до свары пал великий, казни предан»? То, что Александр II был великим императором, никто не сомневался, но о какой «сваре» говорится в предсказании? Кто знал в то время, что так Нострадамус мог называть революцию, которая произойдет в ближайшие десятилетия в России. А в народе заговорили о том, что Александра II убили помещики и дворяне в месть за освобождение крестьян.

Не обошлось без злорадства. По столице ходил анекдот, по обилию конкретных бытовых деталей, скорее, похожий на полулегендарную курьезную правду. Серапульский купец в конце февраля 1881 года поехал в Казань по делам. Возвращаясь обратно, он заехал в Березовку. Это случилось как раз в начале марта. В Березовке он услышал об убийстве Александра II. И вот купец, желая поделиться с женой сильным впечатлением от этой новости, а заодно и предупредить ее о своем приезде, послал ей такую телеграмму: «Сделал дело. Царя убили. Топи баню».

В фольклоре трагедию на Екатерининском канале связали с Екатериной Михайловной Долгорукой, считавшейся официальной любовницей императора. Свою любовь к Долгорукой Александр не скрывал. Еще при жизни императрицы она родила ему трех детей: сына и двух дочерей. А когда в 1880 году императрица Мария Александровна скончалась, то в том же году состоялся обряд венчания Александра II и княгини Екатерины Долгорукой. Назревал династический скандал. Злые языки уверяли, что очень скоро состоится ее коронация. Будто бы был заказан даже вензель для новой императрицы — «Е III» (Екатерина III). Всему этому помешала трагическая гибель императора в марте 1881 года. По Петербургу молниеносно распространилась крылатая фраза: «Александр II влюбился в Екатерину Долгорукую и погиб на Екатерининском канале». Напомним, что существует легенда о давней родовой вражде между домами Романовых и Долгоруких. Будто бы еще в XVII веке некий монах предсказывал гибель всех Романовых, которые решатся связать свою судьбу с Долгорукими. В Петербурге была хорошо известна московская история о несостоявшейся свадьбе императора Петра II с юной княгиней Екатериной Долгорукой. Свадьба была назначена на 19 января 1730 года. А за две недели до этого во время празднования Крещения на Москве-реке молодой император простудился. На следующий день появились первые признаки оспы, и в ночь на 19 января Петра II не стало. И вот через 130 лет снова Екатерина, и снова Долгорукая. Было от чего задуматься.

Уже вечером 1 марта на Екатерининском канале, вокруг места, где произошло чудовищное убийство, был возведен забор и поставлен часовой. На другой день, 2 марта, Городская дума на чрезвычайном заседании постановила просить нового императора Александра III «разрешить городскому общественному управлению возвести часовню или памятник». Император поддержал инициативу, но заметил, что «желательно бы иметь церковь, а не часовню». Но первоначально все-таки установили часовню, в которой ежедневно служили панихиду по убиенному императору. Часовня была возведена по проекту архитектора Н. Л. Бенуа.

Одновременно был объявлен конкурс на создание храма-памятника. В конкурсе приняли участие крупнейшие архитекторы того времени. Победителем стал Альфред Парланд. Дальнейшую работу он вел совместно с другим архитектором — архимандритом Троице-Сергиевой пустыни Игнатием, в миру И. В. Малышевым. Идея создания храма-памятника царю-освободителю и мученику стала заветной мечтой отца Игнатия сразу же после трагического события. Уже 25 марта он сделал наброски плана фасадов, а затем, по преданию, с помощью набожной княгини Александры Иосифовны довел до сведения царя, что ему во сне будто бы явилась Богоматерь и показала «главные основы храма».

Закладка храма состоялась 6 октября 1883 года, освящен же он был почти четверть века спустя — в 1907 году. Собор, созданный «в русском стиле», украсили мозаичные панно, выполненные по рисункам В. М. Васнецова, М. В. Нестерова и других известных художников. Внутри храма соорудили специальную сень. Под ней находится сохраненный в неприкосновенности фрагмент набережной Екатерининского канала: часть решетки, плиты тротуара, булыжники мостовой, на которые упал, истекая кровью, царь. Народная молва утверждает, что до сих пор, если подойти к этому мемориальному месту, можно услышать стоны невинно убиенного государя.

2

Чудовищные последствия трагедии на Екатерининском канале не остановили подготовку новых покушений. В декабре 1886 года студент Петербургского университета, старший брат Владимира Ильича Ленина Александр Ульянов стал одним из организаторов «Террористической фракции» партии «Народная воля». Ульянову принадлежат авторство и программы фракции, основное место в которой посвящено подготовке следующих террористических актов. Первый был запланирован на 1 марта следующего, 1887 года. Выбор даты не был случайным. Россию приучали к неизбежности и регулярности актов насилия. День 1 марта по замыслу террористов превращался в мистический символ объявленной ими войны. Жертвой очередного покушения должен был стать очередной император из династии Романовых, сын убитого 1 марта 1881 года Александра II — Александр III. Заговор был раскрыт, участники его арестованы и преданы суду. Александра Ульянова приговорили к смертной казни и повесили во внутренней тюрьме Шлиссельбургской крепости.

Фольклор, связанный с этим событием, появился, когда возникла необходимость объяснить собственному народу и всему миру причины, вызвавшие октябрьский переворот. Кроме официальных пропагандистских тезисов политического и экономического характера, была в то время известна и нетрадиционная, фольклорная версия случившегося в октябре 1917 года. Якобы Ленин задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного брата. Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая светская барышня завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром — в честь отца.

Впрочем, если верить еще одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова в гимназии. Семьи Каракозовых и Ульяновых жили в одном доме, и роман Дмитрия с Марией Александровной в то время ни для кого не был секретом. Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II. О подлинном отце ребенка никто в семье вслух не говорил, но, по рассказам современников, Илья Николаевич его не только не любил, но даже не признавал своим сыном.

Александр родился шестипалым, а это считалось дьявольской метой. Кроме того, в результате падения с обрыва он стал горбатым. Есть свидетельства того, что и мать сына не жаловала, и будто бы именно она однажды, в порыве ненависти, сама «случайно обронила его с крутого берега». Все это не могло не сказаться на характере мальчика. В нем родились и боролись два противоположных чувства — ненависть к одному предполагаемому отцу и восхищение «подвигом» другого. Такая раздвоенность и привела его к террору.

Как и положено, события в фольклоре развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи уже студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его гипотетический отец. Накануне казни к нему приехала мать. Перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить своего сына, если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов каяться отказался и был повешен. А Ленину ничего не оставалось, как мстить не только за мать, но теперь уже и за убитого старшего брата.

Но мы забежали вперед. До событий октября 1917 года оставалось еще целых три десятилетия, каждое из которых отмечено актами политического терроризма. Только с 1905-го по 1911 год боевиками в стране было совершено более 250 терактов. Среди погибших были министры и генерал-губернаторы, градоначальники и прокуроры, заслуженные генералы и безвестные полицейские. Террор охватил практически все крупные города России. Петербург исключением не был. Память о некоторых терактах сохранилась в петербургском городском фольклоре.

15 июля 1904 года член «Боевой организации эсеров», террорист Евгений Созонов бросил в карету В. К. Плеве ручную гранату, или «апельсин», как она называется на жаргоне уголовников. Плеве был государственным деятелем, который отличался исключительно реакционными взглядами. На посту директора департамента полиции прославился разгромом «Народной воли». С 1902 года занимал должность министра внутренних дел. Был шефом корпуса жандармов. Широко известен как инициатор борьбы с революционным движением методом так называемого «полицейского социализма», смысл которого сводился к организации подконтрольных полиции рабочих организаций с тем, чтобы развалить их изнутри.

Карета Плеве разлетелась в щепки. Сам он был убит на месте. Это произошло почти рядом с домом № 16 на Фонтанке, где располагалось знаменитое Третье отделение, ведавшее политическим сыском. Петербургский городской фольклор откликнулся на это жестокое убийство перифразом известных стихов петербургского поэта-сатирика Саши Черного:

Жил высокий господин

Маленького роста.

Разорвался апельсин

У Цепного моста.

Где высокий господин

Маленького роста?

Как известно, честь начала беспощадной борьбы с террором, борьбы, в которой, как он считал, все средства были пригодны, принадлежит премьер-министру Петру Аркадьевичу Столыпину. «Сначала успокоение, потом — реформы, — говорил Столыпин и добавлял: — Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». По стране прокатилась волна политических арестов. Тысячи были осуждены на смертную казнь. Сотни тысяч отправлены в тюрьмы и ссылки. В российском фольклоре появились такие понятия, как «столыпинский вагон», — специальные пульмановские железнодорожные вагоны для перевозки заключенных, и «столыпинский галстук» — выражение, означающее виселицу. Это крылатое словосочетание родилось в недрах Государственной думы, во время яростной полемики вокруг внутриполитического курса правительства Столыпина. Оно принадлежит депутату от партии кадетов Федору Измаиловичу Родичеву. Столыпин, которого не без оснований часто называли «Последним Дворянином» (известно, что дальними родственниками Столыпина были М. Ю. Лермонтов и А. М. Горчаков), защищая свою дворянскую честь, вызвал Родичева на дуэль. Дуэль не состоялась. Родичев извинился, Столыпин принял извинения, и инцидент был исчерпан. Но эффектная идеоматическая липучка «столыпинский галстук» прилипла к мундиру Петра Аркадьевича навеки. Хорошо известно, что политика усмирения террора вызвала волну ненависти лично к Столыпину. На него было совершено девять покушений. Последнее, закончившееся трагической смертью премьер-министра, произошло в Киеве 1 сентября 1911 года.

В фольклоре сохранились две легенды о неудавшихся покушениях на него в Петербурге. Обе связаны с модными в то время испытательными полетами авиаторов на Комендантском аэродроме. Однажды Столыпин вместе с другими членами правительства присутствовал на авиационных испытаниях. Один из авиаторов обратился к нему с просьбой полетать вместе с ним. Ни минуты не колеблясь, Столыпин принял предложение и более получаса провел в воздухе. А когда самолет приземлился, Столыпину доложили, что полиция обладает сведениями, полученными за несколько дней до этого. Оказывается, он летал с летчиком, который принадлежал к одной из наиболее опасных террористических организаций. Но самое удивительное заключалось в том, что и Столыпин был осведомлен об этом, когда «согласился подняться в воздух».

Другой случай несостоявшегося теракта произошел на Комендантском аэродроме в 1910 году. Он совпал с неожиданной трагической гибелью одного из первых русских летчиков Льва Мациевича. Мациевич погиб на глазах тысяч зрителей во время Всероссийского праздника воздухоплавания. Пилотируемый им аэроплан потерпел аварию. Между тем говорили, что Мациевичу как члену партии эсеров было дано задание исполнить роль «камикадзе»: убить премьер-министра П. А. Столыпина и погибнуть самому. Мациевич отказался выполнить это задание, и товарищи по партии будто бы тайком повредили ему самолет, который и «сломался в воздухе». По другой версии той же легенды, Мациевич сам покончил с собой после того, как по каким-то причинам не смог выполнить задание партии.

Уже после гибели летчика известный в то время предсказатель Сар-Даноил опубликовал в петербургских газетах расчеты, «основанные на цифровых комбинациях с именем, отчеством и фамилией» Петра Аркадьевича Столыпина. Из расчетов следовала точная дата убийства премьер-министра. Это должно было произойти в 1911 году, через год после трагического полета Льва Мациевича. Так что смерть Мациевича, если она, конечно, как это утверждает фольклор, произошла из-за Столыпина, оказалась напрасной. Столыпин, по Сар-Даноилу, в 1910 году не должен был погибнуть.

3

К 1914 году ценой невероятных усилий и многочисленных человеческих жертв, смертных казней, тюремных заключений, ссылок в Сибирь и других карательных мер с индивидуальным террором в России удалось справиться. Никто не мог предположить, что через несколько лет он возродится и приобретет новые качества как инструмент нагнетания страха, слепого подчинения и безропотной покорности уже не в индивидуальном, а в государственном масштабе. Террор будет поставлен на службу государства, начнет год от года совершенствоваться и достигнет самых немыслимых форм и размеров, не виданных ранее.

До 1917 года большевики во главе с Лениным отвергали и даже неоднократно публично осуждали индивидуальный террор. Однако после октября, в ответ на убийство эсерами видных деятелей партии Урицкого и Володарского, объявили в стране так называемый «красный террор», открыто ставивший своей первоочередной задачей физическое уничтожение политических противников. Так, они фактически взяли на вооружение программные положения прокламации Петра Зайчневского 1862 года, в которой революционный террор провозглашался единственным методом переустройства мира.

7(20) декабря 1917 года в Петрограде была создана печально знаменитая Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией (ВЧК). Комиссия разместилась в доме на Гороховой улице, 2, построенном в 1788–1790-м годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для президента Медицинской коллегии лейб-медика Екатерины II И. Ф. Фитингофа. С 1804 года в особняке Фитингофа располагались губернские присутственные места. С 1877 года на Гороховую, 2 вселилось знаменитое Охранное отделение, ведавшее политическим сыском в России. После переезда в марте 1918 года Всероссийской чрезвычайной комиссии в Москву в доме на Гороховой, вплоть до окончания строительства «Большого дома» на Литейном проспекте, размещалось Петроградское, а затем Ленинградское отделение ВЧК и ОГПУ.

История дома на Гороховой неотделима от истории русского индивидуального террора. 24 января 1878 года именно здесь террористка Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника генерала Трепова. И по одной из версий, в подъезде особняка Фитингофа 30 августа 1918 года эсер Канигиссер застрелил председателя Петроградского отделения ВЧК Урицкого.

Если верить фольклору, вселению Чрезвычайной комиссии в дом на Гороховую предшествовали загадочные мистические события столетней давности. В свое время в этом доме жила дочь действительного статского советника И. Ф. Фитингофа, известная в Петербурге писательница баронесса Юлия де Крюденер. После смерти своего мужа она неожиданно для всех впала в мистицизм. Обладая незаурядной силой внушения, баронесса решила попробовать себя в качестве пророчицы и даже преуспела на этом поприще. В столице ее называли «Петербургской Кассандрой». К ней обращались за помощью самые известные и влиятельные люди. Крюденер так уверовала в свой пророческий дар, что последовала за Александром I во Францию и долгое время жила в Париже. Говорят, именно она предсказала Александру I бесславный конец его царствования. В 1818 году Юлия де Крюденер вернулась в Петербург. Однажды подходя к своему дому на Гороховой, 2, она увидела через окна кровь, стекавшую по стенам квартиры. Потоки крови заливали подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от видения, побледневшая Юлия де Крюденер будто бы проговорила, обращаясь к своим спутникам: «Через сто лет в России будет то же, что во Франции, только страшнее. И начнется все с моего дома».

Прошло ровно сто лет. Один из ближайших сподвижников Ленина Феликс Дзержинский был назначен председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Говорят, он был осведомлен о давнем пророчестве баронессы Крюденер. И то ли собирался опровергнуть его своей деятельностью, то ли хотел доказать миру, что речь в пророчестве шла о «кровавом царском режиме», но, именно вспомнив о ее зловещем предсказании, будто бы решительно заявил: «Здесь, в этом доме и будет работать наша революционная Чрезвычайная комиссия». Впрочем, если верить городскому фольклору, в подвалах дома на Гороховой кровь и в самом деле рекой не лилась. Здесь только допрашивали, ну, разве что пытали, добиваясь признательных показаний. Затем арестованных перевозили в Чесменский собор и там расстреливали. Там же на Чесменском военном кладбище трупы предавали земле.

Сколько судеб было искалечено в подвалах и кабинетах Чрезвычайки, до сих пор остается неизвестным. Одно название этого зловещего учреждения сеяло ужас и страх среди горожан. Аббревиатуру ВЧК расшифровывали: «Всякому Человеку Конец», а саму Чрезвычайную комиссию называли «Чекушки», от чекуш — старинного инструмента, которым разбивали подмоченные и слипшиеся мешки с мукой. Иногда меняли всего одну букву, и «Чекушки» превращались в «Чикушки». По известному анекдоту из знаменитого цикла «Армянское радио спросили»: «Чем отличается ЦК от ЧК?» — «ЦК — цыкает, а ЧК — чикает». Цыканье легко трансформировалось в чиканье. В 1920-х годах не лишенные спасительного чувства самоиронии рафинированные питерские интеллигенты превратили старую рыцарскую формулу приветствия «Честь имею кланяться» в аббревиатуру, вложили в нее новый смысл и охотно пользовались ею при встрече друг с другом: «ЧИК». На глазах реанимировался древнейший способ тайного общения — эзопов язык. На Пасху интеллигенты выходили на улицу и обменивались друг с другом восклицаниями: «Крестовский остров!» — «Васильевский остров!» На их языке это означало: «Христос воскрес!»— «Воистину воскрес!» О Чрезвычайке слагали запретные частушки:

Эх, раз, еще раз

Спела бы, да что-то

На Гороховую, два

Ехать неохота.

Впрочем, чекистов побаивались не только законопослушные обыватели, но и обыкновенные уголовники:

В одну квартиру он ворвался,

На комиссара там нарвался,

С печальным шумом обнажался

И на Горохову попал.

Напомним, что с 1918-го по 1927 год старинная Гороховая улица называлась Комиссаровской. Затем ее переименовали в улицу Дзержинского. Оба топонима тесно связаны с деятельностью пресловутой ВЧК.

Страх перед Чрезвычайкой был настолько велик, что обывателям чекисты мерещились всюду. Говорят, однажды, много лет спустя, на вывеске: «Сад Дзержинского» отвалилась первая буква. В Ленинграде долго говорили про «ад Дзержинского».

В обязанности Чрезвычайной комиссии была вменена борьба с новым опасным социальным явлением — беспризорщиной. Это странное на первый взгляд сочетание карательной деятельности с воспитательными функциями вполне объяснимо. Всем было хорошо понятно, что беспризорность чекисты породили сами, расстреливая направо и налево взрослое население и оставляя детей бездомными сиротами, лишенными родительской опеки. Цинизм ситуации состоял в том, что на чекистов возлагалась забота о детях убитых ими родителей. После этого фольклор переименовал ЧК в ДЧК, то есть Детскую чрезвычайную комиссию или Детскую чрезвычайку. В стране появилась едва ли не первая советская страшилка, которой очень долго пугали детей:

Мальчик просит папу, маму:

«Дайте сахар и чайку». —

«Замолчи, троцкист поганый!

Отведу тебя в ЧеКу».

После ареста родителей всех детей репрессированных чекисты распределяли по интернатам. Перед отправкой их свозили в специальные распределители, один из которых находился на улице Академика Павлова. От страха ребята плакали, и, говорят, от такого тихого плача сотен детей в подушку «стояло какое-то напряжение — шум, как у моря». Другой детский распределитель располагался в Невском районе, в казармах бывшего завода Максвеля на улице Ткачей. Этот распределитель запомнился ленинградцам по страшному фольклорному адресу: «Улица Ткачей, дом палачей».

ЧК стремительно превращалась в пугающий символ новой России. Казалось, туда сходились все дороги, а оттуда выхода не было никакого. В арсенале городского фольклора сохранилось огромное множество частушек на мотив популярной матросской плясовой песни «Яблочко». Героем абсолютного большинства из них стала в те годы Чрезвычайная комиссия в ее многочисленных столичных и периферийных ипостасях: ВЧК, ЧК, Губчека и так далее:

Эх, яблочко,

Куда катишься?

В Ве Че Ку попадешь —

Не воротишься.

Органам ЧК, затем переименованной в ГПУ, НКВД, КГБ, принадлежит ведущая роль в развязывании террора против собственного народа. Между тем чудовищный шквал репрессий, обрушившийся на Ленинград в 1930-х годах и оставивший в душах и сердцах ленинградцев незаживающие и саднящие раны, на самом деле не был чем-то неожиданным и непредсказуемым. В ленинградском фольклоре зафиксирована формула, в которой сконцентрировано ясное и недвусмысленное понимание ленинградцами неумолимой логики происходивших в стране процессов: «Выстрел „Авроры“ — начало террора». Но если послереволюционный красный террор был все-таки обусловлен непримиримой классовой борьбой, а затем и Гражданской войной то зримых причин к репрессиям в мирное время люди не видели.

Принято считать, что массовый террор в Ленинграде был спровоцирован убийством в коридоре Смольного первого секретаря обкома ВКП(б) С. М. Кирова 1 декабря 1934 года. Это действительно так. Однако ленинградский фольклор свидетельствует о том, что руки органам были развязаны раньше. Опыт бессудных расправ приобретался давно. Среди верующих ленинградцев долгое время бытовала страшная легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 20-х годах их якобы привезли сюда, поставили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Священники веру не предали и молча легли на дно траншеи. Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных, и в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч, и все замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажженные свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».

В городе жива легенда о некой фигуре монаха в черном, который появляется по ночам у расстрельной стены на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, где так же казнили священников. «Один из доцентов института имени Герцена, считавший подобные рассказы байками», на спор согласился провести ночь на кладбище. На следующий день доцента нашли мертвым у самой стены. Он был совершенно седым, и на его теле не было никаких следов насилия.

В 1920-е годы, после ареста по заведомо сфабрикованным обвинениям деятелей ленинградской гуманитарной науки, в том числе работников Центрального бюро краеведения, в фольклоре появился «архитектурный» термин «Репрессанс», который недвусмысленно намекал на неизбежную эволюцию всей послереволюционной жизни: «От палаццо до палатки, от барокко до барака». Пока еще это были только бараки на Соловках, куда отправляли на перевоспитание по хорошо инсценированным заранее решениям судебных органов.

7 марта 1934 года вышел указ об уголовном преследовании гомосексуалистов. Будто бы сразу после выхода указа были организованы массовые облавы и бессудные убийства «голубых». Одновременно было решено раз и навсегда покончить в обеих столицах и с бандитизмом. Действовали по тому же революционному принципу. По Ленинграду на милицейских машинах разъезжали гэпэушники, и если натыкались на подозрительную группу людей, то тут же в ближайшем дворе брали подписи нескольких случайных свидетелей, составляли протокол, ставили людей к стенке и на глазах прохожих расстреливали. Трупы грузили в машину и уезжали. Так что к трагическому для Ленинграда дню 1 декабря 1934 года опыт был уже вполне достаточным.

Убийство Кирова, осуществленное в этот день, стало одним из самых громких террористических актов довоенного времени в Ленинграде.

Настоящая фамилия Сергея Мироновича Кирова — Костриков. Партийный псевдоним Киров образован им от имени Кира Великого, древнего персидского полководца, жившего в VI веке до нашей эры. Киров родился в маленьком городке Вятской губернии Уржуме. После октября 1917 года возглавил борьбу за советскую власть на Кавказе. С февраля 1926-го по декабрь 1934 года был первым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б), считался «любимцем партии». Так его называли в стране. Согласно официальным советским источникам, которые, кстати, не противоречат многочисленным свидетельствам самих ленинградцев, это был один из самых ярких периодов в жизни социалистического Ленинграда. Киров заботился о горожанах, любил город, много сделал для его восстановления после хозяйственной разрухи 1920-х годов. «Наш Мироныч» — с уважением называли его ленинградцы.

Являясь членом Политбюро ЦК ВКП(б), Киров в партийной иерархии считался одним из главных претендентов на руководство партии и государства. Злодейское убийство Кирова, которое произошло в коридоре Смольного, фольклор связывает в первую очередь именно с этим обстоятельством. Как известно, Сталин конкурентов не жаловал.

То, что убийство «Мироныча» было санкционировано и организовано Москвой, городской фольклор сомнению не подвергал. С мрачным юмором в тесных ленинградских коммуналках рассказывали анекдот: на следующий день после убийства, на заседании президиума ЦК ВКП(б) Сталин невнятно и с сильным грузинским акцентом проговорил: «Товарищи, вчера в Ленинграде убили Кирова». Вздрогнув от неожиданности и ничего не расслышав, Буденный спросил: «Кого убили?» — «Кирова», — так же невнятно повторил Сталин. «Кого, кого, Иосиф Виссарионович?» — «Кого, кого, — передразнил Сталин, — кого надо, того и убили».

Согласно фольклору, этот криминальный эпизод политической жизни Ленинграда начался после того, как Киров перевел «красивую жену» инструктора обкома Леонида Николаева Мильду Драуле к себе в аппарат. Пронесся слух об их связи. Николаев учинил скандал, за что тут же был арестован. Но через некоторое время его выпустили. Но лишили права свободного посещения Смольного. Затем, согласно одному из преданий, произошла таинственная встреча Николаева со Сталиным, который будто бы сказал оскорбленному Николаеву: «Вы ведете себя правильно. Вы должны вести себя как мужчина. То, что Киров большой человек, ничего не значит. Вы имеете право на месть, и мы поймем вас как мужчину».

После этого разговора Николаев будто бы снова получил свободный доступ в Смольный. 1 декабря 1934 года он разрядил в Кирова свой пистолет, сказав при этом: «Так будет с каждым, кто захочет спать с моей женой».

Так это было или иначе, но в Ленинграде истинным виновником смерти любимца города считали вовсе не Николаева. В этом можно легко убедиться по частушке, которую, озираясь по сторонам и понижая голос до шепота, передавали друг другу ленинградцы. Вариантов этой частушки множество. Но все они об одном и том же:

На столе стоят

Два стаканчика.

Убили Кирова

Из наганчика.

Эх, девочки —

Помидорчики.

Убили Кирова

В коридорчике.

Самолет летит,

Под ним проталина.

Убили Кирова.

Убьют и Сталина.

Сохранился любопытный анекдот. Милиционер задержал пьяного, распевающего частушку:

Огурчики

Да помидорчики.

Сталин Кирова убил

В коридорчике.

Сердобольная старушка вступилась: «Отпустите его. Разве вы не видите, что он сумасшедший?» — «Не мешайте, гражданочка. Может, он и сумасшедший, но поет правильно».

Обратим внимание и на поразительную осведомленность питерского фольклора. Киров действительно был убит не в огромном — на всю длину здания — коридоре Смольного, а в его боковом ответвлении — тупиковом коридорчике. Это официальная версия.

Однако в последнее время появилась еще одна версия убийства Кирова. Правда, смахивает она скорее на легенду. Согласно этой версии, 1 декабря Киров не должен был быть в Смольном. Он и в самом деле остался дома и готовился к докладу, с которым должен был выступить вечером в Таврическом дворце. Однако днем ему будто бы позвонила Мильда Драуле, и они договорились немедленно встретиться в смольнинском кабинете Кирова. Об этом каким-то неведомым образом узнал Николаев. Он срочно бросился в Смольный, ворвался в кабинет первого секретаря и застал-таки любовников в самый неподходящий момент. Его жена возлежала на кабинетном столе, рядом лежал Киров. Николаев выстрелил почти в упор. Эту версию, по утверждению ее авторов, доказывает и вычисленная в процессе следствия траектория полета пули, которая была бы иной, если бы тот роковой выстрел был произведен не в лежащего, а в идущего по коридору Смольного Кирова.

По малодостоверному преданию, Николаев погиб во время одного из допросов. Якобы его лично застрелил Сталин.

Буквально сразу после трагической смерти Сергея Мироновича Кирова в Ленинграде начались массовые аресты. Террор в рамках так называемого «кировского дела» приобрел невиданный размах. Тысячи людей были расстреляны, сосланы, приговорены к тюремному заключению. «Кировская высылка», «кировцы», «убийцы Кирова» — такими мрачными определениями пополнился ленинградский фольклор того времени.

Чтобы не показалось, будто бы городской фольклор был однозначен в оценках деятельности последовательного большевика-ленинца, каким был на самом деле Киров, приведем еще одну легенду. В начале 1930-х годов Ленинградскому обкому партии совместно с управлением ОГПУ было поручено поставить точку в вопросе о месте захоронения сердца великого русского полководца М. И. Кутузова. Согласно легендам, оно было погребено отдельно от тела полководца, вблизи одной из военных дорог, где Кутузов скончался, в Силезии, на местном кладбище Тиллендорф. Было решено вскрыть могилу Кутузова в Казанском соборе и либо подтвердить, либо опровергнуть эти легенды. Участников акции вызвали в кабинет к Кирову. И они будто бы услышали следующее напутствие: «Надо вскрыть склеп и решить важнейший научный вопрос: где захоронено сердце Кутузова? А заодно и пошарить кругом, и если там окажутся ордена и регалии фельдмаршала, то их изъять». Видимо, любимец партии и народа в конечном счете был обыкновенным порождением необыкновенного времени. Говорят, когда на Кавказе узнали об убийстве Кирова, то изменили свое отношение к Сталину. Любовь к нему стала еще большей: так много зла натворил в тех краях «мальчик из Уржума», как любили ласково и нежно называть Кирова в советских школьных учебниках.

Только в одном 1935 году по так называемому «кировскому делу» было выслано из Ленинграда более двухсот тысяч человек. На сборы давали три дня. Затем всех грузили в так называемые «эшелоны слез», каждый из которых состоял из двух паровозов и шестидесяти вагонов. Иногда эти поезда называли «дворянская стрела», по социальному составу отправляемых в ссылку ленинградцев дворянского происхождения. «Кировская высылка» или «кировский поток» тянулся на север, в лагеря, расположенные в пустынных заснеженных районах Коми АССР. «Здесь жили сто пятьдесят тысяч комиков и гораздо больше трагиков», — горько шутили сосланные ленинградцы. Другим местом ссылки была Сибирь. Название города Омска в то время расшифровывали как «Отдаленное Место Ссылки Каторжников». Иногда ссылка в лагеря заменялась правом жить в других городах страны, за исключением семи крупнейших промышленных и административных центров, среди которых Ленинград стоял на почетном втором, после Москвы, месте. В народе это наказание получило название «минус семь». Многие репрессированные остаток своей жизни должны были провести на Соловках, где советские методы социалистической перековки достигали наивысшей степени цинизма. Обреченные на советское перевоспитание академические профессора, бывшие царские офицеры и священнослужители под музыку духовых оркестров, состоящих в основном из уголовников, ворочали огромные бревна (на блатном жаргоне — баланы), подготавливая их к сплаву:

Соловки на Белом море,

Пароход, Нева.

Там грузят одни баланы

И пилят дрова.

Музыка и спорт.

Чем же не курорт!

Город давних культурных традиций Ленинград шел к объявленному с невиданным лицемерием государственному «празднику» — столетию со дня гибели А. С. Пушкина, который должен был состояться в январе 1937 года. Ленинградцы особенно остро чувствовали фарисейский подтекст этого мероприятия. «Пушкин был первым, кто не пережил 37 года», — говорили они и вкладывали в уста лучшего друга поэтов всего мира товарища Сталина короткую фразу с известным акцентом: «Если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, он все равно бы умер в 37-м». Согласно одному из анекдотов, Пушкин пришел однажды на прием к Сталину. «На что жалуетесь, товарищ Пушкин?» — «Жить негде, товарищ Сталин». Сталин снимает трубку: «Моссовет! Бобровникова мне! Товарищ Бобровников? У меня тут товарищ Пушкин. Чтобы завтра у него была квартира. Какие еще проблемы, товарищ Пушкин?» — «Не печатают меня, товарищ Сталин». Сталин снова снимает трубку: «Союз писателей! Фадеева! Товарищ Фадеев? Тут у меня товарищ Пушкин. Чтобы завтра напечатать его большим тиражом». Пушкин поблагодарил вождя и ушел. Сталин снова снимает трубку: «Товарищ Дантес! Пушкин уже вышел». По окончании всесоюзных пушкинских «торжеств» в интеллигентской среде родилась новая замогильная шутка: «Какая жизнь, такие и праздники».

Проблемы были не только у Пушкина. Если верить фольклору, известный пианист, профессор Ленинградской консерватории Владимир Софроницкий, играя однажды на рояле, с силой захлопнул крышку и воскликнул: «Не могу играть! Мне все кажется, что придет милиционер и скажет: „Не так играете“».

Рассказывают, что как-то во время гастролей в Ленинграде любимый цирковой клоун ленинградской детворы М. Н. Румянцев, выходивший на арену под именем Карандаш, появился на манеже с мешком картошки. Сбросил его с плеч и устало сел на него посреди арены. Оркестр оборвал музыку, зрители настороженно притихли, а Румянцев молчал. Сидел на мешке и молчал. «Ну, что ты уселся на картошке?» — прервал затянувшееся молчание напарник. «А весь Ленинград на картошке сидит, и я сел», — в гробовой тишине произнес клоун. Говорят, на этой реплике и закончились его ленинградские гастроли.

Не успели ленинградцы оправиться от потрясений войны и блокады, как городу был нанесен еще один удар, нацеленный на этот раз на хозяйственный, административный и партийный актив Ленинграда. В 1948 году началось сфабрикованное в Москве так называемое «ленинградское дело». Арестованы были почти все крупные партийные и хозяйственные руководители города, еще совсем недавно возглавлявшие жизнь и деятельность Ленинграда во время Великой Отечественной войны и блокады. Обвиняемым инкриминировались возвеличивание роли Ленинграда в победе над фашизмом в ущерб роли Сталина, попытка создания компартии РСФСР и желание вернуть столицу страны в Ленинград. Только в Ленинграде и области по этому «делу» были репрессированы и расстреляны десятки тысяч человек, в том числе около двух тысяч высших и средних партийных работников. Суд над главными обвиняемыми происходил в Доме офицеров. Как вспоминают очевидцы, в конце процесса произошла «страшная и какая-то мистическая сцена». Сразу после оглашения смертного приговора в зале появились сотрудники госбезопасности. Они молча «набросили на приговоренных белые саваны и на руках вынесли их из зала». Приговор тут же был приведен в исполнение.

«Ленинградское дело» поставило крест на кадровой политике Ленинграда, сводившейся к выдвижению на высшие партийные и хозяйственные посты наиболее ярких, деятельных и активных членов партии, способных принимать самостоятельные решения. На их место пришли послушные исполнители воли Сталина, а он, как известно, боялся «города трех революций», и незаурядные, выдающиеся «хозяева» Ленинграда ему были не нужны.

За четверть века после «ленинградского дела» сменилось около десятка первых секретарей и председателей Ленгорисполкома, и все они канули в Лету, не оставив после себя ничего, кроме фамилий в архивах новостных лент да одного-двух анекдотов в городском фольклоре, характеризующих их далеко не с лучшей стороны. Все они являли собой образцы ограниченности, невежества, кичливости и высокомерия. В фольклоре сохранился анекдот, как первый секретарь обкома КПСС Василий Сергеевич Толстиков на вопрос иностранного журналиста о смертности в Советском Союзе ответил, что «у нас смертности нет». Он же вызвал на ковер создателей фильма «Проводы белых ночей» и, брызгая слюной, кричал: «Я вас сотру в порошок! У вас на глазах гуляющих молодых людей поднимается бетонный мост. Что это за символ?» Другой «хозяин» города, председатель Ленгорисполкома Николай Иванович Смирнов привел иностранных гостей в Эрмитаж и, остановившись у статуи Вольтера, хвастливо воскликнул: «А это наш генералиссимус!» Еще один первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Вениаминович Гидаспов, согласно городскому фольклору, оказался в компании «трех злых демонов» Ленинграда: Гестапова, Неврозова и Кошмаровского. Так ленинградцы безжалостно окрестили его, тележурналиста Александра Невзорова и телевизионного лекаря, шарлатана Анатолия Кашпировского. Наиболее запоминающимся среди первых секретарей обкома был Григорий Васильевич Романов. Да и того его же сотрудники за глаза называли «Гэ-Вэ».

Как правило, когда мы говорим о репрессиях, то имеем в виду имена настолько известные, что их внезапную смерть или исчезновение скрыть от общественности просто невозможно. Что же говорить о тысячах и тысячах безвестных обывателях, например, рядовых работниках редакций газет, журналов и книжных издательств, судьбы которых были искалечены по самым, казалось бы, незначительным причинам. Вот только несколько примеров, сохранившихся в народной памяти:

В 1936 году в газете «Юный пролетарий» была обнаружена грубейшая опечатка: в кроссворде вместо «Пустота в дереве» напечатано «Пустота в деревне».

Некая районная типография отпечатала тираж официальных повесток о вызове допризывников в военкоматы, и вместо слов «указанные лица» по чьей-то оплошности в них было написано «укаканные лица».

В ленинградской газете «Спартак» в отчете о соревнованиях в предложении «Мелкий тоскливый дождь сеял над зеркальным прудом стадиона» вместо слова «дождь» было напечатано «вождь».

В плане семинара по работам Ленина по недосмотру редактора при сокращении была допущена «грубейшая ошибка». Вместо «Ленин. Материализм и эмпириокритицизм» было напечатано: «Ленин. Мат и эмп».

В одной из газет вместо «Ленин охотился в Брянском лесу», было напечатано: «Ленин окотился в Брянском лесу».

В передовой статье журнала «Звезда» была фраза: «Удар, нанесенный немцам и под Ленинградом, является радостным событием». При наборе литера «и» близко подскочила к слову «немцам», отчего фраза приобрела обратный смысл: «Удар, нанесенный немцами», якобы стал «радостным событием».

Понятно, что все это, как утверждали неусыпные представители органов НКВД, делалось намеренно и «с определенным смыслом — грубо извратить смысл в контрреволюционном духе». Надо ли говорить, как складывалась судьба «виновников» подобных опечаток? Их жизнь в состоянии постоянного страха была незавидной. Дмитрий Сергеевич Лихачев вспоминает о главном редакторе академического издательства, который в ужасе перед возможными последствиями в свое время в качестве цензора не пропустил книгу «Петрография», предложив назвать ее «Ленинография».

Память о репрессиях в Ленинграде настолько жива, что всякие изменения в политическом строе страны вызывают чувство смутного страха и недоверия. При всеобщем одобрении политики демократизации общества в конце 1980-х годов можно было услышать и нотки определенного сомнения: «Был Берия, стала мэрия». Ассоциации с мрачным именем всесильного и беспощадного начальника сталинской полиции не покидают петербуржцев до сих пор. О нем рассказывают самые невероятные небылицы, вплоть до московских легенд о том, что в кремлевском кабинете Лаврентия Павловича в специальных шкафах стояли «заспиртованные головы царя и членов его семьи в качестве символов окончательной победы коммунизма». Вряд ли нормальные ленинградцы в эти фантастические вымыслы верили, но то, что символы его мрачной деятельности до сих пор преследуют и поражают, можно не сомневаться.

4

Одним из самых страшных символов эпохи Большого террора стал в Ленинграде «Большой дом» — комплекс административных зданий, построенных на месте сожженного в феврале 1917 года восставшим народом и затем разрушенного одного из символов свергнутой монархии Окружного суда. За несколько дней до этого по Петрограду пронесся слух, что некая дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем. Развалины суда долгое время так и стояли, напоминая о разрушительном красном пламени революции. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте стояла Сергиевская всей артиллерии церковь, возведенная в конце XVIII века в память о национальном герое Древней Руси Сергии Радонежском. В народе ее называли «Артиллерийской». В начале 1930-х годов она была взорвана. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта в квартале между улицами Воинова (ныне Шпалерная) и Чайковского (в прошлом Сергиевская) были выстроены два административных здания: № 4 — по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого и А. А. Оля и № 6, спроектированное И. Ф. Безпаловым. Решенные в монументальных формах конструктивизма, выходящие сразу на три транспортные магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей городской среде и давно стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.

Оба дома, объединенные общими переходами и коридорами, были так же соединены еще с одним зданием — старинной царской тюрьмой расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения (ДПЗ), знаменитая в свое время «Шпалерка» — внутренняя тюрьма, или «глухарь» на языке заключенных, в которой сидел еще сам Владимир Ильич и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы ее аббревиатура ДПЗ хорошо известна расшифровкой «Домой Пойти Забудь» и пресловутыми «шпалерными тройками» — внесудебными органами из трех человек, назначенными от КГБ и ВКП(б). Через эти пресловутые тройки прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают пережившие ужасы заключения питерцы:

Шпалерка, Шпалерка,

Железная дверка.

Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:

На улице Шпалерной

Стоит высокий дом.

Войдешь туда ребенком,

А выйдешь стариком.

Литейный, четыре,

Четвертый подъезд.

Здесь много хороших

Посадочных мест.

Внутренний коридорчик между тюрьмой и административным зданием известен по имени «Таиров переулок». Он такой же криволинейный, как и подлинный, что находится вблизи Сенной площади. Здесь заключенные, ведомые из камер на допросы и обратно, могли случайно встретиться. Переход из одного здания в другое среди арестантов назывался «Мостиком вздохов». Согласно тюремным правилам, при такой встрече одного из арестантов останавливали и поворачивали лицом к стене. Легкий, едва уловимый вздох был единственным способом отметить свое присутствие и обратить на себя внимание собрата по несчастью. Этим приемом широко пользовались. О нем хорошо помнят многие петербуржцы.

С 1932 года во всех трех зданиях расположилось управление НКВД — зловещая организация с более чем мрачной репутацией. В народе она имела соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Деятельность этого ненавистного народом карательного института советской власти оставила неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев.

Характерными были фольклорные наименования и всего комплекса этих сооружений. Его называли: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса на крови», «Дом на Шпалерной» — по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой» — и даже «Малой Лубянкой» и «Ленинградской Лубянкой» — по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом. В 1950-х годах, когда деятельность НКВД впервые была предана осторожной и весьма выборочной огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где Госстрах не знаю, а госужас — напротив». И второй анекдот. Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» — «Это воробей сидит на крыше Большого дома».

Согласно одной из легенд, «Большой дом» под землей имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ:

«Какой самый высокий дом в Ленинграде?» — «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь».

В трамвае стоит гражданин, читает газету и говорит вполголоса: «Доведет он нас до ручки». Его тут же забирают. В «Большом доме» допрос: «Так что вы сказали? Кто доведет нас до ручки?» — «Как кто? Конечно, Трумен!» — «А-а так! Ну ладно, идите в таком случае». Он выскочил. Потом вернулся, просунул голову в дверь: «Скажите, а вы кого имели в виду?»

«Вы знаете Рабиновича, который жил напротив „Большого дома“? Так вот теперь он живет напротив».

«Что выше — ОГПУ или Исаакиевский собор?» — «Конечно, ОГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из ОГПУ — Соловки и Сибирь». В скобках напомним, что ОГПУ — аббревиатура Объединенного государственного политического управления, в функции которого в советские времена входила охрана государственной безопасности, в народе расшифровывалась: «О Господи, Помоги Убежать». И наоборот: «Убежишь — Поймают, Голову Оторвут».

Ленинградцы со знанием дела уточняли: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него 30 километров, а из подвалов „Большого дома“ видны Соловки, хотя до них — 300».

Говорят, первоначально подвалы «Большого дома» были разделены на три отсека, в одном из которых и производились расстрелы. Сейчас он будто бы замурован. Правда, среди сотрудников самого «Большого дома» ходят легенды о том, что в «Большом доме» будто бы велись только допросы, а расстрелы якобы производились в «Крестах», на противоположном берегу Невы. Действительно есть легенда, согласно которой между «Большим домом» и «Крестами» существовал подземный ход. Сохранились легенды и о самих допросах. Будто бы в кабинетах следователей стояли большие книжные шкафы, которые на самом деле были пустыми внутри и служили для изощренных пыток над заключенными.

По воспоминаниям ленинградцев, во время блокады в городе рассказывали о том, что даже в то жуткое время в секретных подвалах «Большого дома» днем и ночью не прекращалась работа специальной электрической мельницы по перемалыванию тел замученных и расстрелянных узников сталинского режима. Ее жернова прерывали свою страшную работу, только когда электричества не хватало даже для освещения кабинетов Смольного. Но и тогда, утверждает легенда, не прекращалось исполнение расстрельных приговоров «шпалерных троек». Трупы казненных просто сбрасывали в Неву. Для удобства энкавэдэшников из подвалов «Большого дома» была проложена специальная сливная труба, по которой кровь замученных и казненных стекала прямо в Неву. С тех пор ленинградцы уверены, что именно поэтому цвет воды напротив «Большого дома» навсегда приобрел красновато-кирпичный оттенок. Убедить их в том, что необычная окраска воды в этом месте Невы зависит от природной особенности донного грунта, не представляется возможным.

Известно, что за все время блокады в дом на Литейном не попала ни одна бомба. Легенды утверждают, что немецкие летчики знали о живом щите, устроенном советскими чекистами. В верхнем этаже «Большого дома» якобы содержались пленные гитлеровские офицеры. И немецкие летчики будто бы знали об этом. Подозрительная осведомленность фашистов вызывала у блокадников странное ощущение. Они были уверены, что утечка информации была намеренной. До сих пор жива и другая легенда. Согласно ей, в башенках над крышей «Большого дома», которые на самом деле предназначались для соляриев, будто бы во время войны были размещены зенитные орудия, направленные в сторону Литейного моста. Так гэпэушники собирались отражать возможное нападение немцев со стороны Финляндского вокзала.

На фоне этих кошмаров родилась легенда о том, что жизнь большинства строителей этого одиозного дома трагически оборвалась в его пыточных камерах. Новые хозяева, утверждает легенда, позаботились о том, чтобы тайна бесчисленных секретных застенков НКВД была навеки сохранена теми, кто о них знал.

Петербургский фольклор до сих пор обращается к зловещей деятельности одного из самых страшных учреждений советской власти, которая сумела вовлечь в безумную пляску смерти наряду с откровенными противниками режима ее верноподданных апологетов и просто законопослушных граждан. Не нам с вами, с высоты наших знаний и информированности, судить или осуждать их. Фольклор этим не занимается. Он просто констатирует. И каждый, даже самый ничтожный штрих той жизни, сохраненный для нас, важен как бесценное свидетельство очевидцев и участников событий нашей истории:

Надпись на дверях «Большого дома»: «Посторонним вход воспрещен». Двое останавливаются. Читают. «А если бы было разрешено, ты бы сам вошел?»

Объявления у входа в «Большой дом»: «Звонок не работает. Стучать по телефону»; «Прием граждан круглосуточно».

Такая была жизнь. Она добросовестно отражалась в зеркале фольклора.

В заключение интересно напомнить, что еще в начале XX века на Литейном проспекте, перед зданием Арсенала стоял целый ряд старинных пушек с дулами, направленными на противоположную сторону проспекта, где высилось здание Окружного суда. Петербургские умники того времени злословили: «Пушки направлены на правосудие». Затем на месте Окружного суда появился «Большой дом», и пушки долгое время были «нацелены» на него. Что при этом говорили ленинградцы, нам не известно. Но пушки убрали. Это произошло после смерти Сталина.

С его смертью в Советском Союзе прекратилось и дьявольское безумие террора. Это напоминание тем, кто и сегодня пытается доказать, что в массовых репрессиях против собственного народа виноват кто угодно, только не «лучший друг и любимый учитель всего человечества».

Бродячие сюжеты европейского городского фольклора

№ 8, 2011 г.

1

В безбрежном тематическом море петербургского городского фольклора, отмеченного индивидуальной, чисто петербургской спецификой, встречаются редкие островки сюжетов, выходящих за исторические и географические границы северной столицы. Это так называемые бродячие сюжеты, общие для мифологии абсолютного большинства крупных европейских городов. Они встречаются в легендах Лондона и Кракова, Варшавы и Праги, Парижа и Мадрида. Составной частью русской городской низовой культуры они стали одновременно с основанием Петербурга — первого европейского города России. Таких сюжетов немного. Условно их можно разделить на три группы. Это легенды о призраках, легенды о подземных ходах и легенды о спрятанных и ненайденных кладах. И хотя эти легенды носят общеевропейский характер, важно понять не только, как и когда они появились в Европе, но и в чем их принципиальное отличие от петербургских легенд на ту же тему. Еще раз подчеркнем, речь идет исключительно о городском фольклоре. Легенды о сокровищах египетских пирамид, золоте Трои, богатствах скифских курганов или ценностях, покоящихся на дне морей и океанов, к ним отношения не имеют.

Начать придется издалека. В V веке нашей эры прекратила свое существование великая Римская империя во главе с вечным городом Римом, опустошенным, разграбленным и разрушенным дикими ордами восточно-германских племен: сначала в 410 году вестготами и затем в 455 году — вандалами. В исторической памяти человечества благодаря этим драматическим событиям появилось понятие «вандализм», означающее бессмысленное уничтожение художественных ценностей. Казалось, Рим был стерт с лица Земли и навсегда канул в Лету, реку вечного забвения. Но в XIII–XIV веках нашей эры европейская цивилизация, проплутав чуть ли не тысячу лет по темным столетиям Средневековья, неожиданно проявила интерес к культурному наследию Древнего Рима. Началась эпоха Возрождения, сопровождавшаяся бурным развитием литературы, живописи, архитектуры и других изящных искусств.

Казалось бы, и городской фольклор, как один из жанров искусства, должен был получить импульс для своего развития и расцвета. Однако сразу это не произошло. Во-первых, городов в современном понимании этого слова еще не было. Старые античные полисы в качестве образцов для подражания не годились. Такие демократические признаки, как форумы для собраний, театры, ипподромы и цирки для представлений и состязаний, гимнасии для обучения и физического воспитания, семейные и общедоступные термы для отдыха и гигиены, общественные здания для управления и обеспечения жизнедеятельности крупных населенных образований, средневековой Европе были незнакомы. Экономические, политические и общественные формы феодальной жизни тогдашней Европы такой роскоши пока еще позволить себе не могли. Во-вторых, примеров городского бытового фольклора в Античном мире вообще не было. Языческий фольклор Древней Греции и Рима, героями которого были олимпийские боги и герои, как правило, рожденные божественными родителями, жестоко преследовался христианской религией. Ветхозаветные же и евангельские тексты фольклором как таковым не считались. Для них был даже изобретен специальный термин — библейские сказания. Подвергать сомнению достоверность изложенных в них фактов никому не дозволялось. Все эти тексты были канонизированы церковью и уже только поэтому выпали из поля зрения низовой культуры.

Прошло немало времени, прежде чем появились предпосылки для появления первых подлинно народных легенд и преданий бытового, житейского свойства. Они не имели аналогов в Античном мире. Например, городские легенды о домашних призраках, подземных ходах и спрятанных кладах, впоследствии ставшие общими для всей европейской городской мифологии, в Древней Греции, как и в Древнем Риме, полностью отсутствовали. В современных достаточно подробных словарях Античности нет ни статей, ни упоминаний, ни даже намеков на эту тему.

Скорее всего, появлению такого фольклора мы обязаны возникшей в феодальной Европе культуре рыцарства — влиятельного привилегированного сословия, сформировавшегося в описываемую нами эпоху. В XII–XIV веках рыцари являлись наиболее просвещенными представителями любого средневекового европейского государства. Они получали прекрасное по тем временам воспитание, их обучали так называемым семи рыцарским добродетелям: верховой езде, фехтованию, владению копьем, плаванию, охоте, игре в шашки, сочинению и пению стихов в честь дамы сердца. Они были храбрыми воинами на поле брани, благородными защитниками в семейном быту, преданными слугами своему суверену.

С рыцарством тесно связано превращение скромных феодальных усадебных построек в хорошо укрепленные, защищенные земляными валами и рвами с водой рыцарские замки, с мощными каменными стенами и высокими смотровыми башнями — донжонами. Охранительные функции замков усиливались подземными ходами, позволявшими в случае острой необходимости обезопасить стариков, женщин и детей, незаметно уйти от неприятеля и скрыться или совершить какой-либо неожиданный хитроумный военный маневр. Иногда подземные тоннели составляли сложную систему ходов и переходов. Но со временем необходимость в подземных ходах исчезала, они обрушивались от сырости, засыпались землей и заливались грунтовыми водами, входы в них за ненадобностью заваливались камнями или замуровывались. С годами о них оставалась только память, благодаря которой рождались таинственные легенды и романтические предания.

Огромную роль в истории рыцарства сыграли крестовые войны, длившиеся с перерывами более 170 лет, с 1096-го по 1270 год. Они радикальным образом повлияли на жизнь рыцарей, расширили их кругозор, изменили мировоззрение. Всего крестовых походов было восемь. Некоторые продолжались по три-четыре года. Рыцари впервые надолго покидали свои дома. Многие из них на родину не вернулись. В народной памяти они остались героями, отдавшими свои жизни за святую веру. Легенды о них стали сюжетами средневековых романов, баллад и песен. Многие обогатились. Они вернулись в свои замки, отягощенные захваченными в боях и награбленными ценностями. Банковской системы в Европе еще не было, первые банкирские конторы появились в Италии только в XIV веке, и, отправляясь в очередной поход против неверных, рыцари прятали свои ценности кто как мог. Отсюда многочисленные легенды о замурованных в башенных стенах, зарытых в земле, упрятанных в могилы предков и затопленных в естественные водоемы рыцарских кладах.

С формированием и совершенствованием наследственного права рыцарские замки, переходя из поколения в поколение в другие руки, тем не менее всегда оставались в фамильной собственности одного рода. При этом домашний культ предков возводился в наивысшую степень. Такая семейная добродетель, как жить по заветам отцов и дедов, считалась одной из главных. С языческих времен потомки верили, что предки способны влиять на их жизнь. Умерших хоронили тут же, в замках, погребая в подполье или замуровывая в стенах, им поклонялись как домашним богам, и всякое проявление памяти о них воскрешало и оживляло их в сознании живущих. Пятна на каменных плитах пола воспринимались их следами, шум ветра в оконных и дверных проемах — их голосами, движущиеся тени от пробежавших домашних животных — их призраками. Души умерших становились властителями дум живущих.

Проходили столетия, память об ушедших в иной мир ослабевала, их подвиги со временем выглядели менее значительными, а имена забывались. И некогда правдоподобные легенды о них превращались в мифы, мало чем похожие на конкретные события давно канувших в Лету веков.

Мифы и легенды, являясь, казалось бы, весьма схожими плодами общей низовой культуры, на самом деле разнятся по самой сути своей. Древнегреческие мифы об олимпийских богах имеют отношение к реальности исключительно потому, что гора Олимп в Греции действительно существует, и только потому, что она является самой высокой вершиной в стране, около трех тысяч метров над уровнем моря. Это позволило древним грекам превратить ее в синоним неба и поселить там верховного небожителя Зевса со всем его олимпийским окружением. Все остальное — гениальный вымысел, красивая сказка, зрелый плод богатого воображения еще не испорченного цивилизацией целомудренного человечества. Причем откровенный, но все-таки более или менее правдоподобный вымысел о богах, в точности созданных по образу и подобию человека, умело переплетался с архаичными народными сказками, герои которых — волшебники, циклопы, сфинксы, кентавры и прочие досужие выдумки первобытных людей, согласно законам природы, не могли существовать по определению. Вот почему так трудно обнаружить границу между мифом и сказкой. Иногда дефиниция того или иного повествования может быть как той, так и другой.

Другое дело — легенды. В их основе всегда лежат не выдуманные, а подлинные события реальной истории. Но и легендам свойственно с течением времени трансформироваться в мифы, в реальность событийной основы которых трудно поверить. Правда, для этого время должно быть долгим, очень долгим. Вот почему в Петербурге, городе непростительно юном по сравнению с другими крупными городами Европы, мифов как таковых практически нет, хотя зерна общеевропейской цивилизации упали в исключительно благоприятную почву жадной до всего нового петербургской культуры и проросли яркими цветами городской мифологии. Целые циклы легенд о таинственных подземных ходах, мистических призраках и фантастических кладах украшают богатые арсеналы петербургского городского фольклора. И все они принципиально отличаются от средневековых мифов.

Напомним, Петербургу чуть более трехсот лет. От первого петербуржца — Петра Великого — нас отделяет всего одиннадцать-двенадцать поколений. Если учесть, что одновременно в этом мире проживают три, а то и четыре поколения, то от основателя Петербурга до наших дней минуло всего лишь три-четыре поколенческих семейных цикла. Петербуржец середины XIX века, протянув руки влево и вправо, мог руками своих сыновей и внуков коснуться пальцев петербуржцев как начала XVIII, так и начала XXI века. Мы очень близкие родственники. Степень нашего родства обозначается весьма ограниченным количеством приставок «пра»: прадед, прапрадед, прапрапрадед… Мы посещаем своих предков на кладбищах в так называемые родительские дни и разговариваем с ними, как с живыми. Мы вспоминаем о них в дни их рождений. Их имена мы передаем детям. Многие свои поступки мы объясняем обычаями, завещанными нам нашими предками. Вот почему так отличается, например, средневековый рассказ о призраке отца Гамлета, талантливо описанный Шекспиром, от легенды о призраке Петра I, явившегося его правнуку Павлу I, которого в России, кстати, называли «Русским Гамлетом». Шекспировский призрак не более чем обобщенный художественный образ, метафора, аллегория, литературный прием, а призрак Петра конкретен, и появление его связано с конкретным событием петербургской истории — с выбором места установки будущего «Медного всадника», памятника не кому-нибудь, а именно ему — Петру I. И кому же, как не ему самому, определить это место? Во всяком случае, так это виделось в низовой культуре. Это вполне согласуется с комментариями Библии. Ориентируясь на древние народные верования, они рассматривают призраки как «души умерших людей, которые являются по временам как тени и бывают видимы людьми» под влиянием «возбужденной фантазии».

Столь же разнятся между собой и легенды о кладах. Если в средневековых мифах таинственные клады чаще всего связаны с наивными детскими снами человечества о случайном неожиданном обогащении, то петербургские легенды о кладах лишены мистической тайны. Чаще всего они просто воскрешают в памяти реальные события недавней истории. Так, например, послереволюционные легенды о кладах напоминают о драматических историях вынужденного бегства состоятельных петербуржцев из страны в ее самые «окаянные дни» большевистского переворота. В легендах присутствуют точные адреса и подлинные фамилии владельцев оставленных и спрятанных сокровищ. Причем это не были, как в случае с европейскими мифами, награбленные корсарами, флибустьерами, конкистадорами или крестоносцами ценности, а собственное имущество, приобретенное личным трудом или полученное в наследство.

Столь же объяснимо появление в Петербурге легенд и преданий о таинственных подземных ходах. Несмотря на то, что суровая романтика закованных в железо рыцарей не коснулась ледяных просторов Древней Руси, реминисценции, связанные с рыцарскими добродетелями средневековой Европы, время от времени посещали новую европейскую столицу азиатской России. Так, короткая эпоха царствования Павла I, русского императора и приора рыцарского Мальтийского ордена, оставила по себе два чуждых петербургскому зодчеству архитектурных памятника, один вид которых рождал в умах впечатлительных обывателей фантастические легенды о тайных подземных ходах. Да и сами архитектурные типы этих сооружений давно уже вышли из моды в европейском зодчестве. Оба сооружения появились исключительно благодаря не то царственной прихоти, не то болезненному капризу «Русского Гамлета». В самом центре Петербурга вырос средневековый Михайловский замок, а в ближнем пригороде столицы Павловске — рыцарская забава — крепость Бип. Оба сооружения городской фольклор окружил фантастическими легендами о подземных ходах, ведущих в одном случае к зимней, а в другом — к летней императорским резиденциям.

Это были последние рудименты европейской эпохи рыцарства, прекратившей свое существование в Западной Европе еще за два века до основания Петербурга. Даже современники воспринимали эти пережитки с известной долей иронии. Достаточно напомнить, что название крепости в Павловске питерскими остроумцами было превращено в аббревиатуру и расшифровывалось как Большая Игрушка Павла. Однако не будем забывать, что благодаря именно этим атавистическим проявлениям рыцарства петербургскому городскому фольклору удалось обогатить свои арсеналы такими образцами народных легенд и преданий, которые до сих пор украшают историю северной столицы, делают ее еще более выразительной и яркой.

2

Появление первого призрака в Петербурге городской фольклор датирует августом 1724 года, когда Петр I решает перенести останки святого покровителя новой столицы Александра Невского из Владимира в Александро-Невскую лавру Санкт-Петербурга. По легенде, Петр дважды привозил мощи Александра в Петербург, и каждый раз они не желали лежать в городе Антихриста и уходили на старое место, во Владимир. Когда останки благоверного князя привезли в третий раз, царь лично уложил их в раку, запер раку на ключ, а ключ бросил в Неву. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, воспоминания о котором не один год приводили в мистический ужас петербургских обывателей. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами святого на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем все это? Всего на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном. Был ли это потревоженный дух Александра Невского, неизвестно, но следует напомнить, что князь Александр Ярославич был канонизирован Русской православной церковью в 1547 году и в течение двух с половиной столетий, вплоть до начала XVIII века, изображался на иконах в черном монашеском одеянии, так как перед смертью принял постриг. И только по прямому указанию Петра монашеская одежда святого была заменена на воинские доспехи.

Через полгода после описанных нами событий Петр I умирает, а спустя еще полтора года фольклор впервые зафиксировал появление призрака почившего императора, который явился его вдове, императрице Екатерине I во сне. Это случилось накануне ее кончины. Ей приснилось, что она сидит за столом в окружении придворных. Вдруг появляется тень Петра в древнеримском одеянии. Петр зовет ее к себе, и они вместе уносятся под облака. Оттуда Екатерина видит своих детей, «окруженных толпою, составленною из всех наций, шумно спорящих между собою». Вскоре императрица действительно умирает, а в стране начинаются споры о наследовании престола.

Следующее появление призрака Петра I связано с установкой памятника ему в городе, основанном им и названном именем его небесного покровителя — святого апостола Петра. Памятник создавался по решению императрицы Екатерины II, которая для этого пригласила в Петербург французского скульптора Этьена Фальконе. Было известно и место установки памятника, определенное архитектором Ю. М. Фельтеном еще во время работ по приведению в порядок набережных левого берега Невы. Для памятника он предусмотрел обширную площадь между западным павильоном Адмиралтейства и зданием старого Сената. Однако городской фольклор дает этому свое объяснение.

Согласно легендам, как-то вечером наследник престола Павел Петрович в сопровождении князя Куракина и двух слуг прогуливался вдоль набережной Невы. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот никого не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Между тем призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Уходя, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Павел будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери, императрице Екатерине II, и та приняла решение о месте установки памятника.

Еще раз Павел встретился с призраком своего великого предка уже в стенах торопливо выстроенного Михайловского замка. Сначала он услышал голос Петра, а затем появилась его тень. Прадед будто бы покинул могилу, чтобы предупредить своего правнука, что «дни его малы и конец их близок». Как мы знаем, предсказание вскоре исполнилось. Павел Петрович прожил в Михайловском замке всего сорок дней и был злодейски убит заговорщиками в собственной спальне.

Памятник Петру I был открыт в 1782 году. С тех пор подлинный образ императора и его бронзовая копия в сознании петербуржцев, многие из которых были его современниками, слились в одно неделимое целое. Ассоциации были настолько яркими, что многие при взгляде на монумент вскрикивали от изумления, уверенные в том, что всадник вот-вот сойдет с пьедестала и, как это было в недавние времена, проскачет на своем могучем коне по улицам своего города. По свидетельству одного из современников, во время открытия монумента впечатление было такое, будто «он прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Одна заезжая иностранка вспоминала, как вдруг увидела «скачущего по крутой скале великана на громадном коне». «Остановите его!» — в ужасе воскликнула пораженная женщина. Рождались соответствующие легенды.

Согласно одной из них, в 1812 году, сразу после того, как Наполеон перешел русскую границу и один из своих лучших отрядов направил в сторону Петербурга, некоего майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра поворачивается, всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, — говорит ему Петр Великий, — но пока я стою на своем месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую. Майор добивается свидания с личным другом императора князем Голицыным и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр отменяет свое решение о перевозке монумента в Вологодскую губернию, как это было предусмотрено планами по спасению художественных ценностей столицы от вражеского нашествия. Статуя Петра остается на месте, и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

Тема спасения города Петром Великим становится в городском фольклоре сквозной. Во время Великой Отечественной войны памятник Петру не был демонтирован, его оставили на своем месте, укрыв от прямого попадания снарядов и бомб досками и мешками с песком. Говорят, когда после войны памятник освободили от укрытия, на груди Петра оказалась Звезда Героя Советского Союза, нарисованная кем-то мелом.

Если верить современному фольклору, Медный всадник и сегодня нас охраняет и спасает. Согласно одной легенде, во время приближения наводнений статуя Петра оживает, и царь на коне мечется по городу, предупреждая горожан об опасности. Согласно другой, он поворачивается на своем гранитном пьедестале, как флюгер, указывая направление ветра истории.

А еще говорят, что едва на город опускается ночная тьма, как призрак Петра покидает свою могилу в Петропавловском соборе и, «стуча по каменным плитам каблуками своих исполинских ботфортов, и поскрипывая дубинкой, в зеленом преображенском мундире и прострелянной треуголке», проходит по городу, по-хозяйски осматривая и оценивая все вокруг. И только когда куранты собора начинают отбивать утренние часы, он возвращается в свою могилу.

Кроме Петра I, посмертной жизни в городском фольклоре удостоились и другие представители рода Романовых. Так, незадолго до своей кончины с собственным призраком встретилась Анна Иоанновна. Однажды ночью, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, а дежурный офицер уселся отдохнуть, часовой вдруг скомандовал: «На караул!» Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, ходила взад и вперед по зале. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается выяснить о намерениях императрицы. Тут он встречает Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, — отвечает тот, — я только что от государыни. Она ушла в спальню». — «Взгляните сами, — возражает офицер, — она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», — говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтобы на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… сталкивается со своим двойником. «Дерзкая!» — говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят, как стоят две Анны Иоанновны и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня произносит: «Это моя смерть» — и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна скончалась.

До сих пор в покоях парковых сооружений Ораниенбаума мелькают тени их владельцев. Призрак Екатерины II, склонившийся над стеклярусной вышивкой, можно увидеть в окнах Китайского дворца, а тень ее мужа Петра III — в личном кабинете его дворца. Современные сотрудники дворца давно заметили, что предметы личного пользования императора имеют привычку менять свое положение. То шпага окажется не в том положении, то ботфорты развернутся, то обшлага мундира загнутся. Поэтому у музейщиков выработалась привычка, входя утром в комнату императора, произносить: «Здравствуйте, ваше величество. Извините, что мы вас побеспокоили».

В 1814 году, находясь в Париже, Александр I, склонный, как известно, к мистицизму, побывал у знаменитой парижской гадалки Ленорман. Ему захотелось узнать о своем будущем. Мадам Ленорман подвела его к «волшебному зеркалу», в котором он увидел все, что произойдет в Петербурге с момента его смерти до восстания на Сенатской площади и воцарения Николая I. Сначала он увидел в зеркале самого себя, потом на мгновение мелькнул его брат Константин. Тень Константина заслонила «внушительная фигура» другого его брата — Николая. Призрак Николая долго оставался без движения. После этого Александр увидел какой-то хаос и трупы. Если вспомнить, как развивались, стремительно сменяя друг друга, события в период между смертью Александра I и воцарением Николая I, то надо признать, что «волшебное зеркало» Ленорман оказалось пророческим. Константин, который по праву старшинства должен был стать императором, от престола отказался, и его место занял Николай, чье царствование началось с подавления восстания декабристов на Сенатской площади.

Среди сотрудников Эрмитажа живут романтические легенды о призраках императоров — владельцев Зимнего дворца. Понятно, что ведут они себя по-разному. Николай I «молчалив и крайне необщителен». О том, что это император, можно судить разве что по осанке, бакенбардам и строгому мундиру. Тень императора Николая II неслышно ступает по музейным паркетам, он скромен и застенчив. Чаще всего он появляется в так называемом «темном коридоре», рядом с которым находится «восковая персона» Петра Великого.

Однако вряд ли кто-нибудь более подходил для посмертной жизни в образе призрака, чем самый мистический император в истории России Павел I. Сорок лет терпеливого и напряженного ожидания престола, который, как он сам не без оснований считал, принадлежал ему по праву рождения и который был вероломно захвачен его матерью Екатериной II, наложил определенный отпечаток на его психику. Фактически он был отлучен от «большого двора» и прозябал со своим «малым двором» в Гатчине. Среди современников Гатчинский дворец называли «Русским Эльсинором». Его владелец, как мы уже говорили, ассоциировался с оскорбленным и униженным в своем достоинстве шекспировским Гамлетом. Роли Гертруды и Клавдия достались Екатерине II и ее любовнику Григорию Орлову.

Едва вступив на престол после кончины матери, Павел приказывает строить Михайловский замок, сыгравший столь трагическую роль в его судьбе. Здесь он прожил всего сорок дней, здесь был убит, и здесь же родились первые легенды о появлении его призрака.

Призрак убитого императора имеет почти точную дату рождения. В 1819 году Михайловский замок, долгое время пустовавший, передали Инженерному училищу, юнкера которого уверяли, что каждую ночь, ровно в 12 часов, в окнах первого этажа появлялась тень Павла I с горящей свечой в руках. Правда, однажды выяснилось, что этой тенью оказался проказник юнкер, который, завернувшись в казенную белую простыню, изображал умершего императора. В другой раз таким призраком представился еще один шалун, который решил пройти из одного окна в другое по наружному карнизу садового фасада замка. Третий, стоя однажды на дежурстве, решил отдать рапорт якобы увиденному им призраку Павла I. Говорят, сил у него хватило только на то, чтобы отрапортовать. Затем он упал в обморок и долго лежал без сознания, пока не был приведен в чувство случайно проходившими товарищами.

Так будто бы начиналась долгая история знаменитого призрака Михайловского замка. Правда, еще строители, ремонтировавшие Михайловский замок накануне передачи его Инженерному училищу, если верить легендам, «неоднократно сталкивались с невысоким человеком в треуголке и ботфортах, который появлялся ниоткуда, словно просочившись сквозь стены, важно расхаживал по коридорам взад и вперед и грозил работникам кулаком». Если верить фольклору, призрак очень напоминал экспансивного и эмоционального императора Павла Петровича.

Многие современные обитатели замка до сих пор утверждают, что неоднократно видели призрак императора, играющего на флажолете — старинном музыкальном инструменте наподобие флейты. До сих пор в гулких помещениях бывшей царской резиденции таинственно поскрипывает паркет, неожиданно и необъяснимо стучат двери и при полном отсутствии ветра настежь распахиваются старинные оконные форточки. Обитатели замка, как завороженные, отрываются от дел и тихо произносят: «Добрый день, ваше величество».

Наконец, родилась легенда о том, что каждую ночь, в 0 часов 47 минут, в окне комнаты Михайловского замка, где находился смертный одр убитого в возрасте 47 лет императора, появляется призрак Павла I. Призрак со свечой в руках стоит до тех пор, пока мимо не пройдет 47-й прохожий.

Встречается призрак убиенного императора Павла Петровича и в Гатчинском дворце. С его неприкаянным духом будто бы по ночам можно встретиться в дворцовых залах. С ним не раз сталкивались современные работники дворца-музея. А еще в ночных коридорах Гатчинского дворца можно расслышать едва уловимый шорох платьев. Это, утверждают они, проскальзывает тень любовницы императора — фрейлины Екатерины Нелидовой. Мистика витает и вокруг дворца. Проходя Собственным садиком, ночные прохожие вздрагивают от мерного топота копыт и приглушенного лая собак. Это напоминают о себе погребенные здесь любимцы императора Павла I — животные, сопровождавшие его при жизни.

3

Персонификация призраков позволяет петербургскому городскому фольклору максимально приближать художественный вымысел к художественному правдоподобию и создавать привлекательную иллюзию правды. Вот только один пример. Известно, что на последней встрече Николая II с Иоанном Кронштадтским император, предчувствуя свою трагическую кончину, сказал: «Могилу мою не ищите». Через много лет эта загадочная фраза породила легенду о верной и преданной фрейлине Анне Вырубовой. Будто бы один раз в году, в день рождения расстрелянного императора, призрак этой, по утверждению фольклора, вечной девственницы, оплеванной и оболганной потомками, на которую до сих пор низвергаются потоки грязи, покидает могилу и бродит в поисках места погребения последнего русского царя. Говорят, только после 1991 года, когда прах Николая II обрел наконец покой под сводами петербургского Петропавловского собора, призрак Вырубовой перестал появляться на земле.

В значительной степени репутацию Вырубовой подпортила ее дружба с Распутиным, этим развратившим империю «вампиром, пролезшим в ампир». Он так втерся в доверие императорской семьи, что после его смерти императрица Александра Федоровна намеревалась «устроить нечто вроде мемориальной квартиры» в доме 64 по Гороховой улице, где жил и «излечивал от похоти» суеверных представительниц высшего света неутомимый старец. Устроить музей не успели, однако до сих пор обитатели дома на Гороховой время от времени встречаются с призраком «старца». Иногда призрак «позволяет себе легкие шалости в виде поглаживания живых по интимным местам. Мужчин он гладит сзади, а женщин — спереди».

Появление в Петербурге призраков с конкретными подлинными именами известно давно. От петровской эпохи достался нам призрак выездного лакея Петра I француза Николая Буржуа, поразившего императора своим гигантским ростом в 2 метра 26,7 сантиметра. Петр уговорил его приехать в Россию, а когда тот умер, велел его скелет выставить в Кунсткамере. В елизаветинские времена каким-то образом скелет утратил свой череп. Чтобы не смущать безголовым скелетом посетителей, работники Кунсткамеры укрепили на его шейных позвонках другой более или менее подходящий череп. Однако заметили, что с тех пор по ночам скелет Буржуа бродит по музейным залам в поисках собственного черепа.

С екатерининских времен бродит по городу призрак несчастной княжны Таракановой, жертвы коварного графа Алексея Орлова, который по приказанию Екатерины II отыскал самозванку в Европе, влюбил в себя, а затем клятвами, посулами и обещаниями заманил в Петербург и сдал властям. Согласно легендам, Элизабет Тараканова погибла во время наводнения, не то забытая, не то специально оставленная в каземате Петропавловской крепости. Однако живет легенда, что не погибла несчастная женщина, а бродит по городу с ребенком от графа Орлова на руках, проклиная тот день, когда поверила вероломному обольстителю. Иногда ее призрак можно увидеть под стенами Петропавловской крепости, иногда возле Чесменского дворца, воздвигнутого в честь одной из блистательных побед графа.

В 1780 году в России появился известный авантюрист граф Калиостро. Долгое время Калиостро жил в доме И. П. Елагина на Елагином острове. Там будто бы по его совету глубоко под павильоном Пристань был устроен секретный зал, куда из Елагина дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний.

Однажды Калиостро взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло потому, что императрице стало известно о любовной связи хорошенькой супруги Калиостро Лоренцо с князем Григорием Потемкиным. Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, будто бы его призрак видели одновременно на всех «пятнадцати» столичных заставах. Говорят, бродит где-то и призрак Ивана Перфильевича Елагина, одного из видных деятелей русского масонства. Место и время его появления никому не известны, только все в Петербурге знали, что при вскрытии его могилы гроб, как утверждает фольклор, оказался пустым.

Современные легенды утверждают, что в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется тень графа Калиостро с масонскими символами в руках — молотком и треугольником каменщика. Если удастся с ним встретиться глазами, то можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой загадочной позе, затем поворачивается и медленно уходит в зазеркалье.

В 1764 году Екатерина II учредила Академию художеств. Ее бессменным президентом на протяжении всего ее царствования был Иван Иванович Бецкой, а первым директором — архитектор Александр Филиппович Кокоринов. По его совместному с архитектором Валлен-Деламотом проекту на Васильевском острове, на набережной Невы для академии возвели специальное здание. По окончании строительства Екатерина выразила желание его осмотреть. Сопровождал высокую гостью Кокоринов. Во время осмотра Екатерина случайно прислонилась к свежевыкрашенной стене и испачкала платье. В сердцах она выразила неудовольствие, и «незадачливый архитектор не сумел пережить монаршего гнева». В ту же ночь, если верить легендам, он повесился на чердаке академии. Впрочем, согласно документальным свидетельствам, Кокоринов вообще не покончил жизнь самоубийством, а умер в своей постели «от водяной болезни», был исповедан в Симеоновской церкви и погребен в ограде старейшего в Петербурге Сампсониевского собора на Выборгской стороне.

Легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств бытует и в наши дни. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры академии, нет-нет да и раздаются редкие и непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, тень легендарного архитектора, вооруженная чертежными инструментами, бродит по чердакам и лестничным переходам. И если встретится со студентом перед экзаменом, то это всегда приводит к несчастью — к несданному экзамену.

Младшим современником Кокоринова был скульптор Михаил Иванович Козловский. Он окончил академию через год после смерти его первого ректора. Умер Козловский в 1802 году и был похоронен на Смоленском кладбище, что находится недалеко от академии. Сохранилась легенда, что по ночам во время наводнений призрак скульптора приходит к главным воротам академии и, перекрикивая шум воды и вой ветра, умоляет впустить его внутрь: «Это я, скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворите».

Одним из самых загадочных районов Петербурга считается территория в границах от Фонтанки до Литейного и Владимирского проспектов по обе стороны Аничкова моста. Известно, что этому месту петербургская фольклорная традиция приписывает некоторые мистические свойства. В народе его называют «Район двойников». Будто бы именно здесь, как мы уже говорили, во дворце, стоявшем на месте Троицкого подворья, Анна Иоанновна незадолго до смерти увидела своего двойника. Не случайно по этим местам проводит героя своей повести «Двойник» Голядкина-младшего Федор Михайлович Достоевский. Здесь чаще всего можно столкнуться с призраками прошедших времен. О некоторых их них мы расскажем.

Вскоре после окончания строительства Шереметевского дворца на Фонтанке Екатерина II арендовала его, чтобы поселить там отмеченного монаршей милостью молодого красавца камер-юнкера Жихарева. Еще даже не приближенный к покоям любвеобильной государыни, новый претендент на роль фаворита тем не менее вызвал острую ненависть хозяина царской опочивальни Платона Зубова. Опасаясь близкой опалы, он будто бы «подослал к Жихареву наемных убийц, которые и настигли юношу в Белом зале дворца». С тех пор в «Фонтанном доме», как называют в народе Шереметевский дворец, живет легенда о призраке камер-юнкера, взывающего к отмщению.

Другим призраком «Фонтанного дома» стала Прасковья Ивановна Жемчугова, известная крепостная актриса, которая выступала в подмосковном театре Шереметевых в Кускове. В середине 1790-х годов в нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году Шереметев вместе со своей возлюбленной переехал в Петербург. Здесь они тайно обвенчались и начали готовиться к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. С тех пор старинные стены «Фонтанного дома» хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

В двух кварталах от Шереметевского дворца, на Загородном проспекте, жил лицейский товарищ Пушкина, издатель альманаха «Северные цветы» Антон Дельвиг. Суеверный и мистически настроенный, он постоянно чувствовал приближение своей ранней смерти. По воспоминаниям современников, Дельвиг любил порассуждать о загробном существовании и, в частности, об обещаниях, данных при жизни и исполненных после смерти. Как-то раз он вполне серьезно взял обещание со своего приятеля Н. В. Левашева и в свою очередь пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной кончины Дельвига, и, конечно, Левашев о нем совершенно забыл. Но вот ровно через год после смерти поэта, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же не говоря ни слова, удалился».

Вблизи дома Дельвига проходила Троицкая улица, названная так по упомянутому нами Троицому подворью. В 1929 году улице присвоили имя композитора Антона Григорьевича Рубинштейна, жившего здесь, в доме № 38, с 1887-го по 1891 год. Этот короткий период оставил заметный след в городском фольклоре, согласно которому призрак Рубинштейна, сопровождаемый звуками его музыки, льющейся из окон дома композитора и дирижера, время от времени появляется на улице его имени.

Покидая район двойников и призраков, вернемся к началу Невского проспекта. В марте 1881 года в Петербурге, на Семеновском плацу казнили участницу покушения на Александра II, молодую 28-летнюю правнучку графа К. Г. Разумовского и дочь петербургского гражданского губернатора Софью Перовскую. Однако в народе до сих пор живет легенда, что вовсе не повешена она на Семеновском плацу, что «жива она, не жива, но только призрак ее появляется». Каждый год в марте, когда Петербург темен и на улицах его пусто, а ветер и мокрый снег слепят глаза, ее призрак можно увидеть на крутом мостике, переброшенном через Екатерининский канал, как тогда, 1 марта, когда она взмахнула платком и «подала сигнал, чтобы бросить бомбу под черные сани императора».

4

Понятно, что среди призраков подлинных и хорошо известных персонажей петербургской истории встречаются и их безымянные коллеги по загробной жизни. В этом смысле в первую очередь надо отметить загадочный призрак Белой Дамы, доставшийся нам в наследство вместе с некоторыми другими странствующими героями средневековой европейской низовой культуры. В мифологии Франции, Германии или Чехии Белая Дама считается одним из главных персонажей. Появляется она в образе женщины неземной красоты, с длинными белокурыми волосами и отождествляется с городскими привидениями или лесными духами. Иногда она помогает людям найти дорогу, сориентироваться в пространстве, обрести покой или уверенность. Но чаще всего Белая Дама предсказывает приближение смерти. Так, например, знаменитая «Берлинская Белая Дама» предвосхитила смерть большинства прусских венценосцев. В то же время известно, какое сильное взаимовлияние оказывали прусская и русская культура друг на друга. Нельзя забывать, что большинство невест для русских царственных особ были подысканы в германских герцогствах. Многие из них становились русскими императрицами. Может быть, в том числе и поэтому Белая Дама именно в качестве предсказательницы смерти прижилась в Петербурге.

Впервые, если верить фольклору, призрак Белой Дамы появился в Аничковом дворце. Поговаривали, что по дворцу бродит неприкаянная душа некой юной смолянки, которую совратил император Николай I, будучи еще наследником престола. Будто бы бедная девушка с горя кинулась в Фонтанку и утонула. По свидетельству одной из фрейлин, призрак Белой Дамы видели во дворце за несколько дней до кончины Николая I. С призраком несчастной смолянки встречались и другие русские императоры. Александру II еще в юности Белая Дама предсказала, что он благополучно переживет несколько покушений на собственную персону. На свидании с Николаем II она коснулась его уст «холодной ладонью» и предсказала, что он станет последним русским царем. Видели призрак Белой Дамы в белом бальном платье и золотых туфельках незадолго до смерти императора Павла I и в Михайловском замке.

До революции призрак Белой Дамы несколько раз являлся гвардейцам Кавалергардского полка, шефом которого была императрица Александра Федоровна, кстати, тоже немка по происхождению. По ее желанию маршем полка стал марш из оперы Буальдье «Белая Дама». Кроме того, на гвардейском жаргоне «белая дама» означало холодное оружие, то есть саблю, с которой гвардейцы никогда не расставались и которая считалась их верной подругой. Среди гвардейцев жила полковая легенда о том, что призрак женщины в белых одеждах появляется каждый раз накануне катастрофических событий. Так, по утверждению гвардейцев, один раз призрак Белой Дамы появился в Зимнем дворце накануне Первой мировой войны, второй раз — на бруствере окопа за два дня до отречения Николая II от престола.

Если верить фольклору, с призраком Белой Дамы можно встретиться и сегодня. Время от времени он появляется в Саблинских пещерах. Говорят, что это тень некогда заблудившейся и погибшей женщины-спелеолога. Тот, кто с ней повстречается, обязательно поддастся ее манящим приветливым жестам и будет все дальше и дальше удаляться от входа. В конце концов он обязательно заблудится в подземных лабиринтах и погибнет.

В марте 2008 года в Петербурге появилась еще одна Белая Дама. Некая девушка по имени Татьяна из Краснодарского края приехала в Петербург, купила билет и поднялась на колоннаду Исаакиевского собора. Неожиданно перелезла через ограждение на крышу и, как сообщали газеты, прыгнула вниз с высоты 30 метров. Предполагается, что она покончила жизнь из-за ссоры с любимым. Через несколько дней средства массовой информации сообщили о том, что в Петербурге родилась легенда о призраке Белой Девы, которая в полночь появляется на ступенях Исаакиевского собора и бродит, останавливаясь на мгновение у каждой колонны.

Появился призрак барышни в платье начала XX века и в стенах Мариинского дворца. Его видели некоторые депутаты Законодательного собрания с фантастически богатым воображением. Призрак появился в так называемом Помпейском коридоре. Как потом выяснилось, в 1903 году в этом коридоре будто бы и в самом деле была убита некая юная барышня.

По законам отражения, исправно действующим в мире легенд и сказок, наличие призрака Белой Дамы предполагает существование призрака Черной Дамы. Так оно и оказалось на самом деле. Традиция средневековой Европы на Черную Даму возложила роль блюстительницы нравов. Тень женщины в черном следила за поведением красивых молодых женщин, особенно перед их вступлением в брачный союз, напоминала об избыточно декольтированных или слишком коротких платьях, развязных жестах, вызывающих взглядах и двусмысленных улыбках. В практике русского городского фольклора призрак в черных одеждах лишен гендерных свойств. Это чаще всего бесполое существо в темных монашеских одеяниях. В одном случае это призрак замурованной в стене Смольного монастыря монахини, пугающей по ночам боязливых смолянок. В другом — призрак монаха в черном, стерегущего спрятанные сокровища дворца Бобринских на Галерной улице. В третьем — призрак расстрелянного священника Владимирской церкви, который с укоризной проходит сквозь оцепеневших от ужаса сотрудников книгохранилища Академии наук, располагавшегося в здании церкви после ее закрытия для верующих. Впрочем, иногда тень в черном платье обретает отчетливые женские формы. Например, такой призрак с лицом, закрытым черной вуалью, появляется в Русском музее. Тень женщины в черном молча стоит, прислонившись к стене, и тихо наблюдает за поведением посетителей. Но стоит посмотреть на нее в упор, как тень Дамы тут же «растворяется в воздухе».

Происхождение того или иного призрака может быть самым невероятным. Так, в середине XIX века в одном окраинном районе Петербурга жила со своей юной воспитанницей некая старушка. К ним в дом зачастил молодой «чиновник приятной наружности». Вскоре стало понятно, что обе женщины влюбились в него. Понятно, что он предпочел молодую. Влюбленные повенчались, затем сыграли свадьбу и переехали на другую квартиру. Старушка осталась одна. Но долго выдержать одиночество не смогла. Однажды она отправилась на поиски дома, где поселилась ее счастливая соперница, отыскала его, взошла на последний этаж, позвонила в дверь и, не дожидаясь ответа, выбросилась из окна на каменные плиты двора. Дом этот еще совсем недавно стоял на углу Фонтанки и Невского проспекта. В советские времена в нем располагался районный исполнительный комитет. И жила в этом доме легенда о призраке влюбленной старушки, которая по вечерам «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия».

В конце XX века появилась легенда о призраке летящего мальчика, который жил в новом доме на Березовой аллее, на территории бывшего пригородного совхоза «Ручьи». Однажды мальчику показалось, что он умеет летать. Забравшись на вершину одной из берез, он раскинул руки и… полетел в сторону другой березы. Мальчик погиб. Но с тех пор жители местных кварталов утверждают, что если очень захотеть, то и сегодня можно разглядеть между двумя березами тень летящего человека.

Иногда призраки приобретают самые неожиданные формы. В марте 1917 года был разгромлен и сожжен старинный Литовский замок на берегу Крюкова канала. Это необычное для Петербурга романтичное здание было возведено в 1787 году. Его фасады украшали семь башен, отчего в народе он назывался Семибашенным. В начале XIX века, когда в нем разместили так называемый Литовский мушкетерский полк, замок окрестили Литовским. С 1823 года его мрачные сырые помещения использовали в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала вплоть до Февральской революции 1917 года.

Тюрьма имела собственную церковь, крышу которой украшала фигура ангела с крестом в руках. Такой же ангел охранял одну из тюремных башен. Один из ангелов, согласно преданию, по ночам обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали, что если он постучит в камеру к кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Однажды в Страстную субботу ангел якобы выломал решетку на окне камеры «одного невинно осужденного и, усыпив часовых, вывел его за ворота тюрьмы». Два раза в году, на Пасху и в Рождество, ангел являлся заключенным во сне, благословлял их и приносил вести от родных.

Когда заключенные впервые входили в тюрьму, они обращали взор на крышу замка. Им казалось, что ангел едва выдерживает тяжесть креста, и во все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда ангел уронит крест, и все выйдут на свободу». Так оно и случилось. В марте 1917 года толпы революционно настроенных петроградцев подожгли и затем разрушили этот зловещий символ ненавистной монархии, а всех заключенных выпустили на свободу.

Сказать, что призраки совсем уж заполонили Петербург, нельзя. Однако в старом Петербурге полиции было известно более двадцати домов, в которых происходили таинственные мистические события, объяснить которые земной логикой было невозможно. Одним из таких домов был особняк на Песках, считавшийся среди обывателей клубом самоубийц. По ночам из этого дома слышались стоны и похоронная музыка, а в окнах можно было разглядеть и мятущиеся призрачные тени. Среди местных жителей Петроградской стороны дурной славой пользовался дом на Большой Дворянской улице. Рассказывали, что здесь «замаскированные покойники» играли в карты при свете черепов, «глазницы которых горели неземным огнем». Известен был и заколдованный дом на Университетской набережной, рядом с Академией художеств. Со стороны Академического переулка дом был закрыт глухим забором и не имел подъезда. В доме никто не жил, но по ночам там происходило нечто загадочное: «летали шашки паркетного пола и выли привидения». Таинственные духи летали и над таинственным безлюдным домом на Каменном острове.

В 1780–1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семеновской площади. Один из домов по набережной Фонтанки, 81 принадлежал Яковлеву. Затем перешел в собственность к Евментьеву, по фамилии которого и вошел в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри этого дома до сих пор сохранилась так называемая ротонда — круглое в плане помещение трехэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами на третьем. В конце 1960–1970-х годов ротонда превратилась в одно из самых мистических мест Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как говорят сейчас, тусовки, ленинградской молодежи. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы и таинственные знаки на стенах. Ныне, выкрашенные в грязновато-зеленый цвет, они сверху донизу оказались заполнены граффити самого разного содержания — от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что каждый, кто оставит запись на стене ротонды, тем самым духовно очистится.

Винтовая лестница в Ротонде заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то ни было эхо. Согласно поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают, если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Старожилы молодежных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом ротонды висела загадочная длинная веревка. Веревка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная задумчивая красавица в темно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и тихо напевала. Как она входила в ротонду или выходила оттуда, никто не знает. Однажды она в ротонде вообще не появилась, и с тех пор ее уже никто никогда не видел.

Судя по местному фольклору, в ротонде произошел еще один удивительный случай, правда, закончившийся не столь трагически. На одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. Потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго. Говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели. Перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид. Как будто ничего не произошло.

Кроме отдельных зданий, на подозрении полицейских чинов были целые районы. Так постоянно появляются призраки в пустующих корпусах старинных конюшен в Знаменке. В конце XIX века можно было услышать страшные рассказы о духах, прогуливающихся по ночам среди развалин Стрельны. Призраки замученных жертв появлялись на берегах Фонтанки и Ждановки, где во времена Анны Иоанновны находились тайные службы герцога Бирона.

С легендами о жертвах бироновщины перекликаются современные легенды о жертвах сталинского террора. Сохранилась страшная легенда о водолазах, которые по просьбе некой вдовы искали на дне Невы тело ее мужа — офицера, убитого в подвалах «Большого дома». Первый из них в буквальном смысле слова сошел с ума от увиденного. Когда в воду спустился другой водолаз, то сразу же «подал тревожный сигнал»: «У них тут митинг!» — в ужасе кричал он в телефонную трубку. Оказалось, что к ногам убитых и потопленных был привязан груз. Сильным течением тела мертвецов подняло и «трепало так, что они размахивали руками, качали головами», и создавалась жуткая картина митинга мертвецов.

5

Мы уже говорили, что попытка реанимации эпохи рыцарства в условиях России была предпринята самым безнадежным идеалистом и романтиком XVIII столетия императором Павлом I. Игрушечная крепость Бип была на полном серьезе внесена в реестр военных укреплений Российской империи. Михайловский замок, со всех четырех сторон окруженный реками и каналами, на ночь отделялся от города подъемными мостами и становился неприступным. Гатчинский дворец охранялся от внешнего мира средневековыми сторожевыми башнями. Чтобы усилить связь с Европой, Павел ввел в регулярные русские войска прусскую форму. И, наконец, демонстрирует всему миру свое рыцарство эффектным политическим ходом. В 1798 году после захвата острова Мальта французскими войсками под командованием Бонапарта и разгона рыцарского Мальтийского ордена госпитальеров Павел возлагает на себя обязанности Великого приора Мальтийского ордена с учреждением приората на территории России. Для этого в Гатчине строится Приоратский дворец, а в Петербурге — Мальтийская капелла с троном Гроссмейстера ордена.

Эпоха рыцарства в России оказалась короткой. С гибелью Павла I она закончилась. Однако легенды о ней живут до сих пор. И в первую очередь легенды о многочисленных подземных ходах, якобы культивировавшихся в Петербурге по воле императора. Это не совсем так. Первый и, пожалуй, самый легендарный подземный ход достался Павлу Петровичу по наследству от прежнего владельца Гатчины графа Орлова. Это чисто декоративное парковое сооружение на берегу Серебряного озера, широко известное как грот «Эхо», на самом деле представляет собой выход из подземной галереи, которую соорудил Григорий Орлов между дворцом и озером, будто бы для того, чтобы не оказаться застигнутым врасплох в случае неожиданной опасности. Со временем эта функция подземного хода была забыта, а о гроте начали говорить как об уникальном акустическом сооружении, насладиться эффектами которого многие специально приезжали из Петербурга. Рассказывали, что если, приблизившись к решетке грота, произнести какую-нибудь фразу, «она сейчас же бесследно пропадет, но секунд через сорок, обежав по разным подземным извилинам лабиринта, вдруг, когда вы уже совсем позабыли о ней, огласится и повторится с необъяснимой ясностью и чистотой каким-то замогильным басовым голосом». Говорят, что если крикнуть: «Павел!», то в ответ из темноты подземелья раздастся зловещее: «Умер». А если придать вопросу еще и поэтический ритм, то эхо тут же подхватит правила игры и ответит тем же:

— Кто здесь правил?

— Павел. Павел.

В Гатчине живет легенда и о другом подземном ходе. Якобы Павел приказал соединить свой личный кабинет в Часовой башне Большого императорского дворца с кабинетом приора Мальтийского ордена в Приоратском дворце. Рассказывают и о других подземных ходах, либо малоизвестных, либо совершенно забытых во времени. Иногда они напоминают о себе самым неожиданным образом. Так, когда в 1950-х годах бесследно исчез памятник Ленину, гатчинцы уверяли, что он провалился в один из таких ходов.

О подземном ходе, прорытом под рекой Славянкой и ведущем из крепости Бип в Павловский дворец, мы уже говорили. А вот о подземном ходе от Невы к церкви Иоанна Предтечи на Каменном острове мало кто знает. Говорят, по этому ходу император тайно проникал в свой семейный храм и пел в хоре.

Наиболее драматические легенды о подземных ходах времени царствования Павла Петровича связаны с Михайловским замком. Один из них якобы был прорыт из спальни императора под фундамент памятника Петру I перед замком. Будто бы застигнутый убийцами в ночь с 11 на 12 марта 1801 года врасплох, Павел просто не успел воспользоваться этим единственным шансом на спасение и погиб, навеки унеся с собой в могилу его тайну.

Со смертью Павла жизнь Михайловского замка в фольклоре не прервалась. Продолжали рождаться все новые и новые легенды, в том числе и легенды о подземных ходах. Один из них вел из замка в Мальтийскую капеллу, другой — в казармы Павловского полка, третий — в Михайловский замок из дома № 16 по набережной реки Фонтанки, где с 1826 года располагалось пресловутое Третье отделение. В скобках отметим одну важную особенность, свойственную исключительно фольклору. Ни современных казарм Павловского полка, ни Третьего отделения в эпоху Павла I еще не существовало, а Михайловский замок ко времени появления этих легенд уже никакой административной или политической функции не выполнял. И тем не менее легенды появились. Видимо, значение всех этих архитектурных реалий и исторических событий, связанных с ними, для жизни Петербурга было так велико, что смешение хронологической последовательности для фольклора уже не имело никакого значения. В отличие от официальной историографии, он мог себе это позволить.

Количество подземных ходов в Петербурге впечатляет. Только из Зимнего дворца, если верить фольклору, в разные направления ведет целых одиннадцать подземных тоннелей. Так, существует легенда о подземном ходе во дворец из капеллы. Им пользовались юные певчие, чтобы никакая питерская непогода не могла повлиять ни на их голоса, ни на своевременность их прибытия. Вели специальные подземные ходы в Исаакиевский и в Петропавловский соборы. Секретный подземный ход соединял Зимний дворец с Манежем. Если верить легендам, он позволял проехать по нему верхом на коне.

Возможно, все эти легендарные истории, в свою очередь, породили легенду о «царском метро», которое будто бы проложили в последней четверти XIX столетия между всеми дворцами вдоль Дворцовой набережной, от Мраморного до Зимнего. Чтобы «уберечь их царственных владельцев от бомб террористов».

Кроме Зимнего дворца, подземными ходами были снабжены и другие здания культового или культурного назначения. Если верить фольклору, тайными подземными переходами соединялись между собой Аничков дворец и дворец Белосельских-Белозерских. Пользовались подземным ходом актеры, играя одновременно на сцене Театра комедии и Александринского театра. Между мечетью и домом эмира Бухарского на Каменноостровском проспекте был прорыт еще один подземный ход. Свои подземные ходы городской фольклор приписывает церкви Святой Екатерины на Кадетской линии Васильевского острова, местной церкви в Графской Славянке, которой пользовалась известная светская львица николаевского царствования Юлия Самойлова.

Задолго до эпохи метростроения многочисленные подземные ходы пересекали каменное ложе Невы. Из Таврического дворца на правый берег Невы вел подземный ход, по которому князь Потемкин-Таврический мог проехать в карете, запряженной четверкой коней. Подземный ход, прорытый под Невой будто бы по приказанию Николая II, использовался им для посещения Матильды Кшесинской, особняк которой находился на противоположной стороне реки. В 1820 году на правом берегу Невы митрополитом Михаилом был основан загородный архиерейский дом для больных и престарелых монахов Александро-Невской лавры. Постепенно это общежитие, или по-гречески — киновия, расширилось, обросло хозяйственными и служебными постройками, объединенными не то подземными переходами, не то подвалами для хранения продуктов. Народная фантазия создала таинственную легенду о том, что подземный ход проходил под Невой и связывал киновию с лаврой и что некоторые «пронырливые лаврские монахи, каким-то образом про него пронюхав, пользовались им для посещений охтинок». По воспоминаниям старожилов, один из этих подземных ходов существовал еще перед Первой мировой войной. Он выходил к Неве, и какой-то монах пользовался им «для своих занятий моржеванием». Вся система подземных переходов погибла якобы при строительстве набережной в 1930-х годах.

XX век возложил на подземные ходы новые, не свойственные ему ранее функции. С началом Первой мировой войны Петроград погрузился в кошмар шовинистического угара. Всюду мерещились шпионы. Шпионами слыли владельцы гостиницы «Астория», по национальности немцы. Шпионами считались все сотрудники немецкого посольства, здание которого находилось напротив «Астории». Утверждали, что между посольством и гостиницей, под Исаакиевской площадью прорыт подземный ход. Разъяренные лавочники начали крушить все немецкое, что попадалось под руку. Били стекла витрин немецких магазинов. Громили немецкие булочные. На ненавистных коней на крыше германского посольства накинули аркан. Сотни патриотических рук ухватились за веревку, и кони рухнули на землю. Чрево одного из них, как утверждают легенды, разверзлось, и изумленная толпа увидела радиопередатчик.

По наследству от царских времен шпиономания досталась советской власти. Шпионы чудились всюду. Под особым подозрением числилась творческая интеллигенция. Говорят, между Большим домом на Литейном проспекте и Домом писателей на улице Воинова был прорыт подземный ход, по которому туда и обратно сновали люди в штатском. Одни присматривали за интеллигенцией по должности, другие доносили на коллег по цеху и товарищей по перу по зову сердца.

Отдельную страницу городского фольклора составляют подлинные, вымышленные или легендарные подземные ходы царскосельских парков. Их много. Если верить фольклору, то Екатерининский дворец еще во времена Екатерины II был соединен ими со всеми основными павильонами и сооружениями обоих парков — Александровского и Екатерининского, а также с казармами лейб-гвардейских полков, располагавшихся на углу Церковной и Малой улиц. Это будто бы позволяло императрице наносить личные, а то и интимные визиты, избегая особой огласки. В 1970-х годах во время проведения ремонтно-реставрационных работ вблизи дворца будто был обнаружен вход во все эти подземные тоннели. Но как это и было принято в те времена, о находке доложили в соответствующие органы КГБ, которые тут же прибыли на место и наглухо замуровали все обнаруженные входы в подземелья и выходы из него.

В основном легенды подземных ходов Царского Села делятся на две группы. Одна из них связана с поисками знаменитой Янтарной комнаты, другая — с таинственными работами по созданию так называемого «Царскосельского метро».

Впервые о таком неординарном способе обеспечения безопасности императорской семьи, как подземное метро, заговорили после январских событий 1905 года в Петербурге. В том же году Николай II с семьей переезжает на постоянное жительство в Александровский дворец Царского Села. Будто бы тогда-то в обстановке строжайшей секретности и «началось строительство царскосельской ветки метро» протяженностью от дворца до царского железнодорожного вокзала на окраине Александровского парка. С началом Первой мировой войны работы приостановились, а затем и вообще были свернуты. Входы частично замуровали бетонными пробками, частично замаскировали под канализационные и иные коллекторы.

Время от времени разговоры о «царском метро» реанимировались в связи с таинственными находками в царскосельских парках. Так, в начале XX века «некие любопытные революционеры» в подземном тоннеле обнаружили клад, забитый долларами и фунтами стерлингов, которые будто бы пополнили партийную кассу эсеров. В 1930-х годах, с началом строительства московского метро, в Детское Село, как тогда называлось старинное Царское Село, для проверки сведений о легендарном «царском метро» была направлена правительственная комиссия во главе с самим Кагановичем. К ее приезду из подземных тоннелей откачали воду, выложили несколько метров рельсовой колеи, отремонтировали насосную станцию и привели все в относительный порядок. Комиссия все внимательно осмотрела. Но тут, если, конечно, верить фольклору, неожиданно случилось невероятное. Каганович предложил опробовать устройство аварийного затопления тоннелей. «Специалисты» из органов с лакейской готовностью рванули рычаг… «и тоннели под хохот присутствовавших за полчаса были затоплены».

И без того легендарная история Янтарной комнаты за долгое время, с момента ее исчезновения из Екатерининского дворца в период фашистской оккупации города Пушкина до наших дней, постепенно приобретала все более и более ярко выраженный детективный характер.

Долгие годы вопрос о территории поиска Янтарной комнаты в фольклоре сомнений не вызывал. Было очевидно, что местом ее возможного захоронения могло быть что угодно, только не Царское Село и не Екатерининский дворец. Если «янтарное чудо» и можно было найти, то только за пределами Советского Союза. Так велика и так безусловна была вина фашистских оккупантов в массовой утрате художественных ценностей страны, что думать по-другому просто не хотелось. Между тем со временем появляется все больше и больше других легенд.

По одной из них, в память о подписании пакта «Риббентроп — Молотов» Сталин решил сделать Гитлеру необыкновенный подарок. Долго не мог выбрать. Наконец вызвал к себе Алексея Толстого: «Вы понимаете в культуре, — сказал он ему, — так скажите, что советский народ должен подарить немецкому народу — своему брату навек, со следующей недели?» Напомним, на «следующей неделе» должен был быть опубликован в печати пакт о дружбе и сотрудничестве между немецким и советским народами. Толстой жил в то время в бывшем Царском Селе и поэтому ответил первое, что пришло в голову: «Янтарную комнату». Сталин поругал его за «такую расточительность», но с идеей согласился: «Только с одной поправкой: дарить немцам надо копию». И тут же были заказаны две копии. Остается только неизвестным, что подарили Гитлеру, а что осталось в Советском Союзе и где это находится.

Если верить другим легендам, одна копия была подарена «небезызвестному другу СССР Арманду Хаммеру, оказавшему советскому правительству важные услуги в первые месяцы войны». Другая копия осталась в экспозиции Екатерининского дворца, и именно ее немцы похитили при отступлении из Царского Села. А оригинал перед самой войной «замуровали в катакомбах царскосельских дворцовых подвалов», где она будто бы до сих пор и находится. Еще по одной легенде, подлинник Янтарной комнаты спрятан в подвалах казарм царскосельской лейб-гвардии или в подземных переходах между Екатерининским дворцом и павильоном «Арсенал» в Александровском парке.

Но если все эти рассказанные нами легенды все-таки предполагают хоть какой-то шанс когда-нибудь найти Янтарную комнату, то другие не оставляют на этот счет никакой надежды. Во всяком случае, на территории Царского Села. Так, например, есть легенда, что Янтарная комната давным-давно найдена. Еще в советские времена ее по распоряжению ЦК КПСС будто бы надежно упрятали в секретных подвалах одного из швейцарских банков. На всякий случай.

6

Как мы знаем, Петербург был построен на гиблых финских болотах, основное население которых составляли, по выражению Пушкина, «убогие чухонцы», едва сводившие концы с концами. Ни о каком богатстве, тем более о его накоплении речи быть не могло. Вот почему первые петербургские легенды о кладах связаны не с Петербургом как таковым, а с Северной войной и шведским оккупационным присутствием в этих краях. Так, известна легенда о шведах, оборонявших крепость Копорье. Перед сдачей крепости русским они будто бы закопали золотую карету и королевскую корону в надежде скоро туда вернуться. В мае 1703 года у реки Сестры Петром была разгромлен большой шведский отряд под командованием Крониорта. Убегая, шведы зарыли армейскую кассу «с 1600 золотых крон и гульденов» под одним из дубов на Дубковском мысу. Они собирались сюда вернуться. Собирались шведы вернуться и в Ниеншанц. Накануне падения крепости они начали рыть подземный ход, чтобы вывезти через него сокровища Ниена. Но не смогли справиться с пресловутыми питерскими грунтами. Подземный ход, в который они уже затащили сундуки с золотом и драгоценностями, затопило невской водой. Единственное, что успели сделать шведы, так это искусно замаскировать следы подземных работ.

Первая известная нам легенда о собственно петербургском кладе — морская. Легенда утверждает о неком займе, который Петр I предоставил дружественной Голландии в виде слитков золота. Золото погрузили на один из первых голландских торговых кораблей, посетивших Петербург. Но корабль на обратном пути был застигнут бурей и затонул «где-то далеко за Кронштадтом». Попытки отыскать затонувшее судно к успеху не привели, и петровское золото до сих пор будоражит неуемные умы кладоискателей.

Забегая вперед, скажем, что петербургскому городскому фольклору известна еще одна легенда о затонувшем золоте. Жители Невской Дубровки рассказывают предание о барже, на которой по повелению Александра III перевозили золото по Неве. Баржа будто бы затонула в непосредственной близости от дачи императора, находившейся в версте от Московской Дубровки.

С золотом связана и одна из первых, если можно так выразиться, «земных» легенд о кладах. Собственно, это даже не клад в обычном понимании слова, но все-таки то, что может привести к обогащению, если, конечно, будет найдено. Согласно этой старинной легенде, в екатерининские времена все подземные реки, питавшие небольшие пруды и лесные ручейки царскосельских парков, были забраны в золотые трубы и объединены в одну общую систему. Понятно, что секрет этот тщательно оберегается от посторонних, дабы исключить возможность частных раскопок.

С Екатериной связана и другая легенда, согласно которой по ее личному указанию были спрятаны сокровища в особняке Бобринского на Галерной улице, построенном ею для своего незаконнорожденного сына от Григория Орлова. Клад недоступен для посторонних, более двухсот лет он ревностно охраняется молчаливой тенью монаха в черной одежде, о котором мы уже говорили. Последние из рода Бобринских, вынужденные после революции 1917 года покинуть родину, однажды предложили советским руководителям указать место, где спрятан клад. Единственным условием было передать половину обнаруженных ценностей им. Говорят, большевики в надежде отыскать сокровища самим не приняли этих условий.

До сих пор не удалось воспользоваться и другим кладом, который «стережет» сама императрица. Он будто бы находится под фундаментом памятника, открытого к столетию со дня вступления Екатерины на престол, в сквере на Невском проспекте, перед главным фасадом Александринского театра. При закладке присутствовали все высшие сановники государства, включая членов императорской фамилии и иерархов Священного Синода. Во время торжественного ритуала одна экзальтированная высокопоставленная особа, не справившись с нахлынувшими чувствами, сорвала с себя перстень и бросила в котлован. Ее примеру последовали другие дамы, а затем и все остальные. В советские времена, если верить слухам, у городских властей не раз возникала мысль об извлечении сокровищ из-под памятника, но каждый раз этому мешали какие-то обстоятельства: то финансовые трудности, то смена первых секретарей обкома партии, то еще что-нибудь.

Традиция зарывать драгоценности в основание строящихся объектов давняя, восходящая к языческим временам человечества. Они служили залогом долговечности здания или сооружения, его оберегами от злых духов, от сглаза, от разрушения, от стихийных напастей и катастроф. Сохранилась легенда о четырех полновесных слитках золота, специально отлитых петербургскими биржевиками и уложенных под четыре угла фундамента при закладке Торговой биржи на Стрелке Васильевского острова.

Та же охранительная роль возлагалась и на якобы отлитое из чистого золота и выкрашенное в черный цвет одно из звеньев знаменитой ограды Летнего сада со стороны Невы. Надежным оберегом должна была служить и необычная заклепка Большеохтинского моста, породившая одну из самых романтических легенд Петербурга. Мост клепаный. Все его многочисленные детали скреплены между собой миллионами металлических заклепок, красиво обнаживших свои геометрически безупречные сферические головки. Выкрашенные в один цвет, они бережно хранят одну затерянную среди них золотую. Найти ее невозможно. Говорят, при очередном ремонте моста в конце прошлого века строители вмонтировали еще одну специально изготовленную заклепку, на этот раз серебряную. Но закрасить не успели. И через два дня она была похищена.

Если верить фольклору, в Петербурге есть и другие золотые клады. Перед зданием Академии художеств на набережной Невы в 1832 году начались работы по устройству пристани. Композиция была украшена привезенными в Петербург древнеегипетскими сфинксами. Они были найдены при раскопках в Фивах и приобретены с одобрения Академии художеств и по решению Николая I русским путешественником А. Н. Муравьевым. Мистические сфинксы с лицом Аменхотепа III пришлись как нельзя более кстати в северной столице.

Загадочные и прекрасные египетские чудища порождают легенды. Одна из них родилась в современном Петербурге. Легенда рассказывает о египтянине, который обнаружил у себя на родине древний папирус. В нем сообщалось о кладе, спрятанном в северной столице. Точное местонахождение клада могут указать только сфинксы, перебравшиеся туда из Египта. Надо было в определенное время встать между ними и слушаться их указаний. Египтянин приехал в Петербург и сделал все, как было указано на папирусе. Вскоре он услышал внутренний голос, повелевающий двинуться в сторону Невы. Египтянин дошел до лестничного спуска, украшенного по обеим сторонам бронзовыми грифонами, сошел по ступеням к воде, вошел в Неву, медленно опустился под воду. И уже никогда не вернулся оттуда.

Об упомянутых грифонах следует сказать особо. В греческой мифологии эти чудовищные птицы, или «собаки Зевса», как их иногда называют, являются хранителями золота в стране гипербореев, то есть на Крайнем Севере, в стране бога северного ветра Борея. В представлении древних греков, страна гипербореев находилась на самом краю ойкумены, на берегах холодного Балтийского моря, известного в Греции как Сарматский океан. Как раз там, где через тысячи лет был основан Петербург, или Северная Пальмира, как его называют до сих пор. Может быть, поэтому скульптурными изображениями четырех грифонов решили украсить Банковский мостик, ведущий через Екатерининский канал к Государственному банку, в подвалах которого до революции хранился золотой запас России. Украшают грифоны в северной столице и невскую набережную перед Академией художеств. После революции грифоны с набережной бесследно исчезли. По времени это странным образом совпало с исчезновением в Сибири золотого запаса России, вывезенного Колчаком. Только в 1959 году грифоны были вновь отлиты и установлены на своих исторических местах. Возможно, тогда и родилась легенда о кладе, охраняемом грифонами под надзором бдительных сфинксов.

Целый цикл городских легенд посвящен кладам, оставленным в Петербурге их владельцами, бежавшими от большевиков за границу после октября 1917 года. Самая известная из них — легенда о золотой люстре Елисеевского магазина. Будто бы одни из самых состоятельных людей в России купцы Елисеевы, владельцы богатейшего магазина колониальных товаров на Невском проспекте, покидая страну, перелили все свои золотые запасы в огромную люстру и повесили ее в центре торгового зала. Люстра должна была дождаться возвращения своих хозяев после падения советской власти. На самом деле никакой люстры в Елисеевском магазине до революции не было. Она не была предусмотрена проектом, да в ней и не было никакой нужды. Торговые места освещались настенными бра. Люстра появилась только в 1930-х годах, когда в центре зала были установлены механические кассы, для работы которых требовалось дополнительное освещение.

Однако легенда упорно продолжала жить, принимая различные и порой самые невероятные варианты. Согласно одного из них, золотая люстра Елисеевыми все-таки была изготовлена, но только повесить они ее не успели. Смонтировали люстру действительно уже при советской власти, но при очередном ремонте магазина во время пресловутой перестройки ее заменили на обыкновенную. Куда делась золотая, никто не знает. Не иначе как висит на какой-нибудь даче так называемых новых русских.

Если верить городскому фольклору, елисеевские богатства были упрятаны не только в хрустальную люстру. При поддержке Горького в конце 1919 года в Петрограде был организован знаменитый Дом искусств, вошедший в литературную историю под аббревиатурой «ДИСК». Он разместился в доме, построенном в свое время для обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Н. И. Чичерина. С середины XIX века дом перешел в собственность купцов Елисеевых, которые, по легенде, сразу после большевистского переворота замуровали в его стены серебряную посуду и ювелирные изделия. По воспоминаниям очевидцев, обитатели Дома искусств — писатели и художники, сценаристы и режиссеры — после очередного получения «особо экзотического пайка, состоявшего из лаврового листа и душистого перца, с голодным блеском в глазах бросались выстукивать коридоры» в поисках пресловутого «елисеевского серебра».

В современном Петербурге живут и другие легенды о спрятанных кладах. Один из них будто бы находится в доме Набокова на Большой Морской. Другой — в самом сердце Петербурга, на Дворцовой площади. Его под охраной солдаток Женского батальона глубокой ночью будто бы лично закопал председатель Временного правительства Керенский.

В феврале 1917 года покинула революционный Петроград балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская. В апреле того же года в ее опустевший особняк на Петербургской стороне въехали новые хозяева. В нем разместились Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как ее называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского генерального штаба для организации революционного переворота в России. Через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад к «немецким деньгам» большевиков не имеет никакого отношения. Будто бы сама Матильда Кшесинская перед бегством из Петрограда зарыла свои сокровища. В современном варианте эту легенду реанимировал двоюродный правнук балерины — депутат Государственной Думы Константин Севенард. Он же будто бы собирается этот клад откопать.

Легенды о кладах на пустом месте не рождаются. Их корни, как правило, уходят в глубины реальных событий. Так, во время одной из крупнейших большевистских акций в Тифлисе было захвачено 250 тысяч рублей. Однако использовать эти деньги на революционные цели не было никакой возможности. Все номера купюр загодя были переписаны и известны полиции. Тогда большевики решили подделать номера денежных знаков. Операция была проделана художниками так искусно, что забракованы были только две купюры, первые цифры в номерах которых были несколько сдвинуты. И тогда, согласно легенде, кому-то из экспроприаторов пришла в голову мысль сохранить эти купюры для истории. Их запаяли в бутылку и упрятали в землю. Ныне эти купюры будто бы хранятся в Музее политической истории России, развернутом в помещениях особняка Кшесинской. Возможно, эта легенда является одним из вариантов легенды о кладе, найденном в одном из подземных тоннелей Царского Села. Совершенно случайно там было обнаружено хранилище, забитое фальшивыми купюрами долларов и фунтов стерлингов. По одной версии, их тут же сожгли, по другой — они «пополнили партийную кассу эсеров».

Не дают покоя кладоискателям и сокровища знаменитого петербургского ювелира Карла Фаберже, покинувшего Россию в 1918 году. Дачу его сына Агафона в пригородном поселке Левашово современники называли «Малым Эрмитажем». Интерьеры дачи были украшены антикварной мебелью, старинными коврами, гобеленами, скульптурой. О самом Агафоне после революции, с легкой руки сотрудников ЧК, распространяли легенды, будто бы он вывез за границу «мешок, набитый царскими бриллиантами». А ценности, которые вывезти не сумел, он якобы зарыл на даче. Летом 1919 года дача была разграблена. Будто бы чекистами. Сотрудникам ЧК фольклор приписывает и похищение «шести чемоданов и саквояжа с золотом», которые Карл Фаберже решил спрятать в сейфах то ли швейцарского, то ли норвежского посольства.

Иногда клады в фольклоре теряют свой конкретный ценностный смысл, выраженный в слитках драгоценного металла, в ювелирных изделиях или в денежных купюрах, и приобретают характерные черты мощного художественного образа, удачно найденной метафоры. Однажды со скоростью молнии по городу пронеслась информация о том, что Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта будто бы еще одна таинственная страница петербургской истории. Обнаружен документ, подтверждающий давние, самые смелые догадки краеведов. Оказывается, под нами находится подземное море нефти, размеры которого не поддаются описанию. Наиболее близко к поверхности земли это гигантское нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно еще в начале XIX века. Именно они будто бы и рекомендовали использовать возводимую в то время Александровскую колонну в качестве своеобразной многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятным, почему гигантская колонна не врыта в землю, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, а свободно стоит на своем основании и удерживается собственным весом.

7

Попытки отыскать клады предпринимались всегда. Иногда они заканчивались удачей. Пыляев рассказывает о кладе, упрятанном на даче Дашковой в Кирьянове. Одно время дача принадлежала графу Завадовскому. Однажды в припадке умопомешательства граф «заложил в стене или зарыл в земле» все свои фамильные драгоценности. Случайно их обнаружил какой-то купец, и «находка послужила началом его значительных богатств».

Но чаще всего поиски кладов заканчивались или неудачами, или курьезами, которые, в свою очередь, становились сюжетами городского фольклора. Однажды героем такого фольклора стал безымянный наследник умершего в эмиграции петербургского креза, сумевшего будто бы перед бегством из Петрограда спрятать золото под полом одного из номеров гостиницы «Европейская». Его наследнику удалось после войны ненадолго в составе какой-то делегации приехать в Ленинград. Он поселился в том же номере «Европейской» и, едва дождавшись ночи, лихорадочно начал вскрывать паркет. И обнаружил-таки металлическую коробку, укрепленную мощным болтом на межэтажном перекрытии. Полночи ушло на преодоление сопротивления металла. Наконец последняя перемычка была перепилена. И в это мгновение гробовую тишину ленинградской ночи взорвал страшный грохот… рухнувшей в ресторанном зале хрустальной люстры. Интурист в ужасе отшатнулся от образовавшегося в полу пролома и, уж никто не знает когда и как, постарался навсегда покинуть Россию.

Однако неудачные опыты обладания чужими богатствами тем не менее не приводят неуемных кладоискателей ни к признанию окончательного поражения, ни к безнадежному отчаянию. Ради будущего обогащения они, как утверждает фольклор, готовы вложить пальцы в пасть грифона на спуске возле Академии художеств и терпеливо ждать, когда загаданное счастье обрушится на них с неба, вырвется из-под земли или всплывет со дна Невы.

Между тем в арсенале городского фольклора есть свои способы мгновенного обогащения. Например, достаточно, ни разу не дрогнув, простоять с монетой на голове под одним из «Американских мостов», что перекинут через Обводный канал вдоль Витебской линии железной дороги, когда над головой со страшным грохотом проносится железнодорожный состав.

Удачи вам, дорогие читатели!

Острая словарная необходимость

Место и роль городского фольклора в системе межчеловеческого общения

№ 12, 2011 г.

1

Пожалуй, наиболее убедительным признаком жизнеспособности любого национального языка является его постоянное стремление к расширению своего словарного запаса. В основном это происходит двумя проверенными многовековым опытом способами. Либо с помощью внутриязыковых словообразовательных процессов, либо за счет внешних заимствований из других языков. Что касается первого, инструментального способа пополнения словника, то он носит скорее качественный, смысловой характер и имеет отношение к художественным, живописным возможностям языка. В этом случае необходимость каждого нового слова, образованного, скажем, с помощью суффикса, приставки, окончания или другого инструментария, чаще всего определяется индивидуальной необходимостью в нем отдельного творца и уже затем становится собственностью всех остальных потребителей языка. Составители толковых словарей хорошо знают, как это важно, и потому каждый раз стараются привести примеры употребления того или иного слова в художественной литературе. Иногда это не происходит, и тогда слово так и остается за пределами академических словарей. Например, многие словесные изобретения, предложенные Александром Исаевичем Солженицыным, так и остались не востребованными словарной системой русского языка.

Второй способ пополнения национального языкового арсенала напрямую связан с конкретной экономической, политической или культурной исторической ситуацией, в которой в разное время находятся страна и ее народ — носитель языка. В России таких заметных периодов было несколько. Впервые древний праславянский язык серьезно пополнился новыми словами в период христианизации Руси, когда вместе с первыми переводами Библии и церковными службами в русский язык пришли греческие, а затем и церковнославянские словообразования. Через несколько веков русский язык почувствовал на себе мощное воздействие тюркских языков, связанное с татаро-монгольским нашествием и позднее — с непосредственной близостью влиятельной Оттоманской империи. В XVI веке, в так называемое Смутное время, на Русь хлынул заметный поток слов из польского языка. В XVIII веке, с началом петровских преобразований, русский язык обогатился экономическими, морскими и военными терминами из нидерландского и немецкого языков. Одновременно русский грамматический словарь начал пополняться французскими и итальянскими словами из области культуры и быта. Процесс этот непрерывен, он имеет ярко выраженный перманентный характер. Например, в настоящее время русский язык испытывает серьезное влияние англицизмов.

К огорчению современных последователей небезызвестного адмирала Шишкова, ратующих за стерильную чистоту русского языка, абсолютное большинство заимствованных слов носит не замещающий, как им кажется, а дополняющий характер. Еще древние римляне говорили: «Rem verba sequentur», что в переводе означает: «Слова последуют за предметом». Английское слово «киллер» появилось в русском языке вовсе не потому, что в нем не было слова «убийца». Просто в современной России появились представители нового социально-криминального явления, условно обозначавшиеся двумя словами «наемный убийца». Язык, всегда тяготеющий к словарной лапидарности, отказался от двухсловной дефиниции и предпочел более лаконичный вариант, предложенный английским языком. При этом английский язык ничего не потерял, а русский — увеличил короткий до того синонимический ряд к понятию «убийца» еще одним словом. Пользователям отечественных словарей хорошо известно, что чем длиннее синонимический ряд, тем богаче, ярче, выразительнее и разнообразнее родной язык. Синонимы придают языку тонкие смысловые оттенки, окрашивают речь дополнительными нюансами эмоциональных или стилистических красок. Уже один тот факт, что полных синонимов, то есть двух или нескольких слов, абсолютно тождественных друг другу, не бывает по определению, говорит в пользу исключительной ценности длинных синонимических рядов. Если внимательно вслушаться в два современных русских слова «учитель» и «преподаватель», то при всем внешнем сходстве понятий, ими обозначаемых, легко заметить разницу в определении вроде бы одной и той же профессии. А ведь эту разницу можно было и безвозвратно утратить, откажись в свое время русский язык добавить к исконно русскому «преподаватель» греческое слово «учитель». Подобных примеров много.

Кроме словообразовательных практик и внешних заимствований, у языка есть еще один мощный источник пополнения лексических запасов, расширения и обогащения словарных фондов. Этот резерв внутренний. Условно его можно отнести к устной низовой культуре, которая включает в себя местные диалекты, народные говоры, профессиональный жаргон, молодежный сленг, студенческое арго, «блатную музыку» и прочие подобные лексические пласты языковой народной культуры. К этому ряду следует отнести и городской фольклор.

Количественно степень участия городского фольклора в создании общенационального словника не столь велика. Примеров попадания фольклорных образований в академические словари не так много. Гораздо большее участие принимает фольклор в отображении языковых процессов, происходящих в обществе, в их комментировании и осмыслении. Романтические легенды о появлении в языке тех или иных новых лексем, убийственные анекдоты об их неумелом использовании в русской вербальной практике, блестящие опыты осмеяния труднопроизносимых и вовсе непроизносимых открытий советского канцелярско-бюрократического языка являют собой бесценные примеры подлинно ревнивого отношения народа к своему языку, к его сохранению и обогащению.

Особенно богатый материал на эту тему содержится в топонимическом своде Петербурга и Ленинградской области, в котором многие современные официальные названия местных географических и административных реалий в прошлом представляли собой простонародные, русифицированные или искаженные варианты иноязычных или труднопроизносимых русских старинных топонимов. Извилистые пути их эволюционного, а порой и революционного развития прослеживаются в старинных преданиях и легендах, дошедших до нас из глубины 300-летней истории Петербурга. Но не только. Полуграмотные петровские солдаты и безграмотные мужики, согнанные со всей страны на строительство новой столицы, легко поигрывая доставшимися им от финских и шведских аборигенов Невского края незнакомыми географическими названиями, не только превращали Купсино в Купчино, Уллялу в Ульянку или Сарское Село в Царское. Они не только оставили прекрасные легенды о купцах и купчих крепостях, о молочнице Саре и красавице Ульяне, справно варившей уху, но и стали создателями и соавторами современного Топонимического словаря.

В словарной лексике есть примеры появления и так называемых именных слов, то есть слов, образованных от имени или фамилии конкретного исторического персонажа. Как правило, такие словообразования имеют фольклорное происхождение. Их этимологическое значение трудно переоценить, так как многие из таких слов для современного читателя давно уже потеряли свою смысловую связь со своим происхождением. Особенно когда этимология легко поддается многовариантному толкованию, как, например, в слове «кутузка». Его можно возвести и к древнерусскому слову «кут» в значении «угол», «каморка», и к фамилии генерал-губернатора Петербурга П. В. Голенищева-Кутузова, который якобы первым изобрел новый способ предварительного изолирования подозреваемых преступников при полицейских управах. Ценность такой этимологии остается бесспорной, даже если она признается вульгарной, как это снисходительно называется в строгом научном сообществе.

Язык — это тонкая и легкоранимая знаковая система. Она не терпит грубого внешнего вмешательства, нарушающего внутренние и хорошо отлаженные механизмы словообразования. Что получается в случае пренебрежения этим неписаным законом, ярко изобразил в своем провидческом романе «1984» Джордж Оруэлл. В нем для обозначения языка тоталитарного общества, изуродованного партийной идеологией, он предложил выразительный термин «новояз», образованный по известному принципу создания аббревиатур. Это была пародия на новый советский язык с его трескучей риторикой и высокопарной демагогией в изображении фантастических коммунистических химер. С тех пор как роман увидел свет, удачно найденный термин вошел в широкое употребление и даже приобрел расширительное значение. Новоязом стали называть всякий нелепый искусственный язык, созданный вопреки его естественным нормам возникновения и развития.

Но еще задолго до Оруэлла петербургский городской фольклор живо откликнулся на неизлечимую страсть большевиков к аббревиатурам, грубо внедряемым в повседневную жизнь населения независимо от того, согласуются они с вербальными законами правильного произношения или уродуют и коверкают язык, нанося непоправимый вред врожденной грамотной речи. С убийственной беспощадностью фольклор предложил такие деаббревиации насаждаемых сверху немыслимых сокращений, от которых, очень может быть, до сих пор ворочаются в гробу или поеживаются в одном из кругов ада их неуемные создатели.

Опасность, если можно так выразиться, аббревиатизации языка состояла еще и в том, что она распространялась на такую священную область языкознания, как собственное имя, сакральный характер которого не подвергался сомнению в течение долгих тысячелетий. Новые революционные имена, создаваемые по образу и подобию аббревиатур, позволяли с помощью одной-двух букв зашифровывать в новообразованной именной конструкции идеологизированную информацию в таком количестве, что счастливые обладатели нового коммунистического имени порой не выдерживали ее тяжести и либо искали возможность отказаться от него, либо всю жизнь стеснялись его партийного происхождения. Видимо, не зря аббревиатуру «СССР» в народной, низовой культуре расшифровывали: «Страна Сумасшедших Сокращений Речи». Только в лакейском болезненном сознании партийных холуев могли родиться такие шедевры извращенной психики, как РОЖБЛЕН (РОЖденный Быть ЛЕНинцем) или ЛОРИКЭРИК (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Коллективизация, Электрификация, Радиофикация И Коммунизм). Поистине сон разума рождает чудовищ. Единственно, что можно добавить к этой испанской народной мудрости, так это то, что чудовища, рожденные безумием, в конце концов набрасываются на своих создателей. Мы знаем многие имена, от которых в приказном порядке приходилось отказываться только потому, что в них были зашифрованы имена революционных деятелей, провинившихся перед партией. Подробнее мы об этом расскажем в соответствующей главе настоящего очерка.

Можно привести еще более выразительные примеры убийственного сарказма городского фольклора. Так, ленинградцы превратили в аббревиатуру название знаменитого линкора «Парижская коммуна», и в просторечии его называли не иначе как «Пар коммуны».

Возможности фольклора практически неограниченны. Иногда достаточно одной буквы, чтобы не только изменить смысл сказанного, но и создать новое слово. В ответ на высокопарный призыв ослепленного коммунистической пропагандой Маяковского считать, что «Ленин и теперь живее всех живых!», фольклор предложил свой вариант лозунга. Он не только оспаривал поэтическую метафору «трибуна революции», умело внедренную партийными функционерами в массовое сознание и готовую вот-вот материализоваться в новую религию, но и создавал иное видение огромной проблемы: «Ленин и теперь лживее всех лживых!» А создать новое видение проблемы — это значит дать людям надежду на ее решение.

2

Первыми иноязычными словами, с которыми в начале XVIII века столкнулись петровские гвардейцы, едва ступив на топкие берега Приневья, были финские. Нева, Ладога, Лахта, Вуокса, Охта, Кавголово, Лемболово, Дудерово, Пулково, Лигово и многие другие географические и административные названия существовали задолго до появления на карте Ингерманландии русско-немецко-голландского топонима Санкт-Питер-Бурх. Иногда мы об этом даже не подозреваем. Например, кажущееся вполне русским название речки Карповка на самом деле является русифицированной формой финского топонима Корпийоки, что переводится как «лесная речка».

Угро-финские племена пришли сюда за тысячи лет до христианской эры. Движимые инстинктом выживания и в поисках лучших земель для расселения, они покинули отчие места в предгорьях Алтая, преодолели Уральский хребет и осели на равнинах северо-восточной низменности европейского континента. На пути своего длительного следования они оставляли языковые меты в виде многочисленных названий географических реалий, временных стоянок, а затем и выбранных мест для оседлого проживания.

Славяне пришли сюда значительно позже, однако им хватило мудрости не менять сложившийся веками топонимический свод Приневского края. Правда, в народе непривычные для русского слуха и труднопроизносимые фонетические конструкции подверглись трансформации. Их старались русифицировать, приспособить к понятной обыденной речи, сделать более близкими по звучанию к исконно русским словам. При этом, как бы оправдываясь за невольное вмешательство в естественные законы словообразования, народ создавал легенды, объясняющие возникающие языковые изменения. Сегодня эти легенды представляют собой уникальный арсенал так называемой вульгарной, или народной, этимологии. Она ни в коем случае не отменяет и не замещает научных представлений о происхождении тех или иных древних топонимов, но без нее эти представления выглядят довольно пресными, если не сказать, вообще несъедобными, как русские щи без крупицы экзотической приправы или щепотки поваренной соли.

Так, например, хорошо известная по старинным финским и шведским географическим картам финская деревушка Аутово вошла в русские словари в своем русифицированном варианте Автово. Согласно городскому фольклору, это название родилось в 1824 году, после страшного наводнения, затопившего и разорившего чуть ли не половину города. Объезжая наиболее пострадавшие места, Александр I разговорился с толпой разоренных крестьян. Он спросил, что потеряли они от наводнения. «Все, батюшка, все погибло! Вот у афтова домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтова двух коней, четырех коров затопило, у афтова…» — «Хорошо, хорошо, — нетерпеливо прервал его царь, — это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда-то и объяснили императору, что старик употреблял слово «афтово» вместо «этого». Александр искренне рассмеялся и приказал выстроить нынешнюю красивую деревню и назвать ее «Афтово». Затем уже это название приобрело современное написание.

То же можно сказать и об историческом районе Петербурга Ульянка, названном будто бы, по одной легенде, по имени некой Ульяны, которую встретил на местной дороге Петр I, а по другой, по тому же имени, но принадлежавшему другой Ульяне. Как мы уже знаем, она варила такую уху, что на нее съезжались гастрономические гурманы со всего Петербурга. Хотя на самом деле Ульянка — это всего лишь искаженный вариант финского топонима Улляла.

Любопытна судьба другого финского топонима — Siestar. В переводе он означает «черная смородина». Так древние угро-финские племена за характерный цвет воды называли живописную речку, некогда служившую государственной границей между Финляндией и Россией, а затем Советским Союзом. На берегу финской Siestar Петр I основал промышленный городок с оружейным заводом и назвал Сестрорецком, то есть город на реке Сестре. Уж очень походило звучание финского топонима на русское слово «сестра».

Кроме этимологических словников, финским присутствием отмечены и русские фразеологические словари. Например, добродушное ругательство «чухна парголовская» и сегодня напоминает о преимущественно компактном проживании финнов на территории Петербурга и области. Чухнами называли представителей древнего финно-угорского племени чудь, одним из районов расселения которых была деревня, давным-давно названная по финскому имени Парко. Название этого племени сохранилось и в известном гидрониме Чудское озеро.

Парголово было одним из многочисленных звеньев сложившегося в дореволюционные годы так называемого «Финского пояса Петербурга», обитатели которого долгое время успешно справлялись с задачей обеспечения петербуржцев молочными продуктами. Поэтический образ «охтенки-молочницы» навеян Пушкину именно этим финским промыслом. Репутация финских поставщиков и качество их товаров была в Петербурге исключительно высокой. Русские производители этой же продукции, рекламируя покупателям свой товар, намеренно коверкали родной язык и выкрикивали: «молоко», «масло», «мясо» с заметным финским акцентом. Современные петербургские финны утверждают, что и пословица «Почем фунт лиха?» этимологически восходит к финскому слову «liho», что в переводе означает «мясо». Пригородные финны в избытке завозили его на питерские рынки и фунтами продавали горожанам. Фунт мяса стоил не так дешево, и финское «liho» со временем трансформировалось в русское «лихо», что по-русски означает «беду» или «несчастье».

Взаимопроникновение двух языковых культур не раз обыгрывалось в фольклоре. Вот один из анекдотов. Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну как? — спросили его приятели, когда тот вернулся. — Понравилось?» — «Понравилось-то, понравилось, только вот ничего не понял». — «?» — «Выходит поп и кричит: „Крестовский остров!“ А толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров!“» Русские хохочут над простодушным финном, которому в восклицаниях «Христос воскрес!» и «Воистину воскрес!» слышатся названия питерских островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

Хронологически Голландию можно считать второй европейской страной, пополнившей петербургский лексикон новыми словарными единицами. В Голландии Петр I еще до основания Петербурга учился корабельному делу. Голландские корабли первыми доставили чужеземные товары в Петербург. От Голландии в основном нам достались термины кораблестроения и судоходства. Но не только. Следы голландского присутствия сохранились в современном Петербурге в виде топонимов «Голландский дом», как называют дом голландской церкви на Невском проспекте, 20, «Голландский квартал» — квартал вокруг него. Кроме того, в Петербурге есть Новая Голландия — островок в устье Мойки, превращенный Петром I в склады для хранения и сушки корабельного леса по новой для того времени голландской технологии.

Наконец, голландцы постоянно напоминают о себе широко известным фразеологизмом, окрашенным на российской почве в откровенно вульгарные тона. Давняя дефиниция моряка, прибывшего из Голландии: «Herr aus Holland» в переводе означает всего лишь «господин из Голландии». Попав в русский язык, дефиниция прижилась, но расцвела уже в новом качестве. Первая часть этой лексической конструкции, созвучная с названием двадцать третьей буквы славянской кириллицы «х», утратила мягкость своего голландского выговора и стала в отечественном варианте произноситься твердо: «хер», а вся лексема в русской транскрипции превратилась в расхожее ругательство.

Степень немецкого вмешательства в состав и структуру русского языка, судя по городскому фольклору, невелика, несмотря на широкие и весьма эффективные экономические, политические и межчеловеческие связи между двумя народами — немецким и русским. Этому есть причины. Сама этимология слова «немец», восходящая к древнеславянскому понятию «немой», «непонятно говорящий», говорит об осторожном, недоверчивом отношении вообще ко всем пришлым людям. Немцами называли в Древней Руси чужих пришельцев. Не зря Петр I, затеявший непонятные простому люду реформы, противоречащие традициям и обычаям отцов и дедов, в народе ассоциировался или с врагом человечества «антихристом», или с «немчином», засланным на святую Русь. По некоторым легендам, он считался «Лефортовым сыном», подброшенным москвичам из немецкой, Лефортовой слободы. Преодолеть этот страх перед «чужим» было непросто.

Дело усугубили личные, семейные обстоятельства дома Романовых. Согласно закону о престолонаследии, наследники русского престола могли жениться только на принцессах исключительно царского достоинства. Все остальные браки считались морганатическими, то есть неравнородными. Однако найти невесту, равную себе по крови, в России было невозможно по определению. Оставалось искать в Европе. Выбор пал на Германию, состоявшую в то время из множества самостоятельных мелких княжеств и герцогств. Так в жилы русских императоров все в более и более прогрессирующем количестве стала вливаться немецкая кровь.

Понятно, что это обстоятельство не могло не сказаться на взаимоотношениях народов, хотя сами монархи всегда старательно подчеркивали свою «русскость» и пытались дистанцироваться от немецкого происхождения. Так, хотя Екатерину II в народе и называли «Немецкая мать русского отечества», но пользовались любым случаем, чтобы ее же уязвить в анекдоте. «Любила Екатерина Великая свою родину. Встанет, бывало, чуть свет, наденет сапоги и ходит вокруг кровати: айн, цвай, драй… Айн, цвай, драй…» Впрочем, все заканчивалось примирительными легендами. Согласно одной из них, однажды Екатерина почувствовала себя плохо. Приехал доктор Роджерсон и пустил ей кровь. В это время вошел граф Безбородко, чтобы справиться о ее здоровье. Императрица улыбнулась и миролюбиво ответила: «Теперь все пойдет лучше: последнюю немецкую кровь выпустила».

Александр III, хорошо понимая нужды государства и остро чувствуя настроения народа, возвел в основу своего царствования монархическую идею русификации страны. Это, казалось ему, отвечало самым сокровенным стрункам русского народа. Пример подавал лично, за что получил характеристику «самого русского царя». Едва взойдя на престол, Александр III, согласно одной легенде, вызвал к себе в кабинет Победоносцева и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I? «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», — ответил Победоносцев. «Слава тебе, Господи, — воскликнул Александр III, истово перекрестившись, — значит, во мне есть хоть немножко русской крови. Значит, мы — русские».

Между тем, даже по официальным данным, в Александре III было всего 1/64 русской крови и 63/64 — немецкой. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно. Сохранилось предание о том, как однажды императору представляли членов штаба одного из армейских корпусов. Когда седьмой по счету прозвучала фамилия «Козлов», Александр Александрович облегченно вздохнул и не удержался от восклицания: «Наконец-то!» Все остальные фамилии были немецкого происхождения, начинались на «фон» или имели окончания на «гейм» или «бах».

Основания для императорского беспокойства были серьезные. Ситуация тяготела к развитию. К началу Первой мировой войны немецкие фамилии имели более 15 процентов офицеров русской армии и около 30 процентов членов Государственного совета. На этом фоне даже Николай II выглядел русским, что называется, на все сто процентов. Сохранился анекдот, как Николай II в сопровождении свиты шел по Красной площади к помосту, с которого собирался зачитать москвичам манифест об объявлении войны Германии. Собралась толпа. Один мужик спрашивает соседа: «Кто это?» — «Граф Фредерикс». — «А энтот?» — «Граф Бенкендорф». — «А этот?» — «Барон Корф». — «А энтот?» — «Фон Грюнвальд». — «А энтот?» — «Флигель-адъютант Дрентельн». — «Ишь ты, сколько немцев в плен забрал. Да только зачем энто он их с собой возит?»

Нельзя сказать, что немцев в России не жаловали. В Петербурге с давних времен сохранилась идиома: «Василеостровский немец». Она стала символом добропорядочности, трудолюбия, благополучия и солидности. Когда кого-то хотели похвалить, так и говорили: «Какой-то весь насквозь добротный, на иностранный лад, вроде василеостровского немца». И все же к ним относились настороженно. При Павле I солдат, переодетых в новую форму, сшитую по немецкому образцу, презрительно называли: «Русс а-ля прусс». Согласно легендам, Николая I «залечил до смерти» лейб-медик немец Манд. Императрицу Александру Федоровну, супругу Николая II, уроженку Германии и немку по крови считали немецкой шпионкой, и солдаты на фронте отказывались брать награды из ее рук.

Тем не менее в топонимических словарях Петербурга есть напоминание и о немецком языке. Так, по одной из легенд, название исторического района Коломна произошло от немецкого слова Colonie, в переводе означающее «селение». После Второй мировой войны на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна открылось первое в Ленинграде современное кафе-автомат. Ленинградцам кафе полюбилось, и они прозвали его за быстроту обслуживания «Американкой» или «Пулеметом». Но качество пищи было настолько отвратительным, что название «Пулемет» сразу же приобрело второй смысл и трансформировалось в идиому «Пуля в живот». Отсюда было недалеко и до второго названия: «Гастрит». Но есть и легенда, опровергающая эту версию и предлагающая свою легенду о происхождении названия кафе. Согласно ей, первыми кафе-автомат облюбовали для своих встреч демобилизованные офицеры, вернувшиеся в 1945 году из Германии. Между собой они называли кафе «Гаштетом» — от немецкого «ресторанчик». И только много позже, уже при новом поколении постоянных посетителей этого кафе, «Гаштет» превратился в «Гастрит».

В сравнении с немецким, французскому языку повезло больше. Он сохранился в городском фольклоре, что называется, в чистом виде. Так, известную и влиятельную в светских кругах княгиню Наталью Петровну Голицыну, ставшую прототипом главной героини пушкинской повести «Пиковая дама», в Петербурге за глаза называли «La princesse Moustache» (от французского moustache — усы) чаще, чем по-русски: «Княгиня усатая». В молодости она слыла красавицей, но к старости обросла усами и приобрела весьма непривлекательную внешность.

Музыкальный павильон в Павловском парке в кругах питерских меломанов был широко известен как «Salon de musique», хотя простой народ пользовался русским каламбуром, построенным по законам звукового соответствия: «Соленый мужик».

В XVIII веке в узком Тюремном переулке существовал один из крупнейших в столице картежный притон. Здесь проигрывались казенные деньги и личные состояния, игроки стрелялись и сходили с ума. Скандалы, грозившие закрытием притона, следовали один за другим, но каждый раз влиятельным игрокам удавалось их замять. Картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в легендарном Фермопильском ущелье, нежели лишиться своего игорного дома. С тех пор в Петербурге Тюремный переулок стали называть по-французски «Le passage des Thermopyies».

В начале XX века в Петербурге был открыт Народный дом Николая II, который пользовался среди петербуржцев необыкновенной популярностью. Он считался образцом современной архитектуры. Его изображения часто появлялись в специальной и массовой литературе. Среди петербургских филокартистов бытует легенда о том, как однажды в Стокгольме была заказана партия открыток с изображением этого дома. Из-за досадной ошибки иностранного переводчика в надписи на открытке слово «народный» было переведено как «публичный». Тираж открыток прибыл в Кронштадт, где при досмотре с ужасом обнаружили прекрасно отпечатанный текст: «Публичный дом императора Николая II». Вся партия якобы тут же была уничтожена.

Это был не единственный курьез, связанный с буквальным переводом названия «Народный дом». Однажды, во время визита в Петербург французских военных кораблей, в Народном доме был устроен прием в честь моряков дружественного государства. На другой день во всех французских газетах появились крупные заголовки: «Reception dans la maison publique de Saint Petersbourg», что в переводе на русский язык означало: «Прием в публичном доме Санкт-Петербурга».

Впрочем, чужие языки таили в себе и политические опасности. Однажды их удалось избежать исключительно с помощью изящного лингвистического приема. За неделю до начала Первой мировой войны в Петербург с официальным визитом прибыл президент Французской Республики Раймон Пуанкаре. Ему устроили пышную встречу, в обязательную программу которой входило исполнение «Марсельезы» — мятежного марша восставших марсельцев, ставшего государственным гимном Франции. И, чтобы скрыть от русских исполнителей свободолюбивый текст революционной песни, пришлось прибегнуть к маленькой хитрости. К нотам, выданным музыкантам, был приложен невинный текст с бессмысленным набором русских слов: «Алена салом нос потри…», имитирующим бессмертные слова французского гимна: «Вперед, сыны отечества…» («Alons, enfants de la Patrie…»). С помощью такой мнемонической уловки будто бы было легче запомнить ритм марсельского марша и при этом не заразиться опасными идеями от подлинного текста.

Обращение к оригинальным текстам, минуя услуги переводчиков, придавали городскому фольклору не только некоторую пикантность, но и окрашивали его благородной патиной интеллектуального блеска, тем более когда это касалось фразеологических конструкций с использованием подлинных латинских крылатых выражений, дошедших до нас через века и тысячелетия. Так, знаменитое донесение Юлия Цезаря римскому сенату о победе над понтийским царем «Veni, vidi, vici» («Пришел, увидел, победил») стало смысловой частью пародийного двустишия, посвященного петербургскому ресторану «Вена»:

В «Вене» три девицы:

Veni, vidi, vici.

Ресторан «Вена» находился на Малой Морской улице. Недалеко от него, на Невском проспекте, в первом этаже дома № 46 в начале XX века распахнул двери посетителям другой популярный ресторан «Квисисана». Название представляет собой русскую транскрипцию латинской фразы: «Qui si sana», то есть «там, где оздоровляют». Sana является латинским корнем, знакомым нам по таким словам, как санаторий, санация, санитар и т. д. Так что питерские гастрономы не лукавили, когда отмечали, что такое название вполне соответствовало безупречной ресторанной кухне, вполне отвечавшей высоким требованиям петербургских любителей изощренной кулинарии. Завораживала и звучная ритмика заморского названия, которая вызывала такие сложные ассоциации, что в петербургском салонном фольклоре появилась поговорка, которую щеголи той поры любили произносить по латыни: «Mens sana In Quisisana» — «Здоровый дух в „Квисисане“». Именно так говорили древние римляне, формулируя свое отношение к гармоническому развитию духовных и физических сил гражданина и воина: «Mens sana In corpore sano» — «В здоровом теле здоровый дух».

3

В мировой истории словообразования личное имя занимает одно из самых почетных мест. Слова, образованные от собственного имени или фамилии, называются именными словами. Мы с ними хорошо знакомы с детства, порой даже не догадываясь об этом. Многие названия календарных месяцев происходят от имен римских императоров, мавзолей — от имени карийского царя Мавзола, дизель — от имени немецкого инженера Рудольфа Дизеля, асфальт — от имени баварского землевладельца Леопольда Асфальта, одеколон — от имени города Кёльна и так далее, и так далее. Есть такие слова и в петербургском лексиконе. В создании многих из них сыграл свою созидательную роль городской фольклор.

Среди именных слов, сохранившихся с конца XVIII века, в речевом обиходе бытуют фольклорные названия первых бумажных денежных знаков, введенных в обращение Екатериной II. 100-рублевые купюры с изображением портрета императрицы в народе получили название: «Катя», «Катюха», «Катеринка», «Катенька». Купюры достоинством в 500 рублей, украшенные портретом Петра I, назывались «Петенька». Традиция присваивать деньгам нарицательные имена, образованные от имен собственных, сохранилась и в дальнейшем. Бумажные денежные знаки, выпущенные Временным правительством Керенского, в фольклоре назывались «керенками». Во время Гражданской войны свои собственные деньги имели и области, контролируемые генералом Деникиным. Они имели подпись министра финансов деникинского правительства Н. В. Чайковского. Среди коллекционеров такие купюры до сих пор называются «чайковками». Первые советские бумажные деньги с изображением Ленина в народе получили название «ленинки». В скобках заметим, что уже давно в словари городского жаргона попало и нарицательное название всех без исключения денег: «бабки», по изображению Екатерины II — бабушки русских бумажных денег.

Мы уже знаем об арестантских комнатах при полицейских управлениях, широко известных в народе как «кутузки». Есть и другие примеры образования подобных именных слов. В старом Петербурге одно время вошли в моду высокие тугие галстуки, которые в обиходной речи называли «горголии», по имени известного щеголя, действительного статского советника, сенатора и обер-полицмейстера Петербурга в 1811–1821 годах Ивана Савича Горголи. Придуманную неистощимой фантазией неисправимого романтика Александра Грина воображаемую страну, описанную им в повестях и романах, современники называли «Гринландией». После революции в Доме ученых работал завхозом известный владелец знаменитого в свое время ресторана «Вилла Родэ» Адольф Родэ. По воспоминаниям современников, в голодное послереволюционное время он много сделал, чтобы облегчить жизнь петроградских ученых. Не случайно Дом ученых называли: «РОДЭвспомогательный дом». «Проскурятником» и «Запесочницей», по именам своих ректоров Н. М. Проскурякова и А. С. Запесоцкого, называют студенты Горного института и Гуманитарного университета свои alma mater. «Доминиканцами» в дореволюционном Петербурге окрестили постоянных посетителей первого петербургского кафе «Доминик», владельцем которого был швейцарец Доминик Риц-а-Порта. В 1930-х годах на Невском проспекте начал работать первый кукольный театр марионеток под управлением Евгения Деммени. Впоследствии театру было присвоено его имя. По аналогии с «доминиканцами» посетителей театра ленинградцы называли «демминиканцами».

Многие персонажи петербургской истории исключительно благодаря стилистическим, фонетическим или иным особенностям своих имен вошли в такие популярные смеховые жанры городского фольклора, как анекдоты и каламбуры. В 1960-х годах, после разоблачения культа личности Сталина и ужасов сталинского террора, в народе началась интенсивная эксплуатация «говорящей» фамилии архитектора Растрелли. Берия на экскурсии по Ленинграду. Экскурсовод обращается к высокому гостю: «Лаврентий Павлович, кто из петербургских архитекторов вам ближе всего по душе? Монферран? Кваренги?.…» — «Растрелли». В другом анекдоте экскурсовод увлеченно перечисляет: «Перед вами дворец, построенный Растрелли. Это особняк, возведенный Растрелли. Это площадь, названная именем Растрелли…» Один из экскурсантов не выдерживает: «Да мы уже поняли, что строителей расстреляли, но, может быть, теперь можно назвать их фамилии?» Сергей Довлатов отметил в записной книжке: «Мемориальная доска: „Архитектор Расстреллян“».

Надо сказать, что каламбур, умело и к месту использованный, в известном смысле может сыграть и серьезную образовательную роль. В 1920-х годах об архитекторе Карле Росси знал разве что узкий круг специалистов. Краеведение было, мягко выражаясь, не в чести. Да и общий образовательный уровень населения не отличался высоким качеством. Широкой известностью один из крупнейших петербургских зодчих не пользовался. И когда в 1923 году Театральную улицу, созданную им, переименовали в улицу Зодчего Росси, возникли немалые сложности с произношением этого непривычного русскому слуху топонима. По воспоминаниям современников, даже кондукторы автобусов объявляли остановку на свой манер: «Улица Заячья Роща».

Похожая история с труднопроизносимыми топонимами повторилась через несколько лет. После войны четыре параллельные улицы на северо-западе Ленинграда были названы именами героев Советского Союза, воевавших на Ленинградском фронте: Пограничника Гарькавого, Генерала Симоняка, Тамбасова и Солдата Корзуна. Понятно, что непривычные в произношении фамилии вызвали всплеск мифотворчества, высмеивающего чиновничьи издевательства над языком. Фольклор довел ситуацию до абсурда, предложив мнемоническое правило для запоминания названий: «Гарькавая симоняка тамбаснула корзуна».

Салонный, уличный или профессиональный каламбур в Петербурге стал одним из любимых жанров язвительных пересмешников. «Петербургским литератором КраеЖским» называли известного журналиста и издателя А. А. Краевского, который в развернувшемся в середине XIX века споре, как правильно говорить: «петербурГский» или «петербурЖский», особенно рьяно настаивал на «петербурЖском» варианте. Не очень повезло и Достоевскому. Его стилистические длинноты, бесконечные отступления, морализаторские монологи и прочие текстовые особенности в фольклоре породили такие понятия, как «достоевщинка», в смысле «разговор по душам до потери пульса» и «достоёвщина» — навязывание собственных рефлексий (доставать + Достоевский).

Героями каламбуров стали и другие персонажи петербургской истории. Полководца М. Б. Барклая-де-Толли за его кажущуюся медлительность в военных действиях против Наполеона и отступательную тактику прозвали «Болтай-да-Только». Героя Отечественной войны 1812 года П. И. Багратиона называли «Бог рати он». Крупнейшего русского полководца А. В. Суворова поминали неологизмом «пересуворить», в смысле «перехитрить». «Суворова никто не пересуворит», — говаривали о нем петербуржцы. Деятельность петербургского военного губернатора П. Н. Игнатьева сопровождал ядовитый каламбур: «Гнать, и гнать, И ГНАТЬ ЕГО». Поставщик соли двора его императорского величества, купец первой гильдии А. И. Перетц остался в истории в том числе и благодаря насмешливому каламбуру: «Где соль, там и Перетц». О композиторе Исааке Осиповиче Дунаевском злоязычные завистники говорили: «Исаак Иссякович» или «Иссяк Осипович». О Ленине, когда вопрос о выносе его тела из мавзолея зашел в тупик, стали говорить: «Невыносимый Ленин».

Приходится только удивляться неисчерпаемым возможностям каламбура — этого удивительного по красоте и ажурной легкости художественного жанра, способного игрой всего лишь одного-двумя словами достичь глубины смысла, сравнимой с глубиной многостраничного специального исследования. Хорошо известно негативное отношение петербуржцев ко всяким изменениям в сложившейся архитектурной среде. Об этом говорит и мгновенная реакция фольклора на любое вмешательство в архитектурный облик города. В конце XIX века архитектор Альберт Бенуа предпринял попытку реконструкции Гостиного двора. К немалому удивлению петербуржцев, на фасаде со стороны Невского проспекта появились вычурные украшения: аллегорические фигуры, барочные вазы и пышный купол над центральным входом. В 50-х годах XX века исторический облик здания был восстановлен, но в истории петербургского градостроения остался убийственный каламбур: «бенуёвские переделки». То же самое произошло с автором реконструкции Благовещенского моста инженером Г. П. Передерием, который в 1930-х годах практически не столько переделал, сколько заменил старый мост на новый. В Ленинграде такое бесцеремонное вмешательство в первоначальный замысел заклеймили безжалостным каламбуром: «Передерий передерил».

Иногда игра слов приводила к совершенно неожиданным результатам. Так, доходный дом на углу Лиговского проспекта и Обводного канала называют «Дурдинкой» не только потому, что он некогда принадлежал известному до революции богатому домовладельцу Дурдину, но и потому, что напротив него, на противоположном берегу канала, находится больница для умственно отсталых, в просторечии дурдом. И «бесстыжевками» консервативные петербуржцы окрестили слушательниц Высших женских курсов, основанных профессором К. Н. Бестужевым-Рюминым, не за стремление получить образование, а за политическую неблагонадежность и бесстыдное, вызывающее, с точки зрения общества, поведение. Они ходили с коротко остриженными волосами, носили очки синего цвета, небрежно одевались да еще демонстративно курили папиросы. Понятно, что городская молва приписывала им вольные нравы.

Безоговорочная точность фольклорных формулировок поражает. Невский проспект во время нэпа называли «Нэпским проспектом». Обводный канал, превратившийся благодаря промышленным предприятиям вдоль его берегов в зловонную сточную канаву, — «Обвонным каналом». Развилка на дороге к поселку Кипень, украшенная бронзовой фигурой женщины с венком, — «Поворотом у Кипениной матери». А Смольный, куда вселилось первое демократическое правительство во главе с мэром Анатолием Александровичем Собчаком, злоязычные остроумцы окрестили «МэрЗким местом».

Однако при всем своем критическом настрое по отношению к отдельным городским объектам или их именованиям сам город вызывал в фольклоре исключительно положительную, позитивную реакцию. Представителей иных городов и стран, хоть раз побывавших в северной столице, петербуржцы называли «оленинграженный» или «эрмитажированный» и с удвоенной энергией заботились о будущем своего города. Например, во время строительства пресловутой дамбы опасения за сохранение собственной среды обитания вылилось в непримиримую формулу: «На заливе дамба — Ленинграду амба!» — или еще более категоричный лозунг: «Ленинграду — д’АМБА!»

4

Обнаруженная людьми еще в седой древности связь между словом звучащим и его символическим изображением привела человечество не только к изобретению письменности, но и к пониманию взаимозависимости устного языка и буквенного письма. И то и другое стало речью. Только в одном случае это была речь устная, в другом — письменная. И если звук был услышанным, то есть зафиксированным слухом воплощением мысли, то письмо стало зрительным воплощением этого звука. Оставалось только понять механизм взаимозависимости одного и другого. На самом деле он оказался простым и естественным. Как только искусство устной речи достигало очередной ступени художественной выразительности, оно влекло за собой реформирование письменности. И наоборот.

Чаще всего реформ письменного языка требовали общественно-политические процессы, происходившие в стране. Так, в допетровской Руси единственная на то время московская типография печатала религиозную литературу на церковнославянском языке, и когда потребовалось издавать воинские уставы, светские азбуки, календари и художественную литературу, Петр I вынужден был провести реформу письменности и печати. В результате был создан так называемый гражданский шрифт для печатания книг светского содержания. В его основу была положена одна из славянских азбук — кириллица, на которой в Московской Руси издавались церковнославянские книги. В новую шрифтовую графику добавлялись некоторые элементы латинского алфавита. Количество букв старого алфавита в новом должно было значительно сократиться. Отменялись все лишние и дублирующие буквы, такие, как, например, «ижица», «кси», «фита» и некоторые другие.

Требования, предъявляемые к печатному тексту, сводились к простоте, ясности и максимально возможному приближению написания к произношению. Все это должно было облегчить контроль печатной продукции со стороны светских властей. Так оно и случилось. Из года в год, из десятилетия в десятилетие ужесточалась цензура за содержанием текстов и за правильностью набора. При Сталине эта система достигла своего полного совершенства. Присмотр за печатью был поручен боевому отряду партии — верным и беззаветно преданным чекистам. 6 июня 1922 года было принято Постановление о создании в стране Государственного управления по литературе (Гослита). В Москве, в Петрограде и в других областных центрах сразу появились местные отделения этого мощного центрального учреждения — Горлиты. Сотрудники Горлита отвечали за все. Но и в этой рутинной работе случались проколы, за которые несли неслыханные наказания как авторы текстов, так и сами цензоры. Это те знаменитые опечатки, которые давно уже вошли в петербургскую мифологию. В основном они связаны с ошибками, допущенными при наборе текста в типографиях. То есть речь идет об обыкновенных опечатках, без которых, как это следует из мировой истории печатного дела, обойтись практически невозможно. Но в условиях советской действительности именно они дают представление о тяжелой атмосфере всеобщей подозрительности, в которой приходилось работать литераторам. Вот только некоторые из курьезных опечаток.

В 1936 году в газете «Юный пролетарий» была обнаружена грубейшая опечатка: в кроссворде вместо слов «Пустота в дереве» напечатано: «Пустота в деревне».

Некая районная типография отпечатала тираж официальных повесток о вызове допризывников в военкомат, и вместо слов «указанные лица» по чьей-то оплошности в них было написано «укаканные лица».

В ленинградской газете «Спартак» в отчете о спортивных соревнованиях в предложении «Мелкий тоскливый дождь сеял над зеркальным прудом стадиона» вместо слова «дождь» было напечатано «вождь».

В учебном плане одного из семинаров по работам Ленина по недосмотру редактора при сокращении была допущена «грубейшая ошибка». Вместо: «Ленин. Материализм и эмпириокритицизм» было напечатано: «Ленин. Мат и эмп».

В другой газете фраза «Ленин охотился в брянском лесу» была напечатана со словом «окотился».

В передовой статье журнала «Звезда» была фраза: «Удар, нанесенный немцам и под Ленинградом, является радостным событием». При наборе литера «и» близко подскочила к слову «немцам», отчего фраза приобрела обратный смысл: «Удар, нанесенный немцами», якобы стал «радостным событием».

Понятно, что все это, как утверждали неусыпные представители органов НКВД, делалось намеренно и «с определенным умыслом — грубо извратить смысл в контрреволюционном духе». Надо ли говорить, как сложилась дальнейшая судьба «виновников» подобных опечаток?

Но вернемся к реформе письменности. По преданию, эскизы рисунков гражданского шрифта делал сам Петр, а рисовальщиком, доводившим эскизы до совершенства, был чертежник Куленбах, состоявший при штабе армии. Дело спорилось. Однако из-за яростного сопротивления церкви радикальной реформы не получилось. Избавиться от «яти», «ижицы» и «фиты» в то время не удалось.

Если верить фольклору, завершить петровскую реформу не удалось из-за чистой случайности. Склонившись над старой азбукой, Петр I беспощадно вычеркивал из нее одну за другой церковнославянские литеры, а когда дошел до буквы «ять», кто-то прервал его занятие более важным делом. Так будто бы в гражданской азбуке сохранилось несколько старинных букв.

Буквы «ять», «ижица» и «фита» были исключены из русского алфавита в результате орфографической реформы 1918–1919 годов. Более всего сожалели о «яти». Как ни странно, у нее оказалось много поклонников среди образованной интеллигенции. Говорили, что с помощью буквы «ять» можно отличить настоящее письмо от вульгарной подделки. Со временем буква приобрела даже некое статусное значение. Согласно одной легенде, император Николай I, повстречавшись как-то на улице с Гречем, спросил его: «Скажи, пожалуйста, Греч, к чему служит в русском языке буква „ять“?» — «Она служит, ваше величество, как знак отличия грамотных от неграмотных», — ответил Греч. Впоследствии это различие приобрело еще более глубокий характер. Многие начали сравнивать «ять» с родовой частицей «фон» в дворянских фамилиях немецкого происхождения и настоятельно боролись за ее сохранение. Будто бы это было единственным оставшимся в России признаком родовитости.

Вместе с исчезновением признаков родовитости в подвалах ЧК, а затем НКВД исчезали и сами представители старинных дворянских родов. В основном это были носители отечественной культуры и ревнители правильного русского языка. Язык начал стремительно упрощаться. Первыми признаками упрощения стали аббревиатуры, нездоровая страсть к которым преследовала большевиков все долгие десятилетия их царствования. Болезнь переросла в эпидемию. Аббревиатуры типа «колхоз» (КОЛлективное ХОЗяйство), «комсомол» (КОМмунистический СОюз МОЛодежи), «торгсин» (ТОРГовля С ИНостранцами), «универмаг» (УНИВЕРсальный МАГазин), «перпетун» (ПЕРвый ПЕТроградский УНиверситет), «трепетун» (ТРЕтий ПЕТроградский УНиверситет), «ликбез» (ЛИКвидация БЕЗграмотности) и прочие легли в основу большевистского новояза — советского канцелярского языка и демагогической риторики, избавиться от которой не удается до сих пор.

Зачастую аббревиатуры грозили их изобретателям политическими преследованиями, избежать которые можно было только за счет еще большего посягательства на правильный русский язык. Так произошло с аббревиатурой ДЛТ (Дом Ленинградской Торговли), которая, согласно грамматическим законам, должна была бы правильно звучать: ЛДТ (Ленинградский Дом Торговли). Но в этом случае она полностью соответствовала инициалам опального к тому времени бывшего председателя Петросовета Льва Давидовича Троцкого, а это могло привести к фатальным результатам для руководителей города. И законами языка просто пренебрегли. Так, «неправильная» аббревиатура вошла в городской быт, приобрела официальный статус и благополучно существует до сих пор.

Можно привести и другой пример ханжеского лицемерия подобного рода. Известная аббревиатура ЗЭКА, применяемая к заключенным, чаще всего принимается за простое сокращение слова «заключенный». Однако это не так. На самом деле ЗЭКА расшифровывается: «Заключенные КаналоАрмейцы». Так на советском новоязе называли строителей Беломоро-Балтийского канала имени Сталина, согнанных сюда со всей страны якобы для трудового перевоспитания в коммунистическом духе. О том, что означало такое «перевоспитание», можно судить по цифрам. На канале постоянно работало до ста тысяч заключенных, смертность достигала семисот человек в день, но общее количество «строителей коммунизма» не уменьшалось. На стройку постоянно привозили пополнение.

Строительством канала руководила бывшая ЧК, к тому времени переименованная в НКВД. О том, как относился народ к этим организациям, свидетельствует фольклор. «Чем отличается ЦК от ЧК?». — «ЦК — цыкает, ЧК — чикает». В 1920-х годах питерские рафинированные интеллигенты, встречаясь на улице, приветствовали друг друга аббревиатурой старинного дворянского приветствия «Честь Имею Кланяться»: «ЧИК». Понятно, какой смысл они стали вкладывать в это зловещее сокращение. Не случайно впоследствии события октября 1917 года в фольклоре были обозначены двумя выразительными аббревиатурами: «КРОВоЛЮЦИЯ» и «РАЗВоЛЮЦИЯ». Как говорили в крестьянской среде, после свержения Николая II Россия «ОбНИКОЛАилась», то есть ничего ни у кого не осталось. НИ КОЛА ни двора.

О крови собственного народа, пролитой победителями во имя коммунизма, говорить вообще не приходится. Об этом достаточно красноречиво говорят уничижительные прозвища, присвоенные фольклором руководителям большевистского переворота. Ленин заслужил аббревиатуру «ВОР», что прочитывалось как «Вождь Октябрьской Революции». Лариса Рейснер, жена знаменитого комиссара по морским делам России, полуграмотного балтийского моряка Федора Раскольникова — «ЗАМКОМ ПО МОРДЕ» (ЗАМестительница КОМиссара ПО МОРским ДЕлам). Она так освоилась в новой роли, что жила в квартире царского морского министра в здании Адмиралтейства, в голодном Петрограде угощала красной икрой своих посетителей и ходила в роскошных театральных нарядах, взятых в костюмерной Мариинского театра. Сама себя она великодушно величала согласно языковой моде того времени: «Коморси» — КОмандующая МОРскими СИлами.

Надо сказать, мода на аббревиацию или деаббревиацию появилась задолго до 1917 года. Старинный город Кемь будто бы назван так потому, что Петр I, отправляя в северную ссылку провинившихся и неугодных, писал на соответствующих указах: «К Е… Матери». Опыт пригодился. В списке самых далеких городов, куда ссылали и в царской России, и в Советском Союзе стоял сибирский город Омск, название которого читали как «Отдаленное Место Ссылки Каторжников». Подверглось превращению в аббревиатуру с последующей дешифровкой и название крепости Бип в Павловске, построенной по прихоти императора Павла I. Возведенная в стиле средневекового замка крепость была включена в реестр фортификационных сооружений империи и виделась Павлу Петровичу форпостом на подступах к Петербургу. Первоначально необычное название крепости воспринималось всего лишь как дань всеобщей безобидной европейской моде на имена парковых павильонов. В том же Павловском парке к тому времени уже были выстроены охотничьи домики «Крик» и «Крак». И только Бип впоследствии стали расшифровывать: «Бастион Императора Павла». Правда, питерские остроумцы предложили иной вариант прочтения: «Большая Игрушка Павла». И то и другое вполне соответствовало характеристике императора — большого любителя поиграть в солдатики. Подверглась беспощадной расшифровке и фамилия ненавистного фаворита царской семьи Григория Распутина. В фольклоре ее связали с одной из причин падения монархии, как это виделось в народе: «Романова Александра Своим Поведением Уничтожила Трон Императора Николая». О самом императоре Николае II говорили: «ОТМАХАЛ», имея в виду пятерых детей: Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию, АЛексея. Не был забыт изобретательным фольклором и один выкидыш, случившийся у Александры Федоровны и безжалостно отмеченный в аббревиатуре знаком «Х».

В советские времена традиция народной игры в дешифровку продолжилась. Первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Васильевича Романова сослуживцы за глаза подчеркнуто уничижительно называли только двумя инициалами: «Гэ-Вэ». Композитор Василий Павлович Соловьев-Седой, напротив, заслужил аббревиатуру из четырех литер: «ВПСС». Уж очень она походила по созвучию на известную аббревиатуру коммунистической партии. Василий Павлович был ее верным и преданным сыном, за что партия благоволила к нему, как мать к своему любимцу.

Всеобщая эпидемия аббревиатизации страны привела к тому, что аббревиатуры стали превращаться в ругательства. Если верить фольклору, едва ли не первой советской бранной аббревиатурой стало общее название обитателей Городского Общежития Пролетариата, или ГОПа. Общежитие находилось на углу Невского и Лиговского проспектов. Сюда свозили выловленных чекистами на Московском вокзале юных беспризорников, карманных воришек, малолетних мошенников и других асоциальных элементов. Эти ГОПники наводили ужас на обывателей, и хотя задача ГОПа сводилась к их перевоспитанию и социализации, вскоре аббревиатура превратилась в расхожее питерское ругательство, метившее вообще всех без исключения несовершеннолетних преступников. Родилась даже формула социального неблагополучия: «Количество гопников измеряется в лигах», в которой единица измерения «лига» произведена из названия одного из самых неблагополучных районов города того времени — Лиговского проспекта.

Эвфемизмом матерной ругани стала аббревиатура Государственной инспекции охраны памятников — ГИОП. С молчаливого согласия или полного бездействия этой организации в Ленинграде за годы советской власти было утрачено огромное количество памятников культуры и искусства. В бранном словаре ленинградской творческой интеллигенции советского времени сохранилось ругательство: «ГИОП твою мать».

Еще одно ругательство появилось в связи с отставкой губернатора Петербурга В. А. Яковлева. По мнению многих, Яковлев считался весьма посредственным хозяйственником и вовсе никаким политиком. Все понимали, что на своей должности он долго не удержится. Так оно и случилось. Едва отгремели последние залпы праздничного салюта по случаю 300-летия Петербурга, как было объявлено, что Яковлев подал заявление об отставке с поста губернатора. В тот же день ему была предложена должность вице-премьера правительства РФ по жилищно-коммунальному хозяйству (ЖКХ). Поскольку должность эта в народе считалась заведомо провальной, то заговорили о том, что Яковлева просто «Послали в Ж… КХ».

Наивысшую степень опасности русский язык испытал во время беспрецедентной массированной атаки на традиционный именослов. Населению огромной христианской страны предлагали отказаться от библейских, античных и исконно русских имен и навязывали новорожденным детям новые коммунистические имена, образованные по принципу аббревиатур из имен партийных вождей и слов революционной лексики. Такие «красные крестины» стали называться: «Октябрение», «Октябрины» или «Звездины». В результате словари русских имен пополнились целым рядом новых лингвистических образований, абсолютное большинство которых являют собой пример самого откровенного издевательства над русским языком.

Самыми популярными стали имена, образованные от инициалов вождя революции и всего прогрессивного человечества Ленина: ВИЛ, ВИЛА (Владимир Ильич Ленин), ВИЛЕНИН (В. И. ЛЕНИН), ВИУЛЕН (В. И. Ульянов — ЛЕНин), ВЛАДЛЕН (ВЛАДимир ЛЕНин), ЛЕНИЖ (ЛЕНИн Жив), ВИЛОНАР (В. И. Ленин — Отец НАРодов), ЛЕОМАРК (ЛЕнин, Отечество, МАРКс), ВИЛЬЯМС (В. И. Ленин — Яркий Мыслитель Социализма), МАРЛЕН (МАРкс, ЛЕНин) и даже НИНЕЛЬ (обратное чтение фамилии ЛЕНИН).

За ними шел целый синонимический ряд имен, так или иначе связанных с Лениным: РОЖБЛЕН (РОЖденный Быть ЛЕНинцем), ЭРЛЕН (ЭРа ЛЕНина), СИЛЕН (СИла ЛЕНина), РОБЛЕН (РОдился Быть ЛЕНинцем), ЛЕНИЗ (ЛЕНИнские Заветы), ИДЛЕН (ИДеи ЛЕНина), ВИДЛЕН (Великие ИДеи ЛЕНина), ИЛЬКОМ (ИЛЬич, КОМмуна), ВОЛЕН (ВОля ЛЕНина), ДЕЛЕЖ (ДЕло ЛЕнина Живет), ЛЕНИНИД (ЛЕНИНские ИДеи), ЛУНИО (Ленин Умер, Но Идеи Остались), ЛУИДЖИ (Ленин Умер, ИДеи ЖИвы), ПРАВЛЕН (ПРАВда ЛЕНина).

Весьма популярными были имена, утверждавшие торжество Ленина и его идей во всем мире: ТОМИЛ (ТОржество Маркса И Ленина), ЛЕНЭРА (ЛЕНинская ЭРА), ВИНУН (Владимир Ильич Не Умрет Никогда), ЛЕДРУД (ЛЕнин ДРУг Детей), ЛЕЛЮД (ЛЕнин Любит Детей), ВИЛЮР (Владимир Ильич ЛЮбит Россию), ЛЕНИНИЗМ (ЛЕНИН И Знамя Марксизма), ЛЕНИМИР (ЛЕНин И МИР).

Столь же велико количество имен, произведенных от слова «революция»: ВЕОР (ВЕликая Октябрьская Революция), РЕВДИТ (РЕВолюционное ДИТя), РЕВВОЛЯ (РЕВолюционная ВОЛЯ), ОЛОР (Одиннадцать Лет Октябрьской Революции), РЕВ и ЛЮЦИЯ (РЕВоЛЮЦИЯ — слово, разделенное на две части), ВИЛИОР (В. И. Ленин И Октябрьская Революция), ВИЛОР, ВИЛОРА (В. И. Ленин Организатор Революции), ЛЕМИР, ЛЕМИРА (ЛЕнин, МИровая Революция), ЛЕНИОР (ЛЕНин И Октябрьская Революция).

Огромное количество имен посвящалось работе Ленина по созданию новых советских структур, в первую очередь новой рабоче-крестьянской армии. Появились такие имена, как АРВИЛЬ (АРмия В. И. Ленина), АРЛЕН (АРмия ЛЕНина), ВАРЛЕН (Великая АРмия ЛЕНина), ЛЕНАР (ЛЕНинская АРмия), ЛЕНТА (ЛЕНинская Трудовая Армия), ПЛИНТА (Партия Ленина И Народная Трудовая Армия). Новые имена должны были напоминать и о других организаторских достижениях вождя. Для этого были придуманы специальные именные конструкции: ВИЛАН (В. И. Ленин и Академия Наук), ВИЛОРД (В. И. Ленин — Организатор Рабочего Движения), ВИЛОРК (В. И. Ленин — Организатор Рабочей Коммуны), ЛЕНГЕРБ (ЛЕНинский ГЕРБ).

Не обошлось и без верных соратников. Их имена вошли в большевистские святцы и навеки остались в словарях русских имен. До сих пор в заветных семейных шкатулках хранятся метрические свидетельства с вписанными в них самыми невероятными именами, скорее похожими на клички: ЛЕНСТ (ЛЕНин, СТалин), ДАЛИС (ДА здравствуют Ленин И Сталин), ЛЕС (ЛЕнин, Сталин), ЛЕСТАК (ЛЕнин, СТАлин, Коммунизм), ПОЛЕС (ПОмни ЛЕнина, Сталина), ЛИСТ (Ленин И СТалин), МАРЭНЛЕНСТ (МАРкс, ЭНгельс, ЛЕНин, СТалин), МЫСЛИС (МЫСли Ленина И Сталина), МЭЛИС (Маркс, Энгельс, Ленин И Сталин), МЭЛС (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин), СТАЛЕН (СТАлин, ЛЕНин), ПРАВЛЕС (ПРАВда ЛЕнина, Сталина), ЛЕДАВ (ЛЕв ДАВидович), ЛЕДАТ (ЛЕв ДАвидович Троцкий), ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский), ТРОЛЕН (ТРОцкий, ЛЕНин), ТРОЛЕЗИН (ТРОцкий, ЛЕнин, ЗИНовьев), ЛЕНТРОШ (ЛЕНин, ТРОцкий, Шаумян), ТАКЛИС (ТАКтика Ленина И Сталина).

Особую категорию составили имена, выражавшие личное отношение к вождю. Их не так много, но именно они характеризуют, до какой степени было изуродовано сознание советских людей большевистской пропагандой. Вот они: МОТВИЛ (Мы ОТ В. И. Ленина), РОМБЛЕН (РОжден Могущим Быть ЛЕНинцем), ЛЮБЛЕН (ЛЮБлю ЛЕНина), ЯСЛЕН (Я С ЛЕНиным), ЯСЛЕНИК (Я С ЛЕНиным И Крупской). Прямо как в анекдоте, появившемся накануне столетия со дня рождения Ленина: к празднованию юбилея вождя мирового пролетариата Ленинградская мебельная фабрика выпустила в продажу трехспальную кровать «Ленин с нами».

Впечатляют и такие изощренные формы имен, в которых проявлялось непреодолимое желание вложить в одно слово все свое отношение к советской власти, дабы никто не смог заподозрить в отсутствии лояльности к родине: ЛОРИЭКС (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Электрификация, Коллективизация, Социализм). Но если вы думаете, что на этом исчерпываются изобретательность и фантазия советских чиновников, то вы ошибаетесь. Возможно, среди нас до сих пор живут люди с именем ЛОРИКЭРИК (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Коллективизация, Электрификация, Радиофикация И Коммунизм). Поистине идеи коммунизма, вложенные в головы несчастных сограждан идеологами марксизма-ленинизма, оказались неисчерпаемыми.

Сегодня эти имена, большинство из которых и сами по себе представляют не более чем филологический курьез, вызывают снисходительную улыбку. Однако в свое время даже в страшном сне не могло присниться, чем мог обернуться искренний материнский порыв юных комсомолок, наивно ожидавших от партии благодарности за помощь, оказанную ими в решении демографических проблем родной страны. Рассказывают, как одна девочка, рожденная в начале 1920-х годов, получила имя в честь трех верных ленинцев ЗИновьева, КАменева и ТРоцкого — ЗИКАТРА. Необычное красивое имя вызывало обостренное чувство любви у родителей и добрую зависть у окружающих. Но прошло несколько лет, и перепуганные родители девочки были вызваны в НКВД, где у них строго потребовали сменить имя дочери, так как все ее «небесные покровители» к тому времени оказались врагами народа. По категорическому настоянию человека в погонах девочка превратилась в обыкновенную Зину. И надо полагать, это был не самый худший вариант примирения с большевистской действительностью. Менее сговорчивые могли поплатиться за это свободой, а то и жизнью.

5

Кроме вербального и письменного, существуют и другие языки межчеловеческого общения. Одни из них сегодня являются архаичными рудиментами прошлого, другие сохранили свою актуальность до наших дней, третьи трансформировались и приспособились к нуждам современной цивилизации. Ушел в прошлое так называемый «язык любви», на котором изъяснялись светские дамы с помощью специальных бумажных или матерчатых «мушек», наклеенных на определенные части лица, груди или плеч. Сохранился в первозданном виде древний язык цветов. Ветхозаветный язык сигнальных костров сегодня преобразован в световой язык электрических огней. Неизгладимые следы некогда популярного и затем утраченного языка символов и «эмблематов» сейчас легко разглядеть во всемирном языке Интернета. Сегодняшние петербуржцы разучились понимать язык черных шаров на мачтах полицейских смотровых башен, но до сих пор прислушиваются к полуденному голосу сигнальной пушки со стен Петропавловской крепости. Не сдает своих позиций древнейший мистический язык цифр и чисел. Не утратил актуальности язык мимики и жестов, развивается язык танца. «Великой немой» называли современники Галину Уланову, сумевшую в бессловесном танце воплотить всю многосложную гамму человеческих чувств и переживаний. Исчезают одни, но появляются другие языки общения. Мы коснемся только тех из них, которые так или иначе проявили себя в петербургской истории, остались в совокупной памяти петербуржцев и были отмечены вниманием петербургского городского фольклора.

Выбор наиболее эффективного языка общения в организованном обществе определяется требованиями повседневной жизни. Для оповещения жителей о пожаре на смотровые башни полицейских частей поднимали черные сигнальные шары, по размерам и количеству которых определялось, в какой из административных частей города случилось несчастье. О приближающемся наводнении население извещалось выстрелом из пушки со стен Петропавловской крепости. Пушечный выстрел был многофункциональным. Он мог извещать город о рождении наследника престола, о тезоименитстве, о прибытии важного иностранного гостя и так далее, и так далее. Разница была только в частоте и количестве залпов. До наших дней эта традиция дожила в виде полуденного выстрела, по которому еще в XVIII веке петербуржцы сверяли дневное время. С тех пор сохранилась питерская поговорка: «Точно как из пушки». В городской фразеологии осталась память и о сигнальных шарах над башнями полицейских участков. «Ночевать под шарами» означало быть арестованным и посаженным в «кутузку» за непотребное поведение или еще какой-либо уличный проступок.

Особенно важным для общения государства со своими подданными был язык символов, в основе которого лежало знание метафорических смыслов библейских сюжетов, античных мифов и нравоучительных фабул широко распространенных литературных произведений, в частности басен. В огромной стране с полуграмотным, а то и вовсе безграмотным населением такие символы использовались в основном в пропагандистских и образовательных целях. В Летнем саду среди кустов и деревьев были расставлены скульптурные композиции на сюжеты назидательных басен Эзопа и Лафонтена. Для большей убедительности посетителей встречала огромная скульптурная фигура самого древнегреческого баснописца. В Петергофе на всеобщее обозрение была выставлена позолоченная свинцовая фигура библейского героя Самсона, раздирающего пасть льву. Для верующего христианина эта аллегория была более чем прозрачна: Самсон олицетворял Россию, одержавшую победу над казавшейся непобедимой Швецией, на государственном флаге которой был изображен лев. Да и вообще весь знаменитый петергофский каскад, низвергающий струящиеся воды фонтанов с верхних ступеней, над которыми возвышался символ государственной власти — царский дворец, к берегу Финского залива, символизировал выход России к морю. В обязанность создателям этой грандиозной парковой композиции вменялась задача рассказать об этом «городу и миру» на языке, понятном всем иноязычным народам и государствам.

От метафорического языка символов не отказывались даже в тех случаях, когда символические изображения допускали разночтения, иногда доходящие до полной противоположности смыслов. Так изображение змеи, известное практически во всех ранних мировых культурах, могло олицетворять как жизнь, так и смерть. Змея может убивать ядовитыми зубами и исцелять малыми дозами яда. Она, конечно, тварь, но в то же время — тварь божья. А поскольку смерть в мифологиях всех народов считается точкой перехода из кратковременной земной жизни в потустороннее бессмертие, то и змея, свернувшаяся в кольцо и кусающая свой хвост, превратилась в выразительный символ вечности.

В таком вариативном качестве змея присутствует в монументальных скульптурных композициях, в декоративном оформлении фасадов, на кладбищенских мемориальных памятниках, в эмблемах медицинских служб. Наиболее известное скульптурное изображение змеи можно увидеть в композиции «Медного всадника». Образ змеи, или «Какиморы», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня, стал одной из интереснейших композиционных находок Фальконе. С одной стороны змея, изваянная в бронзе скульптором Ф. Г. Гордеевым, стала еще одной дополнительной точкой опоры для всего монумента, с другой — это символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России. В фольклоре такое авторское понимание художественного замысла было расширено. В Петербурге многие считали памятник Петру неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом — хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение священного змея, будто бы заявляя нечистой силе на все грядущие времена: «Чур, меня!»

Согласно одной любопытной народной легенде, записанной в Сибири, «Медный всадник» — это не столько памятник Петру I, сколько змее, однажды спасшей его. Если верить этой легенде, Петр как-то сильно заболел. В горячке вышел на берег Невы, и чудится ему, будто шведы с другого берега идут Питер брать. Вскочил он на своего коня и хотел уже с берега в воду скакнуть. И тут змей, что в пещере на берегу жил, коню ноги обмотал, как удавка. Не дал прыгнуть. Спас царя. Вот памятник ему и поставлен.

Еще один позитивный образ змеи появился в Ленинграде в 1930 году. Это было скульптурное изображение одного из древнейших медицинских символов — змея, изливающая целительный яд в лабораторную чашу. Композиция стояла на Литейном проспекте, перед зданием Мариинской больницы, на месте снесенного большевиками памятника племяннику Николая I, управляющему Ведомством императрицы Марии, «просвещенному благотворителю», как его называли современники, герцогу Петру Георгиевичу Ольденбургскому. Правда, городские острословы и тут ухитрились приземлить возвышенный целительный образ некогда священного пресмыкающегося, придать ему уничижительный смысл. В городском фольклоре скульптурная композиция «Чаша со змеей» известна под именем «Тещин язык».

Механизм понимания языка символов был безотказен. Он срабатывал на уровне подсознания. Этому способствовал общий образовательный опыт всего социума. Так дети понимают материнский язык задолго до того, как научатся говорить сами. Однако случались и сбои. Как правило, это происходило тоже благодаря предшествующему опыту. Но опыту отрицательному, негативному. Известно, что масонские знаки в православной России воспринимались как меты дьявола. Одним из таких знаков был треугольник, на самом деле считающийся всего лишь графическим изображением профессионального инструмента каменщика — мастерка. Но в России масонских символов боялись. Ими пугали детей. Достаточно напомнить, что бранное слово «фармазон» произведено из названия французских масонских или, как тогда говорили, франкмасонских лож. Доморощенных отечественных масонов так и называли: франкмасоны. Дело дошло до того, что в начале XX века, охваченные дьяволоманией мистики, увидели в фабричной марке фабрики «Треугольник» — два скрещенных красных треугольника, помещенные на внутреннюю сторону резиновой обуви, — признак того, что дьявол уже явился на землю и местом своего пребывания избрал Петроград.

Символизм, господствовавший в обществе, проникал и в бытовое сознание горожан. Осенью 1917 года владельцы многих домов были обеспокоены тем, что на наружных дверях появились «загадочные кресты в сочетании с другими непонятными знаками». Известный предсказатель Сар-Даноил дал этим метам мистическое толкование. Заговорили о неминуемой гибели всех, чьи квартиры были помечены этими знаками. При ближайшем расследовании оказалось, что так китайцы, которых было в то время много в Петрограде, помечают свои квартиры. В их иероглифах «десять» имеет вид удлиненного креста, а «единица» напоминает восклицательный знак. Но паника была посеяна. Заговорили о конце света.

Язык государственной символики известен давно. Флаг аборигенов Приневья ингерманландцев был трехцветным. Желтое поле означало достояние, хлеб, изобилие. Голубые полосы — вода, Нева, озера. Красный — власть. По преданию, каменные стены крепости Ниеншанц были выкрашены в красный цвет. Насколько серьезно относился к государственной символике Петр I, можно судить по фольклору о происхождении Андреевского флага. Известно, что Андреевский флаг был учрежден в 1699 году, за четыре года до основания Петербурга. Он представлял собой диагональный небесно-голубой крест на фоне прямоугольного ослепительно-белого полотнища. Россия была не единственной страной, использовавшей этот популярный в христианских странах символ. Косой Андреевский крест присутствует на флаге Шотландии, он легко прочитывается в рисунке флага Великобритании, изображен на флагах некоторых американских штатов, есть и на флагах других государств, областей и провинций. И в каждой из этих стран и земель есть этому свои объяснения.

Существует и петербургская легенда о происхождении знаменитого флага. Будто бы однажды Петр размышлял о флаге, находясь в собственном домике на Петербургской стороне. Размашисто шагал по покою, от окна к двери… от двери к окну. Неожиданно остановился и выглянул в окошко. А там на земле распластался крест — темная тень от оконных переплетов. Петр вздрогнул, почувствовав в этом какое-то знамение. Тень от окна будто бы натолкнула Петра на мысль об Андреевском кресте. Впрочем, есть и другая версия появления на Руси Андреевского флага. Как известно, флаг представляет собой точную копию государственного символа Шотландии. Если верить фольклору, его предложил использовать для России ближайший сподвижник Петра Яков Брюс, по происхождению шотландец и выходец из этой страны. А Петру эта мысль понравилась. Андрей Первозванный слыл покровителем Шотландии. Пусть будет и покровителем новой России.

К чести петербургской низовой культуры, городской фольклор не позволил себе никаких сомнительных игр с этим почетным символом даже тогда, когда, казалось бы, для этого представилась возможность. В марте 1988 года, в разгар так называемой горбачевской перестройки, в газете «Советская Россия» появилось открытое письмо никому до того не известного преподавателя химии Ленинградского технологического института Нины Андреевой с красноречивым заголовком: «Не могу поступиться принципами». В статье, насквозь пронизанной животным страхом перед наступившими переменами, содержались откровенные призывы сохранить основные идеологические и политические принципы, выработанные за годы советской власти, остановить или круто изменить ход начавшихся реформ, прекратить либеральные демократические преобразования, начавшиеся в стране. Под ее знамена начали стекаться все прокоммунистические силы. Нину Андрееву окрестили «Генсек Нин Андреев», а «флаг» всех антиперестроечных сил, поднятый ею и подхваченный коммунистами-ленинцами, умело дистанцировали от священного государственного символа и обозвали всего лишь «Нина-Андреевским флагом».

Испокон веков в традициях межгосударственных взаимоотношений лежал краеугольный камень уважения к государственным символам других стран. Неуважение к ним, как правило, вело к дипломатическим конфликтам, а то и к разрыву отношений. Мы уже рассказывали о вынужденном официальном исполнении гимна демократической Франции на территории монархической России. Другое дело, когда государственные символы получают единодушное осуждение всего международного сообщества. Так случилось с символами фашистской Германии после окончания Второй мировой войны. В Петербурге с этим обстоятельством связана одна городская легенда. Будто бы озлобленные поражением пленные немецкие солдаты, занятые после войны в восстановлении разрушенного бомбежками и артобстрелами Ленинграда, специально включили знак свастики в орнамент фасада ничем не примечательного жилого дома № 7 в Угловом переулке.

Действительно, построенный по проекту архитектора Г. В. Пранга в 1875 году дом выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован краснокирпичными вставками. В его орнаменте и в самом деле хорошо различим знак свастики. Однако к немцам или к поверженной Германии он не имеет никакого отношения. Этот древний символ света и щедрости присутствует в традиционных орнаментах многих народов мира. Известен он и в России. Он представлял собой один из вариантов креста и считался источником движения, эмблемой божественного начала. Свастика была домашним символом дома Романовых и изображалась на капотах царских автомашин, на личных конвертах императрицы, на поздравительных открытках. Свастику даже планировали разместить на новых денежных купюрах, которые готовили к выпуску после окончания Первой мировой войны. Но в XX веке знак свастики был использован немецкими нацистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с фашизмом, ужасами войны, уничтожением и смертью.

В этом контексте уже не имело особого значения, кто возводил или ремонтировал именно этот дом, не имело значения даже время его возведения. Для создания легенды было вполне достаточно того факта, что пленные немецкие солдаты в самом деле участвовали в восстановлении Ленинграда, и на фасаде дома в Угловом переулке, хорошо видном с набережной Обводного канала, многократно повторенный, действительно присутствует этот одиозный знак.

Справедливости ради надо сказать, что и в родном Отечестве нет-нет да и появляются силы, позволяющие себе иронизировать или издеваться над собственными государственными символами. Так во время Русско-японской войны 1904–1905 годов появилась пародия на русский гимн «Боже, царя храни»:

Боже, царя возьми,

Он нам не нужен.

В лоб он контужен

Я-пон-ца-ми.

Напомним, что еще в 1891 году, будучи наследником престола, Николай Александрович посетил Японию. Там на него было совершено покушение. Японский городовой ударил его шашкой по голове. Слава Богу, все обошлось, но питерские пересмешники связали это обстоятельство с неумелыми действиями России в войне, гибелью русского флота в Цусимском проливе и окончательным поражением в 1905 году.

Отдельная страничка в мировой истории межличностных отношений принадлежит языку цветов. В Европу он был вывезен с Востока в эпоху романтизма и сразу завоевал популярность в среде городского населения. Молодежь зачитывалась сочинением персидского автора «Селам, или Язык цветов». В 1830 году книга была переведена и на русский язык. Особый смысл придавался не только каждому сорту цветов или окрасу его бутонов, но и общему числу цветов в букете. Количество от одного до двенадцати выражало разную степень положительных чувств от легкой приязни и товарищеской дружбы до пылкой любви и бурной страсти. Букет из тринадцати цветов означал: «Я ненавижу тебя и презираю». Имел значение и подбор цветов по определенным названиям.

После победного 1812 года, когда волна всеобщей любви к русскому императору Александру I докатилась до Европы, немецкие дамы ввели в моду так называемые «александровские букеты», состоявшие из цветов и растений, начальные буквы названий которых должны были составить имя русского императора: Alexander (Anemone — анемон; Lilie — лилия; Eicheln — желуди; Xeranthenum — амарант; Accazie — акация; Nelke — гвоздика; Dreifaltigkeitsblume — анютины глазки; Ephju — плющ; Rose — роза).

Поскольку смысловой диапазон языка цветов был достаточно широк, то нет ничего удивительного в том, что цветы использовались в различных пророчествах и предсказаниях. Так, балерине Анне Павловой известная в театральных кругах пророчица и балетоманка графиня Бенкендорф предсказала, что для балерины цветы станут орудием судьбы, а «перед смертью знак будет».

Это странное пророчество о неких таинственных знаках, которые судьба станет подавать в конце жизни ставшей уже всемирно знаменитой балерины, самым неожиданным образом сбылось. Если верить преданиям, Анна Павлова «всю жизнь не любила красные розы». Она с откровенной неохотой принимала их от поклонников, осторожно обходила букеты ярких роз в цветочных магазинах, пугливо остерегалась цветущих кустов роз в садах и парках. Об этом хорошо знали ее друзья. Одна из ее русских подруг во Франции даже высадила в своем саду специально для Анны роскошный куст белых роз. Однажды, находясь в гостях у подруги, благодарная Анна залюбовалась прекрасными белоснежными бутонами и не заметила, как приблизилась к ним на опасно близкое расстояние. Вдруг она вскрикнула от боли. В палец вонзился шип. Ничтожная капля алой крови так поразила балерину, что она тут же вспомнила старое пророчество. «Это знак судьбы, о котором говорила графиня, — воскликнула она. — Мы теперь с этой розой одной крови». Через несколько дней подруга Анны, прогуливаясь по саду, пришла в ужас, обнаружив, что «куст белых роз покрылся красными наростами». В тот же день ей сообщили, что скончалась великая русская балерина Анна Павлова.

Причудливой оказалась судьба еще одного коммуникативного языка — татуировки. В диком племенном обществе татуировка выполняла две основные функции. Она идентифицировала члена сообщества по социальному признаку среди «своих» и запугивала, устрашала «чужих». Соответственными были и рисунки, наносимые на кожу путем накалывания с последующим втиранием красящих веществ. Они были либо эмоционально отличными одни от других, либо угрожающими, воинственными. Первыми европейцами, которые подхватили этот варварский обычай у аборигенов Новой Зеландии, были моряки Джеймса Кука. Затем татуировка, не найдя приверженцев в законопослушной светской среде, ушла в криминальный мир. Здесь она продолжала выполнять опознавательную роль. Так, среди петербургских уголовников, отсидевших в знаменитых «Крестах», были модны наколки на пальцах в виде перстней, которые прочитывались: «Прошел „Кресты“» или «Переход из „Крестов“ в зону». Иногда татуировка выполняла охранительные функции. В советские времена многие отпетые преступники накалывали на груди и спине портреты Ленина и Сталина в уверенности, что по ним чекисты не решатся бить или стрелять.

Сегодняшняя повальная мода на татуировки не более чем социальный курьез, о котором общество очень скоро будет вспоминать со стыдом и смущением в глазах и досадой на самое себя в сердце.

6

Пожалуй, самым загадочным языком общения на протяжении всей истории человеческой цивилизации остается мистический язык цифр и чисел. Происхождение этого таинственного языка теряется в глубине седой древности. Приобретению цифрами и числами мистического смысла в значительной степени способствовало то обстоятельство, что в письменностях многих народов первоначально не было специальных знаков для обозначения счета. Его записывали с помощью букв, а те, в свою очередь, кроме численного количества, обозначали еще и различные устойчивые понятия и представления. Вспомним, что еще сравнительно недавно буквы русского алфавита произносились полностью: аз, буки, веди, глагол, добро, земля, люди и так далее. Так было и в других алфавитах. Это не могло не влиять на восприятие самих цифровых символов. Например, на иврите цифра «13» и понятие «смерть» обозначались одинаковым знаком. В одном из центральных сюжетов всех Евангелий — Тайной вечере — участвуют 13 человек: Иисус Христос и двенадцать апостолов. И один из них предатель. Чему же удивляться, что это число несет в себе исключительно негативное содержание.

Со времени изобретения цифр каждой из них придавалось свое особое значение, свой, собственный сакральный смысл. В разных культурах он был различным. В христианском мире знак «1» означал мужчину, «2» — женщину, «3» — единство, «4» — совершенство, «7» — разум, «10» — мировой порядок, «12» — высшее совершенство, «13» — мировое зло, чертову дюжину. Знаком «0» обозначали небытие. Древние нумерологи вывели и пресловутое число Антихриста, или «число зверя», которое, согласно 18-му стиху 13-й главы Апокалипсиса, равнялось шестистам шестидесяти шести (666).

Если верить фольклору, в России были известны несколько исторических персонажей, которых в народе считали Антихристами. Первым из них в современной истории был Петр I. «Звериное число» 666 вывели из чисел, связанных с его царствованием. Противники предпринятых им реформ называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, губителем, миру всему явленным, гордым и лютым ловителем».

Другим Антихристом и губителем православной веры называли в России французского императора Наполеона. Это нашло свое отражение даже в официальной историографии. В 1806 году, в связи со вступлением России в антифранцузскую коалицию, Священный Синод Российской империи объявил Наполеона Антихристом. Чтобы «русским рекрутам было понятно, ради чего они умирают в болотах Пруссии». Прозвище укоренилось. Оно вполне укладывалось в мифологическое сознание народа, хорошо знакомого с откровениями Иоанна Богослова, который предупреждал: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». «Имеющие ум» считали. Как и русские, французские буквы имеют свои числовые аналоги, и если по этой азбуке написать цифрами слова: «L’Empereur Napoleon» (император Наполеон), то сумма этих чисел будет равна 666. Значит, Наполеон и есть тот зверь, появление которого предсказал вещий Иоанн. В 1812 году, когда Наполеон пересек границу России и пошел на Москву, это подтвердилось.

С пресловутым «числом зверя» столкнулся и Николай II в 1914 году. Как известно, в 1248 году князь Александр Ярославич, прозванный в народе Невским, стоял перед трудным выбором: начать войну с могущественной Ордой или заключить мир, пусть даже унизительный, но спасительный для России. Александр выбрал мир. С тех пор прошло ровно 666 лет. Перед таким же выбором оказался и Николай II. В отличие от древнерусского князя, он выбрал войну с Германией. Чем это закончилось, стало ясно в октябре 1917 года.

В новейшей истории страны роль Антихриста народ возложил на Сталина. Известно, что существует множество гипотез, касающихся тайны Тунгусского метеорита, поразившего воображение землян в 1908 году. Но в народе падение метеорита объясняли более чем просто. Это знак беды, «предвестник пришествия в Россию Антихриста». Таким Антихристом еще в начале XX века считался Сталин, в то время Джугашвили. Не зря же при его первом аресте и осмотре, совпавшими по времени с этим таинственным явлением, в протоколе было записано: «На ноге шесть пальцев». А это, как хорошо знали в народе, и считалось одной из главных примет Антихриста. Не зря говорят: Бог шельму метит.

Интересно, что еще в XVI веке французский ученый, один из основателей современной исторической хронологии Жозеф Жюст Скалигер путем сложных математических вычислений указал на год смерти последнего европейского Антихриста, воплотившегося в человека. Понятно, что никакое конкретное имя в этих расчетах фигурировать не могло, но, как выяснилось уже в наше время, год смерти «губителя рода человеческого» — 1953 — мистическим образом совпал с годом кончины Сталина.

Таинственная магия чисел завораживала и зачаровывала не одно поколение петербуржцев. В цифровых совпадениях, кажущихся на первый взгляд случайными и необязательными, виделись скрытый смысл происходящих событий и напоминание о том, что все проходит и все повторяется. Накануне нового, 1801 года на Смоленском кладбище, что на Васильевском острове, появилась юродивая, которая прорицала императору Павлу I скорую смерть. Количество лет жизни императора, пророчила она, будет равно количеству букв в тексте изречения над главными воротами Михайловского замка. Из уст в уста передавалось это жуткое предсказание. С суеверным страхом вчитывались обыватели в библейский текст на фасаде замка: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв, с учетом обязательного в то время твердого знака, было 47. С ужасом ожидали наступления 1801 года, в котором императору должно было исполниться столько же лет. Пророчество сбылось в ночь с 11 на 12 марта того же года.

Уже после смерти Павла Петровича в его мистическую биографию решили внести свой вклад петербургские нумерологи. Оказалось, что Павел I царствовал четыре года, четыре месяца и четыре дня. Из суммы трех четверок сложилось роковое число двенадцать — дата его смерти: 12 марта. И это еще не все. Вспомним количество букв в надписи на фронтоне Михайловского замка. Их было ровно 47. Столько же лет прожил Павел Петрович. И ровно столько же дней — 47 — можно насчитать от дня его рождения 20 сентября до вступления на престол — 6 ноября. Во всех этих числах присутствует роковая четверка — мистическая для Павла I цифра.

И как бы в подтверждение их выводов родилась легенда. Она утверждает, что каждую ночь, в 0 часов 47 минут, в окне комнаты Михайловского замка, где находился смертный одр убитого в возрасте 47 лет императора, появляется призрак Павла I. Призрак со свечой в руках стоит до тех пор, пока мимо не пройдет 47-й прохожий.

Тревожная мистика чисел настигла и сына Павла I императора Александра I. Собираясь однажды в путешествие по России, Александр I посетил схимника Александро-Невской лавры и попросил у него благословения. Старец благословил императора, сказав при этом загадочные слова: «И посла мірови ангела кротости». Долго император и его приближенные искали разгадку этой таинственной фразы. А заключалась она в том, что буквы славянской грамоты имеют одновременно и цифровые значения: и — 8, п — 80, о — 70, с — 200, л — 30, а — 1, м — 40, і — 10, р — 100, в — 2, н — 50, г — 3, е — 5, к — 20, т — 300. Так вот, если буквы сказанного схимником изречения обратить в числа, то сумма их будет равна году рождения императора Александра I:

8 + (80+70+200+30+1) + (40+10+100+70+2+8) + (1+50+3+5+30+1) + (20+100+70+300+70+200+300+8) = 1777.

Но и это еще не все. Столь же знаменательным оказалось совпадение чисел, полученных при сложении годов, месяцев и дат таких событий, как рождение, вступление на престол и кончина Александра Благословенного. Он родился 12 декабря 1777 года, вступил на престол 12 марта 1801 года и скончался 19 ноября 1825 года. Если эти даты расположить вертикально и сложить, то итог такого сложения даст и число лет жизни, и число лет царствования.

Петербургские мистики не в первый раз обращались к символике чисел, пытаясь разгадать судьбу Александра I. Особое значение придавалось связи крупнейших петербургских наводнений с датами рождения и смерти императора. Судьбоносным оказалось число «12». Александр родился 12 декабря 1777 года, через 12 недель после разрушительного наводнения, случившегося 21 сентября этого года, а умер через 12 месяцев и 12 дней после наводнения 1824 года. Даже число «21» при чтении справа налево можно было принять за «12».

Наводнения 1777 и 1824 годов были самыми разрушительными в истории Петербурга. Жители помнили, как во время посещения Александром одного из разрушенных районов столицы после наводнения 1824 года кто-то за спиной императора проговорил: «За грехи наши Бог нас карает». — «Нет, за мои», — будто бы пробормотал царь в наступившей тишине. Напомним, что Александр I всю жизнь не мог простить себе невольное участие в заговоре против своего отца. Если верить фольклору, его отказ от царствования, уход из светской жизни и превращение в загадочного сибирского старца Федора Кузьмича был связан с желанием императора вымолить у бога прощение за свой проступок.

Свои «роковые цифры» нумерологи вычислили и для многих других персонажей петербургской истории. Для герцога Бирона, по его же собственным рассказам, особую, мистическую роль в жизни сыграла цифра «2». И действительно, 22 года он верой и правдой служил Анне Иоанновне, сначала в Курляндии, затем в Петербурге, 22 дня был регентом и 22 года провел в ссылке. Наконец когда герцог скончался, нумерологи отметили, что и это произошло не без вмешательства пресловутой двойки. Он умер на 82-м году жизни.

Дамокловым мечом нависало свое роковое число «18» над трагической судьбой Александра II. Он родился в 1818 году, году — графически изображавшемся двумя одинаковыми числами «18», поставленными рядом, и жил до тех пор, пока вторая половина его года рождения не рухнула и не перевернулась, мистическим образом превратив год рождения в год смерти. В 1881 году Александр II пал жертвой террористического акта народовольцев.

Для Николая II «роковым» стало число «17». 17 октября 1888 года произошло крушение императорского поезда, и только чудом удалось избежать трагедии. 17 октября 1905 года царь подписал знаменитый Манифест о гражданских свободах и тем самым, по мнению большинства историков, подписал себе приговор. Роковым для всей династии Романовых стал 1917 год, в течение которого произошли сразу две революции. И, наконец, в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге по приказу ленинского правительства Николай II вместе со своей семьей был расстрелян. Но это еще не все. В феврале 1917 года первая возлюбленная Николая II Матильда Кшесинская, потрясенная крушением монархии, которой она была искренне предана не только по убеждениям, а и по родству, поскольку к тому времени была замужем за великим князем Андреем Владимировичем, покинула Петроград и поселилась в Европе. С 1920 года жила во Франции. Там она пристрастилась к игре в рулетку. В память о печальных событиях 1917 года ставила только на цифру «17», за что французы ее так и прозвали: «Мадам Дизсептьем» (dix-sept — семнадцать). И все это, по мнению убежденных нумерологов, имело прямое отношение как к самому Николаю II, так и к его «роковому» числу. Они познакомились, когда юной балерине Мариинского театра было 17 лет, и в 1917 году его отняли как лично у нее, так и у всей России.

Зловещая «семерка» вкрадывалась даже в посмертные судьбы. Известно, что царский фаворит Распутин был убит в результате заговора в ночь на 17 декабря 1916 года. Тело старца предали земле в Царском Селе. Через 79 дней по решению Временного правительства гроб выкопали из могилы для перевозки и перезахоронения у подножия Поклонной горы. Но на пути произошла авария автомашины, и, согласно одной малоизвестной легенде, тело Распутина до Поклонной горы вообще не добралось, а было кремировано в котельной Политехнического института. А через 79 лет, в декабре 1995 года, как раз на месте той злополучной аварии, произошел прорыв плывуна, в результате чего на несколько лет был закрыт перегон станции метро «Лесная» — «Площадь Мужества».

Своя мистическая «семерка» была и у Пушкина. Известно, что поэт отличался взрывным характером, в пылу спора мог обидеть, оскорбить, не раз дрался на дуэли. Последняя дуэль в его жизни, по некоторым подсчетам, была седьмой. Она состоялась 27 января 1837 года, в 17 часов вечера. Пушкину к тому времени исполнилось 37 лет.

Цифра «7» в христианской нумерологии считается святым числом. Не случайно ее можно обнаружить в судьбах православных культовых сооружений. Так, любители математического языка цифр обращают внимание на то, что Смольный собор строился 87 лет. 87 лет он был открыт для посещения. Затем после революции был закрыт и в течение 87 лет использовался не по назначению.

Магическая «семерка» не минула судьбы и другого петербургского храма — Спаса на Крови. Его освятили в 1887 году. В 1907 году над его главным куполом водрузили крест. В 1927 году храм был передан иосифлянам, которые стояли в оппозиции к официальной Русской церкви и терпимо относились к советской власти.

Кроме «семерки», в фольклоре широко использовались и другие цифры. В основном это происходило в определенных ситуационных обстоятельствах и только по отношению к личности, оценка которой ставилась в некую ассоциативную зависимость от другого лица, хорошо известного и уже оцененного историей. Любовницу Александра II Екатерину Долгорукую, ставшую официальной супругой императора едва ли не накануне его трагической гибели, уже называли Екатериной III. Верховного главнокомандующего русской армией в Первой мировой войне великого князя Николая Николаевича (Младшего), метившего, по мнению многих, в императоры, в народе окрестили Николаем III. Властолюбивого и амбициозного Председателя Временного правительства Александра Федоровича Керенского прозвали Александром IV. Эта таинственная нумерологическая традиция не изжила себя и в современной России. Владимира Путина то ли за его улыбчивость, то ли за абсолютную монополизацию власти в стране называют Владимиром II, вторым после любимого героя народных былин и сказаний Владимира Красное Солнышко.

7

Утверждение лингвистов, что повседневная устная речь петербуржцев тяготеет к письменной литературной норме, в то время как московская — к традиционному народному говору, имеет под собой достаточно серьезные основания. Об этом говорят и солидная разница в возрасте этих столичных городов, и скорость их статусного взросления. Сравнительно медленная эволюция Москвы от небольшого укрепленного городка на Боровицком холме к столице огромного государства позволила ей на протяжении долгих веков не только собрать вокруг себя различные земли и народы, но и, впитывая в себя их многочисленные говоры, наречия и диалекты, постепенно создать единый государственный язык. Москва, таким образом, вольно или невольно обрекла себя на историческую роль хранительницы языковых традиций.

У Петербурга на это времени не было. И хотя на него навалилось не меньшее количество самых разных, в том числе иностранных, языков, он их в силу стремительной скорости своего развития не впитывал, а смешивал. Кроме того, рождение Петербурга практически совпало с зарождением современной литературы — культурологического явления, равного по силе воздействия на общественное сознание таким цивилизационным процессам, как промышленная или финансовая революции. В этих условиях петербургский язык приобретал некоторые характерные признаки, во многом отличные от традиционной московской речи. Кажется, первыми эти различия обнаружили публицисты, затем их зафиксировали лингвисты. Городскому фольклору оставалось только как-то на это отреагировать.

Особый петербургский язык начал складываться давно, и процесс этот продолжается до сих пор. В XIX веке появилось петербургское слово, которым городской фольклор окрестил своих, петербургских мошенников, мелких плутов, карманных воришек. Слово для обозначения таких людей в России существовало давно. Их называли старинным нарицательным именем с общеславянским корнем: жулик. Однако в Петербурге для их дефиниции было использовано немецкое слово Mauser, то есть вор. На русском языке оно стало звучать как «мазурик». Лексема «мазурик» в качестве словарной единицы появилась не сразу. Сначала на блатном жаргоне возникло слово «маза», которое означало «учитель» или «вор-профессионал», и только затем появилось обозначение его ученика — мазурик.

В 1940-х годах возникло петербургское слово для обозначения сетчатой продуктовой сумки. В Москве такая кошелка называлась сеткой. Некоторое время это название бытовало и в Питере. После войны ленинградские женщины не выходили на улицу без такой легкой сумочки. Брали ее на всякий случай, на авось: вдруг что-нибудь удастся получить на продовольственные карточки или достать каким-нибудь иным способом. И прозвали такие сетки авоськами. Если верить фольклору, это произошло после одного из выступлений Аркадия Райкина, в котором он озвучил это ставшее сегодня привычным название.

Можно привести целый список параллельных петербургских и московских названий одних и тех же предметов быта или явлений жизни. До сих пор москвичи задают один и тот же вопрос, когда петербуржцы говорят, что их квартира расположена в такой-то парадной: «Вы что, живете во дворцах?» В отличие от нас, квартиры москвичей располагаются в подъездах. В Петербурге носят сапоги и едят пышки, в Москве — ходят в ботинках и кушают пончики. Петербуржцы отдыхают на уличных скамейках, которые в Ленинграде, кстати, назывались «ленинградские диваны», москвичи усаживаются для этого на лавочки. В Петербурге писали короткими деревянными палочками с прорезанной щелью, в которую вставляли металлическое перо. И потому всю эту нехитрую конструкцию называли вставочкой. Вставочки служили удобным продолжением руки, и поэтому в Москве их называли ручками. У нас женщины носят передники, у них — фартуки. В Питере в магазинах продаются батоны, бублики, свекла, кура, в Москве — булки, баранки, свёкла, курицы. Мы входим в арку, они — в ворота. Мы платим за услуги ЖКХ по квитанциям, москвичи — по жировкам. У нас последний человек в очереди так и называется: последний, в Москве он крайний.

Между тем принцип синонимичности в подборе лексических московско-петербургских пар срабатывал не всегда. Так, в петербургский бытовой лексикон с начала 1920-х годов навсегда вписано слово «буржуйка», аналогов которому нет ни в одном региональном словаре. Буржуйка — это переносная печь с выводом дымохода в оконную форточку. Впервые такие приспособления для обогрева появились во время первой петроградской блокады в годы Гражданской войны, когда повсеместно было отключено центральное отопление. Первоначально печи были двух видов. Их различие состояло в том, что одни изготавливались из тяжелого и прочного чугуна, а другие — из легкой дешевой жести. Первые были доступны не всем и назывались «буржуйками», вторые — «пролетарками». В историю ленинградской блокады и те и другие вошли под общим именем — «буржуйки». В старых ленинградских квартирах до сих пор сохранились их следы — темные несмываемые пятна посреди комнат. Среди пожилых блокадников существует суеверная примета: если эти пятна уничтожить, все может повториться снова.

Особые отношения у Москвы и Петербурга сложились с французским словом «тротуар» и голландским «панель». В пресловутом многовековом диалоге двух столиц Москва из небогатого синонимического ряда предпочитала слово «тротуар», а Петербург — «панель». Этому есть объяснение. В Петербурге пешеходная часть центральных улиц выкладывалась каменными плитами, или панелями, как их здесь называли. Благодаря городскому фольклору сохранился даже такой лингвистический монстр, как «плитуар», которым одно время пытались пользоваться строгие ревнители исконно русского языка:

Не ходи по плитуару,

Не бренчи калошами.

Все равно любить не буду,

И не сумлевайся.

В этом не было бы ничего особенного, если бы не одно обстоятельство. Для Невского проспекта Петербург сделал принципиальное исключение. Пытаясь преодолеть двусмысленность, связанную с известным словосочетанием «пойти на панель», он предпочел для пешеходных мостовых Невского проспекта синоним «тротуар».

Фольклор оказался исключительно изобретательным. Переносный смысл он оставил для художников, готовых в любое время выйти на Невский проспект и «отдаться» на милость невзыскательных заказчиков, рисуя их портреты прямо на улице. Это получило название: «Выйти на панель». Пресловутая панель запечатлена и в питерском фразеологизме «Служить у графа Панельного». На языке питерского фольклора это значит «ничего не делать полезного» или просто «бездельничать». Это легко укладывалось в один ряд с петербургской поговоркой: «Шлифовать тротуары Невского проспекта». Что же касается универсального «пойти на панель» в смысле «заняться проституцией», фольклор предложил свою питерскую формулу: «Пойти на Невский». В широко известных в свое время стихах об этом сказано откровенно и недвусмысленно:

Нынче я уже не прачка,

Больше не стираю.

Я по Невскому хожу,

Граждан примечаю.

Сомнительный с точки зрения общепринятой морали дамский промысел на Невском проспекте в свое время приобрел чуть ли не официальный характер. Похоже, существовал некий общественный договор, согласно которому все делали вид, что Невский проспект и создан-то был исключительно для этого. Вот анекдот начала XX века. «Городовой! Не можете ли указать поблизости недорогой ресторан?» — «А вот, барышня, идите прямо по Невскому до Аничкова моста. Потом повернете обратно, до Конюшенной. От Конюшенной поверните опять к Аничкову — пока к вам не пристанет какой-нибудь господин. Вот тут вам недорогой ресторан будет совсем близко».

Кстати, упомянутые в частушке калоши московские ревнители русского языка назвали бы галошами. И правильно бы сделали. К какому бы языку — немецкому, французскому или даже латинскому — ни возводить этимологию русского названия этой «галльской обуви» для грязной сырой погоды, везде слышится и пишется буква «г». В конце концов, московская норма победила и в петербургской литературной речи. В XX веке мы уже говорим и пишем, как и москвичи, — галоши.

Справедливости ради надо сказать, что подобное примирение скорее исключение, чем правило. И москвичи, и петербуржцы ревниво следят за сохранением лексических признаков собственной самости. В городском фольклоре Москвы и Петербурга определена даже демаркационная линия, разделяющая сферы влияния. Она проходит как раз посередине, на равном расстоянии от обеих столиц. Трудно сказать, кто первый — москвич или петербуржец — ввел в речевой оборот остроумную дипломатическую формулу языковой суверенности, но она существует и, похоже, всех устраивает: «В Бологом поребрик переходит в бордюр», то есть заканчивается Петербург и начинается Москва. И наоборот.

Впрочем, что бы там ни говорили лингвисты о неизбежном или гипотетическом сближении московского и петербургского языков, петербургский городской фольклор в большей степени волнуют различия в ментальности петербуржцев и москвичей. И даже если эти различия когда-нибудь сгладятся и станут незаметными, все равно в арсеналах городского фольклора останется сегодняшний анекдот: в трамвай входит дама. Молодой человек уступает ей место. «Вы ленинградец?» — спрашивает дама. «Да. Но как вы узнали?» — «Москвич бы не уступил». — «А вы москвичка?» — «Да. Но как вы узнали?» — «А вы не сказали спасибо».

8

Как мы видим, в отсутствие словарной необходимости новые слова не рождаются. Иногда эта необходимость бывает более острой, иногда менее, но чаще всего преодолеть надобность в слове невозможно. И именно она, эта непреодолимая потребность, в новой, обновленной или измененной лексике является обязательным условием обогащения национального словника.

Однако лингвистический процесс словообразования рождается не на пустом месте. На примере Петербурга это особенно заметно. Петербург в силу своей исторической судьбы стал опытным полигоном для формирования новой структуры межчеловеческого общения в жестких условиях социального общежития. На улицах Петербурга наряду с русской слышалась французская, немецкая, итальянская и иная речь. Рядом друг с другом соседствовали православные церкви, католические костелы, лютеранские кирхи и другие молельные дома. На фабриках и заводах мастера с иностранными фамилиями управляли петербуржцами в первом поколении, недавними крестьянскими парнями, еще незнакомыми с носовыми платками и столовыми вилками. Французские гувернеры обучали купеческих дочек европейским танцам и современному политесу. Невский проспект пестрел серебряным шитьем чиновничьих мундиров, золотом гвардейских эполет и обманным блеском галунов выездных лакеев. Наши первые академики были иностранцами, первый архитектор — итальянцем швейцарского происхождения, любимая матушка-императрица — немкой, а предком первого поэта и создателя современного русского литературного языка, которым мы сегодня пользуемся, был эфиоп.

Петербург представлял собой одно единое неделимое множество, притом что все составляющие этого множества были исключительно разными и неоднородными. Еще в начале XIX века писатель Владимир Соллогуб в повести «Тарантас» заметил, что «петербургские улицы разделяются, по табели о рангах, на благородные, высокоблагородные и превосходительные». Другой писатель Леонид Борисов через сто лет в повести об Александре Грине «Волшебник из Гель-Гью» сделал изящное уточнение: «Был поздний холодный вечер. Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты». И это в границах только одного города. Что же оставалось, как не найти общую форму общения, понятную одновременно всем и каждому в отдельности. Петербургу это удалось. И если Москву традиционно принято считать собирательницей русских земель, то Петербургу по праву принадлежит роль собирателя европейских языков. Через прорубленное и распахнутое настежь Петром I окно в Европу в Россию хлынул поток иноязычной лексики. Петербуржцы умело трансформировали ее в русскую речь и приспособили к повседневному бытованию. В значительной степени это происходило не без участия городского фольклора. В академические толковые словари, определяющие национальную языковую норму, эти слова вошли уже в качестве русских.

В этом нет ничего удивительного. Подобное происходит со всеми странами и народами. За исключением тех, которые остановились в своем развитии.

Античное совершенство питерской фразеологии

Пословицы, поговорки, афоризмы, каламбуры и пр.

№ 1, 2012 г.

1

Небольшой возраст городов, особенно городов с царственной столичной судьбой, имеет свои недостатки и свои преимущества. Отсутствие опыта длительного существования во времени с лихвой окупается счастливыми особенностями совокупной памяти поколений, еще не успевших в силу временной недостаточности забыть или растерять на длинных дорогах многочисленных веков, а то и тысячелетий точные даты, конкретные имена и подлинные события собственной истории. Об истинной дате основания Петербурга, о строительстве его первого дома, о первом петербуржце мы знаем не по результатам археологических раскопок или итогам логических умозаключений высоколобых ученых мужей, а из свидетельств наших соотечественников, переданных нам непосредственно из уст в уста по мощным информационным ветвям общего генеалогического древа.

Процессы фиксации во времени исторических событий, происходившие в области практической, материальной деятельности, распространялись и на культуру, причем в сравнительно равной степени как на высокую, художественную, так и на низовую, народную. С максимально приближенной точностью мы, например, знаем, когда и при каких обстоятельствах родилась петербургская фразеология. Это тем более важно, что с момента своего бытования пословицы, поговорки или другие краткие изречения, иносказательно выражающие некую житейскую мудрость, сами становятся бесценными историческими источниками, из которых можно черпать и черпать необходимые сведения об ушедших эпохах.

Культура создания неделимых лексических конструкций известна с древнейших времен. Житейские премудрости, облеченные в краткую метрическую запоминающуюся форму, широко использовались ветхозаветными мудрецами, древнегреческими учителями, римскими философами и евангельскими проповедниками. По сути, они и легли в основу всех европейских национальных фразеологических словарей Нового времени. Первые сборники старинных пословиц и поговорок появились в Средние века. С тех пор переведенные, адаптированные или просто калькированные, они завоевывали один народ за другим, провоцируя как на заимствование, так и на создание новых, собственных образцов народной мудрости. Самые ранние пословицы и поговорки на Руси зафиксированы в первых русских литературных источниках XII–XIII веков. С тех пор их число год от года стремительно возрастало, и сегодня количество русских пословиц, поговорок, крылатых выражений, афоризмов и других метких словосочетаний поражает воображение и не поддается арифметическому исчислению.

Большинство национальных фразеологизмов носит общий, универсальный характер и без особого ущерба может быть в хорошем смысле присвоено любым регионом России. Такие пословицы и поговорки выражают общечеловеческое содержание, и их смысл понятен без дополнительных знаний местной терминологии. Но есть особый пласт народной фразеологии. Он отмечен уникальной, исключительно региональной географической, топонимической, архитектурной, исторической или какой-либо иной узнаваемой метой. Его не спутаешь ни с каким другим региональным или общечеловеческим фольклором, и потому он представляет особую историческую ценность.

Непреходящее значение такого фольклора состоит еще и в том, что он уникален по своему происхождению. Он ни у кого не заимствован, и в силу непереводимости отдельных своих специфических терминологических составляющих никем не может быть заимствован сам. Он рожден конкретным городом и по праву рождения принадлежит только ему одному.

Есть, впрочем, небольшое количество пословиц и поговорок, региональная питерская принадлежность которых внешне никак не проявлена. Ее нужно разглядеть, а иногда еще и аргументированно доказать. Так, например, в широко известной формуле деловой обязательности и пунктуальности «Точно как из пушки» нет никаких видимых петербургских признаков. О том, что эта поговорка питерская, можно узнать, только углубившись в историю города. В первые десятилетия существования Петербурга никаких личных хронометров у петербуржцев не было. Время определялось по солнцу, заводским гудкам, церковным звонам и прочим подобным приметам. Понятно, что оно было неточным, приблизительным. Но один раз в день его можно было сверить по полуденному пушечному выстрелу. Этот порядок определил Петр I. Сначала пушка стояла на Адмиралтейском дворе, затем ее перенесли в Петропавловскую крепость. За точным совпадением выстрела с моментом наступления астрономического полдня тщательно следили. Это было «точно как из пушки». Традиция, за исключением незначительных периодов, строго соблюдалась и дожила до наших дней, полностью сохранив свой первоначальный смысл.

Другой пример скрытой петербургской принадлежности являет собой пословица, появившаяся в Петербурге во второй четверти XIX века после строительства на территории Новой Голландии здания Морской следственной тюрьмы. Проект тюрьмы выполнил архитектор военного ведомства А. Е. Штауберт. Здание представляет собой круглое в плане краснокирпичное сооружение, которое сам архитектор еще во время проектирования называл «Башней». Об этом знали в Петербурге, и название подхватила стоустая молва. Передаваясь изустно от человека к человеку, оно уточнялось, корректировалось и совершенствовалось. В конце концов фольклор остановился на окончательном варианте: «Бутылка». Возможно, это произошло благодаря созвучию с названием подобного исправительного учреждения в Москве. В продолжающемся споре двух столиц прозвучала новая реплика: «В Москве Бутырка, в Питере — Бутылка». Так или иначе, но в Петербурге появилась поговорка: «Не лезь в бутылку», то есть веди себя достойно, благоразумно и тихо, не нарывайся на неприятности, иначе можешь надолго оказаться в «Бутылке».

У Петербурга богатый фразеологический словник. Как всякий жанр городского фольклора, он постоянно пополняется. На сегодняшний день автору настоящего очерка удалось собрать более 1200 образцов петербургской городской фразеологии. Однако понятно, что все увидеть на печатных страницах или услышать из уст петербуржцев автору не удалось. Многое так и осталось в глубинах многомиллиардностраничной Книги о Петербурге, а многое и вообще, сорвавшись однажды с чьего-то языка, и не зафиксированное письменно, безвозвратно затерялось во времени и пространстве. Если благодаря читателям «Невы» словарь городской фразеологии удастся пополнить, то цель этой публикации будет достигнута.

2

Если верить фольклору, первая петербургская поговорка появилась одновременно с первым петербургским анекдотом. И тому и другому почти столько же лет, сколько и самому городу. Можно предположить, что они родились едва ли не в первые пять-десять лет после его основания. Не многим фразеологизмам того времени удалось, передаваясь из уст в уста, сохраниться, достичь античного совершенства и навеки осесть в памяти петербуржцев. Этому удалось. Правда, шуту Ивашке Балакиреву, которому приписывают авторство и анекдота, и поговорки, не исполнилось тогда и десяти-пятнадцати лет, да и шутом Петра I он стал намного позже. Но фольклор эти обстоятельства ни чуточки не смущают. Фольклору свойственно перепутывать факты, переставлять даты и смешивать имена. В этом и состоит его особая художественная прелесть и очарование. Важнее другое. Важнее понять причины, побудившие первых петербуржцев так точно, так кратко и так мудро сформулировать свое отношение и к новому городу, и к условиям существования в нем.

Природа сурово обошлась с Невским краем. Поскупилась на солнечные дни. В среднем их количество в Петербурге не превышает тридцати одного в году. Поскупилась на тепло. По преданию, Екатерина II однажды остроумно заметила: «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая зеленая». Поскупилась на светлое время суток. Правда, как бы винясь и извиняясь за свою скаредность, озолотила Приневье короткими белыми ночами, но по сравнению с черными днями их так мало, что ожидание их кажется продолжительнее их длительности.

Зато природа щедро одарила этот край болотами, дождями и наводнениями. Непролазная грязь, «питерская моросявка» и непредсказуемые набеги невской стихии наложили определенный отпечаток на всю жизнь аборигенов Ингерманландии. Рассказывали, что обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды разбирались, превращаясь в удобные плоты. На них складывали нехитрый скарб, привязывали повыше к стволам деревьев, а сами спасались на ближайших возвышенностях: Дудоровой горе, Пулковских высотах, Поклонной горе. Едва Нева входила в свои берега и успокаивалась, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в избы, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии.

Чтобы понять, какую опасность для строительства города представляли в то время наводнения, напомним, что в XX веке для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот показатель составлял около одного метра, а в начале XVIII столетия достаточно было сорока сантиметров подъема воды, чтобы вся территория тогдашнего Петербурга превратилась в одно сплошное непроходимое болото. Было от чего прийти в замешательство. Сохранилось предание, будто еще в мае 1703 года местный рыбак на Заячьем острове показал Петру I березу с зарубками, до которых доходила вода при наводнениях, и предупреждал, что здесь жить нельзя. Ответ Петра был скор и категоричен: «Березу срубить, крепость строить».

Природа услышала дерзкий вызов безумного одиночки и сделала ему последнее предупреждение. В августе 1703 года она обрушила на город страшное наводнение. Вода поднялась на два метра выше уровня ординара. Город был полностью затоплен. Такого не помнили даже местные старожилы. О том, что наводнения неизбежны, они знали. Но в августе? Этого быть не должно. Все крупные наводнения приходились на позднюю осень. Значит, это Божье предупреждение: строить нельзя. Люди не знали, что делать: пасть на колени и молить Всевышнего о пощаде или броситься вон из города дьявола и антихриста. А Петр смеялся и продолжал строить, пренебрегая знаками, знамениями, пророчествами и предсказаниями.

А через несколько лет в минуту блаженного довольства, оглядываясь на свой город, Петр спросил любимого шута Балакирева: «Что говорят о моем Петербурге, шут?» И услышал в ответ: «Да, что говорят! С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох». И поплатился. Петр схватил свою знаменитую дубинку и с хохотом начал прогуливаться ею по спине незадачливого шута, приговаривая при этом: «Вот тебе море. Вот тебе горе. Вот тебе мох. И вот тебе ох».

Так повествуется в историческом анекдоте. Нам же остается понять, что было раньше. Анекдот, рассказывая который Петру I, Балакирев импровизировал, остроумно формулируя отношение простого народа — солдат, землекопов, каменщиков — к новому городу? Или поговорка, которая уже бытовала в Петербурге и которую шут просто вовремя вспомнил и к месту использовал? Так или иначе, но сегодня, восхищаясь своим Петербургом, награждая его лестными и восторженными эпитетами и считая самым прекрасным городом в мире, не будем забывать о содержании самой первой петербургской поговорки: «С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох».

Надо сказать, природная среда обитания оказала немалое влияние на развитие всего городского фольклора, в том числе питерской фразеологии. Лапидарная точность пословиц и поговорок как нельзя более кстати для этого подходила. Невольные эмоциональные выкрики, неожиданные возгласы и внезапные восклицания по поводу непогоды в точности соответствовали лингвистической форме жанра. Если верить фольклору, даже старинный финский топоним Охта своим происхождением обязан не давним аборигенам этого края, а Петру I, который, однажды посетив Охту и по пояс увязнув в грязи, будто бы с досадой воскликнул: «ОХ, ТА сторона!» В арсенале городского фольклора сохранилось немало подобных сокровищ на эту тему: «В Москве климат дрянь, в Петербурге еще хуже», «В Ленинграде всегда ветер и всегда в лицо», «Везде дождь идет из туч, а в Ленинграде — из неба», «В Ленинграде три месяца зима, остальное — осень», «Жди горя с моря, беды — от воды».

Перманентное ожидание беды порождало все новые и новые поговорки. Всплеску фольклорной активности способствовало любое вмешательство человека в естественные природные процессы. Предполагаемые результаты не имели никакого значения. Ожидалось всегда только самое худшее. Так, при строительстве защитных сооружений от наводнений в Ленинграде родились поговорки: «На заливе дамба, Ленинграду — амба!» и «Ленинграду — д’амба».

С ожиданиями неминуемой гибели Петербурга от стихийного наводнения связаны эсхатологические настроения, которые в начале XVIII века умело культивировались яростными противниками петровских реформ. Предсказаниям гибели ненавистного города антихриста от разбушевавшейся воды не было конца. Достаточно сказать, что и смерть Петра от простуды, подхваченной им во время спасения тонущих во время наводнения моряков, рассматривалась в фольклоре как Божье наказание. А сами волны, нахлынувшие на город во время осеннего наводнения 1724 года, в глазах народа виделись ожившими посланцами Бога, отправленными им за многогрешной душой антихриста — Петра I.

Надежды на катастрофу и на возвращение к старым, московским, допетровским порядкам и обычаям были столь велики, что оставили яркий след в ранней питерской фразеологии. Истерические кликушества и безумные пророчества в конце концов выкристаллизовались в пословичную формулу: «Быть Петербургу пусту!» Об этом мечтала сосланная в монастырь первая жена Петра I царица Авдотья Лопухина, которую во все годы заточения не покидала надежда вернуть себе любовь царствующего супруга, а сделать это можно было, только отняв у него любимое его детище — Петербург. Будто бы она однажды и воскликнула в отчаянии: «Санкт-Петербургу пустеет будет!» И пройдя сквозь монастырские стены, этот бабий плач вдовствующей при живом муже царицы достиг жадного слуха противников, врагов, ненавистников и прочих ревнителей старины, на долгие годы став их знаменным кличем.

По другой легенде, это заклинание выкрикнул сын Петра I царевич Алексей, вздернутый по приказанию отца на дыбу в мрачном застенке Петропавловской крепости. «Быть Петербургу пусту!» — выплюнул он в лицо палача и проклял город, ради которого Петр не щадил ни жену свою, ни сына своего, ни близких, никого. Потом уже народ связал это проклятие с ужасами, постигшими Петербург на дорогах Истории: с хаосом революции, обрушившейся на него в октябре 1917 года, с разрухой, опустошением и голодом в Гражданскую войну, с 900-дневной блокадой, в результате которой Ленинград должен был превратиться в ледяную пустыню.

На обочинах этого крестного пути фольклорными жемчужинами рассеяны пословицы и поговорки, свидетельствующие о мужестве и стойкости петербуржцев-петроградцев-ленинградцев, сумевших отстоять право своего города на существование. «Революция октябрьская, а праздник ноябрьский». «Бежал Юденич, ужасом объят, забыв про Петроград». «Наши бойцы-други разбили Юденича в Луге». «Будет немцам хуже ада за страданья Ленинграда». «На реке Тосне стало немцам тошно». «Поворот от ленинградских ворот». «Ям-Ижору отстоим, нам Ижору, яму — им». «Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж». На седьмом этаже Дома радио на протяжении всей блокады располагалась радийная студия, откуда велись непрерывные радиопередачи, вдохновлявшие ленинградцев на стойкость и мужество в борьбе за свой город. Казалось, студия была заговоренной: в нее не попала ни одна бомба и ни один снаряд. Это только некоторые образцы пословиц и поговорок, хранящихся в богатых арсеналах петербургского городского фольклора.

Последнее суровое испытание выпало на долю Ленинграда во время пресловутой перестройки конца 1980-х — начала 1990-х годов — периода, когда вопрос стоял не столько о жизни, сколько о выживании. В одночасье потеряв всякие ориентиры, город метался в поисках Символа Веры. На кого равняться? Кем стать? Куда идти? Как не оказаться в тупике? Преобладала растерянность и неопределенность, свойственные любому переходному периоду. И, пожалуй, только городской фольклор оказался последовательным, удивительно точно сформулировав тогдашнее промежуточное и, надо признаться, далеко не устойчивое состояние города: «Уже не Одесса, но еще не Петербург».

3

Стремительная статусная эволюция претендующего на первые роли нового амбициозного административного образования на самом северо-западном краю огромного государства воспринималась непростительным вызовом старой патриархальной Москве. Задуманный первоначально как военная оборонительная крепость, начавший застраиваться как торговый порт, город вдруг заявил о себе сначала как вторая, а затем и как первая столица. Две столицы равными не могли быть по определению. Кто-то должен был одержать перевес. Победила молодая северная столица. И тогда началось длительное, продолжающееся до сих пор противостояние Москвы и Петербурга.

Случайные попытки примирить или хотя бы сблизить эти противоположные полюсы мировоззрения, как правило, начинались с курьезов и заканчивались провалом. В 1920-х годах красный хмель, бродивший в неокрепших головах юных строителей нового мира, среди прочих химер XX века породил утопическую идею слияния двух крупнейших русских городов. Не мудрствуя лукаво, некий поэт предложил строить дома в Петрограде и Москве исключительно вдоль линии Октябрьской железной дороги. Через десять лет оба города должны были слиться в один мегаполис с центральной улицей — «КузНевским моспектом». От этого «петербургско-московского гибрида» в истории ничего не осталось, кроме неуклюжего топонима, уготованного авторами проекта для нового административно-территориального образования «Петросква».

Однако и от такого новоязовского камешка круги по воде пошли. Наряду с «Петросквой» появился проект незатейливого «Москволенинграда» и витиевато-причудливой «Санкт-Московии». Правда, в этом случае фактическое объединение столиц уже не предполагалось. «Москволенинград» должен был представлять собой новоявленный конгломерат неких двух «линейных» городов, возведенных вдоль идеально прямой железной дороги. Из таких «солнечных городов», по замыслу их авторов, можно было бы на несколько часов «съездить по скоростной магистрали в Москву или Ленинград — посмотреть музеи того и другого города». Москве и Ленинграду в этом фантастическом проекте позволялось сохранить свои первородные имена, но в целом их соединение нарекалось «Москволенинградом».

Что же касается сказочной «Санкт-Московии», то здесь вообще речь, вероятнее всего, не шла ни о Москве, ни о Санкт-Петербурге и даже не о том, что стоит за этими понятиями, что они олицетворяют. Скорее всего, «Санкт-Московия» — это не то и не другое. Не Москва, не Петербург. Не Европа, не Азия. Нечто среднее. Размытое и неопределенное. Проницательные и прагматичные иностранные путешественники по этому поводу подарили нам вполне уместную поговорку, обогатившую свод питерской фразеологии: «По дороге из Петербурга в Москву переходишь границу Азии».

Как мы видим, ни формально, ни фигурально объединить две столицы не удается. Даже в фольклоре, где, казалось бы, уместна и фантастическая реальность, и сказочная быль. Это и понятно. Практически нет ни одной фольклорной записи, где бы при упоминании этих двух городов-антиподов не была бы подчеркнута их полярная противоположность. Купеческое высокомерие Москвы, замешенное на традиционных вековых обычаях и дедовских устоях, столкнулось с аристократическим максимализмом неофита, с легкостью разрушающего привычные стереотипы. Владимир Даль записывает пословицу: «Москва создана веками, Питер миллионами». Напомним, что во времена Даля Петербургу едва исполнилось 100 лет. Затем эта пословица, передаваясь из уст в уста и совершенствуясь, приобретает два новых варианта. Один из них просто уточняет и конкретизирует ситуацию: «Питер строился рублями, Москва — веками». Второй более замысловат, однако, кажется, именно он наиболее точно отражает суть межстоличных противоречий: «Москва выросла, Петербург выращен». Вот этого-то, как оказалось, и было невозможно простить юному выскочке, посягнувшему на лидерство.

Даже в середине XIX века, через полтора столетия после основания Петербурга, москвичей не покидала тайная надежда, что Петербургу суждено окончить свои дни, уйдя в болото. Герой повести Н. С. Лескова «Смех и горе» так рассказывает об отношении москвичей к северной столице: «Здесь Петербург не чествуют: там, говорят, все искривлялись: кто с кем согласен и кто о чем спорит — и того не разберешь. Они скоро все провалятся в свою финскую яму. Давно, я помню, в Москве все ждут этого петербургского провала и все еще не теряют надежды, что эта благая радость свершится». Далее происходит примечательный диалог: «А все, любопытствую, — Бог милует, не боитесь провалиться?» — «Ну, мы!.. Петербург, брат, — говорит, — строен миллионами, а Москва веками. Под нами земля прочная. Там, в Петербурге-то, у вас уж, говорят, отцов режут да на матерях женятся, а нас этим не увлечешь: тут у нас и храмы, и мощи — это наша святыня, да и в учености наша молодежь своих светильников имеет… предания».

Отвлечемся ненадолго от Лескова и всмотримся в сегодняшний день. Ничего не изменилось и через полтора столетия. Разве что реалии стали другими. «Почему петербуржцы не болеют СПИДом?» — «Потому что в Москве их никто не любит».

Но что говорить о вымышленных героях художественной литературы, если боевым кличем или, если хотите, лозунгом целого направления русской общественной мысли середины XIX века — славянофильства — было: «Да здравствует Москва и да погибнет Петербург!» А ведь славянофильство исповедовали такие крупные деятели русской культуры, как братья Аксаковы, Хомяков, Тютчев.

После такого принципиального выпада Москвы начался, что называется, обмен любезностями, длящийся с переменным успехом до сих пор. Петербург обозвал Москву «большой деревней», а москвичей — «пролетариями». С издевательской насмешливостью москвичи воскликнули: «Что за петербуржество?» — и бросили в сторону Петербурга оскорбительное: «Аристократы». На московском сленге идиома «петербурщина» стало выражением крайне презрительного отношения ко всему петербургскому. Северная столица не замедлила с ответом: «Отольются Москве невские слезки». А Москва и не скрывала своего отношения к Петербургу: «При упоминании о северной столице у членов правительства меняются лица». Петербург отвечал тем же: «По ком промахнется Москва, по тому попадет Питер».

Однако такого рода перепалка не была самоцелью ни с той, ни с другой стороны. Спор шел не о привилегиях, но о приоритетах. Среди петербургских пословиц значительное место занимают такие, как «Питер — голова, Москва — сердце», «Петербург — это мозг, Москва — это чрево», «Питер — кормило, Москва — корм», «Новгород — отец, Киев — мать, Москва — сердце, Петербург — голова», «Москва — сердце России, Питер — ум, а Нижний Новгород — тугой карман», «Москва от сердца, Петербург от головы».

Во второй половине XIX века в разговор о столицах активно включились Добролюбов, Герцен, Белинский, Гоголь. Их афористические оценки вошли в золотой фонд петербургского фольклора. Анатомический ассортимент частей человеческого организма в сравнительном анализе достоинств и недостатков двух столиц пополнился новым органом: «Москва — голова России, Петербург — ее легкие». Надо полагать, легкие, которыми Россия дышит свежим воздухом мировой цивилизации. В то же время категоричные и недвусмысленные утверждения одних прерываются осторожными сомнениями других. Даже неистовый петербуржец Виссарион Белинский выступил в неблагодарной роли примирителя: «Москва нужна России; для Петербурга нужна Россия».

Щеголеватый и деятельный, аристократический, исполненный царственного достоинства, облаченный либо в великолепный фрак, либо в ослепительный мундир Петербург, чье имя мужского рода так подходит к его классическому облику, в фольклоре противопоставляется чинной и обстоятельной купеческой Москве. Мало того, что «в Москве место красит человека, в Петербурге — человек место», так еще: «Москва женского рода, Петербург — мужского»; «Москва — матушка, а Петербург — батюшка» и «Москва — матушка, Петербург — отец».

Сразу после 1712 года, когда в Петербурге была официально, в присутствии царского двора и дипломатического корпуса, специально прибывшего из Москвы, торжественно сыграна свадьба Петра и Екатерины, давно уже, впрочем, состоявших в светском браке, пошла по Руси гулять пословица: «Питер женится, Москву замуж берет». Через 100 лет Владимир Даль уточняет, причем уточнение носит принципиальный характер: «Питер женится, Москва — замуж идет». Сама. Добровольно. С тех пор «Москва невестится, Петербург женихается». Отсюда было недалеко и до обобщения: «Москва — девичья, Петербург — прихожая». Пусть в этой прихожей толпятся и маются в ожидании разрешения войти в девичью, где все говорит о заветной устойчивости и традиционном благополучии. Пусть-ка Петербург еще пройдет тот путь, что прошла на своем веку Москва.

В XIX веке Петербург действительно был городом преимущественно мужским. Его население составляли чиновники правительственных ведомств, офицеры гвардейских полков, церковные служащие, студенты университета, кадеты военных училищ, фабричные и заводские рабочие. Более двух третей жителей Петербурга были мужчины. Но и в 1970-х годах, когда этой разницы уже давно не существовало, в городе бытовала пословица: «В Ленинграде женихи, в Москве невесты». И это не было данью традиции. Скорее всего, речь шла уже не только о численности женихов и невест. Высоко ценились традиционно сложившиеся в Москве и в Петербурге гендерные качества представителей противоположных полов: просвещенность и образованность, внутренняя культура и цивилизованность молодых ленинградцев с одной стороны и пресловутая домовитость, хозяйственность московских красавиц — с другой.

Явные и скрытые признаки мужского и женского начала в столицах отмечены не только на уровне низовой, фольклорной культуры. Вкус к раскрытым в пространство проспектам и прямолинейным улицам, тяготение к прямым углам в зодчестве и к логической завершенности градостроительных перспектив заметно отличали Петербург от Москвы с ее лабиринтами переулков, тупичков и проездов, уютными домашними двориками и тихими особнячками чуть ли не в самом центре города. На фоне подчеркнуто ровного, уверенного и достаточно твердого петербургского произношения, которое москвичи язвительно приписывали гнилому воздуху финских болот и дрянной погоде, когда «не хочется и рта раскрыть», выигрышно выделяется мягкость и певучесть московского говора. Роковой юношеский максимализм революционного Петрограда противопоставляется степенной осмотрительности сдержанной и флегматичной матушки Москвы. Наконец, не случайно Москву называют столицей — словом женского грамматического рода, в то время как Петербург — стольным градом.

При желании можно найти и другие различия на противоположных концах московско-петербургской оси, вращающей общественную и политическую жизнь России последних трех столетий. Они отмечены поговорками — пренебрежительной московской: «Наша Москва не чета Петербургу», заносчивыми петербургскими: «Питер — город, Москва — огород», «Если Москва ничего не делает, то Петербург делает ничего» и «Москва только думает, а Питер уже работает». В общем, как считали петербуржцы, «Питер Москве нос вытер».

Петербург действительно в короткий срок превратился в один огромный созидательный цех, где все работают или служат, что-то делают, совершают поступки. Деятельность, как таковая, становится знаком Петербурга, его символом. «Спать ложиться — в Питере не появиться, утром вставать — век его не видать», — говорили в России в XVIII–XIX веках.

На Руси, традиционно инертной, смиренной и безропотной, миграционные процессы не были результатом свободного выбора, чаще всего они носили принудительный, подневольный характер. Достаточно вспомнить поименные сенатские списки начала XVIII века, согласно которым многие московские купцы, бояре и просто ремесленный люд должны были переселиться на вечное житье в новую столицу, и многочисленные указы Петра о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Прививка, полученная в первой четверти XVIII века, оказалась такой мощной и долговременной, что очень скоро Россия, как сказано в фольклоре, уже смотрела «одним глазом в Москву, другим в Питер», и интерес к последнему стремительно рос. Выбор формировался вполне сознательно, несмотря на то, что «Питер бока повытер, да и Москва бьет с носка». Владимир Даль дважды записывает эту пословицу, меняя всего лишь местами названия городов. В первом случае: «Питер бока повытер…», и во втором: «Москва бьет с носка, а Питер бока повытер». Право выбора на Руси всегда было делом нелегким, едва ли не непосильным.

И все-таки предпочтение чаще всего отдавалось Петербургу, где градус кипения общественной жизни был значительно выше московского и где духовная атмосфера выгодно отличалась от московской. Вскоре роли двух столиц в общественной и деловой жизни определились: «Москве — торговать, Питеру — думать». Да и набор развлечений, предлагаемых северной столицей, оказывался шире, разнообразнее и предпочтительнее унылой росписи знаменитых старосветских обедов и обязательных воскресных семейных слушаний церковных проповедей под неусыпным приглядом московских тетушек. В Вологодской, Архангелогородской и других северных губерниях бытовала недвусмысленная пословица: «В Питер — по ветер, в Москву — по тоску».

В Питере было вольготней и проще. В арсенале петербургской городской фразеологии сохранилась пословица: «Москва живет домами, Петербург — площадями» и ее более поздний вариант: «Москвичи живут в своих квартирах, петербуржцы — в своем городе».

В одном ряду с традиционными московскими реалиями, набор которых в фольклоре весьма ограничен, в пословицах и поговорках появляются новые ценности уже петербургского периода русской истории: «Славна Москва калачами, Петербург — усачами»; «Славна Москва калачами, Петербург — сигами»; «Славна Москва калачами, Петербург — пиджаками». Однообразие «калачей» в пословицах, записанных в разное время и разными исследователями, очевидно, адекватно пословичной «тоске», упоминавшейся выше. И напротив, многочисленность аргументов в пользу Петербурга — от сигов, напоминающих о невском просторе, до пиджаков или сюртуков европейского покроя и усов, исключительную привилегию носить которые имели только блистательные императорские гвардейцы («Видно птицу по полету, а гвардейца — по усам»), свидетельствует о бесспорных преимуществах Петербурга в глазах российского обывателя.

Жизненный ритм новой столицы напрочь опрокидывал привычные представления о бытовавшем на Руси традиционном укладе. В Петербурге, как, впрочем, и в Москве, рано вставали. Но ни сам факт раннего подъема, ни следствие этого факта в обеих столицах не были тождественны. Москва шла к заутрене, Петербург — на государственную службу. Именно это безошибочно сформулировано в фольклоре: «В Москве живут, как принято, в Петербурге — как должно», «Петербург будит барабан, Москву — колокол». И это вовсе не значит, что в Петербурге отсутствовали церкви. К началу XX века их насчитывалось ни много ни мало более шестисот. Но, как верно отмечено в фольклоре, не они определяли биение общественного пульса столицы. Главное состояло в том, что «Москва веселится, Петербург служит».

Все в Петербурге не так, как в Москве. И уж, конечно, как считают петербуржцы, лучше, чем в Москве. На амбициозно-спесивом языке партийных чиновников образованной в 1918 году так называемой «Северной коммуны» с центром в Петрограде это звучало так: «Нам Москва не указ» и «Не из Москвы воля, а из Питера». Впрочем, не исключено, что правы и москвичи. Придумали же они замечательную поговорку: «Москву любят, о Петербурге рассуждают».

В 1930-х годах, после убийства Кирова и последовавших затем судебных и внесудебных расправ, Москва мрачно торжествовала очередную победу над вольнолюбивым и независимым Питером. В какой-то степени дух ленинградцев был сломлен. Изменился менталитет. В летопись взаимоотношений двух городов фольклор вписывает одни из самых горьких и унизительных пословиц: «В Москве чихнут, в Ленинграде аспирин принимают», «В Москве играют, в Ленинграде пляшут», «В Москве рубят, в Питер стружки летят», «Когда в Москве подстригают ногти, в Питере отрубают пальцы». И что самое удивительное, начали усиливаться уничижительные нотки непротивления: «Чем бы Москва ни тешилась, лишь бы питерцы не плакали».

Ситуация начала меняться только к середине 1990-х годов. Забрезжила надежда. Петербургские средства массовой информации обратили внимание на то, что «едва ли не от каждой посещавшей нас зарубежной делегации» можно было услышать тезис, выраженный в подчеркнуто пословичной форме: «Петербург — еще не первый, но все-таки не второй город в России».

Между тем спор, начатый в 1703 году, продолжается. Памятуя о том, что Москва почти что за девятьсот лет своей славной истории не однажды сгорала дотла, каждый раз, как птица Феникс, возрождаясь из пепла, а Петербург не раз выходил победителем в жесточайшей битве с морской стихией, городской фольклор общими усилиями и того и другого города вывел наконец единую формулу существования обеих столиц: «Несгораемая Москва, непотопляемый Петербург». И осторожно предупредил спорящие стороны: «Чтобы между Москвой и Петербургом не было никаких недоразумений типа Бологого».

4

К середине XVIII века нужда в принудительном переселении «на вечное житье» в Петербург отпала. К тому времени Петербург сам превратился в мощный магнетический центр, притягательная сила которого с каждым годом росла. Всем желающим Петербург предоставлял невиданные возможности: оплачиваемую работу семейным, доступные развлечения холостякам, яркие впечатления романтикам и неожиданные приключения мошенникам и авантюристам. С окончанием уборочных работ на селе начинались хлопоты по отправке мужиков на сезонные работы в ближайшие города. Петербург был наиболее предпочтительным. Об этом свидетельствует сохранившаяся с тех пор провинциальная поговорка: «От каждого порога на Питер дорога». Работа была тяжелой. В деревнях знали, что «В Петербурге денег много, только даром не дают». В Пудожском уезде Петербургской губернии записана пословица: «В Питери деньги у потоки не вися». Потока — это нижний свес кровли, желоб, по которому самотеком стекает вода. Так что метафора весьма убедительна: деньги с неба не падают. Другая пословица услышана в Вологодской губернии. Она столь же образна и наглядна: «В Питере денег кадка, да опущена лопатка; кадка-то узка, а лопатка-то склизка». Конечно, Питер предоставляет огромные возможности для заработка, обогащения и даже продвижения по карьерной лестнице, но добиться этого совсем не просто. Претендентов на первые, вторые, десятые и другие места более чем достаточно. В Петербург надо было не только влюбиться самому и ждать от него милостей, но и влюбить его в себя. Приезжие провинциалы хорошо знали: «Кого Питер не полюбит, последнюю рубаху слупит».

В середине XVIII века с увеличением количества наемных извозчиков и транспортной теснотой на улицах была предпринята первая попытка введения правил дорожного движения, предписывавших ограничение скорости движения конных экипажей до двенадцати верст в час. Среди ямщиков родилась профессиональная поговорка: «В Питере всех не объедешь». Первоначально она служила неким вынужденным оправданием перед нетерпеливыми седоками. Но со временем смысл поговорки углубился и расширился. Он приобрел ярко выраженную социальную окраску. Поговорка стала универсальной и применимой ко всем слоям общества — от пролетарских низов до государственных служащих.

Особенно тяжелой в Петербурге считалась поденная работа по разгрузке кирпичей с барж на Калашниковой набережной. На берег их переносили на спинах, на деревянных поддонах, укрепленных специальными проволочными крючьями, накинутыми на плечи. Красная кирпичная пыль насквозь пропитывала потные полотняные рубахи поденщиков. Стряхивать или отстирывать было бесполезно. Тяжелая въедливая пыль навечно впитывалась в ткань и долго еще напоминала о себе. «Наша деревня Питером красна», — говорили парни, возвращаясь домой, и трудно сказать, чего здесь было больше: обидной досады на свою нелегкую провинциальную судьбу или гордости за возможность прикоснуться к столичной жизни.

Не менее тяжелым и неблагодарным был труд и на промышленных предприятиях. В Петербурге заводы и фабрики в основном строились вдоль берегов самых выгодных и дешевых транспортных магистралей: Невы, Обводного канала, Финского залива. Городской фольклор одним из первых обратил внимание на эту географическую особенность трудового Петербурга. Появились пословицы: «Вошь да крыса до Елагина мыса», «Матушка Нева испромыла нам бока», «Батюшка-Питер бока наши вытер, братцы-заводы унесли годы, а матушка-канава и совсем доконала». Канавой в старом Петербурге называли грязный, зловонный и замусоренный отходами промышленного производства Обводный канал.

Со временем образы рек и каналов Петербурга в низовой культуре стали использоваться в качестве удобного материала для иносказательных, аллегорических лексических построений. Но и тогда они не смогли избавиться от первоначального смысла, связанного с безысходностью тяжкого существования. Например, вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил изящный эвфемизм: «Броситься в объятия красавицы Невы». А после трагических событий в январе 1837 года, взамен банального вызова на дуэль с помощью общеевропейской формулы «бросить перчатку», Петербург изобрел свой собственный, уникальный, чисто петербургский речевой оборот: «Пригласить на Черную речку».

Не отличались удобствами не только условия труда, но и условия быта рабочих. Скученность и антисанитария казарменных общежитий вошла в пословицы и поговорки. Одна из них родилась на Бумагопрядильной мануфактуре, принадлежавшей владельцу многих текстильных предприятий барону Кнопу: «Что ни церковь — то поп, что ни казарма — то клоп, что ни фабрика — то Кноп». Не лучше обстояло дело и на Спасо-Петровской мануфактуре за Невской заставой, управляющим которой был англичанин Максвелль: «Кто у Максвелля не живал, тот и горюшка не знал». Иногда трудности быта формулировались в яркой сравнительной форме. Так, в советское время работники фабрики «Скороход» с завистью отзывались о рабочих соседнего вагоностроительного завода имени Егорова: «Здорово у ворот Егорова, а у „Скороход“ все наоборот». А о качестве продукции знаменитого в свое время Ленинградского оптико-механического объединения, хорошо известного ленинградцам по аббревиатуре ЛОМО, в городе говорили: «Все, что делает ЛОМО, то ломается само».

Вместе с тем в Петербурге было немало промышленных предприятий, которыми рабочие гордились и работать на которых считалось престижным. Это находило отражение в городском фольклоре. Одно из старейших судостроительных предприятий в Петербурге было основано в 1792 году английским инженером Чарлзом Бердом. Кроме судостроения, Берд наладил литейное производство. Значительная роль принадлежала заводу Берда в строительстве Петербурга, в его художественном оформлении. На заводе были отлиты барельефы для Александровской колонны, ограда Михайловского сада, пролетные конструкции всех пяти цепных мостов, металлические перекрытия Исаакиевского собора и многое другое. Среди петербуржцев предприятие заслуженно пользовалось доброй славой и безупречной репутацией. Деловые люди отдавали ему предпочтение при оценке собственной деятельности. На вопрос: «Как дела?» — горожане любили ответить широко распространенной поговоркой: «Как у Берда на заводе. Только труба пониже и дым пожиже».

Другим успешным предприятием, вошедшим в питерскую фразеологию, была Экспедиция заготовления государственных бумаг, фабрика, основанная в начале XIX века на левом берегу Фонтанки для изготовления бумажных денежных знаков, вексельных документов, государственных бланков, почтовых марок и других гербовых бумаг. По тем временам это был современный промышленный городок с казармами для охраны, домами для рабочих, производственными цехами, собственной типографией, литографией и другими сооружениями. Ныне это фабрика «Гознак». В XIX веке она пользовалась исключительным уважением и высочайшей репутацией. В Петербурге сложилась даже этакая шутливая формула ворчания при просьбе дать денег взаймы: «У меня не Экспедиция заготовления бумаг».

Промышленной революции, произошедшей в России в XIX веке, в немалой степени способствовало стремительное развитие железнодорожной сети. Для страны, раскинувшейся на многие тысячи километров по территориям сразу двух континентов — Европы и Азии, железные дороги превратились в кровеносные сосуды, поддерживающие жизнь огромного организма могучего государства. Железные дороги позволили не только упростить, удешевить и ускорить доставку сырья и вывоз готовой продукции, но и в значительной степени изменить социальный состав крупных промышленных центров. Миграционные процессы, до того носившие локальный характер и развивавшиеся в сравнительно незначительном ареале вокруг столичных и губернских городов, стали приобретать всеобщий характер.

Рост производства требовал все нового и нового привлечения рабочей силы. Это, в свою очередь, привело к росту численности городского населения. Петербург, который к моменту отмены крепостного права в 1861 году насчитывал всего полмиллиона жителей, к началу XX века занял четвертое место в мире по количеству населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Причем, согласно переписи 1900 года, из полутора миллионов жителей столицы более половины составляли крестьяне, переселившиеся в Петербург из 53 губерний необъятной России.

Не считая пригородной железнодорожной колеи до Царского Села, первая полноценная железная дорога дальнего следования из Петербурга в южном направлении прошла по землям Псковской и Витебской губерний. Она и сегодня известна как Витебская. Благодаря этому в Петербург в буквальном смысле слова хлынул поток сезонных, временных и постоянных рабочих. Судьба их складывалась по-разному. Многие, потрепанные жизнью и понявшие, что «Питер кому — дорог, а кому — ворог», вдоволь «напитирившись», возвращались в свои деревни. Особенно не везло юным беглянкам, мечтавшим избавиться от дедовских домостроевских порядков и обрести в большом городе личное женское счастье. Чаще всего они возвращались в деревни с младенцами, прижитыми от неизвестных или отказавшихся отцов. В деревнях о таких говорили: «В Питер с котомочкой, из Питера с ребеночком».

Но многие все-таки выдерживали суровые испытания Питером и становились петербуржцами в первом поколении. Они растворялись среди горожан, ассимилировались, становились на ноги, образовывались, обзаводились семьями, рожали детей, создавали поколения — второе, третье. И сегодня, пытаясь обнаружить наши генеалогические корни, многие из нас могут с гордостью констатировать, что «Псковский да витебский — народ самый питерский».

По наблюдениям остроумного и проницательного фольклора, не сразу они становились петербуржцами в полном смысле этого слова. В одном случае о них можно было сказать: «Всякий — сам себе Исаакий», в другом: «Парголовский иностранец», как говорили о провинциалах с претензиями на рафинированных аристократов. Но все они были «граждане и гражданки от Купчина до Ульянки» и все в конце концов заслуживали одного общего собирательного имени: петербуржцы. В советские времена о них говорили: «Братцы-ленинградцы».

5

По законам языковой практики всякое собирательное имя предполагает его внутреннее деление на самостоятельные составляющие, то есть на собственные, личные имена. В фольклоре такое конкретное имя может стать редким, но исключительно важным элементом фразеологической конструкции. Оно придает пословице или поговорке особую лингвистическую устойчивость. Персонифицированная фраза обладает удивительной особенностью. Она углубляет смысл сказанного, придает информации более убедительный, достоверный и доверительный характер. Если согласится с тем, что фольклор — это душа города, то личное имя в фольклоре — это и есть та неуловимая субстанция, которая поддерживает в душе жизненную инерцию. Имя, по определению, обладающее первородной сакральностью, придает пословице дополнительную значимость. Оно сродни поцелую Бога на челе гения. Такая несмываемая мета дорогого стоит.

Попасть в пословицу или поговорку большая привилегия и еще более высокая честь. Пословичный жанр настолько немногословен, что выбор строительного материала для создания устойчивой лексической конструкции весьма ограничен по определению. Для того, чтобы попасть в пословицу, слово должно обладать максимальной точностью и быть самым необходимым. А уж если выбор падает на личное имя, то можно с уверенностью сказать, что оно достойно того. При этом неважно, какой оценочный знак это имя заслужило в истории. Для создания нарицательного образа фольклору годятся все имена, как положительные, так и отрицательные. Равное право на продолжение жизни в городском фольклоре получили великие полководцы Суворов и Кутузов и бесславный генерал-губернатор Петербурга Эссен, которого считали олицетворением николаевской эпохи и говорили, что он ничего не делает не от недостатка усердия, но за совершенным неумением: «Суворова никто не пересуворит», «Пришел Кутузов бить французов» и «Эссен умом тесен».

Яркими образными метафорами стали и многие другие имена, вошедшие в городскую фразеологию: «Петр, да не первый», «Я что, Пушкин, чтобы много знать?!», «Шаляпин непризнанный», «Райкин нашего двора», «Темен, как Ганнибал». Последняя лексема особенно характерна своим переносным значением, поскольку речь в ней идет вовсе не о цвете кожи знаменитого африканского предка Пушкина — арапа Петра Великого Абрама Петровича Ганнибала, а о характеристике всякого невежественного или некомпетентного человека.

О некоторых именах мы уже довольно подробно говорили в связи со словосочетаниями «завод Чарлза Берда», «фабрика Максвелля», «завод имени Егорова». Но здесь эти имена не обладают понятийной или смысловой самодостаточностью и играют скорее вспомогательную роль, являясь всего лишь составной частью неделимого названия. Между тем у фольклора есть и другой опыт использования имени. В 1827 году некий предприимчивый немец Корнелиус Отто Шитт основал в Петербурге семейную торговую фирму по продаже вина. Дело оказалось выгодным, фирма процветала. К началу XX века, когда дело возглавил его внук Вильгельм Эдуардович Шитт, в Петербурге насчитывалось 37 винных погребов в самых различных районах города, от Невского и Вознесенского в центре до Забалканского и Сампсониевского проспектов на рабочих окраинах. Практически весь Петербург был опутан хорошо продуманной сетью рюмочных, распивочных, винниц, кабачков, закусочных и иных подобных торговых точек. Большинство из них располагались на самых выгодных местах: в угловых частях зданий, на людных перекрестках, возле заводских и фабричных проходных. С тех пор имя купца 1-й гильдии, коммерции советника и потомственного почетного гражданина города Василия Эдуардовича Шитта, как его звали в Петербурге, стало нарицательным и вошло в золотой фонд городской фразеологии: «Шитт на углу пришит» и «В Петербурге все углы сШиты».

Благодаря фольклору нарицательным стало в Петербурге имя херсонского купца 1-й гильдии, корабельного подрядчика Абрама Израилевича Перетца, «человека ученого, знатока разных иностранных языков», как писали о нем газеты. Круг деловых интересов Перетца был широк и разнообразен. Так, наряду с судостроением он наладил продажу соли, преуспев в этом деле настолько, что стал крупным поставщиком этого кулинарного продукта для царского двора. Трудно сказать, какие чувства испытывали к Перетцу его товарищи по торговому цеху и какого характера была их зависть — добрая или черная, но в Петербурге бытовала дожившая до наших дней пословица-каламбур: «Где соль, там и Перетц».

Любопытное применение в фольклоре нашло имя потомственного почетного гражданина Петербурга Жоржа Бормана, знаменитого владельца шоколадной фабрики на Английском проспекте и многочисленных кондитерских магазинов на улицах, проспектах и в переулках города. Имя Жоржа Бормана красовалось на всех обертках, коробках и упаковках его сладких изделий. Рекламные страницы газет и журналов пестрели призывами: «Лучше нету угощенья, чем Жоржа Бормана печенье». Дополнительную рекламу его товарам создавала питерская детвора, скандируя из-под каждой подворотни дразнилки: «Жоржик Борман — нос оторван» и «Жорж Борман наср… в карман». Видимо, такие примитивные физиологические ассоциации вызывал вид шоколадных плиток, расплавленных от температуры жарких ребячьих тел в карманах дворовых мальчишек.

В городской фразеологии социалистического Ленинграда особой популярностью пользовались два имени, олицетворявшие дореволюционную жизнь, с утратой которой долгое время втайне не могла примириться советская интеллигенция. Одним из них ленинградцы с завидной настойчивостью называли гастроном № 1 на Невском проспекте, который до революции принадлежал одному из самых богатых петербургских купцов — Елисееву. Другое имя всплыло в фольклоре неожиданно, когда первым секретарем Ленинградского обкома КПСС был назначен случайный однофамилец царского рода Григорий Васильевич Романов. Родилась ностальгическая поговорка, пытавшаяся соединить и примирить две непримиримые эпохи: «Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит». Напомним, что второе имя в этой поговорке принадлежит супруге императора Александра II Марии Александровне, в честь которой был назван Петербургский театр оперы и балета. В советское время он был переименован в театр имени С. М. Кирова, но в народе так и остался «Мариинкой» или в просторечии — «Маринкой».

Советская эпоха была суровой, и возможностей для того, чтобы остановиться и задуматься, было не так много. Но все-таки они были. В 1947 году на Московском проспекте был установлен памятник Чернышевскому, автору знаменитого романа «Что делать?». Писатель изображен сидящим на скамье, установленной на высоком пьедестале. В руках у него книга. По иронии судьбы в 1964 году позади памятника было выстроено здание гостиницы с выразительным говорящим названием — «Россия». Знал ли об этом автор монумента скульптор Лишев при выборе места установки памятника, а тем более мог ли предполагать, какой будет реакция на это городского фольклора, сказать трудно, но она последовала незамедлительно: «Чернышевский сидит спиной к „России“ и думает, что делать».

С началом перестройки раскрепостились закованные в партийные догмы души и освободились задавленные идеологическим прессом умы. Вырвались из темноты слепого подчинения и развязались языки. То, что говорилось в рабочих курилках, во время богемных застолий и на домашних кухнях, стало достоянием улицы. Уходили в прошлое запретные темы. Расширились и возможности фольклора. Выбор материала для строительства новых лексем стал практически неограниченным. Не стало неприкасаемых имен. Фольклор обратился к образу Ленина, мощный метафорический потенциал которого до тех пор не был востребован. Спектр возможностей при этом раздвинулся от невинного: «Рванулся, точно Ленин в Петроград» и нейтрального: «Ленин умер, но тело его живет» до небезопасного на первых порах гласности: «Ленин и теперь лживее всех лживых».

Из последних образцов городской фразеологии с использованием питерского именослова можно привести пословицу-восклицание, появившуюся в фольклоре в связи с неоднократными попытками московского скульптора Зураба Церетели внедрить свои творения в петербургскую архитектурную среду. Однажды ему это удалось. Не надеясь на положительное решение городских властей, он просто по окончании своей персональной выставки оставил одну из скульптур Петра I на ступенях Манежа, оформив ее как подарок Петербургу. С трудом нашли памятнику подходящее место. Его установили на площади перед зданием гостиницы «Прибалтийская» на Васильевском острове. Но возмутилась творческая общественность и при очередном предложении Церетели отозвалась возмущенным: «Поменять Растрелли на Церетели?!»

6

На протяжении всех трех столетий своей истории петербуржцы всегда отличались бережным отношением к городским реалиям. Послереволюционный отказ от исторических памятников, будь то снос монументов царских особ или разрушение церковных построек, сопровождался возмущенной реакцией городского фольклора. Использование материала разобранных церквей для возведения новых зданий называлось «Производство кирпича по системе Ильича». А когда в Ленинграде была создана Государственная инспекция охраны памятников, с молчаливого согласия которой церкви продолжали разрушаться или передаваться под кинотеатры, танцевальные залы или овощехранилища, то аббревиатуру этого одиозного учреждения — ГИОП — фольклор включил в изощренное интеллигентское ругательство, направленное в адрес всей советской системы планомерного уничтожения или забвения художественного наследия прошлого: «Гиоп твою мать!»

Пик восторженного отношения петербуржцев к архитектуре своего города пришелся на период так называемого александровского классицизма, или ампира, — архитектурного стиля, в котором воплотилась идея могущества государства, победившего в Отечественной войне 1812 года. Один за другим в Петербурге вырастали величественные ансамбли, каждый из которых был олицетворением этой великой победы. В честь победителей воздвигались Триумфальные ворота, возносились Колесницы славы, устанавливались Колонны победы. В полную силу расцвел удивительный талант Карла Росси, который впервые в отечественной архитектурной практике проектировал и строил не отдельные дома и сооружения, а целый город, улицы и площади которого должны были составлять единый ансамбль. О нем говорили: «Росси не строит домов — он создает ансамбли». За свою долгую жизнь он спроектировал и построил классические ансамбли двенадцати площадей и тринадцати улиц Петербурга. Среди них ансамбль Александринского театра с центральной улицей, впоследствии названной именем архитектора — улицей Зодчего Росси.

Архитектура в этот период претендует не только на ведущее положение в искусстве, но и на законное присутствие во всех других его видах и жанрах. Классический Петербург властно вошел в художественную литературу, для чего достаточно вспомнить поэму Пушкина «Медный всадник», не случайно названную им петербургской повестью. Петербургская архитектура в значительной степени повлияла на развитие жанра художественного отражения городского пространства в живописи и графике. Пышно расцвел жанр так называемой ведутной, или видовой, живописи, главным изобразительным материалом которой стали петербургские архитектурные сюжеты. Архитектурные виды Петербурга, оформленные в тоновые паспарту и обрамленные в золотые багеты, включаются в домашние интерьеры петербуржцев. Ими украшают стены кабинетов, гостиных и столовых. Город в изобразительном искусстве перестает быть пространством, на фоне которого разворачиваются те или иные события, оживленные старательно выписанным стаффажем. Он сам становится персонажем, героем этих событий. Он одушевляется.

Сходные процессы происходят в это время и в низовой культуре Петербурга. Архитектурные сооружения все чаще и чаще используются фольклором для создания формул прямых или переносных смыслов. Яркие зрительные образы, созданные великими архитекторами, вызывали нужные ассоциации у привычного к языку символов горожанина.

К 20-летию победы над Наполеоном в Петербурге было приурочено открытие двух мемориальных сооружений: Нарвских триумфальных ворот на границе города и Александровской колонны в центре Дворцовой площади. Первые триумфальные ворота были установлены вблизи Обводного канала еще в 1814 году. Они предназначались для торжественного прохождения гвардейских частей русской армии — победителей Наполеона, возвращавшихся из Парижа в столицу Отечества. Ворота строились по проекту архитектора Джакомо Кваренги. Это была величественная однопролетная арка, украшенная колоннами ионического ордера и увенчанная фигурой Славы, управляющей шестеркой коней. Все лето 1814 года через Триумфальные ворота, приветствуемые ликующими петербуржцами, в город вступали полки, славные имена которых золотом сияли на фасадах ворот.

Но возведенные из недолговечных материалов — дерева и алебастра — ворота постепенно ветшали и через десять лет уже представляли серьезную угрозу для прохожих. В то же время все понимали, что столица империи не может лишиться памятника славы и доблести в Отечественной войне 1812 года. Еще живы были ветераны. Еще свежи были воспоминания.

Ворота решили возобновить. Но уже из более прочных материалов. «В мраморе, граните и меди», как об этом было сказано в «высочайшем рескрипте». К тому времени граница города передвинулась на запад от Обводного канала, и новые ворота решено было установить на новом месте. Проектирование ворот было так же поручено другому архитектору — В. П. Стасову. Короче, и ворота были уже и те, и не те. И архитектор не тот, хотя Стасов и сумел сохранить основные принципы, которыми руководствовался Кваренги. И место установки другое. И тогда, глядя на новые ворота, остроумные петербуржцы предложили уникальную формулу приблизительности, неточности, неопределенности: «Плюс-минус Нарвские ворота».

В том же 1834 году была торжественно открыта «Колонна победы», или «Александрийский столп», созданный по проекту французского архитектора Огюста Монферрана. Почти сразу мифология колонны обогатилась блестящим каламбуром, авторство которого молва приписывает профессору Санкт-Петербургского университета В. С. Порошину: «Столб столба столбу». Петербуржцы хорошо понимали, кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре. Столп возводился по воле столпа самодержавия Николая I в честь своего предшественника на царском троне Александра I. Изменение всего лишь одной буквы позволило фольклору до бесконечности расширить ассоциативное поле. В дальнейшем некоторые из этих ассоциаций приобрели пословичные формы: «Незыблемей Александрийского столпа», «Стоишь, как столп Александрийский», «Очевиден, как Александрийский столп».

В 1834 году Карл Росси заканчивает строительство нового комплекса зданий, предназначенных для заседаний двух главных правительственных учреждений — Сената и Синода. Комплекс представляет собой два отдельно стоящих здания по обе стороны Галерной улицы, объединенных величественной аркой. Арка символизировала единство церкви и государства. Величие фасадов олицетворяло государственную мудрость и справедливость по отношению к подданным. Однако у народа были свои представления о чиновничьем аппарате, представлявшем собой громоздкую и неуклюжую, давно проржавевшую и пронизанную коррупцией машину управления. И если фасады самих зданий еще могли внушить какое-то уважение к власть предержащим, то объединяющая их арка настойчиво подталкивала к совершенно иным ассоциациям: «Сенат и Синод живут подАрками».

С окончанием строительства Сената и Синода закончилось формирование Сенатской площади, в центре которой возвышался монумент основателю Петербурга Петру I. Памятник, созданный французским скульптором Этьеном Фальконе, был открыт в 1782 году. За более чем два века своего существования вокруг него сложился целый цикл городского фольклора, в том числе и фразеологии: «Застыл, как Медный всадник», «Легче Медного всадника уговорить» и так далее. Но наиболее известны сравнительные пословицы, объединившие два памятника двум императорам: Петру I и Николаю I. Известно, что последний любил сравнивать себя со своим великим предком. Ему возражал фольклор. Оба памятника конные, они установлены на одной геометрически точной линии, разделенной Исаакиевским собором, и смотрят в одну сторону. Эти особенности монументов царственных особ позволили фольклору в лапидарной пословичной форме дать развернутые характеристики того и другого императора: «Правнук прадеда догоняет, да Исаакий мешает», «Коля Петю догоняет, да Исаакий мешает», или еще более точно: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает».

7

Чуткий к любым изменениям в городской жизни, фольклор раздвигал круг своих интересов вместе с расширением границ города. Включение в городскую черту новых территорий вызывало ответную реакцию в низовой культуре. По несмываемым фразеологическим метам можно и сегодня легко проследить развитие Петербурга вширь. Еще в то время, когда Парголово считалось одновременно и далеким пригородом, и излюбленным местом летнего отдыха горожан, петербуржцы говаривали: «Ехать в Парголово, как будто в Африку». Это был не единственный опыт фиксации своего отношения к пригородам. Еще в XVIII веке петербуржцы определяли расстояния удаленностью от городской границы: «Твоя бабушка моего дедушку из Красного Села за нос вела».

Несколько высокомерное, если не сказать, уничижительное отношение к окраинам сохранилось до наших дней. Когда началось массовое жилищное строительство в поселке Рыбацком, то получение квартиры в этом глухом, отдаленном районе с нескрываемой иронией ленинградцы называли «Рыбацким счастьем».

В 1980-х годах появились новые городские жилые кварталы в другом старинном пригородном поселке — Коломягах. В прошлом это был так называемый «Финский пояс Петербурга», сельскохозяйственное, молочное и мясное производство которого в значительной степени обеспечивало потребности столицы в этих продуктах. Массовое жилищное строительство напрочь уничтожило этот доходный промысел, и район приобрел иную, далеко не лестную репутацию: «Бедняги Коломяги».

С недоверием относились ленинградцы и к новостройкам в Купчине, самом южном, так называемом спальном районе Петербурга. Мифология Купчина издавна ориентирована на дальние экзотические страны и континенты. Среди прозвищ и кличек этого удаленного района встречаются такие невероятные микротопонимы, как «Рио-де-Купчино», «Нью-Купчино», «Чукчино».

Купчино тесно связано с Петербургом давно. В начале XVIII века эта финская деревушка вместе с соседней деревней Волково и со всеми их жителями была приписана к Александро-Невскому монастырю. Тогда же здесь появилось одно из самых первых петербургских погостов — Волковское, или Волково, кладбище. В 1930-х годах к кладбищу протянули трамвайную линию. Это был самый протяженный городской маршрут. Он начинался на острове Голодай, пересекал Васильевский остров, проходил по Невскому и Лиговскому проспектам и заканчивался у ворот кладбища. Длина маршрута была столь необычной, что ленинградцы запечатлели его в городском фольклоре. Во время блокады на вопрос «Как дела?» горько шутили: «ПоГолодаю, поГолодаю, и на Волково».

Впоследствии с улучшением обслуживания купчинцев общественным городским транспортом, и особенно с введением в эксплуатацию линии метрополитена, отношение к Купчину несколько смягчилось. Появилась и примирительная пословица: «Даже из Купчина можно успеть».

Надо сказать, стремительное развитие транспортных услуг несколько изменило массовое сознание. Расстояние как бы сократилось. Внимание фольклора с городских окраин перекинулось на ближние и дальние петербургские пригороды, которые становились все более и более доступными из-за активного развития дачного строительства. Преимущества пригородного существования по сравнению с городским были очевидны: «Коломна всегда голодна», а «Тот, кто в Автово живет, сытно есть и сладко пьет». В конце XIX века жители петербургских пригородов с гордостью восклицали: «Как не жить под Петербургом! Огурец что яблоко, а петух за коня сойдет».

В конце 1940–1950-х годах все большую популярность приобретали многочисленные дачные поселки в северном направлении. Ленинградцы осваивали дороги на Сестрорецк и Зеленогорск. Привлекала не только их непосредственная близость к Финскому заливу, но и возможность разбить огород, высадить овощи и ягодные кусты, что в условиях послевоенного голода ценилось особенно высоко. Дачное огородничество становилось средством выживания. Одним из таких дачно-огородных поселков был Лисий Нос, расположенный в двух десятках километров от тогдашней границы Ленинграда. Воскресные поездки в Лисий Нос превращались в сельскохозяйственные будни. В народе это называлось: «Ковыряться в Лисьем Носу».

Но и воскресный отдых на пляжах Финского залива не был противопоказан ленинградцам. В летние дни переполненные пригородные электрички вывозили изголодавшихся по солнцу и жадных до воды горожан из закованного в асфальт каменного города к морю. Эти путешествия нашли отражение в городской фразеологии благодаря озорному каламбуру, рожденному неудобствами железнодорожного сообщения. Иногда электричка Зеленогорск — Петербург вместо того, чтобы идти по прямой линии к Финляндскому вокзалу, неожиданно от станции Дибуны поворачивала к станции Тарховка, расположенной на противоположной стороне озера Сестрорецкий Разлив, и, делая огромную петлю вокруг озера, следовала в Петербург через Сестрорецк. Теряя драгоценное время и путаясь в догадках, пассажиры нервно поглядывали на часы и слали в адрес железнодорожников самые нелицеприятные восклицания, по созвучию переводя злосчастные названия станций с хрестоматийного русского языка на молодежный сленг. Один из таких возмущенных возгласов сохранился в арсенале городского фольклора: «С бодуна на трахалку!»

Напомним 300-летнюю эволюцию центробежного развития города. Первая граница Петербурга проходила по реке Мойке, затем по Фонтанке, Обводному каналу и так далее и так далее. Город, раздвигая свои границы, захватывал все новые и новые пригороды, которые становились его историческими районами. Автово, Ульянка, Купчино, Коломяги, Рыбацкое и многие другие городские территории в прошлом имели статус деревень и поселков. Говоря о сегодняшних ближних и даже дальних пригородах, нельзя исключать того, что и они в будущем войдут в черту города. Так что сегодняшний фольклор петербургских пригородов вполне может оказаться фольклором Петербурга. А он, о чем уже не раз было сказано, наряду с официальными документами является бесценным свидетелем нашей истории. И именно так к нему надо относиться.

Смертный грех переименований

№ 2, 2012 г.

1

Согласно христианской традиции, впервые понятие смертных грехов, ведущих к душевной гибели, были сформулированы в X веке до нашей эры израильским царем Соломоном в Книге Притчей, вошедшей в канонический состав Ветхого Завета. Этот набор человеческих пороков был противопоставлен добродетелям, к которым должен стремиться человек, чтобы попасть в царство Божие. Количество пороков и добродетелей равнялось семи — одному из самых совершенных и самых магических чисел в ранних культурах практически всех народов мира. Можно предположить, что впервые оно было явлено человечеству в его самом раннем, едва ли не колыбельном возрасте в семи цветах радуги. Высокое мистическое значение числа семь никем не оспаривается. Оно чаще других цифр присутствует в афоризмах и максимах мудрецов Древности и Нового времени, в пословицах и поговорках народов всех континентов, в количественном определении важнейших и достойнейших мировых цивилизационных событий. В этом качестве оно всегда остается неизменным: семь самураев в японской и семь Симеонов в русской сказке, седьмое небо в православии и семь врат ада и рая в исламе, семь чудес света, которыми гордится человечество, и семь круп, из которых варится суп, семь бед и семь пятниц на неделе. Список можно продолжать и продолжать. И только количество смертных грехов с возрастом человечества все увеличивается и увеличивается. Так, в православии считаются смертными грехами не семь, а восемь человеческих пороков, а современные католические пастыри предлагают внести в этот список еще и другие людские слабости, например, употребление наркотиков и избыточное богатство. Вот почему мы сочли возможным пополнить перечень недугов, ведущих к гибели Души, еще одним смертельным пороком — грехом переименований.

Одним из важнейших первых шагов человечества от естественного, природного существования к цивилизации была именная и топонимическая революция. Она позволила перейти от общего к частному. Назвать окружающие предметы и явления именем — значит отличить их одно от другого и сохранить в совокупной памяти рода и племени. Так не только приобретался житейский опыт, но и появлялась возможность использовать его в будущем. Отсюда священность, неприкосновенность и, пожалуй, самое главное, заветность имени. В окружающей природе оно навсегда сохранялось за неодушевленными объектами, животными и растениями, а в человеческой жизни передавалось новорожденным детям в наследство от умерших предков. Русское слово «имя» и греческое «топоним» родственны по смыслу. В одном случае это «личное название человека», в другом — «собственное название географического места». В повседневном обиходе и к тому, и к другому мы относимся одинаково, как к имени.

Говоря сегодняшним языком, топоним стал носителем информации такой большой емкости, какой могла бы позавидовать любая современная компьютерная система. В нескольких литерах названий многих петербургских исторических районов, сумевших даже в русифицированном виде сохранить певучую фонетику аборигенов этого края, зашифрована многотысячелетняя история древних угро-финских племен, некогда покинувших предгорья Алтая в поисках более пригодных земель для постоянного расселения и осевших на территории от Урала до Балтики. Дикие необжитые болотистые леса и топкие равнины, ледяные реки и зеркальные озера, редкие возвышенности и другие географические объекты благодаря им приобретали собственные имена. На территории современного Петербурга и Ленинградской области абсолютное большинство географических имен имеет финское происхождение. Этимология топонимов Нева, Нарва, Охта, Вуокса, Ладожское озеро и Лахтинский залив, Пулковские и Лемболовские высоты до сих пор напоминает о давнем финском присутствии в Приневье. И это не говоря о многочисленных деревушках и слободках, хуторах и рыбачьих селениях, ставших со временем историческими районами Петербурга.

Старинным топонимам Автово и Купчино, Ульянка и Лигово, Парголово и Коломяги пришлось выдержать мощнейшее давление всеобщей русификации, пытавшейся возвести их этимологию к русскому языку. Делалось это в том числе и с помощью более или менее убедительных легенд и преданий. Купчино — потому что там останавливались прибывавшие в Петербург купцы. Здесь они заключали «купчие крепости» на продажу своих товаров, хотя известно, что историческое название финской деревушки, долгое время находившейся в этих местах, — Купсила, что на финском языке является одним из обозначений зайца. В Ульянке, по-фински Уляла, якобы жила девица Ульяна. Она была хозяйкой трактира и справно готовила уху из форели, отведать которую специально приезжали любители кулинарного искусства из Петербурга.

Есть своя легенда и у Автова. Как полагают исследователи, название это, известное еще по топографическим планам XVII века, идет от финского слова «ауто», что значит «пустошь». Между тем в фольклоре его происхождение связывается с самым страшным наводнением, обрушившимся на Петербург в 1824 году. Во время этого наводнения Аутово было совершенно уничтожено. Александр I встретился с его жителями, объезжая наиболее пострадавшие от стихии районы. Как гласит предание, плачущие разоренные крестьяне обступили императора. Вызвав из толпы одного старика, государь велел ему рассказать, кто и что потерял при наводнении. Старик начал так: «Все, батюшка, погибло! Вот у афтова домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтова двух коней и четырех коров затопило, у афтова…» — «Хорошо, хорошо, — нетерпеливо прервал его царь, — это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда-то и объяснили императору, что старик употребил слово «афтово» вместо «этого». Царь искренне рассмеялся и «приказал выстроить на высокой насыпи» красивую деревню и назвать ее «Афтово». Затем уже это название приобрело современное написание.

Еще более простодушна наивная легенда о происхождении названия Парголово. Принято считать, что топоним Парголово происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от собственного финского имени Парко. Между тем петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Как известно, Парголовская мыза включала в себя три селения: Суздальская слобода, Малая Вологодская слобода и Большая Вологодская слобода. При Петре их стали называть Первым, Вторым и Третьим Парголовом. По легенде, они получили свои названия оттого, что здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.

Это были первые попытки петербургского фольклора отреагировать на переименования, впервые постигшие городскую топонимику. Надо сказать, топонимика выдержала, несмотря на некоторые лингвистические потери. Купсила превратилось в Купчино, Уляла — в Ульянку, Аутово — в Автово. С точки зрения сегодняшнего дня это даже и не потери. И тем не менее неприкосновенность имени уже тогда была подвергнута сомнению, импульс был дан, и инерция переименования задана. К чему это приведет, мы увидим в процессе нашего повествования.

С древнейших времен имя носило сакральный характер. В жизни древних людей оно значило гораздо больше, чем даже сам факт рождения человека. Долгое время датам появления на свет вообще не придавалось особого значения, они забывались. До сих пор на вопрос о дне рождения старые люди произносят не конкретную дату, а весьма приблизительную, ориентировочную. Причем ориентир оказывался событием более важным, чем его рождение, например, «за три дня до большого пожара, что случился в соседней деревне». Да и отношение к жизни новорожденного было более чем простым. Рождение человека не зависело от людей. Как, впрочем, и смерть. «Бог дал, Бог взял», — говорили в народе. Другое дело именины. Не случайно христианская традиция объединила два важнейших события в жизни человека — таинство приобщения к церкви и наречение имени — в один ритуальный обряд крещения. Ребенка нарекали по святцам именем святого, поминовение которого приходилось не на день рождения, но на момент крещения. С этих пор одноименный святой становился небесным покровителем новорожденного, его «доверенным лицом» перед Богом.

В имени, по представлению древних, была закодирована вся дальнейшая судьба человека. Имя было священно, его нельзя было ни изменять, ни отказываться от него. Более того, за редкими исключениями, однажды данное имя уже никогда не могло исчезнуть во времени, оно закреплялось в отчестве одних поколений и, как мы уже говорили, передавалось по наследству другим. А те исключения, которые случались, оборачивались далеко не лучшими и чаще всего предсказуемыми последствиями. Переименованные корабли тонули, переименованные города ветшали и приходили в запустение, люди, изменившие свои имена, мучились совестью и плохо спали по ночам.

В 1920-х годах у причала Васильевского острова напротив 15-й линии базировалось госпитальное судно «Народоволец». Однажды неожиданно для всех корабль дал крен, лег на борт и затонул. По городу поползли слухи. Говорили, что судно построено с изъяном: у него якобы был постоянный крен на правый борт. Для предотвращения гибели и для придания судну равновесия на противоположном, левом борту имелась специальная цистерна, постоянно заполненная водой. Согласно легенде, один матрос во время дежурства привел на борт подружку. Мало того, что это вообще могло привести к неприятностям, потому что, как известно, женщина на корабле — плохая примета, так эта девица случайно открыла кингстон, который матрос не сумел закрыть. Вода хлынула в трюм, судно моментально потеряло остойчивость и перевернулось.

Очень скоро выяснилось, что название «Народоволец» судно получило незадолго до трагедии, едва ли не накануне описываемых событий. Раньше оно называлось «Рига», что, видимо, в то послереволюционное время считалось не очень актуальным. Рига совсем недавно стала столицей зарубежного государства. Говорят, корабельные матросы сразу почувствовали, что должно произойти что-то неладное. По давнему морскому поверью, корабль не должен менять имя, полученное при рождении. Переименование всегда ведет к несчастью.

Истории, похожие на корабельные, происходят и с другими объектами именования. Достаточно вспомнить, к чему привело переименование Петербурга сначала в Петроград, а затем в Ленинград. Разруха и голод в первые послереволюционные годы, чудовищные репрессии 1930-х годов, страшная 900-дневная блокада во время Великой Отечественной войны, превращение некогда столичного центра в заштатный город с провинциальной «областной судьбой», по мнению многих, стало следствием поспешных и ничем не оправданных переименований.

В советские времена не избежали соблазна переименования и люди. В силу самых различных обстоятельств политического, идеологического, иногда своекорыстного, а то и просто шкурного свойства немалое количество финнов, евреев, греков, немцев и других представителей «некоренных» народов страны победившего социализма торопливо русифицировали свои национальные имена, полагая, что именно это обеспечит им пресловутое «равенство среди равных». Не случилось. Ни радости, ни счастья новые имена их носителям не принесли. Национальность определялась не по именам, а по печально знаменитой пятой графе бесчисленных анкет, которые сопровождали советского человека от рождения и до смерти. Платой за новое имя становились ночные кошмары растревоженной совести, а для тех, кто дожил до наших дней и увидел иные времена, еще и почувствовали ощущение неизгладимой вины перед детьми и внуками.

Вот почему так болезненно воспринимается в народе всякое изменение родовых, то есть данных с рождения, имен и названий. В этом смысле история петербургских переименований, да еще пропущенная сквозь призму городского фольклора, остро реагирующего на всякие изменения, не только показательна, но и поучительна.

2

Широко распространенная легенда о том, что Петербург с самого своего основания застраивался по единому, заранее разработанному плану, с действительностью не имеет ничего общего. На самом деле город возник стихийно, под стенами Петропавловской крепости и под ее защитой. Застройка велась беспорядочно вдоль берега Невы, и, может быть, поэтому создавалась иллюзия некой регулярности. Следы этой неизгладимой хаотичности до сих пор прочитываются в путаной нелогичности улиц и переулков Петроградской стороны.

Только с освоением левого берега Невы, на котором началось строительство Адмиралтейской судостроительной верфи, городская застройка приобретает некоторые черты регулярности. Под равными углами к крепостной стене Адмиралтейства протягиваются три луча первых петербургских проспектов: Вознесенского, Невского и Адмиралтейского, впоследствии переименованного в Гороховую улицу. Они образуют знаменитый «Морской трезубец», скрепленный на сравнительно равных расстояниях друг от друга полукольцами рек Мойки, Кривуши и Фонтанки. Дополнительными скрепами этой удивительной конструкции служат полукружья Большой Морской, Садовой и других улиц.

В упрощенном и, к сожалению, несколько искаженном виде эта градостроительная схема повторяется в Литейной части. Строго перпендикулярно Литейному двору к Загородной дороге протянулся Литейный проспект. К востоку от него раскинулась одноименная слобода с четко обозначенными параллельными проездами, которые впервые называются не улицами, а линиями. Линиям даются порядковые номера. Такая стандартизация пространства оказалась удачной. Она не требовала умственных затрат на запоминание. Ее стали тиражировать. Появились линии на Васильевском острове. Затем опыт распространился на армейские слободки, во множестве появившиеся в новой столице. Там линии стали называться ротами. Их также друг от друга отличали порядковые номера.

Однако полного развития эта система не получила. Очень скоро количество улиц стало доминировать над численностью линий. Но так как порядковые номера улицам не присваивали, они для выполнения своих адресных функций требовали названий. Если же некоторые улицы и имели какие-то названия, то эти названия носили неофициальный характер. Причем долгое время среди обывателей равноправное хождение могли иметь два, три, а то и более вариантов названий одной улицы. Названия возникали стихийно — либо по каким-либо характерным отличительным признакам, либо по именам наиболее известных и значительных владельцев домов, усадеб, питейных или торговых заведений. Часто улицам присваивали имена слободских старост. Так что Комиссии о Санкт-Петербургском строении, в чье ведение входила официальная городская топонимия, было из чего выбирать.

Первый указ об официальном наименовании улиц, мостов, набережных, площадей и других градостроительных объектов появился только в апреле 1738 года. Но и это не создавало единой и понятной адресной системы, так как нумерации отдельных домов в то время вообще не существовало. Адреса носили сложный описательный характер. Еще в начале XIX века Пушкин жил «у Цепного моста, против Пантелеймана, в доме Оливье», а Дельвиг — «на Владимирской улице, близ Коммерческого училища, в доме Кувшинникова». Чем адрес был длиннее, тем проще было найти адресата. Александр Дюма в романе «Учитель фехтования», посвященном петербургским событиям декабря 1825 года, указывает столь подробный адрес своей героини, что ошибиться было просто невозможно: «Мадмуазель Луизе Дюпон, у мадам Ксавье. Магазин мод. Невский проспект, близ Армянской церкви, против базара».

Описательные адреса просуществовали вплоть до 1860-х годов, когда был радикально изменен сам принцип нумерации петербургских домов. Дома стали обозначаться номерами в пределах одной улицы. До этого они нумеровались в границах полицейских частей. А поскольку их в Петербурге насчитывалось всего двенадцать, номера домов могли быть 225, 930, 1048 и т. д. Это было так неудобно, что пользовались старым испытанным образом: адреса описывались, и чем подробнее было описание, тем точнее считался адрес.

Такая неразбериха давала богатую пищу городскому фольклору. Первые пародии на описательные адреса появились едва ли не в петровскую эпоху. В 1723 году в Петербург из Подмосковья был переведен Семеновский полк, один из старейших гвардейских полков, основанных Петром I. Для его расселения отвели участок вдоль Загородной дороги — от нынешней Звенигородской улицы до современного Витебского вокзала. Позднее был выделен дополнительный участок для строительства офицерских светлиц и казарм для рядовых. Их строили вдоль пробитых в заболоченном лесу линий-просек. Уже тогда появились первые шуточные адреса семеновцев: «В Семеновском полку, на уголку, в пятой роте, на Козьем болоте» или «В Сам Петербурге, в Семеновском полку, дом плесивый, фундамент соломенный, хозяин каменный, номер 9».

В середине XIX века деревянные казармы Семеновского полка заменили каменными, а линии превратили в улицы, которые постепенно начали застраиваться обывательскими домами. Тогда же они были названы по городам Московской губернии, откуда полк был переведен в Петербург. Так появились улицы Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая. Если не считать многочисленные нумерованные петербургские линии, это был первый опыт тематического наименования улиц. С одной стороны, это было удобно. Улицы одного района посвящались одной какой-либо теме. Однако это же вызвало и первые неудобства. Наименования и порядок следования улиц не поддавался запоминанию. Неожиданный выход подсказала древнегреческая богиня памяти Мнемозина. Старинный опыт запоминания с помощью мнемонических правил издавна считался безотказным. Он широко применялся в преподавательской практике. Так в петербургском обиходе возникло первое мнемоническое правило: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины». Первые буквы слов этой замечательной абракадабры позволяли легко восстановить в памяти и названия улиц, и порядок их следования друг за другом. Вскоре появились дворовые, не претендующие на появление в печати варианты: «Разве Можно Верить Пустым Словам Б…», и более изощренная, рафинированная разновидность: «Разве Можно Верить Подлому Сердцу Б…».

Казалось, что из названий всего шести улиц между Витебским вокзалом и станцией метро «Технологический институт» уже ничего извлечь невозможно. Все варианты исчерпаны. Ан нет. Вот еще один, предложенный низовой культурой в самые последние годы: «Разве Можно Верить Пустым Словам Большевиков». Впрочем, не исключено, что этот вариант родился давно, еще в советские времена, когда фольклор, по определению, был одной из форм общественного протеста против тоталитарного режима. Он был в подполье. И потому мы его не сразу услышали.

Добавим к этому ряду и мнемоническое правило, в котором фигурируют уже не балетные барышни, не дамы полусвета, не большевики, а животные: «Решив Меньше ВЕсить, ПОшли Слоны Бегать».

Шуточные адреса как один из интереснейших жанров городского фольклора пережили петровскую эпоху и дожили до наших дней, правда, уже в ином качестве. Они превратились в веселые и безобидные розыгрыши. В XIX веке веселящаяся «золотая молодежь» могла остановить извозчика и, красуясь своим щегольством перед застенчивой барышней, небрежно выкрикнуть адрес: «На пересечение 21-й и 22-й линий» или «На углу Большой Морской и Тучкова моста». Чем невероятнее было сочетание никогда не пересекающихся городских объектов, тем смешнее и нелепее выглядел адрес: «Угол Малой Охты и Васильевского острова».

В советские времена на углу Невского проспекта и Садовой улицы находился популярный фирменный магазин «Советское шампанское», возле которого молодежь любила назначать свидания. В их среде это место было хорошо известно по шуточному адресу: «На углу Невского и Шампанского». Ошибиться было невозможно. Впрочем, в запасе у питерских остряков были адреса, с помощью которых можно было легко избавиться от назойливых девиц или навязчивых ухажеров. Достаточно было назвать место встречи «На углу Невского и Средней Рогатки».

В советском Ленинграде большой популярностью пользовались прямые наследники первых адресных шуток — дворовые детские дразнилки. Они носили игровой характер и предназначались для розыгрышей простодушных сверстников: «Улица Мойка, дом помойка, третий бачок справа». Другая была менее безобидна, но зато более груба. Она обозначала конкретный адрес прогулки по Невскому проспекту вблизи Аничкова моста. С ее помощью можно было избавиться от надоедливых приятелей. На вопрос: «Ты куда?» — достаточно было бросить: «На Фонтанку, тридцать пять — коням яйца качать».

Иногда шуточные адреса носили далеко не шуточный характер. Всем был хорошо известен мучительный процесс хождения по бесконечным бюрократическим коридорам советских государственных учреждений. С чем только не сталкивались несчастные ходоки в начальственных кабинетах! Постоянными спутниками таких мытарств были обиды и оскорбления, брошенные в их лица самым хамским образом. Одним из таких учреждений был исполком Кировского района, расположенный на проспекте Стачек. Его адрес в народе хорошо знали: «Улица Стачек, дом собачек, третья конура слева».

Были и более драматические адреса. На улице Ткачей, в общежитиях бывшего завода Максвеля располагался так называемый детский приемник, куда со всего Ленинграда свозили малолетних детей, оставшихся сиротами после ареста родителей. Как обращались с детьми «врагов народа», можно только догадываться. В арсеналах городского фольклора сохранился адрес этого приемника: «Улица Ткачей, дом палачей».

Долгое время тематические кусты оставались редкими исключениями в общей топонимической системе Петербурга. Но вот пришла советская власть, и тематический принцип наименования был вновь востребован. Это и понятно: он значительно облегчал выбор названий и тем самым упрощал работу законодателей городской топонимики. Однако он же таил в себе и мины замедленного действия. В угоду политической или идеологической тематике чиновники пренебрегали лингвистическими правилами и фонетическими законами языка. Улицы получали труднозапоминаемые, а порой и совершенно непроизносимые имена. Реакция фольклора была мгновенной. Такие мнемоники подвергались безжалостному остракизму.

В середине 1970-х годов после присоединения Сосновой Поляны к Ленинграду, в новом районе началось массовое жилищное строительство. Сосновую Поляну прорезала сеть магистралей, названия которым были даны в честь героев Великой Отечественной войны. Но так случилось, что, несмотря на все уважение, которое мы испытываем к людям, отдавшим свою жизнь за Родину, имена, включенные в топонимику Сосновой Поляны, трудны в произношении. Только очень натренированный человек может сразу и без запинки произнести названия улиц Пограничника Гарькавого, Генерала Симоняка, Тамбасова, Солдата Корзуна. И насмешливые ленинградцы предложили мнемоническую абракадабру, составленную по образцу знаменитой бессмыслицы «глокой куздры»: «Гарькавая Симоняка Тамбаснула Корзуна». Пусть не обидятся на нас носители этих фамилий, зорко наблюдающие за нами с небес, но это была единственная возможность попытаться доказать абсурдность подобных топонимических экспериментов, да еще проводимых в пределах одного микрорайона.

Иногда реакция фольклора была не такой резкой и непримиримой. Фольклор просто предлагал новые мнемонические правила, хотя сами по себе и не отличающиеся изысканным лингвистическим совершенством, но зато позволяющие запомнить названия и порядок расположения улиц друг за другом. «БЕЛка БУДет БУханку ПРосто Сушить» для улиц Белградской, Будапештской, Бухарестской, Пражской, Софийской. «Да И Баранки Там Соленые» — для проспектов — Дальневосточного, Искровского, Большевиков, Товарищеского, Солидарности. «Партия — Идейный НАСТАВНИК КОММУНистов» — для проспектов Передовиков, Индустриального, Наставников, Коммуны. «ИРИНа УДАРила ЭНТУЗИАСТа КОСЫГИНА, ЛЕНу и ХАСАНа» — для улиц и проспектов Ириновского, Ударников, Энтузиастов, Косыгина, Ленской, Хасанской. «На Нашу Теплую Кашу Шла Добыча Аж Полными Корзинами» — для улиц Народной, Новоселов, Тельмана, Крыленко, Шотмана, Дыбенко, Антонова-Овсеенко, Подвойского, Коллонтай. «НА СЕВЕРе ЛУНА ПРОСто СУЗилась» — для проспектов Науки, Северного, Луначарского, Просвещения, Суздальского. Процесс продолжается. В Интернете можно встретить все новые и новые попытки облегчить процесс запоминания краеведческой информации.

3

Вряд ли кому-то в начале века могло привидеться даже в страшном сне, что произойдет с петербургской топонимикой всего лишь за два десятилетия после большевистского переворота. Начиная с 1918 года волна за волной прокатился по Петербургу мощный каток переименований. Первая была приурочена к первой годовщине революции. Большевики, перевернувшие в октябре 1917 года Россию с ног на голову, старались закрепить в сознании своих оболваненных революционной демагогией сограждан новые идеологические ценности. Дворянская улица превратилась в улицу Деревенской Бедноты, Кавалергардская стала улицей Красной Конницы, Мещанская — Гражданской, Ружейная — улицей Мира и так далее. Все переименования носили ярко выраженный классовый характер, и если, например, в 1923 году принималось решение об увековечивании памяти деятелей литературы, то в основном эти деятели были либо искусственно причислены к лагерю революционных демократов, либо в своем творчестве сочувственно относились к рабочим и крестьянским массам Российской империи.

При переименованиях посягнули на святая святых питерского свода топонимических символов. В 1918 году переименовали Невский проспект. Он стал проспектом 25 Октября. Городской фольклор мгновенно ответил анекдотом. «Кондуктор! Мне нужно сойти на Невском!» — «На Невском? Это вам надо было сойти в конце семнадцатого года». Расхристанные, перевязанные пулеметными лентами и обвешанные маузерами революционные матросики горланили частушки:

Вправде стало ожиданье:

Нету более царя.

Встречу милку на свиданье

На проспекте Октября.

В октябре 1923 года Садовую улицу переименовали в улицу 3 Июля, в память о демонстрации, устроенной в этот день 1917 года большевиками во главе с Лениным против Временного правительства. Демонстрация закончилась трагически. На углу Садовой улицы и Невского проспекта она была разогнана верными правительству войсками. По демонстрантам был открыт ружейный и пулеметный огонь. Было много убитых и раненых. Ленин как организатор демонстрации был объявлен в розыск, с тем чтобы быть арестованным и преданным суду. Понимая свою непосредственную вину за случившееся, он вынужден был уйти в подполье.

В городском фольклоре, как в зеркале, отразились искреннее удивление и откровенное непонимание факта переименования. Один из анекдотов был опубликован в безобидном сатирическом журнале «Бегемот»: «Где поморозился-то?» — «И не говорите. На улице Третьего Июля и в самой горячей сутолоке — на углу Сенной». Другой анекдот рассказывает о старушке, которая спрашивает у милиционера, как пройти в Пассаж. «Пойдете с Третьего Июля до Двадцать Пятого Октября…» — «Милый, это мне три месяца топать?!»

В 1924 году постигло переименование и старинную Большую Морскую улицу. Ей присвоили имя революционного демократа А. И. Герцена. Владимир Набоков, живший в детстве на Большой Морской, был так поражен, что вспомнил об этом, когда писал повесть «Другие берега»: «Удивленный Герцен вливается в проспект какого-то Октября». Возможно, Октябрь в этом контексте представлялся будущему писателю тоже чьей-то фамилией.

Утратили свои исторические имена Литейный и Владимирский проспекты, Дворцовая, Исаакиевская и Казанская площади, площадь Искусств и многие другие топонимические объекты города. Был переименован в проспект Карла Маркса и Большой Сампсониевский проспект. Оставить такой факт без внимания фольклор не мог. Среди ленинградских таксистов маршрут с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина назывался «С бороды на лысину». Появился и анекдот о бабушке, обратившейся к юному тинейджеру: «Милый, как пройти с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина?» — «Во-первых, бабка, не пройти, а кинуть кости, во-вторых, не с Карла Маркса на площадь Ленина, а с бороды на лысину, а в-третьих, спроси у мента».

Опасность переименований нависла даже над такими топонимическими реликвиями Петербурга, как линии Васильевского острова. В 1918 году Кадетскую линию переименовали в Съездовскую и 15-ю линию — в улицу Веры Слуцкой. Другие линии не трогали. Однако беспокойство за судьбу остальных оставалась. Ленинградцы хорошо понимали, к чему могла привести избыточная ретивость кабинетных чиновников из идеологических отделов партии. Появился анекдот, в котором отразилась глубокая озабоченность за судьбу исторической топонимики. Согласно анекдоту, Ленгорисполком принял однажды решение о переименовании линий Васильевского острова. Впредь они должны называться: 1-я — Ленинской, 2-я — Сталинской, 3-я — Маленковской, 4-я — Булганинской, 5-я — Хрущевской, Косая — Генеральной. В другом варианте того же анекдота каждой линии был присвоен порядковый номер одного из съездов партии: 1-го, 2-го, 3-го и т. д. При этом Косая линия должна была называться линией имени Генеральной Линии КПСС.

4

Особенно яростное сопротивление городского фольклора вызывали идеологические символы советской власти, зафиксированные в топонимике, как бы они ни выглядели — в виде обезличенных собирательных названий или в персонифицированном образе конкретных лиц с собственными именами и фамилиями. В 1981 году в Польше огромным влиянием среди населения пользовалось всепольское профсоюзное движение «Солидарность», возглавившее борьбу польского народа за построение нового демократического государства. Последний президент социалистической Польши Войцех Ярузельский, напуганный освободительным движением «Солидарности», боровшимся в том числе и за выход Польши из коммунистического лагеря, объявил в стране военное положение, распустил все профсоюзы и тем самым загнал Польшу в экономический, социальный и политический тупик, выход из которого грозил революционным взрывом.

По иронии судьбы за десять лет до описываемых событий в Ленинграде одной из транспортных магистралей на правом берегу Невы присваивают название «проспект Солидарности». Никакого отношения к польским профсоюзам этот топоним не имеет. Проспект, как утверждают все топонимические справочники, был назван в память о солидарности всех трудящихся, осуществивших Октябрьскую революцию. Но желание фольклора намекнуть власти о возможных последствиях антинародной политики своего государства было так велико, что для этого годился любой повод, тем более такой эффектный, как полное совпадение названий ленинградского проспекта и непокорного польского профсоюза. И появилась блестящая ядовитая шутка, вошедшая бесценной жемчужиной в золотой фонд петербургского городского фольклора: Ленсовет постановил переименовать проспект Солидарности в тупик Ярузельского.

На том же правом берегу Невы, к северу от Веселого Поселка раскинулся новый жилой район, транспортные магистрали которого названы собирательными именами активных участников социалистического строительства: передовиков производства, кадровых рабочих, молодых рационализаторов, энтузиастов социалистического строительства. Это проспекты Наставников, Ударников, Энтузиастов и Передовиков. Между тем к концу советской эпохи все более и более отчетливо проявлялась подлинная суть взаимоотношений трудового народа и партийной власти. В низовой культуре эти отношения были выражены в убийственной формуле того времени: «Они делают вид, что нам платят. Мы делаем вид, что работаем». Всякое лицемерное заигрывание с народом вызывало ответную негативную реакцию в фольклоре. Не осталась без внимания и неприкрытая фальшь новых топонимов. Вот почему эти жилые кварталы до сих пор известны как «Страна дураков» или «Район идиотов».

Эти «идиоты» и «дураки» находились на одном полюсе противостояния. На другом полюсе маячили недосягаемые и неприкасаемые партийные начальники. Они пользовались личным транспортом, спецмагазинами, продовольственными наборами и другими привилегиями, недоступными производственным рабочим и творческой интеллигенции. Их жизнь олицетворял Смольный, подступы к которому бдительно охранялись от простого люда. В народе они ассоциировались с главарями уголовных банд, которые на блатном жаргоне назывались паханами. В ленинградской низовой культуре были хорошо известны прозвища аллеи, ведущей к центральному входу в Смольный: «аллея Партийных Паханов» и «тупик КПСС». Кстати, и сам Смольный заслужил в народе немалое количество нелицеприятных прозвищ, среди которых и «Дом придурков», и «Дворец мудозвонов», и «Желтый дом» в значении «дом сумасшедших», и «Дом красных мастурбаторов». Заданная инерция оказалась настолько мощной, а ассоциации недавнего советского прошлого так ярки и незабываемы, что когда в здание Смольного въехала администрация первого, всенародно избранного мэра Санкт-Петербурга, Смольный остался в народном сознании как «Мэрзкое место».

Возможности фольклора расширялись и возрастали параллельно с ростом и расширением городских территорий. Массовое строительство на Гражданке разделило этот новый жилой район на две неравные части: фешенебельную — южнее Муринского ручья и более скромную — на северо-востоке от него. Разный социальный статус районов тут же нашел отражение в фольклоре. Один из них был обозначен аббревиатурой ФРГ, то есть «Фешенебельный Район Гражданки», что вполне соответствовало аббревиатуре Федеративной Республики Германии с ее капиталистическими успехами в экономике и социальной жизни. Второй район удостоился других литер. В народе его называли ГДР, что полностью совпадало с литерами, обозначавшими Германскую Демократическую Республику — государства, испытавшего на себе все прелести строительства коммунизма по примеру и под руководством Советского Союза. Для усиления различия между двумя государствами ГДР в применении к Гражданке Дальше Ручья еще расшифровывали как «Говенный Демократический Район».

Для реализации своих политических планов использование только обезличенных топонимов большевикам было недостаточно. Они понимали, что в стране почти поголовной неграмотности, какой досталась им Россия, городская топонимика в распространении новых идей играла особую роль, как, впрочем, любой зрелищный вид искусства. Не зря Ленин так ратовал за цирк и кино как наиважнейшие художественные жанры. Для восприятия зрелищ не нужны ни умственные усилия, ни знание родного языка. Конечно, и топонимический язык требовал кое-каких грамматических навыков, но ярко выписанные, состоящие всего из одного-двух, редко трех слов, широко растиражированные на десятках, а то и сотнях адресных табличек, названия улиц были восприимчивы и понятны как митинговые лозунги. Кроме того, они были у всех на слуху. В этом смысле уличная топонимика обещала стать идеальным для усвоения пропагандистским материалом. Большевики не преминули им воспользоваться.

В рамках этой программы полностью был заменен привычный штат «небесных покровителей» заводов и фабрик, учебных заведений и общественных организаций. Среди новых патронов оказались не только те, что сложили головы на алтарь отечества, но и те, что благополучно здравствовали на этом свете и вовсе не собирались на тот. Титульные доски на фасадах советских организаций запестрели именами революционных деятелей, отчеканенными в бронзе и выбитыми на граните и мраморе. Наиболее массовое переименование было приурочено к пятой годовщине Октябрьской революции. В народе оно получило название «Красное крещение» и сопровождалось политическими декларациями типа: «Шаг за шагом, черта за чертой мы будем стирать надписи старого времени. Пройдут годы, и ничто больше не будет напоминать проклятого прошлого».

Одновременно адресные таблички Петрограда заполонили имена новых героев, среди которых на первых ролях подвизались заговорщики, террористы, бомбисты и экспроприаторы самого высшего пошиба. Успех превзошел все ожидания. Степан Халтурин, Андрей Желябов, Иван Каляев, Софья Перовская стали образцами для подражания миллионам юных пионеров, готовых слепо подчиняться, безоглядно идти и бездумно верить. Призрак Софьи Перовской, террористки, участницы злодейского покушения на императора Александра II, до сих пор бродит по Малой Конюшенной улице, с 1918-го по 1991 год носившей ее имя, в поисках неокрепших душ, готовых продаться дьяволу в обмен на обещания коммунистического рая. А жители улицы Чайковского так до конца и не разобрались, чье имя в 1923 году было присвоено бывшей Сергиевской улице — композитора Петра Ильича Чайковского или его однофамильца — народника, затем эсера и потом врага советской власти Николая Васильевича Чайковского.

Откуда пошла эта топонимическая путаница? Действительно, в октябре 1923 года постановлением Петроградского губисполкома одновременно были упразднены названия четырех параллельно идущих улиц: Захарьевской, Фурштатской, Шпалерной и Сергиевской. Первым трем присвоили имена революционеров первого поколения: Ивана Каляева, Петра Лаврова и Ивана Воинова. Бывшей же Сергиевской было дано название: улица Композитора Чайковского. Однако, несмотря на то, что Петр Ильич Чайковский учился вблизи этой улицы, на Фонтанке, в Училище правоведения, и одно время на этой улице жил, многим казалось более логичным и уместным, если бы в ряду имен революционеров стояло и четвертое имя не композитора, а революционера, пусть даже и бывшего. И в городе родилась легенда о том, что улицу назвали именем Николая Васильевича Чайковского.

В то революционное время имя народника Чайковского не было еще так забыто, как сегодня. Политическая биография Николая Васильевича начиналась в середине 1860-х годов, когда он вступил в основанную М. А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. Как ни странно, в названии кружка сохранилось не имя его основателя, но имя Чайковского. Во всех энциклопедиях советского периода члены этого кружка называются «чайковцами».

В 1904 году Чайковский вступает в партию эсеров, верно и преданно ей служит, а после октября 1917 года естественно становится яростным противником советской власти. Его послужной список в этом качестве впечатляет. Судите сами. Он входит во Всероссийский комитет спасения родины и революции, который готовил восстание против большевиков. В 1918 году участвует в «Союзе возрождения», а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавляет Верховное управление Северной области. В 1920 году Чайковский становится членом южнорусского правительства при генерале Деникине. Коллекционеры хорошо знают подписанные им денежные знаки, известные в фольклоре под названием «чайковки». Понятно, что с такой биографией Николай Васильевич Чайковский никак не мог претендовать на место в советском топонимическом своде.

В современной редакции, без уточняющего слова «композитора», улица Чайковского известна только с 1931 года. Между тем именно это обстоятельство, более технического, нежели смыслового свойства, придало легенде о народнике Чайковском еще большую достоверность. Легенда распространилась и приобрела такую широкую популярность, что редколлегии ежегодных справочников «Весь Ленинград» приходилось рядом с топонимом «улица Чайковского» в скобках давать разъяснение: «комп…», чтобы доверчивый обыватель, не дай Бог, не спутал великого композитора с бывшим народником и эсером.

Все поставило на свои места время. В 1990-х годах трем улицам были возвращены их исторические названия, и только бывшая Сергиевская продолжает носить имя великого композитора Петра Ильича Чайковского.

С января 1924 года, сразу после смерти Ленина, началась стремительная ленинизация всей страны. В целях увековечения имени вождя мирового пролетариата переименовывались города и поселки, фабрики и заводы, улицы и проспекты, заводские клубы, школы и институты. Обгоняя друг друга в творческом рвении, партийные чиновники придумывали самые невероятные варианты возвеличивания и прославления основателя советского государства. Когда количество подлинных фамилий Ленина на титульных досках казалось уже избыточным, в ход пускались другие паспортные данные. Сгодился партийный псевдоним, в дело пошло даже отчество. В Ленинграде открыли клуб имени Ильича и переименовали Большой Казачий переулок в переулок Ильича. Правда, если судить по фольклору, образцом социалистического быта в соответствии со своим новым именем переулок не стал. В Ленинграде о нем знали по местной поговорке: «В переулок Ильича не ходи без кирпича».

В городе год от года возрастало количество памятников Ленину. Десятки бронзовых, гранитных и гипсовых вождей с характерно поднятой указующей рукой встали на страже революционной идеи, так до конца и не понятой народом. В зависимости от того, к земле или к небу протянулась рука Ленина, памятники в фольклоре получили соответствующие оценки. В одном случае о них говорили: «Сам не видит, а нам кажет», в другом: «Мы все там будем».

Со временем фольклор пошел еще дальше. Он отделил Ленина от политики, идеологии и революционной риторики. Во время пресловутой горбачевской борьбы с пьянством памятник Ленину у Смольного превратился в обыкновенный уличный указатель. «Куда указывает рука Ленина?» — «На одиннадцать часов — время открытия винно-водочных магазинов».

В 1924 году площадь Финляндского вокзала переименовали в площадь Ленина и установили на ней памятник основателю Советского государства. Предполагалось, что площадь станет революционным символом Ленинграда. Однако этого не случилось. Со временем для нового поколения петербуржцев некогда высокое значение топонима «площадь Ленина» вообще превратилось в малопонятную и отвлеченную архаику. Смысл такой трансформации легче всего объяснить анекдотом. «Сынок, скажи, пожалуйста, как найти площадь Ленина?» Молодой человек задумывается, непонимающе смотрит на бабушку… потом уверенно произносит: «Надо длину Ленина умножить на его ширину, бабуля».

В середине 1920-х годов всеобщая идеологизация петербургской топонимики коснулась и городских окраин. В 1927 году бывший Дачный проспект в одноименном районе превратился в улицу Третьего Интернационала, в честь международной организации, основанной в 1919 году для объединения коммунистических партий всех стран. Улица носила это название до 1982 года, пока не скончался советский партийный и государственный деятель Михаил Андреевич Суслов. Многие годы он отвечал за идеологическую работу партии и в ЦК КПСС не без оснований считался «серым кардиналом», ответственным за все, что случалось или, точнее, творилось в стране. На его совести преследование советской интеллигенции, травля Пастернака, высылка Солженицына, ссылка Бродского, арест и осуждение на длительные сроки заключения сотен и сотен далеко не худших представителей советской культуры только за то, что их взгляды на жизнь и искусство не совпадали с генеральной линией партии и правительства.

В строгом соответствии с выработанным в Советском Союзе обязательным ритуалом увековечения памяти почивших партийных руководителей было необходимо его именем назвать какую-нибудь из улиц города. Выбор пал на улицу Третьего Интернационала. Так в одночасье она стала проспектом Суслова. Фольклор моментально отреагировал на это новым микротопонимом «проспект Серого Кардинала».

Одним из первых актов Ленсовета на волне перестройки стало исключение мрачного имени Суслова из топонимического свода города. Проспекту было возвращено одно из его названий: он вновь стал улицей Третьего Интернационала. А еще через три года, в июле 1993-го, улице вернули ее историческое название: Дачный проспект.

5

Большевистская революция 1917 года, одним из основных постулатов которой стал лозунг: «Мы весь, мы старый мир разрушим до основанья», начала утверждение нового строя в России с уничтожения традиционных, сложившихся веками семейных обычаев и традиций. Гражданская война, когда с ненавистью в глазах и с оружием в руках пошел брат на брата, коллективизация, породившая такую уродливую форму государственной идеологии, как поощрение доносительства детей на своих родителей, — это только малая часть коммунистической программы разрушения старого мира. Последнюю точку в дегуманизации страны поставил декрет о полной отмене частной собственности, в результате чего пышным цветом расцвела уродливая мечта о всеобщем равенстве. Плоды оказались горькими, а равенство — равенством в бедности и нищете, с ее завистью к чужому богатству и ненавистью к крепостному труду. В фольклоре это нашло отражение в анекдоте. Ленин взобрался на броневик и произнес речь: «Товарищи! Революция, о которой так долго мечтали большевики, свершилась! Теперь, товарищи, вы будете работать восемь часов в день и иметь два выходных дня в неделю». Дворцовая площадь потонула в криках «ура!». Ленин продолжал: «В дальнейшем вы, товарищи, будете работать семь часов в день и иметь три выходных дня в неделю». — «Ура-а-а-а!» — «Придет время, и вы будете работать один час и иметь шесть выходных дней в неделю». — «Ура-а-а-а-а-а!!!» Ленин повернулся к Дзержинскому: «Я же говорил вам, Феликс Эдмундович, работать они не будут».

В рамки этой идеологической программы идеально вписывался новый, революционный ритуал «красного крещения» с присвоением новорожденным неизвестных ранее личных имен, образованных по принципу аббревиатур от имен партийных деятелей или названий революционных событий. Обрядовое исполнение новых традиций продумывалось с языческой тщательностью и большевистской изощренностью. Крестины стали называться «октябринами» или «звездинами». Их проводили в рабочих клубах в присутствии многочисленных зрителей. Родителям вручалась люлька огненно-красного партийного цвета, а к пеленкам новорожденного прикалывался комсомольский значок. Словари русских имен пополнились целым рядом новых словообразований, абсолютное большинство которых являет собой наглядный пример самого откровенного издевательства над языком. В «Стране Сумасшедших Сокращений Речи», как расшифровывали аббревиатуру СССР завзятые остроумцы, имена превратились в самые невероятные языковые конструкции, какие можно было только представить в больном воображении строителей нового общества.

Подробно о появлении нового именослова мы уже говорили в очерке «Острая словарная необходимость», опубликованном в 12-м номере журнала «Нева» за 2011 год. К сказанному следует добавить, что в революционный синодик попадали не только личные имена, но и новые названия городов и поселков, заводов и фабрик, научных и учебных заведений. Изощренная фантазия послереволюционных чиновников не знала границ. Например, имя вождя революции Владимира Ильича Ленина вошло в русский топонимический свод в таком количестве вариантов, что в какой-то момент могло показаться, что иссякнет количество самих объектов наименования: Ленинград, Лениногорск, Ленино, Ленинск, Ленинабад, Ильич, Ильичевск, «Путь Ильича», Владимир Ильич, Ульяновск и так далее и так далее. Иногда эти объекты сами по себе вызывали сомнения в необходимости дополнительного именования и тем не менее именовались: «Салон стеклотары имени Максима Горького», родильный центр «Капли молока имени Розы Люксембург».

Строго говоря, появление нового имени не имело бы ничего общего с переименованиями, захлестнувшими новую Россию, если бы не одно обстоятельство. После революции была предпринята беспрецедентная попытка отменить старый именослов, сформированный многими тысячами лет истории двух величайших эпох в жизни человечества — эпохи язычества и эпохи христианства, и создать новый коммунистический синодик. А это разрывало нити, удерживающие время между прошлым и будущим. В немалой степени этому противостоял всеобщий обычай передачи имен и отчеств от поколения к поколению. Отказ от этой традиции, освященной веками народной жизни, мог привести к необратимым потерям. Иванами, не помнящими родства своего, мы стали в том числе и благодаря этому. Отречению от собственного прошлого служили и переименования больших и малых населенных пунктов с давней многовековой историей, зашифрованной в родовом имени.

6

История появления названия нашего города довольно путаная и, может быть, поэтому до сих пор питает одно из самых прекрасных заблуждений петербуржцев. Оно сводится к тому, что Санкт-Петербург назван по имени своего основателя Петра I. Однако это не так.

Напомним исторический ход событий. Петр родился 30 мая 1672 года. В силу ряда обстоятельств, в том числе семейного свойства, крещен младенец был только через месяц, 29 июня, в день поминовения святого апостола Петра. Поэтому уже с юности Петром Алексеевичем владела идея назвать какую-нибудь русскую крепость именем своего небесного покровителя. По замыслу Петра, она должна была стать ключевой, открывающей России выход к морю, что полностью соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, хранителем ключей от рая. За шесть лет до основания Петербурга, в 1697 году, в случае успеха Азовского похода такую крепость Петр собирался воздвигнуть на Дону.

Однако результаты Азовского похода оказались плачевными. Выйти в Европу через Черное море не удалось. В 1711 году, согласно вынужденному Прутскому миру, заключенному между Россией и Турцией, Азов был возвращен Османской империи, крепость в Таганроге пришлось срыть, а Азовский флот уничтожить. Благодаря первым успехам в войне со Швецией, начатой Петром за выход уже к другому морю — Балтийскому, 16 мая 1703 года на Заячьем острове основывается крепость, названная в честь святого апостола Петра Санкт-Петербургом. Повторимся, это была всего лишь военная крепость. Еще никакого города не было.

Еще через полтора месяца, опять же в день святого Петра, 29 июня 1703 года, в центре крепости закладывается собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Вот тогда-то, собственно, крепость стали называть Петропавловской, а старое ее название — Санкт-Петербург — переносится на город, к тому времени, как мы знаем, уже возникший под защитой крепости на соседнем Березовом острове. Так что справедливости ради надо сказать, что название города Санкт-Петербург не оригинальное. Оно досталось ему в наследство. Вряд ли такой окольный способ приобретения собственного имени следует считать неким клиническим симптомом эпидемии переименований, обрушившейся на город через двести лет. Но все-таки.

Очень скоро к Петербургу пришла известность, а затем и слава. Новая столица Российской империи приобретала все больший авторитет в Европе и в мире. С ней считались. О ней восторженно писали буквально все иностранные дипломаты и путешественники. Уже в XVIII веке появились первые лестные эпитеты, многие из которых вошли в городской фольклор, образуя мощный синонимический ряд неофициальных, бытовых названий города. Петербург сравнивали с древними прославленными городами мира. Его называли: «Новый Рим», «Северный Рим», «Четвертый Рим», «Северная Венеция», «Северная Пальмира», «Парадиз», «Новый Вавилон», «Снежный Вавилон», «Второй Париж», «Русские Афины», «Царица Балтики». На греческий лад его величали «Петрополисом» и «Петрополем». «Петроградом» его называли в фольклоре задолго до официального переименования в 1914 году. В народных песнях можно было услышать величальное «Сам Петербург», «Питер», «Санкт-Питер», «Питер-град», «Град Петра», «Петрослав», «Город на Неве». Для него находились удивительные слова, созвучные его величественному царскому облику: «Северный парадиз», «Северная жемчужина», «Невский парадиз», «Невская столица». Даже тогда, когда, отдавая должную дань первопрестольной, за Петербургом признавались имена «младшей столицы», «второй столицы» или «северной столицы», а то и «чухонской блудницы», в этом не было ничего уничижительного, роняющего достоинство самого прекрасного города в мире. Тем более что чаще всего и Москва и Петербург объединялись одним собирательным названием — «обе столицы».

Между тем даже в XIX веке не всех устраивало историческое название города. В глазах многих Петербург был во всех отношениях военным поселением, построенным по западному образцу, городом, предназначенным исключительно для размещения воинских гарнизонов. Не случайно его иронически называли «Полковой канцелярией» и «Чиновничьим департаментом». Раздавались даже голоса в пользу его переименования по типу таких названий древнерусских городов, как Владимир или Новгород. Наиболее популярными вариантами были: «Александро-Невск», «Невск», «Петр», «Петр-город», «Новая Москва».

Первое переименование постигло Санкт-Петербург в 1914 году. Начало Первой мировой войны вызвало такую бурю ура-патриотизма, что в столице это сопровождалось погромами немецких магазинов и воинственными массовыми демонстрациями у германского посольства на Исаакиевской площади. Подогреваемая шовинистическими лозунгами толпа сбросила с карниза посольства огромные каменные скульптуры коней. В этих условиях переименование Санкт-Петербурга в Петроград было встречено с завидным пониманием. Новый топоним нравился. Он естественно входил в городской фольклор. Помните песню, которую распевали шкидовцы — воспитанники знаменитой школы имени Достоевского:

Ай! Ай! Петроград —

Распрекрасный град.

Петро-Петро-Петроград —

Чудный град!

Петроградом город назывался чуть меньше десяти лет. В силу особенностей сложнейшего военного и революционного времени фольклор всерьез не прореагировал на переименование. Несколькими годами позже о петербургском десятилетии, предшествовавшем переломным годам русской истории, заговорили как о «Последнем Петербурге». Зинаида Гиппиус вспоминает, что в 1917–1918 годах в кругах петербургской интеллигенции Петроград называли «Чертоградом», «Мертвым городом» или «Николоградом». Последовавший за Гражданской войной нэп оставил в фольклоре расплывчатое и не очень внятное «Петронэпоград». Затем мощный идеологический пресс начал одно за другим выдавливать все эпитеты, кроме тех, что надолго застряли в изуродованном сознании советского человека: «Красный Питер», «Красный Петроград», «Город трех революций», «Колыбель революции», «Таран революции», «Северная коммуна».

В январе 1924 года, якобы по просьбе трудящихся, Петроград был переименован в Ленинград. На фоне всеобщего ликования по поводу этого события явным диссонансом выглядела реакция городского фольклора. Шаляпин в своих воспоминаниях «Маска и душа» пересказывает популярный в то время анекдот: «Когда Петроград переименовали в Ленинград, то есть когда именем Ленина окрестили творение Петра Великого, Демьян Бедный потребовал переименовать произведения великого русского поэта Пушкина в произведения Демьяна Бедного». Анекдот имел несколько вариантов, один из которых утверждал, что «следующим после декрета о переименовании Петрограда в Ленинград будет издан декрет, по которому полное собрание сочинений Пушкина будет переименовано в полное собрание сочинений Ленина». Если верить фольклору, ядовито отозвался на переименование и молодой Шостакович: «Значит, когда я умру, город могут назвать Шостаковичградом?»

Абсурд происходящего был настолько очевиден, что в фольклоре появились попытки довести его до предела. Вскоре после смерти Ленина, утверждает еще один анекдот, в Госиздате был выпущен популярный очерк по астрономии под названием «Юпитер». Просмотрев книгу, Крупская, заведовавшая в Главполитпросвете цензурой по общественно-политическим вопросам, написала письмо в Госиздат: «Товарищи, ставлю вам на вид недопустимое политическое головотяпство. Предлагаю немедленно изъять эту книгу и выпустить ее в исправленном виде. И в соответствии с решением Совнаркома, поменять название „Юпитер“ на „Ю-Ленин“».

Вместе с тем фольклор начал проявлять элементарную заботу о далеких потомках, которые будут теряться в догадках, в честь какой Лены город был назван Ленинградом. Так или иначе, город переименовали. Буквально через полгода в Ленинграде случилось второе в истории по высоте подъема воды наводнение. Нева превысила уровень ординара на 369 см. Ленинград был буквально затоплен. Одни восприняли наводнение как божью кару за издевательство над именем города, в то время как другие сочли наводнение божьим крещением. «Город утонул Петроградом, а выплыл Ленинградом», говорили потрясенные ленинградцы.

Заданная инерция оказалась непреодолимой. Процесс, пользуясь современным расхожим штампом, пошел. Записные остряки использовали всякий подходящий случай, чтобы обогатить фольклор очередным именем очередного претендента на славу и бессмертие. При Брежневе Ленинград называли «Ленинград», при Андропове — «ПитекАндроповск», при Гидаспове — «Гидасповбург», при Собчаке — «Собчакстан» и «Собчакбург». Началась эксплуатация имени В. В. Путина. Петербург становится «Путинбургом». Рождаются новые анекдоты. Президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Буша спрашивают о впечатлениях от встречи с Владимиром Путиным. «Мне очень понравилось в России, — отвечает Буш, — особенно когда Путин свозил меня к себе на ранчо. У него очень хорошее ранчо: разводные мосты, каналы, белые ночи. Правда, от Москвы далековато».

В ряду таких совершенно конкретных топонимов появились и довольно расплывчатые формулировки типа «Ленинбург» или «Петролен», то есть не Ленинград, не Петербург. Ни то ни се. Нечто среднее. Сродни «Ленинградскому Петербургу» или даже «Санкт-Кавказии». Фольклор приобрел мрачноватый оттенок безнадежности. Город стал превращаться в «Ретроград» или «Град обреченный». Заговорили о Ленинграде — «городе дворцов и примкнувшей к ним культуры».

Но при всех правителях питерцы остро чувствовали и четко различали разницу между названиями, обозначавшими тот или иной период. «Что останется от Ленинграда, если на него сбросить атомную бомбу?» — «Останется Петербург».

Моя мама родилась в Петрограде,

Повезло мне: появилась в Ленинграде.

В Петербурге родилась моя внучка.

И при том мы земляки! Вот так штучка!..

Отстояли ленинградцы

В дни блокады Петербург.

Остается извиниться

За такой вот каламбур.

Несмотря на официальную советскую идеологию, при которой история Ленинграда всегда и во всем превалировала над историей Петербурга, фольклор никогда на этот счет не заблуждался. «Какие три самые лучшие города в мире?» — «Петербург, Петроград и Ленинград».

На болоте родился,

Три раза крестился,

Врагу не сдавался —

Героем остался.

В 1991 году по воле большинства ленинградцев, выраженной в ходе проведения общегородского референдума, городу было возвращено его историческое имя. Он снова стал городом святого апостола Петра. Этому предшествовала нешуточная борьба. По одну сторону баррикад стояли коммунисты-ленинцы, которые создали комитет с тем, чтобы «оградить от любых попыток переименовать» Ленинград. По иронии судьбы комитет заседал в Музее… обороны Ленинграда. В Ленинграде один за другим проходили многолюдные митинги, участники которых, с одной стороны, несли решительные и непримиримые лозунги: «Меняю город дьявола на город святого», с другой — предлагали самые невероятные примиренческие варианты названия от «Неваграда» до «Ленинград Петроградович Петербург». В дискуссию включились озорные частушки:

Пишет Ленин из могилы:

«Не зовите „Ленинград“.

Это Петр Великий строил,

А не я, плешивый гад».

Кстати, по воспоминаниям очевидцев, еще в 1978 году на памятнике Ленину у Финляндского вокзала появилась надпись: «Петр построил Петроград, а не ты, плешивый гад». Вспоминается и детская загадка: «Что будет, если из слова „Ленинград“ убрать букву „р“?»

В конце концов победил опыт тысячелетий, записанный на скрижалях мирового фольклора. Любая, даже самая многотрудная одиссея заканчивается итакой. Блудный сын возвращается в родительский дом.

Одной из первых реакций на возвращение городу своего имени стала реклама петербургской строительной фирмы, предлагавшей питерцам квартиры в новых современных домах, построенных по индивидуальным проектам: «Переезжайте из Ленинграда в Санкт-Петербург».

7

Моровая язва переименований не обошла и знаменитые петербургские пригороды. Первыми пострадали Павловск и Царское Село. В октябре 1917 года при подавлении белогвардейского мятежа генерала Краснова погибла активная деятельница революционного движения Вера Слуцкая. Она сопровождала транспорт с медикаментами для красноармейцев. Трагедия произошла вблизи Павловска, и поэтому в 1918 году город был переименован в Слуцк. Название просуществовало до 1944 года, когда Павловску, полностью освобожденному от фашистской оккупации, было возвращено его историческое название.

Одним из первых актов большевиков по искоренению из сознания пролетариата примет и символов «проклятого царского режима» стало переименование Царского Села в Детское Село. Идея будто бы принадлежала наркому просвещения А. В. Луначарскому, который предложил в целях воспитания детей в духе социализма и ограждения их от религиозного воспитания забирать их из семей, помещать в специальные школы и запрещать видеться с родителями. Местом для таких спецшкол было избрано Царское Село, которое славилось своим микроклиматом: свежим воздухом, зеленью и чистой водой.

В 1937 году страна готовилась широко отметить 100-летие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. В государственную программу проведения торжественных мероприятий, посвященных этой трагической для русской культуры дате, было включено и переименование Детского Села в город Пушкин. Здесь с 1811-го по 1817 год Пушкин учился в Царскосельском лицее, здесь летом 1831 года, сразу после женитьбы, он жил в доме вдовы придворного камердинера Китаевой.

Сегодня топонимическими памятниками тех революционных преобразований остались только железнодорожная станция Детское Село в городе Пушкине да анекдот того времени: У железнодорожной кассы: «До какой вам станции, гражданин?» — «Забыл вот. Название такое алиментарное. Да! Вспомнил. До Детского Села, пожалуйста».

Дважды эпидемия переименований коснулась своей холодной ладонью и Гатчины, которая в 1923 году была переименована в Троцк, в честь одного из активнейших руководителей Октябрьской революции 1917 года Льва Давидовича Троцкого. В 1917 году Троцкий руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал и многие другие государственные и партийные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и организацию обороны страны во время Гражданской войны.

В 1927 году Троцкий был обвинен в антисоветской деятельности, объявлен врагом народа и исключен из партии. Через два года он был выслан из СССР. Понятно, что его именем не мог называться ни один город в стране. В 1929 году Троцк был переименован в Красногвардейск — в честь красногвардейцев, освободивших Гатчину от белогвардейцев в ноябре 1917 года во время мятежа генерала Краснова. Именно в Гатчину направился председатель Временного правительства Керенский в надежде привести в Петроград верные правительству войска для усмирения взбунтовавшегося народа. И именно отсюда, из Гатчины, он вынужден был бежать от наступавших красногвардейцев, переодевшись в матросскую форму. Так что легенде о том, что Керенский бежал из Петрограда в женском платье, в значительной степени фольклор обязан событиям в Гатчине в ноябре 1917 года.

В январе 1944 года в ходе Красносельско-Ропшинской военной операции Гатчина была полностью освобождена от немецко-фашистских захватчиков. Тогда же городу было возвращено его историческое название.

В результате той же победоносной операции Красной армии был освобожден от немецко-фашистских оккупантов и один из самых знаменитых ленинградских пригородов Петергоф. Тогда же было принято решение отказаться от его немецкого названия. Петергоф был переименован в Петродворец.

Более счастливо сложилась военная судьба Ораниенбаума. Он избежал фашистской оккупации во время Великой Отечественной войны и не был подвергнут переименованию после революции. Но в 1948 году в Советском Союзе началась спровоцированная Сталиным беспрецедентная по непримиримости борьба советской власти с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Одной из первых пострадала топонимика. Началось безжалостное искоренение всех названий, имевших иностранные корни. Город Ораниенбаум был переименован в город Ломоносов. Нашелся и достаточно удобный повод. В 1753 году по проекту М. В. Ломоносова в Усть-Рудице, вблизи Ораниенбаума, была создана фабрика по производству мозаичных смальт и цветного стекла. Впрочем, фольклор по-своему откликнулся на эти нововведения. «Вы слышали, что Ломоносов был евреем?» — «Да что вы? Откуда вы взяли?» — «Оказывается, это его псевдоним, а настоящая фамилия — Ораниенбаум».

8

С сожалением надо констатировать, что полностью пагубный грех переименований мы так и не преодолели. До сих пор, сталкиваясь с рецидивами этой заразы, путаемся в терминах. Возвращение имен называем переименованием и потому встречаем в штыки всякую попытку восстановления исторической справедливости. Отсюда непрекращающиеся споры вокруг тематического топонимического куста вокруг станции метро «Проспект Большевиков». Все транспортные магистрали здесь проложены в новых жилых кварталах и как раз в то время, когда понятия и смыслы, заложенные в их названиях, были более чем актуальны. Так что проспекты Пятилеток и Большевиков, улица Коммуны и многие другие из этого ряда имеют первоначальные, то есть родовые, имена и должны быть сохранены как топонимические памятники эпохи. Да и далеко не все революционеры первого поколения, имена которых носят многие улицы района, заслуживают забвения. Прежде чем подвергнуть сомнению их право на существование в топонимическом лексиконе, они должны пройти обязательную проверку на чистоту рук. И если сами они не замешаны в терроре, а их руки не запятнаны кровью соотечественников, то зачем же лишать город такого ценного коммунистического заповедника. При умелом освобождении заложенного в этих названиях подлинного содержания от идеологической шелухи вполне можно использовать их в образовательных и культурологических целях, как, скажем, тематические кусты, посвященные Великой Отечественной войне, культуре или другим периодам, событиям и явлениям нашей истории.

Но даже отказываясь от какого-то топонимического объекта, необходимо с юридической скрупулезностью обосновать этот отказ, предъявив обществу доказательства лишения топонима права на дальнейшую жизнь. При этом было бы неплохо сохранить все без исключения бывшие топонимы конкретной улицы, площади, набережной, укрепив по одной адресной табличке соответствующих эпох на фасаде дома № 1, с указанием времени их существования. Так велика информационная ценность, заложенная в них. Потомки будут нам только благодарны за это.

В 1850 году в Петербурге был открыт первый постоянный мост через Неву. Он был назван Благовещенским — по одноименному собору, стоявшему в XIX веке на нынешней площади Труда. В советское время собор был сначала закрыт для прихожан, а затем разобран по стандартной для того времени причине: он якобы мешал трамвайному движению на площади.

В 1855 году, после кончины императора Николая I, мост был переименован в Николаевский. На мосту по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера была возведена часовня во имя небесного покровителя почившего монарха — Святителя Николая Чудотворца. В народе ее называли «Николай на мосту». В 1930 году часовню снесли. К тому времени она превратилась в склад лопат и метел мостового уборщика. Среди ленинградцев в те годы ходило поверье, что Николай Угодник время от времени посещает свою питерскую обитель, благословляя и молясь за страждущих. Многие уверяли, что «были сподоблены» лично видеть лик святого.

Сразу после революции, в 1918 году, мосту присвоили имя известного героя первой русской революции, руководителя восстания на крейсере Черноморского флота «Очаков» лейтенанта Петра Петровича Шмидта. Мост стал мостом Лейтенанта Шмидта. По одному из нереализованных проектов того времени, памятник руководителю севастопольского восстания 1905 года собирались установить посередине моста, на месте снесенной часовни.

Мост исправно служил городу более 70 лет и только в 1930-х годах был подвергнут коренной реконструкции. Собственно, это была даже не реконструкция, а возведение нового моста с центральным разводным пролетом на старых устоях. Старый мост имел разводную часть ближе к василеостровскому берегу. Новый мост сооружался по проекту Г. П. Передерия, что, в свою очередь, вызвало новый всплеск творческой активности ленинградских пересмешников. Родился беззлобный каламбур, до сих пор сохранившийся в арсенале городского фольклора: «Передерий передерил». Обострилась болезнь переименований. Раз новый мост, значит, должно быть и новое название. Фольклор остудил нестерпимый реформаторский зуд анекдотом о постановлении губернатора Петербурга: «В связи с Указом Президента Российской Федерации о посмертном присвоении за особые заслуги перед отечеством лейтенанту Шмидту внеочередного воинского звания капитана 3-го ранга, мост Лейтенанта Шмидта в Петербурге переименовать в мост Капитана 3-го ранга Шмидта».

Очередного официального переименования на этот раз удалось избежать, а в 2006 году мосту вообще вернули одно из его исторических названий — Благовещенский. Вроде бы справедливость была восстановлена, и можно на всей этой истории переименований поставить точку. Однако фольклор, всерьез обеспокоенный возможным очередным рецидивом болезни, предложил сохранить память о мосте Лейтенанта Шмидта. Напомним, что на время капитального ремонта моста был возведен временный мост, который предполагается разобрать, но сохранить для дальнейшего использования при ремонтах других мостовых переправ через Неву, то есть сделать мост, извините за невольный оксюморон, постоянным временным. В городском фольклоре появилось его народное название: «Сын Лейтенанта Шмидта», по литературной ассоциации с авантюрными героями романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой теленок» — детьми лейтенанта Шмидта. Может быть, хотя бы таким образом можно избежать и другого смертного греха — на этот раз греха беспамятства.

От Романова до Романова

Послереволюционная судьба Петербурга в городском фольклоре

№ 9, 2012 г.

1

Весть об отречении от престола Николая II, который в мгновение ока превратился из императора Николая II в гражданина Романова, вызвала в Петрограде бурю восторга и радостного возбуждения. Кличем революции стал лозунг: «На Невский!» Опьяненные хмельным воздухом свободы, в едином порыве люди покидали квартиры, рабочие места, воинские казармы и служебные кабинеты и выходили на улицу, вливаясь в поток стихийных демонстраций, митингов и манифестаций. Великие князья шли рука об руку с простым народом, с красными бантами на лацканах военных шинелей и гражданских пальто.

Февральская революция была принята безоговорочно и с восторгом. На нее возлагались несказанные надежды. Ее воспринимали как «чудесное освобождение», ссылаясь на то, что календарно она удивительным образом совпала с ветхозаветным еврейским праздником Пурим, который в Библии именно так и трактовался: праздник освобождения. Февральскую революцию называли «Революционной Пасхой». Говорили о ней как об «историческом» чуде. Причем слово «историческое» чаще всего заменяли словом «Божье». Искали и находили знаковую символику не только в далеком прошлом, но и в сегодняшней жизни. В Петрограде рассказывали байку о том, что даже слепым от природы людям революция обещала новую жизнь. Мужчины, как утверждали они сами, смогли наконец «объединиться со слепыми дамами». До революции их «намеренно» отделяли друг от друга, «дабы не плодить увечных».

Революцию приветствовало и духовенство, по инерции воспринимая новую власть как продолжение старой. Рассказывали, как в одном из храмов во время божественной службы диакон привычно произнес: «Господи! Силою твоею возвеселится царь!» Затем спохватился, вспомнил, что царь отрекся от престола, на мгновение смутился, но тут же поправился: «Господи! Силою твоею возвеселится Временное правительство!» Говорят, летом 1917 года эта легендарная история была очень популярна в среде петроградского духовенства.

Восторженному оптимизму первых месяцев революции не смог противостоять мрачный пессимизм петербургских мистиков, обрушивших на Петроград волну зловещих предсказаний и слухов. Одним из самых мрачных мистиков той поры считался Сергей Александрович Нилус, который, по утверждению многих, был охвачен «дьяволоманией, и ему все мерещился сатана и его слуги». Даже в торговой марке фабрики «Треугольник» — два скрещенных красных треугольника, помещенные на внутреннюю сторону резиновых галош — Нилус видел признак того, что дьявол уже явился на землю и местом своего пребывания избрал Петроград.

Символизм, господствовавший в обществе, проникал и в бытовое сознание горожан. Владельцы многих домов были обеспокоены тем, что на наружных дверях появились «загадочные кресты в сочетании с другими непонятными знаками». Известный в то время предсказатель Сар-Даноил дал этим метам мистическое толкование. Заговорили о неминуемой гибели всех, чьи квартиры были помечены этими знаками. При ближайшем расследовании оказалось, что так китайцы, которых было в то время много в Петрограде, помечают свои квартиры. В их иероглифах «десять» имеет вид удлиненного креста, а «единица» напоминает восклицательный знак. Но паника была посеяна. Заговорили о конце света.

Вопреки старинным традициям, согласно которым хоронить вне церковной и кладбищенской оград не полагалось, новая власть решила устроить погост в центре города. Известно, что Февральская революция прошла без больших жертв. Но и те немногие, что погибли, долго лежали без погребения. К ним добавились так называемые жертвы мартовского указа Временного правительства о роспуске царской полиции. Как только указ был опубликован, необузданный гнев толпы обрушился на городовых, среди которых оказалось немало убитых. Надо было что-то делать. И тогда кому-то пришла в голову идея объявить погибших «жертвами революции» и торжественно захоронить их или на Дворцовой площади, или на Марсовом поле. Сошлись на последнем. И «ввиду недостаточности числа погибших в боях революционеров» решили, как утверждает городской фольклор того времени, «добавить несколько убитых городовых». Созданный на Марсовом поле кладбищенский мемориал тут же породил мрачную шутку о том, что скоро «Петрополь превратится в некрополь».

Между тем почти сразу в городе стали заметны опасные признаки анархии и разрушения. Когда стало окончательно ясно, что самодержавие уничтожено и возврата к прошлому не будет, революционеры всех мастей начали планомерно истреблять секретные архивы охранных отделений, демонстрируя, как им казалось, всему миру классовую ненависть к символам государственного сыска и полицейской расправы. Так, на Литейном проспекте было разгромлено и сожжено здание Окружного суда, в Коломне той же участи подвергся старинный Литовский замок, служивший следственной тюрьмой. По городу ходили упорные слухи, что такое демонстративное проявление классовой непримиримости вовсе не было случайным и связано с тем, что значительная часть революционеров, принадлежавших к самым различным партиям, числились секретными сотрудниками царской охранки, за что регулярно получали свои сребреники, исправно расписываясь в платежных ведомостях. Платежные документы могли стать опасным орудием в руках конкурирующих партий. Еще большую угрозу они могли представлять при возможной реставрации монархии, что, вероятно, в то время также не исключалось.

Разгрому подвергались и частные особняки. Революционная толпа разграбила фешенебельный особняк Кшесинской, в спешке покинутый его владелицей. Когда в апреле того же года в особняк въехали большевики, они с ужасом увидели плоды своей многолетней пропагандистской деятельности. Ковры были залиты чернилами, ванна заполнена окурками, стекла и зеркала разбиты, все остальное было либо обезображено, либо разграблено до нитки. Грабили все подряд, и уйти из-под этого «красного колеса» было практически невозможно. В объятом паникой Петрограде рассказывали легенду о «хитрой графине Клейнмихель», богатый особняк которой удалось спасти только благодаря сообразительности графини. Она будто бы закрыла все окна ставнями, заперла двери и повесила перед входом в дом рукописный плакат: «Не трогать. Дом является собственностью Петроградского совета. Графиня Клейнмихель отправлена в Петропавловскую крепость». Сама хитроумная графиня в это время находилась в доме и обдумывала план побега.

Одной из самых ярких фигур Февральской революции стал Александр Федорович Керенский. Присяжный поверенный Керенский впервые появился на политической арене Петербурга в качестве депутата 4-й Государственной думы от Саратова. Его заметили. А в 1913 году, после его резкого выступления в адрес Польши, за ним закрепилась репутация крупного политического деятеля. Этому способствовал и едва не разразившийся в Думе скандал. Один из депутатов вызвал Керенского за его антипольское выступление на дуэль, но тот вызова не принял, так как был принципиальным противником дуэлей, за что целый ряд политических партий и отдельные общественные деятели выразили ему свое особое уважение. С марта 1917 года Керенский входил в состав Временного правительства, а с 8 июля того же года стал его председателем.

Керенский олицетворял Февральскую революцию. Он пользовался популярностью в народе, его любили. Его знаменитый наполеоновский жест — заложенная за обшлаг сюртука рука — вызывал восхищение публики. Правда, по семейной легенде, это не было напрямую связано с желанием подражать великому французскому полководцу. Просто, здороваясь с тысячами людей на улицах революционного Петрограда, он будто бы повредил руку.

С февраля 1917 года судьба Керенского пришла в тесное соприкосновение с судьбой другого политического деятеля той эпохи, лидера большевиков В. И. Ленина, идеологическому и пропагандистскому натиску которого Керенский должен был противостоять по должности. Впервые их судьбы переплелись заочно. По иронии судьбы отец Керенского преподавал в той же гимназии, где учился будущий вождь русского бунта. У них было много общего. Они были земляками, оба — юристы по образованию, оба мечтали о смене политического и общественного строя в России, но пути к этому видели по-разному. Конституционный демократ Керенский, даже подписав указ об аресте лидера большевиков, не смог обеспечить исполнение этого указа, в то время как вождь мирового пролетариата Ленин вообще не останавливался перед выбором средств для уничтожения своих противников.

Чего только не говорили о председателе Временного правительства среди дезертировавших с фронта солдат и полуграмотных мужиков, поверивших обещаниям ленинских комиссаров! О нем сочиняли пословицы: «Керенский плут, моряков впрягал в хомут, в Питере бывал, на полу спал, как бы не упал», придумывали прозвища, самым мягким из которых было «Херенский».

Его имя городской фольклор присваивал целым группам населения столицы. Женщин Первого Петроградского батальона, посланных в октябре 1917 года по распоряжению Временного правительства на защиту Зимнего дворца, прозвали «Суки Керенского». А уголовников, которых по распоряжению того же Временного правительства, подписанному Керенским, к лету 1917 года выпустили на свободу, называли «Птенцами Керенского». Они еще долго наводили ужас на жителей Петрограда. И даже после того, как многих из них вновь водворили в места их прежнего заключения, петроградцы вздрагивали, с ужасом вспоминая недавние бандитские угрозы: «Жаль, не попался ты мне в семнадцатом году».

Еще раньше распространилась легенда о том, что Керенский якобы любил спать в Зимнем дворце на кровати императрицы Александры Федоровны. И Керенского из Александра Федоровича превратили в «Александру Федоровну». Помните, у Маяковского в поэме «Хорошо»:

Завтра, значит. Ну несдобровать им!

Быть КерЕнскому биту и ободрану!

Уж мы подымем с царевой кровати

Эту самую Александру Федоровну.

И это еще не все. Говорили, что Александр Федорович заказал изготовить специальный столовый сервиз с царской монограммой «А IV» на каждом предмете. И Керенского в народе тут же окрестили «Александром IV», памятуя о том, что императоры Александры I, II и III в истории России уже были.

О самом Керенском создавали легенды, на долгие годы сделавшие его в глазах победившего пролетариата жалким трусом, предателем, в самый ответственный момент покинувшим своих товарищей. Суть легенд сводилась к тому, что в самый ответственный момент, когда страна требовала спасения Февральской революции от большевиков, Керенский, переодевшись в женское платье, бежал из Петрограда. Или, как это сказано в современном детском школьном фольклоре, убегая, «Керенский временно превратился в женщину». Так или иначе, но Керенского с тех пор прозвали «Мадам Керенский».

Позже, уже при советской власти, родилась официальная, канонизированная и растиражированная во всех учебниках по истории советского государства легенда о том, как председатель Временного правительства Александр Федорович Керенский, в которого так верила петроградская интеллигенция, в ночь перед штурмом Зимнего бежал из Петрограда, переодевшись в женское платье. На самом деле, как впоследствии напишет об этом сам Керенский, он «решил прорваться через все большевистские заставы и лично встретить подходившие, как казалось, войска», верные Временному правительству. И далее: «Вся привычная внешность моих ежедневных выездов была соблюдена до мелочей. Сел я, как всегда, на свое место — на правой стороне заднего сиденья в своем полувоенном костюме, к которому так привыкло население и войска».

Тем не менее легенда оказалось живучей. Скорее всего, причиной ее возникновения стали многочисленные предвиденные и непредвиденные обстоятельства, в народном сознании слившиеся в одно целое. Во-первых, в охране Зимнего дворца числился женский батальон, о котором мы уже знаем. Во-вторых, из Гатчины Керенский действительно вынужден был бежать, переодевшись, правда, не в женское платье, а в матросскую форму. И, наконец, в-третьих, когда в октябре 1917 года толпа разгоряченных солдат и матросов ворвалась в Зимний дворец, Керенского там уже не было. Он действительно уехал в Гатчину.

В этом месте следует сделать одно немаловажное отступление. В то время в Зимнем размещался военный госпиталь. Он был организован в царской резиденции в самом начале Первой мировой войны. Еще в первые дни Февральской революции вооруженные солдаты выпытывали у медсестер, где они спрятали царских министров. Их искали под кроватями, в баках с грязным бельем и даже в спальнях самих медсестер. То же самое произошло и в октябре 1917 года. В одном из залов дворца стояли больничные койки с солдатами, раненными в головы. Целые ряды постанывающих забинтованных голов. Революционным матросам это показалось подозрительным. А не скрывается ли среди них хитрый Керенский? Недолго думая, они начали срывать бинты с несчастных раненых солдат. Поднялся страшный крик, в котором можно было разобрать только одно: «Он еще вчера переоделся медсестрой и сбежал». Видимо, и среди раненых такая молва бытовала. Остается добавить, что уже 28 октября госпиталь в Зимнем дворце вообще закрыли, а раненых начали перевозить в другие лазареты города.

Еще по одной известной нам легенде, Керенский накануне большевистского восстания спокойно покинул Зимний дворец, воспользовавшись одним из подземных ходов, который будто бы вел в дом Военного ведомства на Адмиралтейском проспекте. Там его ожидал управляющий делами Временного правительства В. Д. Набоков, отец всемирно известного писателя. Оттуда будто бы Керенский и уехал в Гатчину, надеясь привести войска для усмирения взбунтовавшегося народа.

Керенский прожил долгую жизнь. Первоначально после бегства из России остановился в Париже, где ему какой-то французский пэр подарил старинный перстень, возраст которого исчислялся чуть ли не двумя тысячами лет. Перстень овеян древними легендами, согласно которым каждый его обладатель кончал жизнь самоубийством. Керенский посмеивался, каждый раз намекая на свой почтенный возраст.

Умер он в нью-йоркской клинике в возрасте 89 лет. Последние два месяца отказывался от пищи. Врачи пытались вводить питательный раствор через капельницу, но он с маниакальной настойчивостью вырывал иглу из вены. Так что смерть бывшего председателя Временного правительства с полным основанием можно считать самоубийством. Говорят, даже лечащие врачи установили для своего пациента необычный диагноз: покончил с собой усилием воли.

Октябрьскую революцию Керенский так и не принял. Правда, за несколько лет до смерти будто бы связался с советским правительством с просьбой посетить родину. Ему предложили единственное условие: признать революцию. Керенский отказался. Впрочем, на этот счет есть любопытная легенда. Отвечая на вопрос, возможно ли было в 1917 году предотвратить приход к власти большевиков, Александр Федорович будто бы ответил: «Да. Но для этого надо было расстрелять одного человека». — «Кого же? Ленина?» — «Нет. Керенского».

О том, какую роль сыграл Керенский в судьбе Петрограда, можно судить по частушке, которую распевали в народе:

Я на бочке сижу,

А под бочкой виноград.

Николай пропил Россию,

А Керенский — Петроград.

2

Следующий удар по Петрограду нанесли в октябре 1917 года большевики. Как известно, в начале октября того года Ленин вернулся в Петроград из Финляндии. С этого момента началась деятельная подготовка к вооруженному восстанию. К концу октября разногласия по поводу времени начала восстания среди заговорщиков прекращаются. Правда, категорическое ленинское заявление: «Вчера было рано, завтра будет поздно» — фольклор не признает. Согласно городской мифологии, эту фразу уже потом придумал Джон Рид. Более того, Ленин будто бы настаивал на 24 октября. А на некоторые попытки доказать, что неплохо было бы Зимний вообще брать летом, потому что летом все дешевле, Ленин категорически ответил: «Раз Октябрьская — значит осенью. А праздник будет Ноябрьский». С тех пор так никто в мире и не смог понять этой изощренной большевистской логики. В одном из современных анекдотов разговаривают два младших научных сотрудника. Русский и американец. «Послушай, Вась, что такое социализм?» — «Понимаешь, Жан. Это когда октябрьские праздники справляют в ноябре. И так все».

Достаточно много сказано о причинах революции. Пытаясь снизить ее всемирное значение до уровня обыкновенного бунта, фольклор предлагает свою версию. Смысл ее сводится к домашнему конфликту в семье Ильича. Поехал как-то Володя в 1917 году, вспоминает Надежда Константиновна Крупская, в Питер, в командировку на один день. А вернулся только через два. Так ему там пришлось революцию устроить, чтобы хоть как-то оправдать свое отсутствие в ночь с 25-го на 26 октября.

Вооруженное выступление большевиков против Временного правительства началось с выстрела из корабельной пушки крейсера «Аврора». И это обстоятельство стало одним из самых необъяснимых мистических совпадений истории: «Аврора» сошла со стапелей Адмиралтейских верфей в том же 1903 году, когда Ленин создал партию большевиков.

Стреляли в ту осеннюю ночь и пушки Петропавловской крепости. Сохранилась легенда о том, как революционные матросы ворвались в крепость в поисках пушек для штурма Зимнего дворца. Старый пушкарь пытался убедить нетерпеливых революционеров, что все орудия в Петропавловской крепости изношены, они не выдержат стрельбы и вдребезги разлетятся. Да и тавота для смазки стволов в крепости не оказалось. Матросы нервничали. Времени оставалось мало, и они потребовали, чтобы старик приготовился к стрельбе. Когда солдат понял, что отвертеться не удастся, он бросился в солдатский гальюн, зачерпнул ведро нечистот, смазал им жерло пушки и, таясь от матросов, заложил холостой заряд. Последовала команда, и, как рассказывает легенда, прогремел… сраный залп революции.

Между тем революционные матросы ворвались в Зимний. Как утверждают иностранные студенты, обучающиеся в русских вузах, «Троцкий гарцевал на белом коне по Иорданской лестнице. За ним бежали большевистские войска. Они хотели арестовать Керенского и набить карманы яйцами Фаберже». Временное правительство, заседавшее в то время в одной из комнат Зимнего дворца, решило воспользоваться предложением некоего пожилого чиновника дворцового ведомства и покинуть дворец по известному одному ему подземному ходу. Но именно в этот напряженный момент кто-то напомнил коллегам, что в случае бегства законного правительства большевистский переворот будет считаться юридически правомерным. Только арест всего состава кабинета, да еще во время его заседания, сделает ее, то есть революцию, в глазах всего мира незаконной. Ради этого стоило быть арестованными. Через несколько минут в комнате заседаний появились матросы.

Так или иначе, революция, которая начиналась под лозунгом «Даешь Зимний!», свершилась. Зимний был взят, или, как утверждает фольклор, «прораб Керенский досрочно сдал Зимний дворец к ноябрьским праздникам». Радостное возбуждение переполняло улицы осеннего Петрограда. То тут, то там слышались веселые частушки:

Ходят волны по реке

Белыми барашками.

Переполнен Петроград

Матросскими тельняшками.

На другой день начался так называемый «второй штурм Зимнего». Громили подвалы Зимнего дворца, где, как выяснили революционные матросы, хранились столетние запасы царских вин. Никакие попытки остановить пьяную вакханалию не приводили к успеху. Разбушевавшиеся революционеры выстрелами из винтовок разбивали бочки с вином, напивались до потери сознания и тут же тонули в потоках алкоголя, рвущегося из погребов на невскую набережную. Может быть, и повелась на Руси с тех самых пор традиция отмечать праздник 7 ноября пьяным застольем: «Октябрь весело справляем, по бутылке распиваем». Да и у самого Ленина, судя по фольклору, с тех пор выработалась стойкая аллергия на всякое пьянство. «Давайте выпьем, Владимир Ильич», — предложил однажды верный Дзержинский. «Нет, батенька, больше не пью. Помню, как-то в апгеле нализались. Занесло на Финляндский вокзал, взобгался на бгонивичок и такое нес — до сих пог разобгаться не могут». И в другие дни, обращаясь к тому же Дзержинскому, Ильич не раз будто бы говаривал: «Вы думаете, Феликс Эдмундович, революцию совершили мы, большевики? Хрен вам, революцию совершила пьяная матросня! Вечером 25 октября ко мне домой завалились три пьяных матроса, а дальше как отрезало». Владимир Ильич хорошо знал склонность пролетарского человека к зеленому змию. Еще накануне переворота, согласно фольклору, он послал записку в ЦК: «Товарищи цекисты, передайте питерскому пролетариату, что пьянка пьянкой, но чтоб в ночь на 26-е на революцию вышли все поголовно, за два отгула, конечно».

На волне хмельного угара был переименован и старейший Калинкинский пивоваренный завод. Согласно фольклору, это произошло совершенно неожиданно в перерыве заседаний III Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, который проходил в 1918 году в Таврическом дворце. Рабочие Калинкинского завода выставили для делегатов съезда бесплатное угощение. Дорвавшись до любимого напитка пролетариата, делегаты затянули перерыв допоздна. Пьяно стучали кружками о мраморные подоконники, смачно сдували пену на яркие дубовые паркеты и прокуренными голосами горланили песню любимого героя революционной толпы Стеньки Разина «Из-за острова на стрежень…». После этого нехотя вернулись в зал заседаний и первым пунктом приняли постановление: присвоить Калинкинскому пивоваренному заводу имя Стеньки Разина.

Между тем поверить в благополучный исход большевистской авантюры даже в то время было непросто. «Почему победила Октябрьская революция в Петрограде?» — «Потому что штаб революции разместился в Институте благородных девиц». — «?!?!» — «Если бы они были менее благородны, то революционные матросы взяли бы штурмом не Зимний, а Смольный».

Новые герои новой России шатались по улицам Петрограда и горланили частушки:

Дайте ножик, дайте вилку,

Я зарежу Учредилку.

И не только пели. 19 января 1918 года в Мариинской больнице несколько революционных матросов на глазах у всех убили двух министров Временного правительства, находившихся на лечении. Убийц арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. Как рассказывали в Петрограде, встречать героев революции вышел новый комендант крепости большевик Павлов. «Вам место во дворце, а не в крепости», — будто бы приветствовал он их. Зинаида Гиппиус пророчески записывает в своих «черных тетрадях»: «Ну, вот и увидим их в Таврическом». И как в воду глядела. Многие из них очень скоро войдут в Советы рабочих и солдатских депутатов, которые в народе окрестят «Советами рабочих и дезертирских депутатов». Основная часть советов будет состоять из солдат-дезертиров.

Хуже всех, пожалуй, приходилось тем, кто не пил. Их терзали сомнения. Если верить фольклору, на следующий день после свершившегося переворота один молодой художник заглянул в Зимний дворец, где наткнулся на комиссара народного просвещения А. В. Луначарского, который вместо приветствия ограничился несколькими словами: «Большевикам здесь сидеть не больше двух недель, потом их повесят вот на этих балконах».

На этом радостном фоне мало кто расслышал недоумение, зафиксированное фольклором в анекдоте: внучка декабриста слышит шум на улице и посылает прислугу узнать, в чем дело. Вскоре прислуга возвращается: «Там революция, барыня». — «О, революция! Это великолепно! Мой дед тоже был революционером! И что же они хотят?» — «Они хотят, чтобы не было богатых». — «Странно. А мой дед хотел, чтобы не было бедных». По другому анекдоту, бывший владелец Елисеевского магазина однажды после революции побывал в Ленинграде. «Ну как, нашли разницу до революции и после?» — спросили его по возвращении. «Да вот не знаю, как сказать, — ответил Елисеев. — Ходят в магазин, как и прежде, и знать, и челядь. Только раньше с парадного хода входила знать, а с черного — челядь, а теперь — наоборот».

Согласно одному из анекдотов, после октябрьского переворота Ленин взобрался на броневик и произнес речь: «Товарищи! Революция, о которой так долго мечтали большевики, свершилась! Теперь, товарищи, вы будете работать восемь часов в день и иметь два выходных дня в неделю». Дворцовая площадь потонула в криках «Ура!». «В дальнейшем вы, товарищи, будете работать семь часов в день и иметь три выходных дня в неделю». — «Ура-а-а-а!» — «Придет время, и вы будете работать один час и иметь шесть выходных дней в неделю». — «Ура-а-а-а-а-а!!!» Ленин повернулся к Дзержинскому: «Я же говорил вам, Феликс Эдмундович, работать они не будут».

Очень скоро богатых действительно не стало:

Наступила эра РСФСРа.

В небе стало серо.

Голод и холера,

«Редерера»

Нет.

И люди стали худеньки,

Нет ни у кого деньги.

Раньше ели пудинги,

Кексы и омлет.

А теперь ковриги

Жрут лишь только в Риге,

А у нас ни фиги

Нет.

Сказать, что не было шампанского «Генрих Редерер», приготовленного из самых лучших французских вин, это еще ничего не сказать. Не было вообще ничего. «Гвозди пятидюймовые есть?» — «Нет». — «А трехдюймовые?» — «Тоже нет». — «Верно, товарищ, Ленин не зря говорил: „Революция и никаких гвоздей“».

Рассказывают, как некий американский миллионер, посетив в 1920-х годах Петроград, спросил сопровождавших его лиц: «На что вам, большевикам, такой город, что вы с ним будете делать?»

Осмысление городским фольклором такого и в самом деле в известной степени яркого исторического события, как Октябрьская революция, продолжается до сих пор. Со временем непосредственная реакция сменилась на опосредованную. Революцию стали воспринимать либо через сомнительные достижения советской власти, либо через ее пропагандистские символы. В первую очередь подверглись остракизму монументальные памятники, поскольку они были, что называется, у всех на глазах. В одном из анекдотов Луначарский обратился к известному литератору: «Мы решили поставить памятник Достоевскому. Что бы вы посоветовали написать на пьедестале?» — «Достоевскому от благодарных бесов», — последовал ответ. Вряд ли многие из новых петроградцев были знакомы с романом Достоевского «Бесы», но представление о бесах, этих исчадиях ада, было. В 1920-х годах петроградцы рассказывали легенду о неких питерских грабителях, которые, очистив ювелирный магазин, будто бы оставили на прилавке записку: «Ленин умер, но дело его живет».

Безжалостное и беспощадное время оставляет среди нас все меньше и меньше участников и очевидцев той революционной поры. Вот старый горец встречает своего друга: «Послушай, помнишь, ты мне в семнадцатом году рассказывал о какой-то заварушке в Питере? Так чем все это тогда кончилось?» Или два старика встречаются в трамвае. «Слушай, а я тебя помню!» — «Чего ты помнишь?» — «Да мы вместе Зимний брали, ты еще на ступеньки упал, за пальто зацепился, и винтовка в сторону полетела. Было такое?» — «Да вроде было. А как ты меня узнал-то?» — «Да как же — по пальто и узнал». А вот еще два глубоких старика. Стоят под аркой Главного штаба и вспоминают, глядя на Дворцовую площадь: «А помнишь, вон там мы залегли с пулеметом…» — «А помнишь, вон там стояли наши с Путиловского…» — «А помнишь…» — «А помнишь…» — «Да-а, поторопились… поторопились…»

Ветераны уходили, унося с собой тяжкое бремя ответственности за случившееся. На смену им приходили новые поколения. К счастью, души детей не были отягощены комплексами. Их неожиданные взгляды на историю, их блестящие оговорки при устных ответах и гениальные ошибки в письменных сочинениях давно вошли в золотой фонд петербургского городского фольклора. Приводим только некоторые образцы, многие из которых предоставлены автору этого очерка ныне покойным петербургским художником и писателем Леонидом Каминским из своего собрания:

«Почему так быстро взяли Зимний дворец?» — «Потому что лестницы там были слишком широкие».

«Кого свергли в 1917 году?» — «Зимнее правительство».

«Революционные матросы ворвались в Зимний дворец, но бежали по паркету осторожно, чтобы не портить искусство, принадлежащее народу».

«Табун солдат ворвался в Зимний дворец, вытащил из-под стола Временное правительство и посадил в Брестскую крепость».

«Что по плану Ленина нужно было захватить в первую очередь?» — «Телеграфные столбы».

«В 1917 году происходила великая октябрятская революция».

«Каждый год седьмого ноября в нашей стране совершается революция».

«Соревнование на батуте впервые придумал неизвестный матрос, который, ворвавшись в 1917 году в Зимний дворец, увидел кровать Николая II».

Со временем фразеологическое сочетание «Штурм Зимнего», которое в системе большевистской идеологии играло вполне определенную роль, стало приобретать второй, третий, четвертый смыслы. «Штурм Зимнего» у курсантов военных училищ стал обозначать стремительный личный туалет перед утренней поверкой; у школьников — вход в школу, очередь в раздевалку или к прилавку буфета. Среди актеров бытует известная формула успеха: «Берем сцену штурмом, как большевики Зимний в 1917 году». Правда, в последнее время на это появился не менее известный ответ: «Но какой толк от того, что они его взяли». А характеристика обыкновенного, ничем не выдающегося человека сводилась к расхожей формуле: «Зимний не брал, с Лениным не встречался».

И, наконец, следуя недавней, недоброй памяти партийной методологии изучения истории, подведем итоги: «Каковы основные итоги Великой Октябрьской социалистической революции?» — «Дров наломали, а топить нечем»; и сделаем выводы: «Ленинград — колыбель трех революций, но нельзя же вечно жить в колыбели».

В Петрограде, на беду,

Аж в семнадцатом году

Дали всем билет бесплатно

В коммунизм и обратно.

Сразу после октябрьского переворота родилась легенда об историческом выстреле крейсера «Аврора», который, как мы знаем из школьных учебников, возвестил всему миру о начале «новой эры в истории человечества». Будто бы на крейсер, в сопровождении отряда красных моряков, «взошла женщина невероятной, нечеловеческой красоты, огромного роста, с косами вокруг головы. Лицо бледное, ни кровинки. Словно ожившая статуя». Говорили, что это была знаменитая Лариса Рейснер, яркая, незаурядная революционерка, Муза Революции, как ее называли товарищи по партии. Она-де и распорядилась дать залп из корабельной пушки. Моряки крейсера молча переглянулись: женщина на корабле — плохая примета. На флоте из поколения в поколение передавалась легенда о том, как однажды один из боевых кораблей посетила Екатерина II. Перед прибытием императрицы моряки произвели тщательнейшую уборку. Выдраили все сверху донизу. Палуба блестела девственной чистотой. Однако сразу после ухода Екатерины вновь приступили к наведению порядка. Чтобы, как они говорили, «вымести женский дух». С того времени прошло чуть более ста лет, и вот снова — женщина на корабле. Но команде моряки подчинились и выстрел произвели.

3

Как известно, приметы сбываются. Чаще всего сбываются плохие приметы. В 1918 году в России началась Гражданская война, в результате которой Петербург пережил первую в своей истории блокаду. Это драматическое событие в истории страны по времени совпало с изменением политического и административного статуса самого города. С переездом советского правительства в Москву Петроград перестал быть столицей государства. Так на репутации Петербурга была поставлена первая несмываемая мета провинциализма, гулко отозвавшаяся на дальнейшей судьбе некогда столичного города.

В Большой российской энциклопедии о Гражданской войне сказано, что это была вооруженная борьба рабочих и крестьянской бедноты под руководством большевиков против внутренней и внешней контрреволюции. Эвакуация правительства из Петрограда в Москву была мерой вынужденной. Петрограду угрожало наступление белогвардейских армий, поддержанное военной интервенцией стран Антанты. Одновременно из революционного города хлынул поток беженцев в центральные земледельческие районы России. Город мгновенно опустел. Его население, которое к 1917 году составляло два миллиона триста тысяч человек, к середине 1918 года сократилось до полутора миллионов, а к 1920 году составило всего семьсот двадцать две тысячи человек. Начался голод. В «Горестных заметках», изданных в 1922 году в Берлине, писатель А. В. Амфитеатров вспоминал, как, «набивая овсом пустое брюхо», питерцы острили: «Отчего прежде люди по тротуарам ходили, а теперь посреди улицы „прут“?» — «Оттого, что на конский корм перешли: нажремся лошадиной еды — вот нас на лошадиную дорогу и тянет».

Несмотря на лозунг, выдвинутый большевиками и ставший вскоре иронической поговоркой: «Все для голодного Петрограда», голод победить не удавалось. Даже семечки подсолнуха стали дефицитным продуктом: «Было время — ели семя», — вспоминали впоследствии пословицу того времени петроградцы. В Петрограде была введена карточная система. Продукты строго регламентировались. И не только продукты. 33-й купон продовольственных карточек гарантировал получение гроба. Он так и назывался: «на гроб». Тема голода стала превалировать в частушках:

Ленин Троцкому сказал:

«Пойдем, Лева, на базар,

Купим лошадь карюю,

Накормим пролетарию».

Кроме голода, Петроград впервые столкнулся с проблемой холода. Появились первые временные переносные печи, известные в истории как «буржуйки» и «пролетарки». Их различие состояло в том, что «буржуйки» складывали из кирпича, а «пролетарки» были жестяными.

Неумолимо надвигалась блокада. Фразеология того времени ярко и выразительно передает состояние Петрограда: «Строили блокаду, лезли к Петрограду», «Петрополь превратится в некрополь», «В белом Петрограде ночи белые, люди бедные и тени их бледные».

В октябре 1919 года к Петрограду вплотную подошла армия генерала Н. Н. Юденича. Город ощетинился баррикадами. Создавалось народное ополчение. Фольклор того времени отличается героическим пафосом, основания для которого, безусловно, были: «Шел Юденич полным ходом, да разгромлен был народом»; «Красный Питер бока Юденичу вытер»; «Наши бойцы-други разгромили Юденича в Луге»; «Бежал Юденич, ужасом объят, забыв про Петроград». Из уст в уста передавалась переделанная народом частушка, придуманная Маяковским:

Милкой мне теперь в награду

Два носка подарены.

Мчится враг из Петрограда,

Как наскипидаренный.

Даже Зинаида Гиппиус, отличавшаяся, как известно, крайне отрицательным отношением к большевикам, уже, будучи в эмиграции, вспоминала гордую петроградскую пословицу 1918–1920 годов: «Пока есть у нас наш Красный Петроград, мы есть и мы непобедимы».

Сохранился редкий образец совершенно исчезнувшего к тому времени жанра народной поэзии — раешного стиха. Широко распространенный в низовой культуре XVII–XVIII веков, возрожденный в XIX веке «балаганными дедами» во время народных гуляний на Марсовом поле и Адмиралтейском лугу, он вдруг на мгновение всплыл на привалах Гражданской войны. Нетрудно представить, как во время короткого отдыха перед очередным сражением полковой балагур и затейник, потомок петербургских балаганных дедов, раскручивал перед восторженными полуграмотными красноармейцами лубочные картинки, сопровождая их неторопливыми рифмованными строчками:

Вот вам фронт Петербург, город красный,

Фронт у Питера самый опасный

Был,

Сплыл.

А Юденич Антанте письмо писал,

Что двадцатого он Петербург, мол, взял, —

Пропустил слово «чуть»,

Захотел спекульнуть,

Да не вышло.

Как известно, Гражданская война окончательно завершилась разгромом Белых армий на Дальнем Востоке. Широко известна и песня о той давней героической эпопее «По долинам и по взгорьям…». В фольклоре сохранился народный вариант этой песни, в котором, конечно же, не обошлось без нашего города:

С Ленинграду, из походу

Шел советский красный полк,

Для спасения Советов

Нес геройский трудный долг.

4

8 сентября 1941 года на Ленинград обрушилось очередное и, как оказалось, самое страшное в истории города испытание. Началась 900-дневная фашистская блокада города. Что можно добавить к тому, что хорошо известно о блокаде? Воспоминания и очерки, дневники и письма, стихи и романы, редкие фотографии и еще более редкие кинокадры, звукозапись и живопись, предметы блокадного быта и послевоенные памятники. Что можно добавить еще? Городской фольклор!

Еще весной 1941 года фольклор оставался, пожалуй, единственным общественным барометром, который показывал состояние тревожной предгрозовой атмосферы накануне войны. По воспоминаниям Натальи Петровны Бехтеревой, в небе над Театром имени А. С. Пушкина несколько дней подряд был отчетливо виден светящийся крест. Его запомнили многие ленинградцы. Люди по-разному объясняли его происхождение, но абсолютно все сходились на том, что это еще один знак беды, предупреждение ленинградцам о предстоящих страшных испытаниях.

В тот же первый день блокады, 8 сентября, немцами впервые был предпринят мощный массированный налет фашистской авиации на Ленинград. В результате налета сгорели деревянные Бадаевские склады, построенные для хранения запасов продовольствия в 1914 году на Киевской улице, дом 5. После революции они были названы в честь рабочего вагоностроительных мастерских Николаевской железной дороги, советского партийного и государственного деятеля А. Е. Бадаева. В огне пожара, длившегося более пяти часов, были уничтожены три тысячи тонн муки и около двух с половиной тысяч тонн сахара. В городе распространилась и зажила, исключительно удобная для хозяйственного и партийного руководства тогдашнего Ленинграда, легенда о том, что пожар на Бадаевских складах стал единственной причиной голода в 1941–1942 годах. На самом деле, как это стало видно из опубликованных гораздо позднее цифр, имевшееся к тому времени в городе довольно незначительное количество продовольствия было рассредоточено по многим городским хранилищам в разных районах Ленинграда, а сгоревшие во время пожара Бадаевских складов сахар и мука составляли всего лишь трехсуточную норму продовольствия для Ленинграда. Достаточных запасов продовольствия в городе просто не было, и миф о катастрофических последствиях пожара Бадаевских складов, в который и сегодня еще хотят верить блокадники, просто удачно прикрывал преступную бесхозяйственность ленинградского руководства во время подготовки к войне.

Между тем в памяти ленинградцев, переживших блокаду, навсегда останутся такие понятия, как «сладкая земля», «бадаевская земля» или «бадаевский продукт». Так ленинградцы называли сладкую, пропитанную расплавленным сахаром землю вокруг сгоревших Бадаевских складов. Ее ели, приобретая за огромные деньги и выменивая на вещи, оставшиеся с довоенных времен. Наравне с другими продуктами она продавалась на вес на блокадных рынках и толкучках. О ней и сегодня вспоминают многие пожилые ленинградцы. В блокадном городе ее уважительно называли «ленинградский сыр».

Вместе с бомбами на ленинградцев с неба сыпались пропагандистские фашистские листовки. Подбирать их опасались. За их хранение можно было поплатиться жизнью. Власти побаивались немецкой пропаганды, и листовки уничтожались. Но их тексты — яркие и лаконичные — запоминались. Как рассказывают блокадники, многие из них превращались в пословицы и поговорки, которые бытовали в блокадном городе: «Доедайте бобы — готовьте гробы», «Чечевицу съедите — Ленинград сдадите». В конце октября, накануне празднования очередной годовщины Октябрьской революции, город познакомился с предупреждениями: «До седьмого спите, седьмого ждите», «Шестого мы будем бомбить, седьмого вы будете хоронить». Авторство некоторых подобных агиток приписывается лично фюреру.

Город неожиданно приобрел черты прифронтового военного объекта, ощетинился огромными цементными треугольными глыбами, которые в народе стали называть «зубы дракона». Они должны были защитить Ленинград от предполагаемого наступления немецких танков. В трамваях были развешаны плакаты с призывами к бдительности:

Язык болтуна не безделица,

Это вода на фашистскую мельницу.

Закрой эту воду —

Не дай болтуну в городе ходу.

Не болтай лишнего, не мели языком,

Не будь вороной.

Разоблачай болтуна, провокатора и шпиона.

В квартиры вернулись давно забытые «буржуйки» — легкие переносные железные печурки с выводом дымовой трубы в форточку, впервые появившиеся в Петрограде времен Гражданской войны. Правда, в отличие от «буржуек» того времени, когда они были атрибутом быта «недобитых буржуев», в военном Ленинграде они стали обязательным элементом блокадной жизни. Дети придумывали новые дворовые игры. Хвастались друг перед другом целыми коллекциями сувениров — осколками зенитных снарядов, по воспоминаниям блокадников, «весьма ценившимися у самых резвых собирателей».

На город неумолимо надвигался голод. В песне, которую пели во время блокады на мотив известного фокстрота «Моя красавица мне очень нравится», тема голода становится преобладающей:

Прощай, мой Ленинград,

Всю ночь тебя бомбят,

Снаряды дальнобойные летят.

Припев. В квартире холодно,

В квартире голодно,

В квартире страшно жить,

Как никогда.

В окошки мы глядим,

И кошек мы едим,

И люди умирают на глазах.

Припев.

И дров нам не дают,

И свет нам не зажгут,

И хлеба получаем двести грамм.

Припев.

К 20 ноября 1941 года норма выдачи хлеба, постоянно и стремительно сокращаясь, достигла своего трагического минимума — 125 граммов. Это те граммы, или «граммики», как называли их в Ленинграде, о которых Ольга Берггольц сказала:

Сто двадцать пять блокадных грамм

С огнем и кровью пополам.

На долгие годы вперед понятие «блокадная пайка» стало нарицательным. Например, в голодные месяцы пресловутой перестройки, в начале 1990-х годов «блокадной пайкой» называлась ничтожно малая зарплата ученых.

Хлеб, испеченный в блокадном городе, ленинградцы уважительно называли «Ладожским», то есть выпеченным из муки, доставленной в Ленинград по зимней Дороге жизни, проложенной по льду Ладожского озера.

Села птичка на окошко,

Мне известье принесла,

Через Ладогу дорожка

В город хлеба привезла.

В блокадном городе было съедено все живое: собаки, кошки, голуби, воробьи. Оставались только крысы. Но в один прекрасный день они все покинули город. Ленинградцы с ужасом утверждали, что крысы обладают недюжинным умом и ушли, потому что понимали, что ждет их в городе. Еда становилась главным героем фольклора тех драматических дней. Удивительно, но, несмотря на трагизм, мифология блокадного города сохранила неистребимый вкус к жизни, который особенно ощутим в нем сейчас, по прошествии десятилетий: «Нет ли корочки на полочке, не с чем соль доесть?»; «Каша повалиха» — каша, приготовленная из отрубей; «Сыр Пер Гюнт»; «Блокадный бальзам» — хвойный настой, изготовленный на спирто-водочном заводе; «Блокадное пирожное» — тонкий кусок сырого эрзац-хлеба, смазанный легким слоем горчицы с солью; «Хряпа» — капустные листы; «В сорок первом падали на ходу, в сорок втором жевали лебеду, в сорок третьем поедим лепешки на меду».

Выдачей продовольственных пайков в блокадном Ленинграде распоряжался председатель Ленгорисполкома П. С. Попков. О пайках с горькой иронией говорили: «Получить попук». Но и таких пайков становилось все меньше и меньше. Раз в десять дней с разъяснением норм выдачи продуктов по Ленинградскому радио выступал начальник управления торговли продовольственными товарами Андриенко. Каждое его выступление, которого с нетерпением ожидали, ничего, кроме разочарования, не приносило. Очередная, как тогда говорили, «симфония Андриенко» только раздражала голодных людей.

На глазах менялся смысл давних, освященных народными традициями, привычных понятий. Писатель И. Меттер вспоминает, что произнести зимой 1941 года: «Сто грамм» и ожидать, что тебя правильно поймут, было, по меньшей мере, глупо. На языке блокадников «сто грамм» давно означало не водку, а хлеб.

С едой связаны и немногие, сохранившиеся в памяти блокадников анекдоты. Чаще всего это драгоценные образцы спасительной самоиронии: в холодной ленинградской квартире сидят, тесно прижавшись друг к другу, двое влюбленных. Молодой человек поглаживает колено подруги: «Хороша ты, душенька, но к мясу». В то время на всех фронтах Отечественной войны была хорошо известна армейская аббревиатура ППЖ. Все знали, что это «походно-полевая жена». И только в блокадном Ленинграде этим сокращением называли суп в военторговской столовой. И расшифровывали аббревиатуру по-своему: «Прощай, Половая Жизнь».

В город неслышно вошла, как горько шутили блокадники, «Великомученица Дистрофея». В первую очередь от нее страдали люди пожилого возраста и дети. Старики от нестерпимого голода впадали в детство и становились совершенно беспомощными, а скрюченные от истощения младенцы делались похожими на маленьких старичков. В городе такие дети имели характерное прозвище Крючки. Но пока силы оставались, ленинградские дети в эту проклятую дистрофию играли. Как пишет американский публицист Г. Солсбери, посетивший Ленинград уже в 1944 году, дети во время блокады играли в игру: «доктор» лечил «больную». «Пациентка» лежала на столе, а «врач» всерьез обсуждал вопрос, эвакуировать ее или лечить специальной диетой.

Прозвище «Дистрофик» очень скоро стало известно не только в Ленинграде, но и далеко за его пределами. Эвакуированные из города блокадники, или, как их, коверкая труднопроизносимое слово, называли «Выковыренные», вспоминают, что во многих населенных пунктах, куда они прибывали, как они сами выражались: «От своей блокады на чужой голод», были развешаны лозунги: «Горячий привет ленинградцам-дистрофикам».

Журналист Лазарь Маграчев вспоминал, что некоторым категориям детей в самые голодные дни выдавали так называемое УДП — Усиленное Дополнительное Питание. Но и это не всегда помогало. С характерным блокадным сарказмом эту аббревиатуру расшифровывали: «Умрем Днем Позже» — в ответ на УДР (Умрем Днем Раньше) — тех, кто был лишен даже такого ничтожно маленького дополнительного пайка.

Смерть становилась явлением столь будничным, что вызывало удивление не столько то, что люди перестали бояться покойников, сколько то, что еще совсем недавно, в мирное время они холодели от страха в темных подъездах, боялись ходить по безлюдным улицам, вздрагивали от неожиданного скрипа дверей. Умершие зачастую продолжали свое существование среди живых. Трупы не успевали выносить из квартир, убирать с заледенелых тротуаров, хоронить на кладбищах. В иные дни число трупов переваливало за чудовищную отметку в одиннадцать тысяч. Обернутые в простыни окаменевшие тела умерших от голода в просторечии называли «Пеленашки», а зимой — «Хрусталь». Их складывали на краю общих могил или траншей. «Смотри, угодишь в траншею» или «Как бы не попасть в траншею» — стало всеобщей формулой угрозы быть захороненным не в индивидуальной могиле, а в общей яме. В таких поистине нечеловеческих условиях подвигом считалось не только выстоять, но и просто выжить. Имеем ли мы моральное право с «высоты» нашей сытости осуждать истощенных и вконец ослабленных людей за то, что на улицах Ленинграда стало обыкновением обшаривать негнущимися пальцами карманы мертвецов в поисках спасительных и уже ненужных владельцу продовольственных карточек: «Умирать-то умирай, только карточки отдай». Система моральных оценок качнулась в сторону, обратную той, что вырабатывалась в обществе годами мирной и сытой жизни. В одном из опубликованных недавно блокадных дневников приводится подслушанный случайно разговор двух юных блокадниц. «Ты что вспухла?» — «Туфли починила». А вот та же мучительная тема в частушках:

Это было в блокаду,

Это было в войну.

Я ему отдалася

За буханку одну.

Даже через десятилетия для многих, переживших блокаду, моральный выбор тех лет кажется вполне обыкновенным и не требующим переоценки. Вот как это выглядит в современном анекдоте. На Петроградской стороне горбится на кухне одинокая старушка. Вдруг раздается звонок, и в квартиру вваливается здоровый амбал, под потолок ростом. «Марья Ивановна Сидорова?» — «Марья Ивановна Сидорова», — испуганно лепечет старушка. «В блокаду здесь жила?» — «Здесь, милый человек, здесь». — «С Петром Федоровичем в связи была?» — «Был, была… что же делать… есть было нечего». — «Забеременела небось?» — «Что же… конечно… дело обычное…» — «И аборт сделала?» — «Так ведь кормить было нечем…» — «И на помойку выкинула?» — «Выки…» — «Здравствуй, мама». Нам ли судить?!

Блокада превратилась в «Блок ада» в «Городе смерти». Так стали называть в те годы еще совсем недавно цветущий город, а его население — «блокадниками». И при этом еще умудрялись шутить, величая себя «Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская». Напомним, что шрот или жмых — это измельченные и обезжиренные семена масличных растений, идущих на корм животным. Плитки спрессованного жмыха считались в то время чуть ли не деликатесом.

В условиях такого небывалого голода особое значение для ленинградцев приобрело курение. Во время блокады курево стало одним из важнейших элементов блокадной жизни, а иногда и просто условием обыкновенного выживания. Табака катастрофически не хватало. Изготовление различных суррогатов было поставлено на научную основу. Поиск заменителей табачных листьев велся в государственных лабораториях. Появились различные эрзацы, каждому из которых фольклор присваивал свое особое прозвище. Фантазия блокадных остряков была неистощима. Папиросы, изготовленные из сухих древесных листьев, назывались «Золотая осень». Махорка, приготовленная из мелко истолченной древесной коры, в зависимости от степени крепости называлась: «Стенолаз», «Вырви глаз», «Память Летнего сада», «Смерть немецким фашистам», «Матрас моей бабушки», «Сено, пропущенное через лошадь», «Сашкин сад». Традиционно неистощимым был городской фольклор и на аббревиатуры. Табак из березово-кленовых листьев назывался «Беркленом», а эрзац-табак еще более низкого качества — БТЩ, то есть бревна-тряпки-щепки или ботва-трава-щепки.

В голодном Ленинграде появились далеко не единичные случаи каннибализма. До сих пор один из участков вблизи Михайловского замка в Петербурге называют «Людоедским кладбищем». На нем зарывали здесь же расстрелянных без суда и следствия замеченных в этом страшном преступлении ленинградцев. По некоторым сведениям, их количество к концу блокады достигло страшной цифры чуть ли не в четыре тысячи человек. На этом фоне чудовищным издевательством выглядит решение ленинградских властей украсить город к первомайским праздникам витринами магазинов, заставленными бутафорскими товарами: овощами, фруктами, кондитерскими и гастрономическими изделиями из пластмассы. Об этом петербуржцы узнали из недавно извлеченных из архивов КГБ и опубликованных записных книжек школьного учителя Алексея Винокурова. Он был расстрелян во время блокады за антисоветскую пропаганду. Антисоветской пропагандой в то время считалось даже упоминание о таких фактах в личных записях, хотя, как это следует из тех же записных книжек, ленинградцы открыто говорили об этом «с трудом скрываемым неудовольствием».

Но и в этом аду нет-нет да и вспыхивала яркая выразительная шутка — убедительное свидетельство внутренней устойчивости ленинградцев. Это о них впоследствии скажет пословица: «Город каменный, а люди в нем железные». Понятно, что это не более чем метафора. Люди были самые обыкновенные. И проблемы у них были самые обыкновенные, человеческие. «Как поживаешь?» — спрашивает при встрече один блокадник другого. «Как трамвай четвертого маршрута: ПоГолодаю, ПоГолодаю — и на Волково». Один из немногих трамвайных маршрутов блокадного времени — № 4 — начинался на острове Голодай, проходил по Васильевскому острову, пересекал Неву по Дворцовому мосту, продолжался по Невскому проспекту, поворачивал на Лиговку и заканчивался вблизи старинного Волкова кладбища. Это был один из самых протяженных маршрутов. Его хорошо знали и им пользовались практически все ленинградцы. Другим столь же продолжительным путем следовал трамвай маршрута № 6. Он так же начинался на острове Голодай, но заканчивался у ворот Красненького кладбища. В фольклорной летописи блокады сохранился и этот маршрут. «ПоГолодаю, ПоГолодаю — и на Красненькое». Одним из самых коротких маршрутов того времени был одиннадцатый. Он делал кольцо недалеко от Смоленского кладбища. Поэтому вариант анекдота о маршруте № 11 был исключительно характерен для того времени: «Как поживаешь?» — спрашивает один блокадник другого. «Как трамвай № 11. ПоГолодаю, поГолодаю — и пешком на кладбище».

Впрочем, блокадный юмор не исчерпывался темой смерти. Хотя, если пристально вглядеться в блокадные шутки, то присутствие смерти — этой привычной гостьи с косой в руках — можно легко заметить буквально во всем. «Меняю одну фугасную бомбу на две зажигательные в разных кварталах». Зажигательные были значительно безопаснее. Их можно было успеть потушить. «Уходя из гостиной, не забудьте потушить зажигательную бомбу». «Завернул козью ножку — получай „зажигалку“». Козья ножка — залихватски загнутая под прямым углом самодельная папироска, свернутая из газетного обрывка.

С зажигалками боролся буквально весь город: дружинники, пожарные, милиция, полки местной противовоздушной обороны (МПВО). «Пожарники и милиция — одна коалиция», — говорили в Ленинграде и пытались при этом шутить: «Превратим каждую колыбель в бомбоубежище». Аббревиатура же МПВО в фольклоре расшифровывалась: «Местный Полк Веселых Оборванцев», «Мы Пока Воевать Обождем» или «Милый, Помоги Вырваться Отсюда».

Несмотря на то, что уже к сентябрю 1941 года из Ленинграда были эвакуированы более 350 заводов и фабрик, в блокадном городе около 70 предприятий продолжали работать. В общей сложности они производили более 100 видов только военной продукции, в том числе танки, бронепоезда, пушки, снаряды. Частушки, появившиеся в Ленинграде в 1943 году, случайными не были:

Мил на фронте боевом,

Я на фронте трудовом.

Нам обоим нынче дали

Ленинградские медали.

Я точу, точу снаряды,

Пусть на немцев полетят.

За досаду, за блокаду,

За родимый Ленинград.

На заводе полиграфического оборудования имени Макса Гельца (ныне это завод Полиграфмаш) во время войны выпускали пулеметы. Из-за катастрофического недостатка металла заводские умельцы заменили металлические колеса пулеметов деревянными. На фронте такой пулемет называли «Максим Ленинградский».

Жизнь, несмотря ни на что, брала свое. После могильного холода зимы 1942 года с трудом верилось, что можно будет когда-нибудь вновь услышать давно забытые трамвайные звонки, что снова распахнутся двери промтоварных магазинов, что в кассах кинотеатров будут стоять очереди, что среди войны будут изданы книги о великой архитектуре Ленинграда. Как пословицы повторяли ленинградцы тексты плакатов, появившихся на стенах обледенелых домов: «Городу-бойцу грязь не к лицу», «Грязь беда, борись с бедой, бей лопатой, смывай водой», «Везде, на заводе, в квартире, в быту — борись за чистоту». А когда летом того же 1942 года открылись первые с начала блокады парикмахерские с очередями на горячую завивку «со своим керосином», появилась ликующая ленинградская поговорка: «Заходите с керосинками, выходите блондинками» — с ударением в словах «заходите» и «выходите» как на втором, так и на третьем слоге, поскольку смысла это никак не меняло.

Между тем война была в полном разгаре. Массированные налеты авиации и прицельные артобстрелы продолжались с той же интенсивностью. Стреляли в часы наиболее оживленного движения и по самым многолюдным местам. Били по трамвайным остановкам. 3 августа 1943 года на перекрестке Невского проспекта и Садовой улицы у Гостиного двора артиллерийским снарядом было одновременно убито 43 человека. С тех пор этот перекресток в народе называется «Кровавым».

В блокадном Ленинграде существовала суеверная примета: город не будет сдан до тех пор, пока в незащищенные монументы великих русских полководцев Суворова, Кутузова и Барклая-де-Толли не попадет хотя бы один снаряд. Памятники действительно стояли неукрытыми на протяжении всей войны, и даже во время самых жестоких обстрелов города они оставались целы и невредимы. Хотя, конечно, дело не в народном поверье. Спрятать их, скорее всего, не было ни сил, ни времени.

Сокровищницу ленинградской мифологии украшает легенда о Неизвестном художнике, в промерзшей и безжизненной квартире которого в одном из ленинградских домов была найдена восковая модель медали с текстом: «Жил в блокадном Ленинграде в 1941–1942 годах». Идея сохранить в памяти то героическое время, что называется, носилась в воздухе. В 1943 году перед работниками паспортной службы Ленинграда была поставлена задача провести полный учет всего оставшегося в городе населения. Для этого было необходимо включить в паспорта граждан специальные контрольные талоны, которые в народе, живо обсуждавшем эту идею, уже тогда получили название «блокадных паспортов». К сожалению, эта идея не была реализована, иначе сегодня так остро не стоял бы вопрос о количестве блокадников, оставшихся в живых. По совершенно необъяснимым причинам их год от года становится все больше и больше.

В то же время, по воспоминаниям жителей блокадного города, в то жуткое время слагались не менее жуткие легенды. Некоторые из них напоминают современные страшилки. Так, согласно одной из таких легенд, во время блокады все ленинградские крысы собрались в амбарах на берегу Невы, вблизи Александро-Невской лавры. Когда им хотелось пить, они «текли к Неве живым потоком и способны были обглодать до костей лошадь, попавшуюся на дороге, как муравьи очищают лягушку». По другой легенде, в Ленинграде за бешеные деньги продавались котлеты из человеческого мяса. На Аничковом мосту ежедневно дежурила старушка и, увлекая детей ласковыми, участливыми разговорами, незаметно подталкивала их к открытому люку, куда они и проваливались. Под мостом, продолжала эта чудовищная легенда, непрерывно работала огромная мясорубка, превращая провалившихся детей в мясной фарш. Этой страшной легенде вторит добродушно-ироническое восклицание при встрече: «На мясо ты не годишься — слишком худа, только на мыло». А вот еще одна из блокадных страшилок:

Шел дистрофик с тусклым взглядом,

Нес корзинку с мертвым задом:

«Мне к обеду, людоеду, хватит этого куска.

Ох, голодная тоска!

А на ужин явно нужен маленький ребеночек.

Только что-то неохота открывать бочоночек…»

И все же весной 1944 года что-то наконец начало меняться в людях. Это было почти неуловимо, едва заметно. Но было. Рассказывали, что одна учительница чуть ли не вбежала в учительскую, что само по себе уже повергло всех в изумление, и ликующе воскликнула: «У меня в классе мальчишки подрались!»

Конец блокады оставил в сокровищнице блокадного фольклора следы невиданных раньше, новых ощущений: «Ленинград смерти не боится — смерть боится Ленинграда», «Мы отстояли Ленинград, мы восстановим его». И частушка. От имени женщины. Пользуясь расхожей метафорой, напомним, что у блокады — женское лицо. Женщины составляли преобладающее большинство населения Ленинграда той поры:

Кабы мне у Ленинграда

Повстречался Гитлер сам,

Разорвала бы я гада,

Сердце бросила бы псам.

Прошло более полувека. Но раны, нанесенные городу, не зарубцовываются до сих пор. В старых ленинградских квартирах до сих пор еще можно встретить буквальные следы блокады — темные пятна на полу от «буржуек». Среди блокадников существует суеверная примета: если эти пятна уничтожить, все может повториться снова. Блокада в городском фольклоре и сегодня остается лакмусовой бумажкой, выявляющей уровень стойкости и героизма, мужества и терпения человека. Но, как утверждает ленинградский фольклор, и сегодня «Каждому поколению — своя блокада».

5

Казавшееся скорым и неизбежным духовное возрождение Ленинграда после окончания победоносной Великой Отечественной войны не произошло. Из Москвы северной столице строго напомнили, кто есть кто в советской табели о рангах. В 1948 году началось сфабрикованное в Кремле так называемое «ленинградское дело». Были арестованы почти все крупные партийные и хозяйственные руководители города, еще совсем недавно возглавлявшие жизнь и деятельность Ленинграда во время войны и блокады. Обвиняемым инкриминировалось возвеличивание роли Ленинграда в победе над фашистами в ущерб личной роли Сталина, в попытке создания компартии РСФСР и в желании вернуть столицу страны в Ленинград. Только в Ленинграде и области по этому «делу» были сосланы, осуждены на различные сроки заключения и расстреляны десятки тысяч человек, в том числе около двух тысяч высших и средних партийных работников.

«Ленинградское дело» поставило крест на кадровой политике Ленинграда, сводившейся к выдвижению на высшие партийные и хозяйственные посты наиболее ярких, деятельных и активных членов партии, способных принимать самостоятельные нестандартные решения. На их место пришли послушные исполнители воли Сталина. Как известно, Сталин боялся «города трех революций», и незаурядные, а то, не дай бог, и выдающиеся «хозяева» Ленинграда ему были не нужны.

За четверть века после «ленинградского дела» сменилось около десятка первых секретарей и председателей Ленгорисполкома, и все они канули в Лету, не оставив после себя ничего, кроме фамилий в архивах новостных лент да одного-двух анекдотов в городском фольклоре, характеризующих их далеко не с лучшей стороны. Все они являли собой образцы ограниченности, невежества, кичливости и высокомерия. В фольклоре сохранился анекдот, как первый секретарь обкома КПСС Василий Сергеевич Толстиков на вопрос иностранного журналиста о смертности в Советском Союзе ответил, что «у нас смертности нет». Он же вызвал на ковер создателей фильма «Проводы белых ночей» и, брызгая слюной, кричал: «Я вас сотру в порошок! У вас на глазах гуляющих молодых людей поднимается бетонный мост. Что это за символ?» Другой «хозяин» города, председатель Ленгорисполкома Николай Иванович Смирнов привел иностранных гостей в Эрмитаж и, остановившись у статуи Вольтера, хвастливо воскликнул: «А это наш генералиссимус!» Еще один первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Вениаминович Гидаспов, согласно городскому фольклору, оказался в числе «трех злых демонов» Ленинграда: Гестапова, Неврозова и Кошмаровского. Так ленинградцы безжалостно окрестили известных политических и общественных деятелей того времени: первого секретаря обкома КПСС Бориса Гидаспова, модного тележурналиста Александра Невзорова и телевизионного лекаря, известного шарлатана Анатолия Кашпировского. Прозвища оказались настолько точными, что в дополнительном комментарии не нуждались.

Но подлинным олицетворением партийно-бюрократического ханжества и чванства эпохи загнивания социализма стал первый секретарь Ленинградского обкома КПСС, случайный однофамилец русских императоров Григорий Васильевич Романов. Деятельный и инициативный комсомольский работник, сделавший блестящую партийную карьеру, Романов в глазах большинства являл собой вполне убедительный образ самодовольного чиновника, излучающего рекламное благополучие и преуспеяние. В этом было столько фальши и лицемерия, что реакция городского фольклора оказалась молниеносной. Очень скоро имя Романова вошло в пословицы и поговорки. Оно стало составной частью неофициальной ленинградской топонимики. О нем слагали легенды и рассказывали анекдоты: «Вы не знаете, почему Невский перекопали?» — «Романов потерял свою любимую заколку». Романову были посвящены детские дворовые игры и забавные школьные страшилки. Далеко не все представители царской фамилии могли похвастаться таким количеством фольклора о себе, как Романов. Даже инициалы Григория Васильевича стали объектом фольклора и в конце концов заслонили собой фамилию первого секретаря. За глаза его стали называть «Гэ-Вэ».

Исключительно удобной мишенью для остракизма стала и пресловутая фамилия Григория Васильевича, которую разве что очень ленивые не использовали для остроумных сопоставлений и ядовитых противопоставлений. Общая с русскими монархами фамилия порождала множество косвенных ассоциаций и прямых аналогий. Расхожей поговоркой того времени стала фраза: «Живет Романов по-романовски». Вариации на тему «династической» фамилии продолжались в прозвищах. Даже в коридорах Смольного его иронически называли «Последним Романовым» или «Персеком» — насмешливой аббревиатурой, образованной от его высокой партийной должности: первый секретарь. С началом реализации в Ленинграде амбициозного проекта по строительству дамбы, считавшейся детищем Романова, это гигантское сооружение, на которое сторонники его возведения возлагали надежды на защиту города от наводнений, стали называть «Дамбой Романовной».

По законам фольклорного жанра, который ради яркой и выразительной персонификации тех или иных событий может пренебречь точностью дат и хронологией событий, Романову приписывали даже то, что происходило задолго до его вступления в должность, как это случилось, например, с историей строительства концертного зала «Октябрьский».

Возведением нового концертного зала было решено отметить 50-летие Октябрьской революции. Дело происходило при предшественнике Романова, но идею строительства фольклор приписал Григорию Васильевичу. Будто бы он лично курировал проектирование здания. Когда проект был уже готов и времени для его реализации оставалось мало, выяснилось, что место для строительства вообще не определено. Исполнители нервничали, постоянно напоминая об этом первому секретарю. Однажды, как рассказывает легенда, такой разговор зашел в машине Романова по пути от Московского вокзала в Смольный. Романову давно уже надоели эти разговоры, он не выдержал и махнул рукой: «Вот здесь и стройте!» Машина в это время проезжала мимо так называемой Греческой церкви, построенной в свое время усилиями греческой общины Санкт-Петербурга вблизи греческого посольства. Так, если верить легенде, была решена судьба церкви. Она была снесена, и на ее месте действительно в 1967 году был открыт новый концертный зал, названный громко и символично — «Октябрьский». Во всяком случае, именно этим поспешным и, по всей видимости, случайным решением первого секретаря можно объяснить поразительную недостаточность пространства, в которое буквально втиснут архитектурный объем здания. Говорят, архитектор Жук был возмущен таким решением, но ничего сделать не мог. Против первого секретаря приемов не было.

Кажущаяся заинтересованность Романова объектами культуры побудила литературную и театральную общественность выйти с инициативой создать в Ленинграде музей Александра Блока. Но как оказалось, именно у Романова это предложение встретило неожиданное сопротивление. Говорят, он противился до последнего момента, а когда подписывал последнее распоряжение, то будто бы в сердцах вымолвил: «Пусть это будет последний литературный музей в Ленинграде». Музей одного из самых петербургских поэтов открыли только в 1980 году.

Жил Романов на Петроградской стороне, в современном доме, построенном в 1964 году рядом с Домиком Петра Первого, вблизи улицы Куйбышева, бывшей Большой Дворянской. Дом был заселен известными общественными деятелями и представителями высшей партийной номенклатуры. В фольклоре его называли «Дворянским гнездом». Популярный ленинградский режиссер Александр Белинский сохранил в памяти театральную байку об актере Николае Симонове, который, стоя на Петровской набережной, будто бы говорил ему: «Шура, посмотрите, в этом маленьком домике жил Романов высокого роста, которого история назвала Петром Великим, а в этом большом доме живет Романов маленького роста. Интересно, как его потом будут называть?»

Очевидцы рассказывают о ежедневном обязательном ритуале, который, не смущаясь окружающих, совершали охранники, сопровождавшие Романова домой. Как только машина останавливалась, следовало сообщение по рации: «Первый прибыл на объект». Среди малолетних жителей этого «объекта» родилась уникальная игра, которая так и называлась: «Первый прибыл на объект». Участниками этой детской игры были Первый, Охранник, Телохранитель и Шофер. К сожалению, мы не знаем интонационной окраски этой диковинной дворовой забавы. Зависть? Ирония? Равнодушие?.. Но в нашем собрании есть школьная страшилка — образец одного из популярнейших жанров ребячьего мифотворчества, зарождавшегося как раз в те годы:

Дети играли

В Сашу Ульянова:

Бросили бомбу

В машину Романова.

В скандальной мифологии эпохи застоя особое место занимает нашумевшая легенда о необыкновенно роскошной свадьбе дочери Григория Васильевича, устроенной им будто бы в Таврическом дворце, среди великолепных интерьеров блестящего екатерининского вельможи. Мало того, для свадебного стола хозяин Ленинграда будто бы приказал взять из Эрмитажа царский парадный сервиз на 144 персоны.

Если верить городскому фольклору, этот злополучный эрмитажный сервиз сыграл драматическую роль в судьбе Григория Васильевича. Когда отгремели свадебные марши и восхищенные гости разъехались по городам и весям великой страны, в Москве зарождалась одна из последних легенд советского государства. Согласно этой легенде, с эрмитажным сервизом связана неожиданная отставка и последующая опала первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Романов будто бы оказался первой жертвой всесильного руководителя КГБ Ю. В. Андропова, рвавшегося к вершинам политической власти. Именно тогда Андропов начал методично и последовательно расчищать ступени, ведущие к заветной должности Генерального секретаря ЦК КПСС. Пострадал Романов, утверждает легенда, из-за того, что на свадьбе его дочери подвыпившие гости, среди которых, впрочем, было немало сотрудников КГБ, разбили тот пресловутый сервиз. Остается только гадать: правда ли это, искусно использованная многоопытным Андроповым для устранения молодого, пышущего здоровьем Григория Васильевича, или виртуозная легенда, выношенная в утробе КГБ и специально рожденная для удаления Романова — одного из главных претендентов на высший партийный пост.

Впрочем, как вспоминают об этом петербуржцы, в народе были известны и другие причины опалы Романова. Одни говорили, что он «упрятал жену в сумасшедший дом, а сам сошелся с известной певицей С…». Другие — будто бы Романов позволил себе устроить морскую прогулку этой певице на крейсере «Аврора». Третьи утверждали, что во время официального визита в Финляндию на одном из приемов он напился, а финны «сняли фильм о его пьяных выходках и показали его по телевидению».

Так или иначе, но более фамилия Романова на политических страницах истории страны никогда не появлялась.

Все это по времени совпало с началом перестройки, крушением Советского Союза и возвращением Санкт-Петербургу его исторического имени, после чего наконец-то и началось подлинное возрождение города.

От Петра до Петра,

или

Фольклор по обе стороны окна в Европу

Допетербургские страницы мифологии Петербурга

№ 10, 2012 г.

1

1703 год стал для России поворотным не только потому, что страна обрела новую столицу, но и потому, что Петр благодаря своей могучей воле сумел развернуть неповоротливый полусонный евроазиатский материк русского государства в сторону Западной Европы. Россия неохотно проснулась, открыла глаза, заглянула в прорубленное Петром «окно в Европу» и с удивлением обнаружила, что корни ее цивилизации уходят в глубину европейской истории. Оставалось только к этим корням прикоснуться и стать наконец Европой не только в географическом смысле. Петербургу в этом нелегком историческом процессе европеизации страны отводилась роль связующего звена. В пословичной форме эта мысль была сформулирована в 2006 году участниками международного конкурса проектов реконструкции городской территории у гостиницы «Прибалтийская» с говорящим названием «Площадь Европы»: «Петербург — самый европейский город России и самый русский город Европы».

Впервые метафору «Окно в Европу» попытался сформулировать Пушкин. В октябре 1833 года, находясь в имении Болдино, в знаменитую болдинскую осень, менее чем за месяц он сочинил поэму «Медный всадник». При жизни поэта она опубликована не была, за исключением одного отрывка. Полностью поэма с пушкинским подзаголовком «Петербургская повесть», появилась в печати только в 1837 году в журнале «Современник». Можно сказать, что именно тогда широкой читающей публике стали известны две строки, сразу же ставшие крылатыми:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно.

Пушкин сопровождает эти стихи собственным комментарием: «Альгаротти где-то сказал: Петербург — это окно, через которое Россия смотрит в Европу». Действительно, итальянский публицист и писатель Франческо Альгаротти в 1739 году посетил Петербург, после чего опубликовал книгу «Письма из России». Там-то и были те строки, на которые ссылается Пушкин. В буквальном переводе с итальянского они звучат несколько иначе, не столь поэтично: «Город — большое окнище, из которого Россия смотрит в Европу». Но сути это, конечно, не меняет, тем более что такой взгляд на Петербург в принципе уже существовал. В одном из писем Вольтер ссылался на лорда Балтимора, который будто бы говорил, что «Петербург — это глаз России, которым она смотрит на цивилизованные страны, и если этот глаз закрыть, она опять впадет в полное варварство». Известна эта мысль и фольклору. Правда, в фольклоре она приписывается самому Петру I. Один из ирландских потомков М. И. Кутузова М. П. Голенищев-Кутузов-Толстой, ныне живущий за границей, вспоминает, что в их семье существовала легенда о том, что Петр, закладывая первый камень в основание Петербурга, будто бы произнес: «Именую сей град Санкт-Петербургом и чрез него желаю открыть для России первое окно в Европу».

Чтобы понять подлинную цену этого события для всей русской культуры, достаточно сослаться на мнение одного из крупнейших современных исследователей феномена петербургской культуры М. С. Кагана, который в свой монографии «Град Петров в истории русской культуры» доказывает, что в истории России было две «культурные революции сверху»: принятие христианства и основание Петербурга. «В обоих случаях, — утверждает далее Каган, — обширное государство разворачивалось волей его правителей лицом к Европе: первый раз — к господствующей там христианской религии, второй раз — к светской культуре Просвещения». С одной стороны, из этого следует, что Петр I ошибся, говоря о Петербурге как о первом окне в Европу. С другой стороны, мы хорошо знаем, что Петр умел там, где это надо, совершать политически правильные ошибки. Он и место знаменитой Невской битвы сознательно указал много ближе к Петербургу, чтобы еще теснее связать новую столицу с именем ее небесного покровителя — легендарного полководца Древней Руси Александра Невского.

Интересно, что легенда о Петре I всплыла в памяти современного ирландского подданного в связи с другим событием русской истории — переименованием Санкт-Петербурга в Петроград. На следующий день после опубликования указа о переименовании, рассказывает Голенищев-Кутузов-Толстой, Николай II будто бы спросил князя Волконского: «Скажите, князь, что вы думаете о моем недавнем решении?» — «Вашему величеству виднее, — ответил Волконский, — но боюсь, что вы, возможно, затворили то самое окно в Европу, что ваш предок некогда открыл».

Яркий и выразительный образ прорубленного окна в Европу прослеживается и в богатой петербургской фразеологии: «Окно в Европу прорубили и при Полтаве победили»; и в анекдотах: на экскурсии в Домике Петра I. Один из экскурсантов, глядя в окошко: «Это и есть окно, которое Петр прорубил в Европу?»; и в современных частушках:

Сумел на севере Петруша

Окно в Европу прорубить.

Но вот беда, что сильно дует:

Забыл, как видно, утеплить.

Прорубив окно в Европу

По велению Петра,

Дуют в уши, дуют в ж…

Европейские ветра.

Выражение «Прорубить окно в Европу» постепенно приобретало расширительный смысл. Оно стало означать получение неожиданно широких возможностей для расширения кругозора, или, как образно сказал в одной из своих статей Илья Эренбург, «окно в Европу стало окном в жизнь». Понимается это выражение в еще более широком смысле, например, для России «окно в Европу» — это приобщение к современной цивилизации. Особенно хорошо чувствуют эту метафору дети. Вот цитата из школьного сочинения: «Петр I прорубил окно в Европу, и с тех пор начали строить избы с окнами».

Процесс этот, как нам хорошо известно, оказался далеко не простым. Вот уже три столетия каждое поколение пытается понять значение 1703 года для русской культуры. «Как вы думаете, отчего окно в Европу прорубили давно, а культура из Европы так и не пришла?» — «Потому что культурные люди в окна лазать не привыкли». Правда, фольклор тут же старается успокоить. «Я вам прорубил окно в Европу», — сказал Петр. «Зачем? В него же нельзя выйти?!» — «Зато можно смотреть».

Попытки закрыть окно в Европу начали предпринимать большевики едва ли не сразу после октябрьского переворота. Окончательно завершился этот процесс при Сталине. Антиподом «окна в Европу» стал пресловутый сталинский «железный занавес», опущенный в просвете между Советским Союзом и Западной Европой. В сталинских лагерях были известны стихи, написанные будто бы от его имени:

Что Петр сварганил начерно,

Я починил и переправил.

В Европу он пробил окно,

А я в него решетку вставил.

И даже после смерти великого кормчего его верные последователи не теряли надежды на полную изоляцию России от мира. По утверждению фольклора, для этого надо было не так много: «Петр Романов пробил окно в Европу, а Григорий Романов закрыл его… дамбой». Заметьте, что эта мысль была сформулирована не где-нибудь, а в городе, где некогда это «окно» появилось.

Но наступили другие времена, и значение пробитого Петром единственного окна в Европу еще более возросло и расширилось. В начале 1990-х годов на многотысячных митингах на Дворцовой площади звучали лозунги в поддержку требования Литвы о самоопределении: «Петербуржцы, не дадим захлопнуться литовской форточке в Европу». Тут же рождались новые анекдоты: «Какой самый популярный вид самоубийства?» — «Выброситься в окно… в Европу».

Метафора становилась все более и более универсальной. «А все-таки хорошо, что Петр I прорубил окно в Европу». — «Главное, чтобы никто не начал рубить окно в Африку». — «?» — «Сквозняком может Курилы выдуть». Думается, что этот процесс будет продолжаться. Но главное уже произошло. Мы стали понимать свое место в истории, преодолев груз непомерных претензий и амбиций, полученных в наследство от советской власти: «Здесь нам природой суждено в Европу прорубить окно!» — сказал Петр I. «Майн херц, — осторожно проговорил Меншиков, — на два окна занавесочек не хватит».

Надо сказать, что значение Петербурга в истории современной России уже давно переросло смысл, некогда заложенный в знаменитую метафору. Сегодня это далеко не только окно, через которое Россия 300 лет заглядывала в Европу. В 2004 году Папа Римский Иоанн Павел II на встрече с группой депутатов Законодательного собрания Петербурга заявил, что «Петербург — это ворота, ведущие в великую страну — Российскую Федерацию». Вполне возможно, что найденное папой удачное сравнение «ворота в Россию» очень скоро превратится в новую метафору, ничуть не менее сильную и значительную, чем «окно в Европу».

2

Мистическая связь Петербурга с общей для всей Европы колыбелью цивилизации — античным Римом началась задолго до основания Петербурга. Напомним краткую хронологию событий. Петр I родился 30 мая 1672 года, в день поминовения малоизвестного византийского монаха IV века, причисленного к лику святых, Исаакия Далматского. Это был четырнадцатый ребенок в семье многодетного русского царя Алексея Михайловича, но первый от его второй жены — царицы Натальи Кирилловны. Мальчика надо было крестить. Однако через два дня начинался один из четырех важнейших в православной религии великих постов — летний многодневный Петров пост, который не только ограничивал прием некоторых видов пищи, но и запрещал участие в светских увеселениях. Это обстоятельство заставило богобоязненного отца отложить крестины и полагавшийся по этому случаю торжественный царский пир до разговения. Крещен был царевич только через месяц, 29 июня, в Петров день — день поминовения святого апостола Петра, — и наречен был Петром.

Имена обоих святых Петр почитал всю жизнь. Не случайно одной из первых церквей, заложенных им в Петербурге, была деревянная Исаакиевская церковь. Других церквей, посвященных Исаакию Далматскому, нигде в России, кроме Петербурга, кажется, нет. Культ Исаакия Далматского наследниками Петра и в дальнейшем старательно поддерживался. Едва Исаакиевская церковь ветшала или ее вид переставал соответствовать столичным амбициям, как ее сносили и воздвигали новую, еще более величественную и торжественную. Существующий ныне Исаакиевский собор четвертый по счету.

Но имя своего небесного покровителя апостола Петра царь Петр Алексеевич чтил особенно. Идея назвать какую-нибудь русскую крепость его именем завладела им еще в ранней юности. По замыслу Петра она должна была стать ключевой, открывающей России выход к морю. Это полностью соответствовало роли и значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, хранителем ключей от небесного царства, врученных ему самим Иисусом Христом. За шесть лет до основания Петербурга такую крепость Петр собирался воздвигнуть в устье Дона в случае успеха Азовского похода.

Как известно, успех Азовского похода оказался более чем сомнительным. В 1711 году, после драматически неудачного Прутского похода, когда армия Петра была окружена превосходящими силами турок и он сам едва не попал в плен, Петр был вынужден подписать мирный договор с Турцией. В результате Россия возвращала ей ранее завоеванный Азов и обязывалась срыть крепость в Таганроге. Выйти в Европу через Азовское и Черное моря не удалось.

Только через шесть лет Петр предпринимает еще одну отчаянную попытку овладеть морем, на этот раз Балтийским. В 1700 году он объявляет войну могущественной в то время Швеции, согласно мирному договору 1617 года владевшей в то время Балтикой. Война, известная в истории как Северная, продлится долго и закончится только в 1721 году. Но уже первые успехи России в этой войне позволили Петру 16 мая 1703 года основать на небольшом Заячьем островке в устье Невы крепость, названную им в честь своего небесного покровителя Санкт-Петербургом. Крепость. Никакого города не было еще и в помине. А чуть более чем через месяц, 29 июня, в очередной, знаменательный для Петра I Петров день, в центре крепости Петр закладывает собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Согласно евангельским преданиям, апостолы Петр и Павел были казнены в Риме одновременно, и потому христианская традиция предписывает почитать их вместе. С возведением собора Петра и Павла крепость стали называть Петропавловской, а ее старое название Санкт-Петербург, что в буквальном переводе означает «город святого Петра», перешло на собственно город, к тому времени стихийно возникший под крепостными стенами. Устойчивое мнение, что Санкт-Петербург назван в честь императора Петра I, не более чем заблуждение, легенда, возникшая в эпоху богоборческого социализма и оказавшаяся исключительно лестной для патриотического слуха современного петербуржца.

Дань, отданная Петром апостолу Петру, жившему в Римской империи за 1700 лет до основания Петербурга в его названии, оказалась не единственной. Память о святом апостоле вот уже на протяжении более трех столетий сохраняется не только в названии города и его старейшего собора, но и в главном символе Санкт-Петербурга — его городском гербе. Но все по порядку.

Первоначальное имя одного из двенадцати апостолов Петра — Симон. Вместе со своим братом Андреем он рыбачил на Галилейском море, когда их увидел Христос и позвал за собой, прибавив: «Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». И в момент призвания нарек Симона Петром, что в переводе означает «камень». В Евангелии от Матфея приводятся слова Иисуса: «Ты Петр, и на сем камне я создам церковь мою». Судьба Петра складывалась непросто. Согласно евангельским преданиям, он трижды отрекался от своего Учителя, но каждый раз каялся, и каждый раз Иисус его прощал. Так или иначе, в памяти последующих поколений Петр так и остался любимым учеником Христа. Это мистическим образом роднит его судьбу с судьбой Петербурга, который трижды отрекался от своего имени и, несмотря на это, оставался любимым городом всех россиян.

После смерти и последующего воскресения Иисуса Христа Петр проповедовал христианство на Востоке. Крестил новообращенных, исцелял больных, помогал немощным, совершал чудеса. Однажды и сам стал объектом чуда. Петр был арестован и брошен в темницу, откуда его чудесным образом вывел ангел. Эта евангельская легенда пережила тысячелетия, дожила до наших дней и трансформировалась в петербургскую легенду об ангелах Литовского замка.

Литовским замком петербуржцы называли построенное в 1787 году на углу Крюкова канала и Офицерской (ныне Декабристов) улицы необычное для Петербурга здание, фасады которого украшали семь романтических башен. Одновременно с «Литовским» у него было и другое название: «Семибашенный замок». В начале XIX века в нем был расквартирован так называемый Литовский мушкетерский полк, а с 1823 года мрачные сырые помещения замка использовались в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала без малого целое столетие, вплоть до 1917 года. В связи со своим новым статусом замок приобрел в народе еще несколько названий: «Петербургская Бастилия», «Каменный мешок», «Дядин дом», «Дядина дача». Сохранился опубликованный в свое время в журнале «Сатирикон» анекдот: «Извозчик! К Литовскому замку» — «И обратно?» — «Можно и обратно». — «Ждать-то долго?» — «Шесть месяцев».

Крышу тюремной церкви и одну из башен замка украшали фигуры ангелов с крестами в руках — этакие странные символы тюремного заведения. Эти ангелы довольно часто фигурируют в частушках того времени:

Как пойдешь по Офицерской,

Там высокий серый дом.

По бокам четыре башни

И два ангела с крестом.

Над домом вечного покоя

Стоят два ангела с крестом,

И часовые для дозора

Внизу с заряженным ружьем.

Полголовы мэне обреют

И повезут в казенный дом.

Там по углам четыре башни

И по два ангела с крестом.

Один из ангелов, согласно местным преданиям, по ночам обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы не раз слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали, если он постучит в камеру кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Два раза в году, на Пасху и на Рождество, ангел являлся заключенным во сне, приносил вести от родных и благословлял. Когда заключенные впервые под охраной входили в ворота тюрьмы и обращали взоры на крышу замка, им казалось, что ангел едва выдерживает тяжесть креста, и все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда ангел уронит крест, и все выйдут на свободу».

Так и случилось. В марте 1917 года толпы опьяненных запахом свободы революционных петроградцев подожгли, а затем и разрушили Литовский замок, предварительно выпустив всех заключенных на свободу. Развалины замка простояли до 1930-х годов, затем руины разобрали и на их месте построили жилые дома для рабочих Адмиралтейского завода, а Тюремному переулку присвоили имя С. М. Матвеева, рабочего этого завода, погибшего в 1918 году.

Но вернемся на две тысячи лет назад. Однажды во время посещения Рима Петр был схвачен и приговорен к распятию на кресте. Если верить христианскому фольклору, собор Святого Петра в Риме стоит над предполагаемой могилой святого апостола. Святой Петр является небесным покровителем не только Санкт-Петербурга, но и вечного города Рима. В обоих городах церкви, посвященные ему, считаются главными.

А теперь о петербургском гербе. Впервые о городской геральдике в России заговорили в 1692 году. Именно этим годом датирован известный историкам документ о первом гербе, присвоенном городу Ярославлю. Однако сочинительством гербов в то время никто специально не занимался, и гербом русского города вплоть до 1730 года считался знаменный герб полка, расквартированного в нем.

Согласно Знаменному гербовнику, по которому оружейная палата централизованно изготовляла знамена и рассылала их в воинские подразделения, на знамени Санкт-Петербургского полка было изображено золотое пылающее сердце под золотой короной и серебряной княжеской мантией. Пылающее сердце было заимствовано из личного герба первого губернатора Санкт-Петербурга — светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова. К знамени был придан девиз: «Тебе дан ключ». Вне всякого сомнения, этот символический знак можно считать первым гербом Петербурга. О том, что Петербург должен был стать ключевым, открывающим путь к морю, мы уже говорили.

Между тем в 1722 году Петр I основал Герольдмейстерскую контору, в обязанности которой входило составление городских гербов. Герольдмейстером назначили С. А. Колычева. В помощники ему Петр прислал итальянца — графа Франциска Санти, который и стал автором громадного большинства русских городских гербов.

Герб Санкт-Петербурга был официально утвержден в 1730 году. Вот его описание: «Скипетр желтый, под ним герб государственный, около него два якоря серебряные: один морской, другой четырехлопастный (морская кошка), поле красное, сверху корона имперская». Через полтора столетия для столицы устанавливается новый, несколько измененный герб: поле червленое (смесь сурика с киноварью), на щите — скипетр, два перекрещивающихся якоря, причем морская кошка не четырех-, а трехлопастная, щит герба обрамлен золотыми дубовыми листьями, скрепленными Андреевской лентой.

С 1917 года этот герб утратил свое значение. И не только потому, что большевики после революции отменили все старые государственные символы, но и потому, что Петербург вскоре перестал быть столицей государства. О геральдике, якобы напоминавшей о дворянстве и самодержавии, старались вообще не упоминать.

В 1960-х годах, в пору пресловутой «хрущевской оттепели», разбудившей осторожные надежды советского человека на возрождение вековых традиций, появляется острый интерес к городской геральдике как одной из любопытнейших страниц отечественной истории. Постепенно большинству старых городов удалось либо вернуть старинную символику, либо создать новые гербы. К сожалению, у Ленинграда герба никогда не было. Но стихийные попытки создать новый символ города, напоминающий традиционный герб, никогда не прекращались. В большинстве случаев подобием герба служило изображение адмиралтейского кораблика или перекрещивающихся якорей на вольно трактованном геральдическом щите. Чаще всего такие псевдогеральдические знаки изображались на бумажных упаковках кондитерских, канцелярских и других промышленных товаров. Они и сегодня служат убедительным доказательством мифотворчества того времени.

С возвращением в 1991 году Ленинграду его исторического имени сам собой отпал и вопрос о новом гербе, поскольку у города по имени Санкт-Петербург он всегда был. Исторический герб вернулся одновременно с родовым именем самого города.

Нам осталось только напомнить о символике петербургского исторического герба. Точнее, о его главных элементах — двух скрещенных якорях, обращенных лапами вверх. У этого символа давняя предыстория. Во-первых, в петровское время в городской иконографии широко использовался образ столпа с двумя обязательными деталями: перекрещивающимися ключом и мечом. Так изображали совместный символ апостолов Петра и Павла. И, во-вторых, герб Петербурга, по замыслу его создателей, в точности соответствует гербу Ватикана, на котором изображены два мифических ключа, обращенных бородками вверх. Это символы ключей от небесного царства, — один от рая, другой от ада. Мы уже говорили, что Санкт-Петербург — это город святого Петра, а именно этот апостол в евангельской мифологии считается хранителем этих библейских ключей. И, наконец, по мнению большинства исследователей, характерный рисунок якорей должен напоминать вензель основателя Петербурга Петра I, состоящий из двух перекрещивающихся латинских литер «P», что означает по-латыни Petro Primo, или по-русски Петр Первый.

В заключение сюжета о тысячелетних мифологических связях святого апостола Петра, русского императора Петра I и города святого Петра — Санкт-Петербурга напомним малоизвестное пророчество великого святителя Митрофана Воронежского, будто бы сделанное им в 1682 году десятилетнему Петру Алексеевичу, когда царевичу не могло прийти в голову даже мысли о новой столице на балтийском побережье. Митрофан сказал юному Петру: «Ты воздвигнешь великий город в честь святого апостола Петра. Это будет новая столица. Бог благословляет тебя на это». Заподозрить Митрофана Воронежского в незнании истории раннего христианства невозможно.

3

Согласно старинной евангельской традиции, считается, что за Иисусом Христом первым пошел Андрей, а уж затем он привел к нему своего брата Петра. Вот почему вместе обоих братьев принято называть первоверховными апостолами, а отдельно Андрея — Андреем Первозванным.

По жребию, брошенному двенадцатью учениками Христа после смерти Учителя, Андрею досталась для проповеди христианства языческая Скифия, то есть все земли, которые, по представлению древних римлян, лежали к северу от Причерноморья, на территориях будущего русского государства.

Если верить фольклору, именно тогда, в I веке христианской эры, среди аборигенов приневского края родилась легенда о появлении здесь, на топких берегах Невы, в далеком будущем столичного города. Вот как об этом рассказывается в анонимном произведении XVIII века «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»:

«По вознесении Господнем на небеса, апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых Киевских горах, где ныне град Киев, водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о благочестии, а по пришествии в великий Славенск (Новгород), от великого Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской, отшед около 60 верст <…> водрузил жезл свой в Друзино (Грузино. — Н. С.). <…> От Друзина святый апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море, и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербург, не без благословения его апостольского, были. Ибо <…> издревле на оных местах многажды видимо было света сияние».

Согласно некоторым легендам, апостол Андрей добрался до самого Валаама и там, на берегу озера, якобы водрузил еще один крест — каменный — и истребил капища местных богов Велеса и Перуна, обратив в христианство языческих жрецов.

Этот мистический сюжет через много веков получил неожиданное продолжение. Местные легенды утверждают, что в год начала Северной войны, а это всего лишь за три года до основания Петербурга, «чудесный свет, издревле игравший над островами невской дельты, необыкновенно усилился».

Петр хорошо понимал, что роль одного из двенадцати апостолов, якобы благословившего место будущего города, велика. Если верить петербургскому городскому фольклору, Петр Великий обнаруживает мощи святого Андрея Первозванного. Вот как об этом рассказывает уже цитированный нами апокриф «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»:

«По прибытии на остров Люистранд и по освящении воды и по прочтении молитвы на основание града и по окроплении святою водою, взяв заступ, [царь] начал копать ров. Тогда орел с великим шумом парения крыл от высоты опустился и парил над оным островом. Царское величество, отошед мало, вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту. В то время зачатого рва выкопано было земли около двух аршин глубины и в нем был поставлен четвероугольный ящик, высеченный из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи святого апостола Андрея Первозванного, и покрыть каменною накрышкою, на которой вырезано было: „По воплощении Иисус Христове 1703 маия 16 основан царствующий град Санкт-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем Всероссийским“. И изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна с глаголом: „Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан царствующий град Санкт-Петербург“».

Но мы забежали вперед. Вернемся в I век нашей эры. Согласно христианской традиции, «муж сильный святой Андрей» мученически кончил свою жизнь в греческом городе Патры. Он был распят на кресте, имевшем форму буквы «Х». Впоследствии крест этот стали называть андреевским.

Андреевский крест лег в основу одного из самых известных символов России — Андреевского военно-морского флага. О русском флаге как обязательном атрибуте всякого спущенного на воду судна Петр задумывался едва ли не с первых дней создания флота. Каким должен быть этот морской знак принадлежности к определенному государству? Какого цвета? И какой формы? Известно, что с 1699 года, за четыре года до основания Петербурга, им стал Андреевский флаг — диагональный небесно-голубой крест на фоне прямоугольного ослепительно-белого полотнища. Как известно, символ русского военно-морского флота представляет собой точную копию государственного флага Шотландии. Если верить фольклору, его предложил использовать для России ближайший сподвижник Петра Яков Брюс, по происхождению шотландец и выходец из этой страны.

Между тем существует любопытная петербургская легенда о происхождении знаменитого флага. Будто бы однажды Петр размышлял о флаге, находясь в собственном домике на Петербургской стороне. Размашисто шагал по покою, от окна к двери… от двери к окну. Неожиданно остановился и выглянул в окошко. А там на земле распласталась темная тень от оконных переплетов. Петр вздрогнул, почувствовав в этом какое-то знамение. Тень от окна напоминала андреевский крест.

Одновременно с Андреевским флагом Петр учреждает первый российский наградной знак — орден Святого Андрея Первозванного. До этого на Руси орденов в современном понимании этого слова не было. Первым кавалером ордена стал генерал-фельдмаршал Федор Головин. Петр I стал шестым кавалером ордена Андрея Первозванного. Он вместе с Александром Даниловичем Меншиковым был награжден им в 1703 году за взятие двух шведских боевых кораблей в устье Невы. Через сто лет император Павел I придал ордену династические черты. При нем вышло постановление, согласно которому орденом Святого Андрея Первозванного награждались все без исключения младенцы мужского пола — великие князья.

К ордену придавалась лента небесно-голубого цвета, которую в особо торжественных случаях кавалеры ордена носили на перевязи через плечо. Кстати, отсюда, по одной из легенд, восходит распространенный обычай перевязывать новорожденных младенцев мужского пола голубой лентой.

После революции орден Святого Андрея Первозванного был упразднен. Долгое время он сохранялся домом Романовых в эмиграции как династическая награда. Восстановлен в новой России указом президента Ельцина в 1998 году.

Одновременно с введением ордена Петр задумал построить и церковь, посвященную Андрею Первозванному. Церковь предполагалось возвести на Васильевском острове, вблизи здания Двенадцати коллегий. Напомним, что в то время Петром владела идея превратить Стрелку Васильевского острова в административный центр Петербурга. Здесь должны были сосредоточиться все главные административные, торговые, культурные и культовые сооружения. Однако идея эта вскоре приказала долго жить, а затем умер и сам основатель Петербурга. Андреевскую церковь заложили только в 1728 году несколько западнее от предполагаемого Петром места, на углу Большого проспекта Васильевского острова и 6-й линии. В 1732 году церковь освятили во имя святого апостола. Она предназначалась для «торжества и праздников кавалеров Ордена Святого Андрея Первозванного».

В 1764 году от удара молнии церковь сгорела дотла. Тогда же Екатерина II приказала на месте сгоревшей церкви строить новый каменный собор. В 1780 году собор, построенный по проекту архитектора А. Ф. Виста, был освящен. Как и прежняя церковь, он был сделан Орденским. Над его входом поместили барельефное изображение орденского знака святого Андрея Первозванного.

Одна из легенд Андреевского собора связана с несчастной судьбой несостоявшейся императрицы, невесты императора Петра II Екатерины Алексеевны Долгорукой. По чудовищному стечению обстоятельств молодой император умер буквально накануне объявленной на 19 января 1730 года свадьбы. Екатерина пережила своего жениха на шестнадцать лет и скончалась в 1746 году, ни на один день не нарушая траура по умершему жениху. До сих пор неизвестно место ее захоронения, однако легенда утверждает, что оно находится в ограде современного Андреевского собора.

А теперь вернемся к Андрею Первозванному. 5 мая 2004 года было принято постановление правительства Санкт-Петербурга об установке памятника Андрею Первозванному, святому апостолу, первым, если, конечно, верить фольклору, предвосхитившим появление стольного города Санкт-Петербурга чуть ли не за два тысячелетия до его основания. По предложению автора памятника Альберта Чаркина монумент должен стоять в парке Городов-героев, который раскинулся вблизи площади Победы, между Московским и Пулковским шоссе. По преданию, именно здесь проходил миссионерский путь Андрея Первозванного. Памятник давно готов и ожидает своей участи в мастерской скульптора.

4

В 395 году нашей эры тысячелетняя Римская империя, подчинившая себе практически все Средиземноморье, распалась на две самостоятельные части — Западную и Восточную. Восточная с центром в Константинополе под названием Византия включала в себя Балканский полуостров, Малую Азию и Юго-Восточное Средиземноморье. После разделения церквей в 1054 году на католическую и православную Византийская империя стала признанным центром православия. Византия просуществовала ни много ни мало более тысячи лет и пала только в 1453 году под натиском турок. На ее землях возникла могущественная Османская империя. Столицей нового государственного образования стал Константинополь, переименованный турками в Стамбул. К тому времени Россия уже целых пять столетий была православным государством, давно считала Москву третьим Римом и не желала признавать право мусульман на владение «вторым Римом» — Константинополем.

В 1782 году в письме к австрийскому императору Иосифу Екатерина II сформулировала созревший в России план так называемого Греческого проекта. Согласно этому плану, турки должны быть изгнаны из Константинополя, городу возвращен православный статус, а на освобожденных от «мусульман — врагов христианства» территориях, некогда оккупированных ими и расположенных между Австрией и Россией, должно быть образовано новое буферное государство в составе Молдавии, Валахии и Бессарабии.

Серьезность намерений Екатерины подтверждалась некоторыми фактами внутридинастического характера. Известно, что первым императором Восточной Римской империи был Константин I Великий. Это будто бы соответствовало давнему православному пророчеству. И последним, погибшим при штурме Константинополя турками в 1453 году, был Константин XI. По твердому убеждению Екатерины, первым императором восстановленной православной Византии также должен стать Константин. Вот почему своего второго внука, сына Павла Петровича, она назвала Константином. Под таким именем он должен был взойти на византийский престол. На всякий случай и старшего внука она назвала одновременно в честь двух прославленных полководцев — греческого Александра Македонского и русского Александра Невского. Как и Константин, Александр Невский был выбран далеко не случайно. Он является родоначальником московских князей, а Москва, как мы помним, считается «третьим Римом».

С тех пор имена Константин и Александр станут едва ли не самыми распространенными в монаршей семье Романовых: Константин Павлович, Константин Николаевич, Константин Константинович, Александр I Павлович, Александр II Николаевич, Александр III Александрович. Так что Греческий проект был рассчитан надолго.

И действительно, борьба с Турцией будет длительной, а реализация пресловутого Греческого проекта потребует от России немало сил. На протяжении целого столетия она постоянно вела войны с Турцией за господство на Черном море. Только с 1735-го по 1878 год их было шесть. И это не считая Азовских походов Петра I. Великая Османская империя прекратит свое существование только в результате Первой мировой войны, хотя Стамбул от мусульман так и не будет освобожден. Да и ирония судьбы по отношению к России окажется безжалостной. К тому времени в семье Романовых уже не будет ни одного Константина и ни одного Александра, а сама Россия свергнет монархию и надолго окажется под властью большевиков.

Но мы забежали вперед. Хотя театр военных действий русско-турецких войн находился далеко от Петербурга, на юге, память о них вот уже более трех столетий не стирается со страниц каменной летописи северной столицы. О тех далеких войнах напоминают такие мемориальные сооружения, как Чесменская колонна, Башня-руина и Турецкая баня в Екатерининском парке Царского Села, Чесменский обелиск в Гатчинском парке и Чесменский дворец в самом Петербурге.

Чесменская колонна была установлена в 1774–1778 годах по проекту архитектора Антонио Ринальди в честь побед русского флота в Чесменской бухте Эгейского моря. Этот оригинальный 14-метровый триумфальный мраморный обелиск, увенчанный символом победы — бронзовым орлом, ломающим когтями турецкий полумесяц, установлен посреди Большого пруда Царскосельского парка на пирамидальном основании, погруженном в воду. На стволе колонны укреплены три пары корабельных носов — ростр, которые подчеркивают морской характер знаменитой битвы. Иногда Чесменскую колонну называют «Ростральной».

Во время Великой Отечественной войны колонна сильно пострадала. Были утрачены бронзовые барельефы, изображавшие отдельные эпизоды Чесменского сражения, и мраморная доска с памятной надписью. Согласно местным легендам, фашисты стремились уничтожить и саму колонну. Говорят, они набрасывали на нее стальные тросы и с помощью танков пытались стащить с пьедестала.

Одно из самых эффектных и живописных сооружений Екатерининского парка — Башня-руина — имитирует старинные развалины древнего замка. Башня возведена по проекту архитектора Ю. М. Фельтена в «память войны, объявленной турками России», как об этом высечено на замковом камне арочных ворот башни. Все сооружение выложено из кирпича, частично оштукатуренного. На поверхности штукатурки выбиты искусственные трещины, имитирующие естественные повреждения кладки. В Царском Селе живет старинная легенда о том, что императрица Екатерина II держала здесь взаперти пленных турецких офицеров.

«Турецкая баня», построенная на берегу Большого пруда в 1850–1852 годах по проекту архитектора И. А. Монигетти, также посвящена победам в русско-турецкой войне. Она напоминает о войне 1828–1829 годов. «Турецкая баня» представляет собой сооружение с высоким минаретом. По преданию, она является точной копией павильона в одном из султанских парков в Константинополе. Его внутреннее убранство — диваны, ковры и прочие предметы — было привезено из Турции. На стенах изображены виды окрестностей Константинополя.

О Константинополе должен был постоянно напоминать и основанный по велению императрицы на окраине Царского Села новый город, названный Софией. Центр города решен в виде обширной площади с собором посередине. Собор возведен по проекту Джакомо Кваренги и назван так в честь константинопольского Софийского собора. Окончательный, утвержденный и реализованный проект собора решен в классическом стиле. Однако есть документальные свидетельства, что в первоначально задуманном виде он должен был походить на константинопольский.

Чесменский обелиск в Гатчинском парке, согласно старинной легенде, был установлен по указанию владельца Гатчины Григория Орлова в честь его брата Алексея Орлова-Чесменского, который, будучи командующим русским флотом, наголову разбил считавшуюся непобедимой турецкую эскадру в знаменитой Чесменской битве. Чуть более чем 13-метровый мраморный обелиск считается старейшим парковым сооружением в Гатчине. Обелиск исполнен из нескольких сортов мрамора и установлен на берегу Белого озера. Предположительно автором его является Антонио Ринальди.

И наконец, комплекс Чесменского дворца в Петербурге, состоящий из собственно дворцового здания и отдельно стоящей Чесменской церкви, был возведен в 1774–1780 годах по проекту архитектора Ю. М. Фельтена. Согласно преданию, он построен на том месте, где гонец от графа Алексея Орлова с долгожданной вестью о великой победе русского флота над турецким под Чесмой 26 июня 1770 года, не застав государыню в Зимнем дворце, нагнал ее по дороге в Царское Село. Едва выслушав донесение, императрица приказала в честь этого исторического события на месте, где ее догнал посланец, заложить дворец.

Дворец задумывался как путевой, для отдыха императрицы при поездках в Царское Село. В качестве архитектурного образца был использован средневековый английский замок Лонгфорд. Чесменский дворец вполне соответствовал господствовавшей в то время в архитектуре моде на английскую готику. Он был замком в полном смысле слова. По углам располагались башни с бойницами. Перед воротами находились заполненные водой рвы с нависшими над ними подъемными мостами. Выстроенная невдалеке от дворца церковь также выдержана в стиле английской готики.

Чесменский дворец расположен в районе, известном с давних пор как «Лягушачье болото», или «Кикерикексен» по-фински. Поэтому дворец в народе называли «Лягушачьим» или «Кикерики». А весь район в обиходной речи петербуржцев известен как «Чесма».

В 1830–1836 годах архитектор А. Е. Штауберт перестроил дворец для размещения в нем богадельни. В 1919 году во дворце разместился так называемый Первый концентрационный лагерь для принудительных работ, который в народе окрестили «Чесменка». Однако существует легенда, что никаких — ни добровольных, ни принудительных — работ здесь не было. Сюда просто свозили арестованных с Гороховой, где в то время размещалась пресловутая ЧК, и расстреливали в Чесменском соборе. Хоронили будто бы тут же, на военном кладбище.

С 1922 года в Чесменском дворце располагалась сельскохозяйственная трудовая колония, а затем дворец был передан Авиационному институту. Своеобразная и несколько неожиданная память об Алексее Орлове, славным победам которого некогда был посвящен дворец, до сих пор живет среди студентов этого вуза. Они утверждают, что во дворце и сегодня можно неожиданно столкнуться с призраком княжны Таракановой с ребенком на руках — жертвы коварного графа, когда-то предавшего несчастную женщину и ставшего причиной ее гибели в стенах Петропавловской крепости.

Но, пожалуй, самым значительным успехом в многолетней борьбе России против Турции стало освобождение от турецкого ига Болгарии. Память об этом событии в Петербурге сохранилась. Как известно, в 1762 году солдаты Измайловского полка первыми присягнули на верность новой императрице Екатерине II. Екатерина никогда не забывала об этом обстоятельстве. Картины с изображением того, как она явилась в Измайловский полк, в течение всего ее царствования висели в личных покоях императрицы. В царствование Екатерины II на территории между набережной Фонтанки и Обводным каналом для измайловцев строится солдатская слобода с одинаковыми полковыми домами, манежем, офицерскими квартирами и прочими необходимыми строениями. В центре слободы в 1828–1835 годах по проекту архитектора В. П. Стасова возводится белокаменный с голубым звездным куполом полковой Троицкий собор.

По одному из преданий, Троицкий собор построен на месте деревянной часовенки, в которой сто лет назад тайно обвенчались Петр I и Марта Скавронская, будущая императрица Екатерина I. Белокаменный, с белоснежными колоннами объем собора венчают синие купола, цвет которых, если верить одной из полковых легенд, был выбран по цвету мундиров измайловцев. Иногда в народе этот собор называют «Болгарским». Будто бы он выстроен на средства, собранные по всем городам и селам Болгарии в благодарность за участие измайловцев в освобождении братского славянского народа от турецкого ига.

В 1938 году собор был закрыт. Согласно одной из довоенных легенд, его собирались переоборудовать в крематорий. Только начавшаяся Великая Отечественная война будто бы помешала реализации этого безумного плана. Здание церкви сохранилось. Но использовалось в качестве складского помещения. Только в 1990 году оно было передано Русской православной церкви.

А теперь о нитях, протянувшихся из современного Петербурга к Древнему Риму и раннему христианству. Как известно, небесно-голубой купол Измайловского собора украшает россыпь звезд, эскиз которых, по преданию, набросал лично император Николай I. Первоначально звезды были шестиконечными. В седой древности шестиконечная звезда считалась оберегом, защитой от злых духов. В знаковой системе раннего христианства шестиконечной звездой стали изображать Вифлеемскую звезду, символизирующую Рождество Христово. Ее нижнее острие обозначало сатану, а верхнее — Бога, победившего дьявола. В библейские времена шестиконечная звезда стала звездой Давида, символом Израиля, но христианской церковью не отвергалась и продолжала считаться Вифлеемской. В советское время, в пору расцвета дремучего государственного антисемитизма, шестиконечные звезды с купола Измайловского собора были убраны и заменены пятиконечными. Тем самым была разрушена связь времен. Купол собора ассоциировался всего лишь со звездным небом. В настоящее время историческая справедливость восстановлена. Шестиконечные звезды возвращены на свои места. И это, кстати, не дает покоя современным доморощенным антисемитам. Случившийся в 2006 году пожар Измайловского собора они напрямую попытались связать с этими ненавистными шестиконечными звездами, якобы ставшими виновниками беды.

До января 1930 года перед Троицким собором стоял величественный памятник Славы, возведенный в честь побед российского оружия во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Памятник, построенный по проекту архитектора Д. И. Гримма, представлял собой колонну, сложенную из шести рядов пушечных стволов, отбитых в ту войну у турок. Вокруг колонны на отдельных гранитных пьедесталах стояли артиллерийские орудия, также захваченные у неприятеля. И всего этого мемориального ансамбля в один прекрасный день вдруг не стало. Городская легенда его исчезновение связывает то ли с предстоящим, то ли с уже состоявшимся государственным визитом народного комиссара обороны К. Е. Ворошилова в дружественную Турцию. Во время подготовки визита турецкая сторона, как утверждает легенда, сочла оскорбительным существование в далеком Ленинграде столь выразительного напоминания о своем, еще сравнительно недавнем в то время, поражении. И судьба памятника Славы была решена. Он исчез в плавильных печах одного из металлургических заводов. В 2004 году памятник Славы был восстановлен.

5

Через полтора тысячелетия после северного миссионерского путешествия Андрея Первозванного появление на самом краю Ойкумены великого государя и его новой столицы якобы предсказал знаменитый французский астролог, поэт, врач и алхимик Мишель Нострадамус.

Нострадамус служил лейб-медиком шведского короля Карла IX, но особую известность получил после опубликования в 1555 году книги «Столетия», в рифмованных четверостишиях (катренах) которой содержатся «предсказания» грядущих мировых событий. Предсказания Нострадамуса не обошли и Россию. Хотя надо оговориться, что во времена Нострадамуса нашу страну в Европе Россией еще не называли, представления о ней европейцев были весьма смутными, а народы, населявшие огромные территории на востоке, именовали «северными варварами», которых просто-напросто побаивались. В этом контексте представляется исключительно важным, что, несмотря ни на что, будущим событиям в будущей России в «Столетиях» уделено значительное внимание.

Первое упоминание о России у Нострадамуса связано с именем Ивана Грозного. Причем уже тогда, если верить, конечно, и самому Нострадамусу, и его современным толкователям, Россия ждала появления на политической арене Петра Великого:

Весь Север великого ждет человека,

Он правит наукой, трудом и войной.

Затем идут строки о деяниях этого великого человека:

Усилиями Аквилона дерзкого

И будет к океану дверь прорублена,

На острове же царство будет прибыльным,

Но Лондон задрожит, увидев парус их.

Современные толкователи Нострадамуса склонны видеть в этом известном катрене предсказание строительства сильного флота и возникновения новой столицы («нового царства») на пустынных островах дельты Невы («на острове»). Впоследствии этим и в самом деле всерьез будет обеспокоена «владычица морей» Британия. И образ «прорубленной двери» уж очень напоминает известное «окно в Европу», прорубленное Петром.

Предсказал Нострадамус и Северную войну, объявленную Петром I Швеции, войну за выход России к морю:

Люди восточные, ведомые лунной силой,

В 1700 году совершат великие походы,

Почти покорив угол Аквилона.

«Аквилон» — это поэтический термин, обозначающий страну северного ветра. В представлении средневекового человека «Аквилон» может обозначать как Швецию, так и Россию. Как известно, именно эти страны в 1700 году начали «великие походы» за обладание Балтикой.

Еще один, 56-й катрен «Столетий» посвящен эпохе Александра II и гибели императора, которая случилась в Петербурге в марте 1881 года:

Еще до свары пал великий, казни предан.

Оплакана его безвременная гибель.

В крови плывет рожденный совершенным.

Окрашен берег у реки кровавой краской.

Кое-что в этих стихах Нострадамуса непонятно. Скажем, что такое: «Еще до свары пал великий, казни предан»? То, что Александр II был великим императором, никто ни в России, ни в Европе не сомневался, но о какой «сваре» говорится в предсказании? Возможно, так Нострадамус мог называть революцию, которая произошла в России всего лишь спустя три с лишним десятилетия после злодейского покушения на императора.

В очередной раз в России вспомнили о пророчествах Нострадамуса в 1917 году. Толковали и перетолковывали его стихи:

Рабы станут петь песни, гимны и требовать,

Чтобы выпустить из тюрем

заключенных туда принцами и господами.

В будущем безголовыми идиотами

Их будут считать в божественных проповедях.

Как известно, в августе 1991 года советская власть окончательно пала. И тогда современные знатоки Нострадамуса заговорили о том, что еще в 1555 году в известном письме к Генриху именно он предсказал приход советской власти в октябре 1917 года и ее падение в 1991 году: «И в месяце октябре произойдет так, что случится новое великое перемещение, такое, что подумают было, что махина Земли потеряла свое природное направление и погрузилась в вечные потемки. До этого в весеннее время и после этого будут исключительные перемены и смены власти, великие землетрясения, с разрастанием новой Вавилонии, презренной дщери, приращенной мерзостью первого холокоста, и продержится она лишь 73 года и 7 месяцев».

Поражает точность предвидения. Несмотря на то, что большевистский переворот произошел в октябре 1917 года, юридически новая власть установилась только 19 января 1918 года, после разгона Учредительного собрания. И продержалась она до 19 августа 1991 года, когда произошел так называемый августовский путч. Между этими двумя датами протекло ровно 73 года и 7 месяцев. Даже если считать, что конец советской власти наступил после подавления этого путча, 21 августа, то ошибка Нострадамуса окажется настолько ничтожной, что ею можно пренебречь.

Заметим, что в своем предсказании Нострадамус, говоря о «весеннем времени» и «исключительных переменах и смене власти», не обошел вниманием Февральскую революцию 1917 года. Что же касается «новой Вавилонии, презренной дщери, приращенной мерзостью первого холокоста», то здесь явно речь идет о Советском Союзе с его новыми территориями — западными областями Украины и Белоруссии и прибалтийскими странами, оккупированными Сталиным в полном соответствии с печально знаменитым пактом Молотова — Риббентропа. Не вызывал разночтений у просвещенных и богобоязненных современников Нострадамуса и страшный образ «новой Вавилонии», ассоциирующийся с одноименным древним государством в Месопотамии, дважды упомянутым в Апокалипсисе как «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям людским», и городом, который «яростным вином блуда своего напоил все народы».

Отдельно следует сказать об упоминаемом в предсказании «холокосте». Современное значение этого слова, понимаемое как массовое уничтожение евреев немецкими фашистами во время Второй мировой войны, появилось только в 1942 году, когда мир узнал о чудовищных преступлениях нацистов. До этого, в том числе и во времена Нострадамуса, холокост понимался в его традиционном ветхозаветном значении — как всесожжение, то есть полное сожжение жертвы во время ритуала жертвоприношения. Поэтому Нострадамус мог говорить о холокосте только как о приношении в жертву некой политической идее огромного количества людей, или в широком смысле как о катастрофе.

Впрочем, говоря о Нострадамусе и его пророчествах, надо не забывать об одном немаловажном обстоятельстве. Практически все его предсказания становились понятными не задолго и даже не накануне тех или иных якобы предсказанных им событий, а только после того, как они совершались.

Нострадамус не был одинок в своих астрологических интересах к восточному соседу. Примерно в ту же эпоху, в 1595 году, некий «славный физик и математик» Иоанн Латоциний в своей книге «О переменах государства», за 126 лет до принятия Петром Великим императорского титула и наименования России империей, написал: «Известно есть, что зело храбрый принц придет от норда во Европе и в 1700 году начнет войну и по воле Божией глубоким своим умом и поспешностию и ведением получит места, лежащие за зюйд и вест, под власть свою и напоследок наречется император». Напомним, что Северная война началась в 1700-м и закончилась в 1721 году подписанием мирного договора со Швецией, в результате которого Россия возвратила себе все прибалтийские земли, принадлежавшие ей ранее. Россия вышла к морю и стала империей. Именно тогда Петр I был назван Великим, наречен Отцом Отечества, и ему был присвоен титул императора.

6

Религиозные войны, захлестнувшие средневековую Европу, в XIII веке докатились до Древней Руси. Желание католической Европы обратить православную Русь в свою веру было столь велико, что Папа Иннокентий IV послал великому князю Александру Ярославичу письмо с предложением переменить веру. Александр ответил отказом: «Вашей веры не приемлем и знать не хотим». Мирные предложения папы чередовались с попытками подчинить Русь с помощью воинской силы. Воспользовавшись раздробленностью враждовавших друг с другом многочисленных русских княжеств, а также тем, что с востока на Русь надвигались, сметая все на своем пути, монгольские орды, решили «перекрестить» православных русских рыцари-крестоносцы.

В 1240 году шведский король послал на Русь войско под командованием своего зятя Эрика ярла Биргера. Шведы должны были захватить Новгород. Навстречу им вышел русский отряд под водительством новгородского князя Александра Ярославича. Битва произошла 15 июля 1240 года вблизи впадения в Неву реки Ижоры. В результате кровопролитного сражения шведы были разгромлены. Фольклорная традиция придает этой победе столь высокое значение, что в летописных источниках на протяжении столетий статус предводителя шведских войск несколько раз меняется в пользу его повышения. Если в ранних источниках это был просто «князь», то в более поздних — ярл Биргер, а затем и сам шведский король. Не случайно одним из самых значительных эпизодов большинства преданий об этой битве считается ранение, полученное шведским полководцем от копья самого Александра Ярославича. За эту блестящую победу князь Александр получил прозвище Невский.

Несмотря на очевидность того исторического факта, что знаменитая битва произошла при впадении реки Ижоры в Неву, позднее предание переносит его гораздо ниже по течению Невы, к устью Черной речки, ныне Монастырки — туда, где Петру угодно было основать Александро-Невскую лавру. Умышленная ошибка Петра Великого? Скорее всего, да. Возведение монастыря на предполагаемом месте Невской битвы должно было продемонстрировать всему миру непрерывность исторической борьбы России за выход к морю. В качестве аргументации этой «умышленной ошибки» петербургские историки и бытописатели приводят местную легенду о том, что еще русские «старые купцы, которые со шведами торговали», называли Черную речку «Викторы», переиначивая на русский лад еще более древнее финское или шведское имя. По другой легенде, вдоль Черной речки стояла «деревня Вихтула, которую первоначально описыватели местности Петербурга, по слуху, с чего-то назвали Викторы, приурочивая к ней место боя Александра Невского с Биргером». Уже потом, при Петре Великом, этому «Викторы» придали его высокое латинское значение — «Победа».

Одна из многочисленных легенд утверждает, будто «Александров храм», как называли в то время лавру, построен на особом месте. Здесь перед сражением со шведами старейшина Ижорской земли, воин, легендарный Пелконен, в крещении Филипп Пелгусий, увидел во сне святых Бориса и Глеба, которые будто бы сказали ему, что «спешат на помощь своему сроднику», то есть Александру. Во время самой битвы, согласно другой старинной легенде, произошло немало необъяснимых с точки зрения обыкновенной логики «чудес», которые представляют собой своеобразное отражение в народной фантазии конкретной исторической реальности. Так, если верить летописям, Александр со своей дружиной бил шведов на левом берегу Ижоры. Но после битвы множество перебитых врагов, к удивлению, было обнаружено на противоположном, правом берегу реки, куда и не ступали русские воины. По мнению летописца, это не могло произойти без вмешательства высших небесных сил, стоявших на стороне русских.

Но и подлинное место Невской битвы забыто не было. Первое документальное упоминание о мемориальном храме, возведенном при впадении реки Ижоры в Неву, на месте исторической битвы, и посвященном князю Александру Невскому, относятся к 1576 году, хотя сохранились и более давние легенды о том, что на этом месте и раньше существовала церковь. Так или иначе, но после того, как эти земли были вновь отвоеваны у шведов, деревянная церковь в Усть-Ижоре была восстановлена, а в конце XVIII века заменена на каменную. Затем церковь несколько раз обновлялась и перестраивалась, пока в результате очередной перестройки 1875–1876 годов не приобрела современный вид. В 1930-х годах храм был закрыт и только в 1988 году вновь передан верующим.

В 2003 году в Усть-Ижоре был установлен памятник Александру Невскому работы петербургского скульптора В. Г. Козенюка.

Князь Александр Ярославич родился в 1221 году. Через год на Руси случилось страшное землетрясение. Современники увидели в этих событиях два предзнаменования: во-первых, на Русь обрушатся страшные бедствия, и, во-вторых, новорожденный князь будет успешно с ними бороться. Страшные бедствия и в самом деле следовали один за другим. С востока на Русь, сметая все на своем пути, неслись несметные полчища татаро-монгольских кочевников, а с запада католическая церковь, не оставляя тайную надежду на обращение православных русичей в католическую веру, посылала на Русь один за другим отряды воинственных крестоносцев.

В значительной степени образ Александра Невского, княжившего в Новгороде с 1236-го по 1251 год, а затем, с 1252 года — во Владимире, сложился в представлении многих поколений русского общества в связи с победой в Невской битве. Перед сражением со шведами будто бы была сказана Александром и знаменитая фраза, ставшая со временем крылатой: «Не в силе Бог, а в правде». Есть, правда, мнение, что она придумана в 1938 году создателем кинофильма «Александр Невский» Сергеем Эйзенштейном. Но вот среди монахов староладожской Георгиевской церкви до сих пор живет легенда о том, как юный князь Александр Ярославич, которому в то время едва исполнилось 20 лет, перед встречей со шведами заехал в Старую Ладогу, чтобы пополнить дружину воинами и помолиться перед битвой за благополучный ее исход. Молился в церкви, стоя вблизи фрески греческого письма, изображавшей святого Георгия Победоносца. На фреске Георгий выглядел юным и не очень могучим подростком, чем-то напоминавшим молодого князя Александра. Это сходство не ускользнуло от внимания одного монаха, и он обратился к Александру: «Можно ли победить шведов, находясь в такой малой силе да еще и с такой малочисленной дружиной?» Тогда-то будто бы и ответил ему Александр: «Не в силе Бог, а в правде».

Через два года, в 1242 году, попытку покорить Русь предприняли рыцари Тевтонского ордена. На этот раз битва Александра с немецкими захватчиками произошла на Чудском озере, в так называемом Ледовом побоище. Вот как оценивает это событие современная частушка:

Псы на Русь когда-то лезли,

Взял их Невский в оборот.

Он решил, что их полезней

Под чудской отправить лед.

Князь Александр Невский скончался 14 ноября 1263 года в возрасте 42 лет по пути из Золотой Орды, откуда он возвращался на родину. Смерть его окутана тайной и до сих пор порождает немало легенд. По одной из них, он был отравлен своими дружинниками, некоторые из них видели в Александре изменника, сотрудничавшего с татаро-монголами. Не будем забывать, что Александр за свою сравнительно короткую жизнь четыре раза ездил в Орду, что в глазах многих выглядело более чем странно. По другой легенде, Александр был отравлен ордынцами, видевшими в нем некую опасность для себя. Сохранилась легенда, будто Батый сказал прибывшему к нему Александру: «Пройди сквозь огонь и поклонись моему идолу». И Александр ответил: «Нет, я христианин и не могу кланяться всякой твари». На это татарский хан будто бы с усмешкой ответил: «Ты настоящий князь». И выдал ему очередной ярлык на княжение. Александр уехал. А по дороге скончался. Яд был медленнодействующим, потому и кончина князя выглядела естественной, как от болезни. Предчувствуя скорую смерть, Александр принял постриг с именем Алексия. Между прочим, долгое время на иконах Александра изображали в монашеской одежде, и только Петр приказал писать князя в воинских доспехах.

Первоначально Александр был погребен в церкви Рождественского монастыря во Владимире. Во время похорон митрополит подошел к гробу, чтобы положить разрешительную молитву. Как утверждает легенда, пальцы князя разжались, приняли молитву и снова сжались. В 1380 году, через 117 лет после кончины князя, его мощи были вскрыты и найдены нетленными.

В 1547 году Александр Невский был канонизирован Русской православной церковью, а в начале XVIII века Петр I возвел его в чин небесного покровителя Санкт-Петербурга. Петра не покидала убежденность в политической необходимости объединения во времени и пространстве двух событий — победы Александра Невского и основания новой столицы. В представлении Петра Александр Невский был святой, ничуть не менее значительный для Петербурга, чем, скажем, Георгий Победоносец для Москвы. И если святой Александр уступал святому Георгию в возрасте, то обладал при этом неоспоримым преимуществом. Он был реальной исторической личностью, что приобретало неоценимое значение в борьбе с противниками петровских реформ.

В августе 1724 года, за полгода до кончины Петра, мощи святого Александра Невского были вновь вскрыты. При этом, как утверждает городской фольклор, произошло чудо, о котором долго говорили в Петербурге. Вот что записал 11 сентября 1885 года в своем дневнике первый американский консул в Петербурге Дж.-К. Адамс: «Когда была вскрыта могила Александра Невского, вспыхнуло пламя и уничтожило гроб. Вследствие этого был изготовлен великолепный серебряный саркофаг, в который были положены его кости, с этого времени лица, прикоснувшиеся к нему, исцеляются». С большой помпой саркофаг был перенесен из Владимира в Санкт-Петербург. По значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Караван, на котором саркофаг доставили в Петербург, царь с ближайшими сановниками встретил у Шлиссельбурга и, согласно преданиям, сам стал у руля галеры. При этом бывшие с ним сановные приближенные сели за весла.

Воинствующий атеизм послереволюционных лет породил легенду о том, что на самом деле никаких мощей в Александро-Невской лавре не было. Будто останки Александра Невского (если только они вообще сохранились в каком-либо виде, наставительно добавляет легенда) сгорели во Владимире во время пожара. Вместо мощей Петру I привезли несколько обгорелых костей, которые, согласно легендам, пришлось «реставрировать», чтобы представить царю в «надлежащем виде». По другой, столь же маловероятной легенде, в Колпине, куда Петр специально выехал для встречи мощей, он велел вскрыть раку. Рака оказалась пустой. Тогда царь «приказал набрать разных костей, что валялись на берегу». Кости сложили в раку, вновь погрузили на корабль и повезли в Петербург, где их встречали духовенство, войска и народ.

Во избежание толков и пересудов Петр будто бы запер гробницу на ключ. Легенда эта включает фрагмент старинного предания, бытовавшего среди раскольников, которые считали Петра Антихристом, а Петербург — городом Антихриста, городом, проклятым Богом. По преданию, Петр дважды привозил мощи святого Александра в Петербург, и всякий раз они не хотели лежать в городе дьявола и уходили на старое место, во Владимир. Когда их привезли в третий раз, царь самолично запер раку на ключ, а ключ бросил в воду. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, о котором с мистическим страхом не один год говорили петербуржцы. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном.

Впоследствии императрица Елизавета Петровна приказала соорудить для мощей Александра Невского специальный серебряный саркофаг, или раку. Эту гробницу весом в 90 пудов изготовили мастера Сестрорецкого оружейного завода. 170 лет она простояла в Александро-Невской лавре. Слева от нее находилась икона Владимирской Богоматери, которая, по преданию, принадлежала самому Александру Невскому. По свидетельству современников, еще при Елизавете Петровне в Петербурге сложился обычай класть на раку монетку «в залог того, о чем просят святого». Еще одна традиция стала общероссийской. Ежегодно 30 августа по старому стилю от Казанского собора к Александро-Невской лавре совершался крестный ход в память перенесения мощей святого князя. В нем принимали участие все кавалеры ордена Александра Невского, учрежденного Петром в 1725 году.

В 1922 году раку изъяли из Александро-Невской лавры и передали в Эрмитаж, а сами мощи святого Александра Невского — в Музей истории религии и атеизма, располагавшийся в то время в Казанском соборе. Только в 1989 году мощи были возвращены в Троицкий собор Александро-Невской лавры. Споры о возвращении серебряной раки продолжаются до сих пор. Руководство Эрмитажа почему-то считает, что рака, как высокохудожественное произведение искусства, должна находиться в музее, а не на своем историческом месте.

7

В начале XVII века Швеция предприняла очередную попытку овладеть приневскими землями. Во главе шведского войска стоял знаменитый полководец — граф Якоб Понтус Делагарди, слывший «вечным победителем русских». О нем напоминает гора Понтус в районе Кавголова, у подножия которой шведский полководец будто бы разбил лагерь. По воспоминаниям Дмитрия Сергеевича Лихачева, на этой горе мальчишки «находили шведские монеты, пуговицы, лезвия ножей».

О последней попытке шведов одолеть русских рассказывает одна из легенд, вошедшая в труды многих историков. Согласно этой легенде, в 1611 году Делагарди сделал привал на левом берегу Невы, в двенадцати верстах от Шлиссельбурга, в роще, которую аборигены этого края считали священной. Место это называлось «урочище Красные сосны». Во сне Делагарди увидел, как на его шее выросла сосна. С великим трудом и только с помощью злого духа он освободился от нее. В ужасе проснувшись и истолковав случившееся как предвестие близкой и насильственной смерти, Делагарди приказал поднять войско по тревоге и навсегда покинул это место. Больше на Руси он не появлялся.

Многочисленные следы шведского присутствия в Приневье переплетаются в фольклоре с метами, оставленными древними новгородцами — давними хозяевами этих земель. Многие предания связаны со старинной Шлиссельбургской крепостью. По некоторым легендам, она была основана шведами, хотя на самом деле возводилась новгородцами еще в 1323 году и называлась тогда Орешком. Исследование деревьев, использованных при строительстве, показало, что спилены они еще в XVI веке, когда остров принадлежал русским.

В Шлиссельбурге ежегодно 8 июля праздновался день Казанской иконы Божией Матери. Чудотворный образ находился в тамошнем храме и был знаменит своей древностью и замечательной судьбой. Эта православная святыня вместе с другой иконой — образом святого Иоанна Крестителя — была обнаружена вскоре после завоевания крепости русскими войсками. Она находилась в стене бывшей там шведской кирки, которая была возведена на месте православной церкви, построенной во время пребывания в Орешке новгородского архиепископа Василия. По преданиям, обе иконы были заложены в стену русскими во время уже известного нам похода Делагарди в 1611 году. Икону обнаружили благодаря чудесному свечению, исходившему от стены, в которой она была замурована.

Там же, в Шлиссельбургской крепости, утверждает одно из преданий, есть башня, называемая флажной: на ней поднимался флаг крепости, а в подвалах этой башни находился подземный ход протяженностью 12 верст. Из него можно было выйти в прибрежную липовую рощу, к остаткам древних пещер. Народная молва относит устройство этого потайного хода к временам новгородцев. Согласно бытующей в Шлиссельбурге легенде, есть в крепости и другой подземный ход, он проложен под руслом Невы. Там же находилась и камера, в которой, как утверждает предание, «утонула несчастная княжна Тараканова, а в Петропавловской крепости погибла какая-то другая женщина».

Старинными легендами и преданиями овеян Красный замок в Румболовском парке города Всеволожска. Говорят, что замок был построен неким шведом для того, чтобы войска могли в нем отдохнуть перед последним броском к острову Орехову и к крепости Ниеншанц, а в случае отступления и укрыться здесь от неприятеля. Правда, другие легенды рассказывают иное. Будто бы Красный замок когда-то был придорожной лютеранской киркой, где воины Делагарди молились перед походом на Орехов.

Древней легендой отмечено и место Фарфорового завода, основанного повелением императрицы Елизаветы Петровны в 1756 году. При Петре здесь было небольшое поселение невских рыбаков и стоял деревянный храм, позднее перестроенный в каменную церковь. В этой церкви был старинный колокол весом около тридцати пудов. «По рассказам, колокол был найден в земле при постройке каменной церкви, на месте которой в старину стояла шведская кирка, — пишет М. И. Пыляев в книге „Забытое прошлое окрестностей Петербурга“. — По другим преданиям, колокол „для созывания рабочих“ висел на башне конторы кирпичных заводов, устроенных Петром I. Контора находилась на другом берегу Невы…»

На Неве, за Александро-Невской лаврой в свое время находилась дача светлейшего князя Потемкина, пожалованная ему Екатериной II. В лесу, окружавшем дачу, было два озера, от которых место это и получило название Озерки. Одно из этих озер — в районе нынешнего Глухоозерного переулка — так и называлось: Глухое. По преданию, в нем шведы затопили при отступлении свои медные пушки.

В Суйде, в имении графа Ф. М. Апраксина, пожалованном ему Петром I после освобождения края от шведов, появился пруд, выкопанный будто бы пленными неприятельскими солдатами. Очертания пруда имеют форму натянутого лука. По местному преданию, такая необычная форма его берегам была придана сознательно, чтобы «лук» был направлен в сторону Швеции.

Заметные остатки шведских укреплений сохранились в Павловске. Там при слиянии реки Славянки с ручьем Тызвой и сегодня возвышаются редкие в этих местах холмы, на одном из которых при Павле I, в 1795–1797 годах, архитектор Винченцо Бренна построил романтический средневековый замок Бип — крепость, название которой в народе превратили в аббревиатуру и расшифровывали то как «Бастион Императора Павла», то как «Большая Игрушка Павла». Говорят, что построена она здесь не случайно. Если верить преданию, под этими холмами погребены развалины фортификационных сооружений шведского генерала Крониорта, над которым именно здесь одержал победу генерал-адмирал граф Апраксин. Легенда это или исторический факт, до сих пор неизвестно. Мнения историков по этому поводу разнятся. Но на въездных воротах крепости Бип в свое время была укреплена памятная доска с героическим мемориальным текстом: «Вал сей остаток укрепления, сделанного шведским генералом Крониортом в 1702 году, когда он, будучи разбит окольничим Апраксиным, ретировался через сей пост к Дудоровой горе».

До сих пор мы говорили о конкретных, реальных, зримых следах шведского присутствия в Приневье. Но есть и другие, невидимые меты их пребывания. Так, например, одна из легенд рассказывает о том, что в 1300 году во время основания в устье Охты шведской крепости Ландскроны солдаты убили деревенского колдуна и принесли в жертву дьяволу несколько местных карелок. «Едва святотатство свершилось, — утверждает легенда, — по ночному лесу разнесся ужасающий хохот и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель».

Долгое время точное место этого страшного происшествия оставалось неизвестным. Просто местные крестьяне из поколения в поколение передавали, что шведы когда-то «осквернили древнее капище» и место, где оно находилось, стало проклятым, хотя повторимся, никто не знал, где оно находится. Время от времени интерес к давней легенде неожиданно обострялся. Так, в самом начале XIX века при рытье Обводного канала вблизи Волкова кладбища строители вдруг отказались работать, ссылаясь на «нехорошие слухи» об этих местах. Говорят, генерал-лейтенант Герард, руководивший строительством, только силой сумел заставить рабочих возобновить работу, примерно и публично наказав одних и сослав на каторгу других.

А еще через сто лет на участке Обводного канала от Борового моста до устья реки Волковки вообще стали происходить странные и необъяснимые явления. Все мосты на этом участке канала стали излюбленными точками притяжения городских самоубийц. Они кончали счеты с жизнью, бросаясь в воду по преимуществу именно с этих мостовых пролетов. По городу поползли слухи, что это проснулся дух Обводного канала, который будет требовать жертвы каждые три года. И действительно, по статистике, большинство самоубийств случались в год, который оканчивается на цифру три или кратен трем. Напомним, что в языческом арсенале старинных финских поверий цифра три самая мистическая. По преданиям потомков древних финно-угорских племен, в районе Обводного канала в давние, незапамятные времена находились два лабиринта, или «узелки», как их называли финны. В их верованиях «узелки» связывают богов с миром живых и миром мертвых.

Между тем самоубийства происходили с поразительной регулярностью, и их количество росло от года к году. А в 1923 году в районе современного автовокзала на Обводном канале строители наткнулись под землей на странные, испещренные непонятными надписями гранитные плиты, расположенные в виде круга. Возможно, это и были следы древнего капища, оскверненного некогда шведскими солдатами.

Но вернемся к последовательности нашего повествования. Многие эпизоды давнего русско-шведского противостояния нашли своеобразное отражение в устном народном творчестве, превратившись в незабываемые героические и романтические легенды. Вот некоторые из них.

На окраине современного города Кировска чуть ли не сто лет стоял памятник Петру I, сооруженный в XIX веке четырьмя братьями: Николаем, Михаилом, Афанасием и Никитой Кирилловыми по завещанию их отца, мастерового Спиридона, в молодости лично знавшего Петра I. К сожалению, памятник не сохранился. В Великую Отечественную войну, во время ожесточенных боев на Невском пятачке он был разрушен. Среди местных жителей бытует предание о причинах появления памятника. Согласно ему, в 1702 году, направляясь с войском к Нотебургу, как называли шведы древний Орешек, Петр решил лично разведать обстановку и для этого вознамерился залезть с подзорной трубой на самую высокую сосну. Но один из солдат Преображенского полка опередил царя и сам полез на сосну. Откуда-то грянул выстрел — и солдат замертво упал на землю. По случаю чудесного спасения жизни государя и заложили будто бы памятник.

Невдалеке от знаменитых Путиловских ломок, плитняк из которых широко использовался при строительстве Петербурга, в конце XIX века еще стояла так называемая красная сосна. Согласно местному преданию, под этой сосной Петр Великий провел последнюю ночь перед «взятием Нотебурга, а Россия, — как напыщенно писал журнал „Живописная Россия“, — последнюю ночь перед своим возвращением к новой жизни».

Шведский гарнизон Нотебурга капитулировал 12 октября 1702 года. Этому предшествовали десятидневная осада и жестокая артиллерийская бомбардировка крепости.

Вот легенда, записанная в наши дни известной собирательницей фольклора Н. А. Криничной:

«Долго и безуспешно осаждали русские войска крепость Орешек. Царь Петр употреблял все способы, чтобы поскорей овладеть твердыней. <…> Порешили усилить канонаду, направляя орудия преимущественно в один пункт, чтобы разбить стены и потом в образовавшуюся брешь направить штурмующие колонны.

Несколько дней стреляли беспрерывно. Наконец с батарей донесли, что стена разрушена. Русские возликовали и, так как дело было к вечеру, решили на следующее утро напасть на крепость.

Рано утром Петр с другими военачальниками поднялся на холм взглянуть на бреши и был поражен, увидев, что разбитые стены стоят как ни в чем не бывало, даже чуть новее стали.

Разгневался царь ужасно и хотел было всех пленных шведов предать лютой казни, но тут один из них выступил вперед и вызвался объяснить, в чем дело.

— Ваше величество, — сказал он, — русские войска уже не раз разрушали стены крепости, но мои соотечественники каждый раз пускались на хитрость. За ночь они сшивали рогожи, красили их под цвет камня и закрывали ими проломы в стене. Издали казалось, будто и впрямь новая стена возведена.

— Хорошо же, — возразил Петр, — мы перехитрим шведов.

Он приказал пленных отвести в место, где они содержались, а войскам наделать побольше чучел из соломы, одеть их в солдатскую форму и разместить на плотах. Управлять плотами назначил несколько человек охотников.

Незадолго до полудня плоты двинулись по Неве к крепости. Шведы открыли адский огонь. Несколько плотов было разбито калеными ядрами, но уцелевшие подвигались все вперед и вперед. Ужас охватил мужественный гарнизон при виде надвигавшихся на них русских солдат, бесстрашно идущих под градом свинца.

Плоты приблизились, обезумевшие от страха шведы поспешили вынести ключи и сдаться на полную волю царя. В то время как городские власти изъявляли русскому государю покорность, на крепостной башне пробило полдень. Петр снял шляпу и перекрестился.

В память взятия Орешка с того самого дня и до сих пор ровно в полдень производится торжественный звон колоколов».

Есть и другое, еще более героическое предание о штурме этой крепости. Оно гласит, что через несколько часов после начала штурма даже «решительный и бескомпромиссный Петр» засомневался в целесообразности продолжения боя. Солдаты гибли во множестве, а успеха это никакого не приносило. Петр послал гонца к командующему Голицыну с требованием прекратить осаду крепости. Согласно преданию, в ответ на это Михаил Михайлович Голицын будто бы сказал: «Передай государю, что отныне я принадлежу Господу». И не только не прекратил штурм, но, как рассказывают легенды, велел оттолкнуть от берега лодки, чтобы солдаты по слабости или малодушию не могли ими воспользоваться.

В легендах и преданиях сохранились и другие свидетельства героизма русских воинов. В одном из исторических преданий рассказывается об одноруком коменданте Нишлотской крепости Кузьмине, который в ответ на требование шведов сдать крепость будто бы ответил: «Рад бы отворить ворота, но у меня одна рука, да и в той шпага».

Важнейшим событием Северной войны в преддверии основания Петербурга стало взятие шведской крепости Ниеншанц.

История крепости на левом берегу реки Охты при впадении ее в Неву началась в те стародавние времена, когда на древнем торговом пути «из варяг в греки» новгородцы построили сторожевой пост, вокруг которого возникло поселение под названием Канец. По некоторым финским легендам, на месте этого поселения, которое финны именовали Хированиеми, в дофинские времена находилось языческое капище древних славян. Это будто бы подтверждалось топонимом Хированиеми, «сходным по звучанию с названием древнеславянских культовых мест — Хореев, известных в Европе».

В 1300 году, как об этом свидетельствует Софийская летопись, сторожевой пост Канец захватили шведы и переименовали в Ландскрону. В 1301 году сын Александра Невского Андрей отвоевал его у шведов, но через два с половиной столетия шведы вновь возвратили себе этот важный стратегический пост. Теперь они возвели здесь портовый город Ниен и крепость для его защиты — Ниеншанц. К началу XVIII века крепость представляла собой пятиугольное укрепление с бастионами и равелинами, орудия которых контролировали всю панораму обоих невских берегов.

Как мы знаем, в ночь на 1 мая 1703 года русские войска овладели Ниеншанцем. По одной из легенд, взятию крепости способствовал не то русский лазутчик, вошедший в доверие к шведам, не то некий швед, предавший своих соотечественников. Во всяком случае, ворота крепости, едва к ним подошли русские солдаты, неожиданно распахнулись настежь. Может быть, именно это внезапное появление петровских войск внутри крепости породило другую легенду, согласно которой шведы не успели спасти несметные «сокровища Ниена». Будто бы сразу после начала осады они начали рыть подземный ход, чтобы либо вывезти драгоценности за пределы крепости, либо спрятать их в подземелье до лучших времен. Однако «вмешались пресловутые петербургские грунты», и сундуки с золотом затопило невской водой. Добраться до них шведы уже не успевали и поэтому смогли только «искусно замаскировать следы подземных работ».

Некогда на развалинах поверженного Ниеншанца рос древний дуб, который Петр I будто бы лично посадил на братской могиле воинов, погибших при взятии крепости. Ограда вокруг него была сделана из пушек, извлеченных со дна реки Охты. Легенда эта документального подтверждения не находит. Однако в старом Петербурге ей настолько верили, что к 200-летию города была даже выпущена юбилейная почтовая открытка с изображением мемориального дуба и надписью: «Дуб Петра Великого, посаженный в 1704 году на Мал. Охте». Насколько нам известно, это единственное изображение старого дуба. Правда, многие утверждают, что петровский дуб давно погиб, а на его месте находится дуб более позднего происхождения. Еще говорят, что и надмогильного холма вообще будто бы никогда не было. Так ли это, автор не знает. Пусть дуб на территории исчезнувшей крепости Ниеншанц будет еще одной легендой нашего города.

По другой легенде, Петр на месте разрушенного Ниеншанца посадил четыре мачтовых дерева — «в знак выхода России к четырем морям».

По законам военного времени начала XVIII века судьба завоеванной неприятельской крепости решалась просто. Ее должны были либо укрепить и заселить воинским гарнизоном победителей, либо разрушить и снести с лица земли. Если верить фольклору, через пару дней после взятия Ниеншанца Петр приказал сровнять его с землей, будто бы сказав при этом: «Чтобы шведского духа тут не было». Отказался даже использовать строительный материал для возведения новой крепости.

Новую крепость для защиты отвоеванных земель Петр решил строить на новом месте. До основания северной столицы оставалось менее двух недель.

От Алексея до Алексея,

или

Городской фольклор и проклятие Дома Романовых

№ 11, 2012 г.

1

Одним из самых спорных и противоречивых наследий, доставшихся нам от незапамятных первобытных времен, является языческий ритуал проклятия, основанного на уверенности в магической силе слова. В античные времена голосовые или письменные проклятия входили обязательной составной частью в обряд колдовства, направленного на причинение вреда, отмщения или наказания. Проклятия насылались на врагов, нарушителей договоров, клятвопреступников. Проклятия освящались именами многочисленных богов, которыми клялись колдуны. С появлением христианства церковь объявила колдовство опасным пережитком язычества, в результате чего колдунов подвергали жесточайшим наказаниям, а проклятие постепенно выродилось в простонародную брань.

Однако полностью изжить институт проклятия не удалось, и в 451 году нашей эры на Халкидонском вселенском соборе право что-либо или кого-либо проклинать церковь присвоила себе, назвав это действо анафемой. Впрочем суть, и по форме, и по содержанию осталась все той же. Предать анафеме — это и значило «проклясть», или на языке клириков: «отлучить от церкви». Напомним, что «anathema» в переводе с греческого и есть «проклятие».

Понятно, что общество, которое однажды столкнулось с таким опасным явлением, как проклятие, должно было выработать социальную систему противодействия ему. Так еще в языческие времена появился тотем — знак племенной общности, рода или отдельного человека. Чаще всего это было изображение животного, с которым человек или род связывал свое происхождение. С языка одного из североамериканских племен тотем и переводится как «род». Тотемизм как одна из ранних форм религии поддерживался неколебимой верой в возможность постоянного воплощения тотема в новорожденных членов рода. Тотему оказывался специальный культ поклонения. В представлении первобытных людей тотем обладал сверхъестественной магической силой и мог защитить от стихийных бедствий, от врагов, от человеческих проклятий. В его охранительные способности свято верили.

Под давлением монотеизма тотемы начали постепенно терять свои священные функции. Однако сами по себе эти функции никуда не исчезли. Просто их возложили на другие предметы религиозного культа. В христианстве ими стали иконы. Очевидную связь христианской иконы с языческим тотемом церковь даже не оспаривала. Иначе она бы не рекомендовала каждому верующему христианину иметь в доме так называемую именную икону с изображением святого, именем которого человек назван.

Кроме именных, существуют семейные иконы, то есть иконы целого рода, призванные защищать и охранять всю фамилию. Такие иконы особенно чтимы. Для их хранения строятся церкви. Устанавливаются специальные праздники. Предания о них передаются из поколения в поколение. О них слагают героические легенды. Такой семейной иконой для рода Романовых стала икона Казанской Божией Матери.

Икона имеет давнюю историю. Согласно одному из старинных преданий, впервые она явилась русским воинам при взятии Казани в 1552 году. По другому преданию — в 1579 году. Будто бы десятилетняя казанская девочка Матрена увидела во сне Богородицу, которая показала ей место, где под золой сгоревшего дома спрятан образ, написанный на кипарисовой доске. Икону она и в самом деле обнаружила, а когда выросла, основала на этом месте Казанский Богородицкий монастырь и стала его первой настоятельницей. Первое время икона хранилась в монастыре, затем ее перевезли в Москву. С ней, если верить фольклору, народное ополчение под предводительством князя Дмитрия Пожарского в 1612 году шло освобождать Москву от поляков. По преданию, перед походом на Москву она трижды являлась во сне и Кузьме Минину. С тех пор ее объявили чудотворной. В России она почиталась особо. С 1613 года, после избрания на русский престол первого царя из рода Романовых, Михаила Федоровича, икона казанской Богоматери стала семейной реликвией царского дома. В фольклоре известно пророчество святителя Митрофана Воронежского, который сказал Петру I, что «пока Казанская икона в городе апостола Петра, враг не сможет войти в него». В 1710 году Петр I принял решение перевезти ее из Москвы в Петербург. Во время Отечественной войны 1812 года казанская святыня дошла с русскими войсками до Парижа. Сыграла казанская икона определенную роль и во время Великой Отечественной войны.

Судьба иконы, если верить фольклору, окрашена в напряженные драматические тона. По одной легенде, в 1904 году ее похитили, и то ли она была изрублена топором, то ли хранилась в каких-то тайниках в Ярославле. Согласно другой легенде, после революции она была обменена большевиками на продовольствие. Согласно третьей — в 1917 году ее все-таки спасли и вывезли из России. Долгое время она хранилась в Ватикане, и только в 2004 году Папой Римским Иоанном Павлом II была возвращена Русской православной церкви.

В свое время с иконы были сделаны списки, которые Русская церковь также признает чудотворными. В фольклоре сохранились свидетельства многочисленных чудес, творимых иконой. Так, в 1942 году будто бы по «негласному поручению Сталина» ее в обстановке полной секретности привезли в Сталинград, погрузили на самолет, который накануне наступления облетел позиции советских войск. Солдаты будто бы видели над Волгой некое знамение, после чего ударили жестокие морозы, коренным образом изменившие ситуацию под Сталинградом в пользу советских войск. В 1945 году икону Казанской Богоматери будто бы привезли в Кёнигсберг. Немецкие солдаты рассказывали, что перед самым началом штурма города русскими войсками «в небе появилась Мадонна». После этого у них отказало оружие, и они «падали на колени, поняв, кто помогает русским».

С 1940 года чудотворная икона хранилась в Князь-Владимирском соборе. Говорили, что икону Казанской Божией Матери в городе оставили намеренно. Она продолжала «чудесным образом его защищать». В самые тяжкие дни войны митрополит Гор Ливанских Илия Салиб уединился в подземелье и, постясь, молился о спасении России. Через трое суток ему будто бы было видение. Перед ним стояла Богоматерь, которая трижды повторила: «Успеха в войне не будет, доколь не отворятся все храмы, монастыри и не выпустят из тюрем всех священнослужителей для богослужений. Пусть вынесут икону Казанскую в Ленинграде и обнесут вокруг города». Бытует легенда о том, что в январские дни 1944 года икону вынесли из храма, вывезли на фронт и пронесли по всем воинским частям, готовившимся к историческому прорыву блокады. Верующие убеждены, что без этого он не совершился бы.

Но вернемся в XVIII век. В Петербурге икона первоначально хранилась в церкви Рождества Богородицы на Посадской улице Петербургской стороны, затем — в Троицком соборе, что стоял на одноименной площади. В 1737 году, при императрице Анне Иоанновне, специально для чудотворной иконы возвели церковь Рождества Богородицы на Невской перспективе. Она находилась там, где сейчас раскинулся сквер перед Казанским собором. В народе церковь называли Казанской. Полагают, что она строилась по проекту одного из первых петербургских зодчих Михаила Земцова. Ее величественная многоярусная колокольня со шпилем являлась заметным украшением Невской перспективы, которая к тому времени еще не успела стать главной улицей города и была застроена в основном двухэтажными домами. Во второй половине XVIII века роль этой магистрали стала меняться, и к концу столетия облик ветшавшей церкви уже не соответствовал новому назначению Невского проспекта.

В 1801 году для иконы начали строить Казанский собор по проекту замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, которого петербургская молва упорно считала внебрачным сыном графа Александра Сергеевича Строганова. Поводом для таких слухов послужили некоторые факты из биографии зодчего. Воронихин воспитывался в доме графа. Строганов покровительствовал ему в получении важнейших правительственных заказов. Наконец, участию Строганова в судьбе архитектора приписывали успешное продвижение Воронихина по службе в Академии художеств. В самом деле, в списке участников объявленного Павлом I конкурса на проектирование Казанского собора имени бывшего крепостного графа Строганова вообще не было. В конкурсе участвовали такие известные архитекторы, как Камерон, Кваренги и Тома де Томон. И тем не менее в 1800 году неожиданно для всех проектирование и строительство собора поручается практически никому не известному Воронихину. Не иначе как протеже Строганова.

В чем только не обвиняли Воронихина его завистники, соперники и просто недоброжелатели на протяжении всего строительства. Распространилась легенда, что он составил проект собора по плану, начертанному архитектором Баженовым для парижского Дома инвалидов. По другой легенде, проект собора представлял собой не что иное, как часть неосуществленного проекта одного крыла Кремлевского дворца того же Баженова. Еще одна легенда утверждала, что Казанский собор является точной копией собора Святого Петра в Риме.

Павел I и в самом деле хотел видеть в Казанском соборе копию собора Святого Петра. Это было его горячим желанием. Однажды, как об этом пишет сардинский посланник Жозеф де Местр, в Петербурге распространился слух, дошедший и до него. В беседе с кем-то Павел I будто бы проговорился, что в будущем Казанском соборе ему хотелось бы видеть «немного от Святого Петра и немного от Санта Мариа Маджоре в Риме». Может быть, сказанное посланником сардинского короля и правда, но это желание императора по многим причинам противоречило архитектурному замыслу Воронихина. И главной из этих причин была невозможность включить такую «копию» в структуру Невского проспекта.

В соответствии с жесткими канонами культового строительства алтарная часть собора должна располагаться в его восточной части, а вход — в западной. При этом колоннада, задуманная Воронихиным, оказалась бы со стороны Большой Мещанской (ныне Казанской) улицы. Преодолеть эту сложность помогла блестящая идея архитектора. Он предложил соорудить грандиозную четырехрядную колоннаду со стороны северного фасада собора, выходящего на Невский проспект. Она, с одной стороны, удовлетворит тщеславие Павла, с другой — превратит собор в центр целого архитектурного ансамбля.

К сожалению, полностью проект осуществлен не был. По замыслу Воронихина еще одна такая же колоннада должна была украсить противоположный, южный, фасад храма.

Недостает собору и другой существенной детали, задуманной Андреем Воронихиным. Центр колоннады со стороны Невского проспекта, согласно проекту, должны были украшать две мощные фигуры архангелов, каменные пьедесталы для которых и сегодня можно увидеть. До 1824 года на них стояли гипсовые статуи архангелов. На бронзовые, как это предполагал зодчий, их так и не смогли заменить. В народе родилась легенда о том, что архангелы сами не хотят занять предложенные им места. И так будет до тех пор, пока, как говорится в легенде, «в России не появится мудрый, правдивый и честный правитель».

В чертежах утвержденного варианта проекта собора перед зданием храма показан обелиск. С одной стороны, он, по мысли архитектора, определял центр всей композиции, с другой, как утверждают некоторые источники, — указывал бы место разобранной церкви Рождества Богородицы. В книге «Казанский собор» А. Аплаксин отметил, что, как ни странно, «в делах построения Казанского собора не имеется дела или упоминания о построении обелиска, и на воронихинских чертежах показан только план его. Существует предание, по которому указанный обелиск был сделан из дерева и выкрашен под гранит». Как было на самом деле, судить не беремся. Во всяком случае, на живописном полотне Ф. Я. Алексеева «Вид Казанского собора со стороны Невского проспекта», созданном в 1811 году, и на акварели Б. Патерсена с тем же названием и того же времени он присутствует, а на знаменитой «Панораме Невского проспекта» В. С. Садовникова 1830 года его уже нет.

2

Новые времена в представлении о проклятиях ничего не изменили. Церковь продолжает предавать анафеме, а народ — проклинать. Наиболее значительные проклятия сохранились в арсеналах городского фольклора.

Согласно общеевропейской, а может быть, и мировой традиции, проклятия сопровождали практически все королевские, царские и императорские династии на протяжении всего их существования. Русская династия Романовых в этом смысле исключением не стала. Едва первый из Романовых — юный Михаил Федорович — взошел на царский трон, так сразу же, если верить фольклору, на весь его род, как из рога изобилия, посыпались проклятия. И первое проклятие Дому Романовых произнесла небезызвестная Марина Мнишек, супруга сначала Лжедмитрия I, а затем и Лжедмитрия II.

Марина была дочерью польского шляхтича Юрия Мнишека, одним из первых поддержавшего безродного авантюриста Григория Отрепьева, объявившего себя воскресшим царевичем Дмитрием. Она была хорошо образованна, умела писать, чем не могли похвастаться многие высокородные мужчины того времени. Кроме желания обратить Русь в католичество, Марина мечтала приобщить русских к современным благам европейской цивилизации. Так, например, ей принадлежит честь первой привезти в Россию вилку. До нее на Руси ели только руками. Причем, увидев, как она пользуется этим необычным столовым приспособлением для еды, похожим на рогатину, русские дворяне и духовенство обвинили ее в бесовстве. В народе ее прозвали: «Маринка-безбожница», «Еретица», «Колдунья».

По вступлении Лжедмитрия I в Москву Марина, мечтавшая стать русской царицей, была отдана замуж сначала за него, а затем, после убийства самозванца, насильно уложена в постель Лжедмитрия II. В 1606 году она была помазана на царство, и в момент убийства своего второго мужа была на последнем месяце беременности. Вскоре появился на свет младенец Иван, который, что бы там ни говорили историки, формально являлся наследником русского престола. По аналогии с прозвищем своего отца, известного в истории как Тушинский вор, мальчика прозвали «Ворёнком». Понятно, что он представлял несомненную опасность для только что избранного на царство первого Романова — Михаила. Мальчика обманом взяли у находившейся в заточении Марины, уверив мать, что новый царь не будет мстить ребенку. Марина поверила. Однако в октябре 1614 года Иван был повешен. По преданию, Марина Мнишек, узнав об этом, в отчаянии прокляла весь род Романовых вплоть до последнего царя, «пока вся династия не угаснет».

Трагична была судьба и самой Марины. Согласно московским источникам, она умерла в тюрьме «с горя». По одной из легенд, Марина была заточена в Круглой башне Коломенского кремля. В народе сохранилось ее фольклорное название: «Маринкина башня». Польские же историки утверждают, что Марина Мнишек была не то утоплена, не то задушена по приказанию самого Михаила Федоровича.

Проклятие Марины Мнишек породило целую серию и других предсказаний гибели династии Романовых, которые с пугающей периодичностью стали появляться в России. Уже в 1660-х годах некий монах пророчил смерть всем Романовым, которые решаться связать свою судьбу с Долгорукими. Возможно, отрицательная реакция на отношения рода Долгоруких с царским родом Романовых подпитывалась давними воспоминаниями. В 1573 году пятой женой Ивана Грозного стала боярыня Мария Долгорукая. Не прожив и суток после свадьбы, она умерла. Историки настаивают на том, что причина ее смерти так и осталась неизвестной. Однако если верить семейным преданиям Долгоруких, несчастная была утоплена своим мужем после первой брачной ночи.

Вражда между двумя старинными русскими родами продолжилась и при первом Романове — Михаиле. Особенно острую форму она приобрела при выборе невесты для юного царя. Ослушавшись мать, Михаил выбрал себе в невесты боярскую дочь Марию Хлопову. Мать была в бешенстве и с помощью дворцового лекаря объявила Марию больной и непригодной для замужества с царем. Женили Михаила на Марии Долгорукой из древнего рода Рюриковичей. Свадьбу сыграли в 1624 году. Однако через несколько дней Мария заболела, а через пять месяцев умерла. В народе ее смерть сочли Божьей карой за оскорбление ни в чем не повинной Марии Хлоповой.

О давней вражде двух родов в обществе хорошо помнили, однако о пророчестве забыли. И вспомнили сразу же после безвременной кончины юного императора Петра II, случившейся в 1730 году неожиданно, за несколько дней до его свадьбы с Екатериной Долгорукой. Еще через полтора столетия это страшное пророчество вновь нашло подтверждение в трагической гибели императора Александра II, произошедшей после накануне его венчания уже с другой Долгорукой, но тоже Екатериной, известной княгиней Юрьевской, вот-вот готовой стать императрицей Екатериной III.

Но вернемся в начало XVIII столетия, которое было отмечено целым рядом проклятий царскому роду. Наиболее зловещими из них стали проклятия Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I, отставленной им и насильно заточенной в монастырь, и проклятия ее сына — опального царевича Алексея, вздернутого по приказанию отца на дыбу в одном из казематов Петропавловской крепости.

Первая жена Петра I Евдокия Лопухина, мать царевича Алексея, принадлежала к старинному боярскому роду. Невестой Петра она стала исключительно благодаря выбору матери юного царя Натальи Кирилловны, которая надеялась, что обедневший, мелкопоместный, но многочисленный род Лопухиных будет ревностно стоять на страже интересов ее сына. Кстати, Лопухина стала последней российской царицей, русской по происхождению. После нее все отечественные императрицы, начиная с второй жены Петра I Марты Скавронской, унаследовавшей русский трон после его смерти, и до супруги последнего императора Николая II Александры Федоровны были иностранками.

Воспитанная в строгих семейных традициях московского дворянства, Евдокия не могла примириться с бурной и энергичной жизнью своего мужа, с его постоянными отлучками из дому, с его любовью к широкому застольному веселью, со всей его деятельностью по преобразованию страны на иностранный лад. Да и сам Петр так и не смог полюбить данную ему матерью жену. Порою он ее просто не замечал, проводя дни и ночи в Лефортовой слободе, в обществе немецкой красавицы Анны Монс. Дело стремительно катилось к разрыву семейных отношений. Однако церковь разводы не одобряла, подменяя их сложившимся на Руси обычаем добровольного или насильственного пострига. Петр не раз устно и письменно, лично и через посредников предлагал Евдокии совершить этот акт отказа от семейной жизни. И каждый раз сталкивался с категорическим отказом. Однажды в гневе, если верить легенде, он даже намеревался казнить Евдокию, тем более что поводов для этого было вполне достаточно: и неоднократное неповиновение воле царственного супруга, и открытое недовольство его деятельностью, и дружба с неугодными людьми. Говорят, от такого развития событий предостерег, а затем и отговорил Петра Франц Лефорт.

Наконец терпение монаршего супруга иссякло. В 1698 году по требованию Петра Евдокия под именем Елены была насильно пострижена в монахини суздальского Покровского монастыря. В Суздале к новой монахине относились благосклонно. Ее жалели, называли царицей и, когда звонил монастырский колокол, говорили: «Царица плачет». Затем монахиню Елену перевели в Ладожско-Успенский монастырь. Здесь она тоже оставила память о себе в местном городском фольклоре. Речку Ладожанку, что течет под стенами монастыря, в народе до сих пор зовут «Елена». При Екатерине I Евдокию Лопухину содержали в Шлиссельбургской крепости. И только с воцарением на русском престоле ее внука — императора Петра II Евдокию перевели в московский Новодевичий монастырь, где ей назначили большое содержание и оказывали царские почести.

С именем Евдокии Лопухиной петербургский городской фольклор связывает появление знаменитого пророчества-поговорки «Быть Петербургу пусту!», или, как говорили в XVIII веке, «Санкт-Петербурху пустеет будет!». Будто бы именно она, то ли пророча, то ли просто мечтая о том, что когда-нибудь Петр забросит свой «парадиз», который наконец-то погибнет, сгинет с лица земли, и вернется к ней, своей законной жене, обронила сгоряча эту опрометчивую фразу. Тут же на лету ее подхватили противники петровских преобразований и умело превратили в формулу неприятия новой столицы и вообще всех петровских нововведений и его самого — Антихриста.

Однако, по одной из легенд, эта знаменитая формула принадлежит вовсе не ей, монахине Елене, а ее сыну царевичу Алексею Петровичу. Понятно, что с абсолютной достоверностью авторство установить невозможно. Да это и не важно, тем более что сама формула носит откровенно выраженный фольклорный характер. И в данном случае не имеет значения, сама ли Лопухина произнесла эту фразу, или она пробилась к бывшей царице сквозь толщу монастырских стен. Гораздо важнее тот факт, что слово, которым широко и умело пользуются на протяжении вот уже трехсот лет существования Петербурга, было найдено.

История взаимоотношений царя Петра с его сыном и наследником царевичем Алексеем отличается поистине античным драматизмом. Чуть ли не с самого рождения Алексея отец и сын были друг другу чужими людьми. Старший сын царя от нелюбимой Евдокии Лопухиной до восьми лет воспитывался матерью и с детства впитал враждебность родителей друг к другу. Семейная жизнь царевича тоже не сложилась. Он женился на немецкой принцессе Шарлотте Софии, судьба которой в России оказалась драматичной.

Петр I сам подыскал невесту своему сыну в одном из немецких княжеств. Молодые люди познакомились в 1710 году, и Алексей сразу невзлюбил Шарлотту. Он слезно просил отца подобрать ему другую невесту, но Петр был непреклонен. Дело закончилось подписанием брачного контракта, после чего, по словам Костомарова, «придали этому вид, будто царевич избрал себе супругу добровольно». Все это не могло не сказаться на судьбе юной принцессы. Супруги оставались чужими друг другу людьми. Алексей был груб и, как свидетельствуют современники, с женой обращался дурно.

В России Шарлотта оставалась лютеранкой, отказавшись принять православие. Вероятно, благодаря этому обстоятельству ее называли «Шведкой». Шарлотта родила Алексею дочь Наталью, умершую в раннем возрасте, и сына Петра, будущего императора Петра II. Однако накануне вторых родов заболела скоротечной чахоткой и через две недели после рождения сына скончалась. По официальным данным, Шарлотту торжественно, в полном соответствии с титулом кронпринцессы, великой княгини, наследницы, данным ей Петром I еще в 1713 году, похоронили в Петропавловском соборе.

Дальнейшая история Шарлотты приобретает черты легенд, мифов и вымыслов. В 1771 году в парижском предместье в весьма преклонном возрасте скончалась некая госпожа Д’Обан. Неожиданно разнесся слух, что это не кто иная, как невестка русского царя Петра I, которую «долго мучил муж-тиран, пытавшийся даже отравить ее». В некоторых источниках называется даже количество таких попыток — девять раз. И каждый раз принцесса выживала исключительно благодаря противоядию, даваемому ей преданным лекарем. По некоторым сведениям, Алексей Петрович хотел избавиться от законной супруги, чтобы жениться на «русской барышне из рода Нарышкиных». В конце концов принцесса, не выдержав издевательств, после рождения сына прикинулась мертвой и при помощи верной графини Кенигсмарк смогла бежать из России. Сначала она жила в Европе, затем переехала в Америку, где «вышла замуж за капитана Д’Обана». В конце жизни она покинула Америку и переехала в Париж, где и скончалась.

Масла в огонь разрастающихся до невероятных размеров слухов подлил прусский король, до которого дошли легенды о своей соотечественнице. В одном из писем он писал: «Поверьте, в России убивать умеют, и если при дворе кого-то отправляют на тот свет, ему уже не воскреснуть». В пользу того, что легенда о бедной немецкой принцессе имела в Европе широкое распространение, говорит и тот факт, что она дошла до Вольтера, который, впрочем, пренебрежительно назвал ее басней.

Ко всему сказанному надо добавить, что захоронение Шарлотты в Петропавловском соборе утеряно.

Но вернемся к судьбе самого царевича. Алексей активно выступал против всех преобразований отца в области политики, экономики и просвещения, чем вызывал еще большую его ненависть. Их отношения с каждым годом все обострялись, что неминуемо должно было привести к трагической развязке.

Алексей понимал это и, страшась отцовского гнева, однажды вместе со своей любовницей Ефросиньей бежал за границу. Но и там его настигла властная рука отца и монарха. Во что бы то ни стало вернуть царевича в Россию Петр поручил одному из умнейших своих дипломатов — хитроумному и беспринципному Петру Андреевичу Толстому, Иуде Толстому, как его называли современники, человеку беспринципному, готовому оказывать Петру любые услуги, только бы умалить перед ним свою старую вину за участие в стрелецком мятеже. Толстой обыскал всю Европу и нашел-таки царевича в Италии, чтобы затем хитростью и посулами, шантажом и обманом вернуть его в Петербург.

Алексея заточили в Петропавловскую крепость, где он в 1718 году после нечеловеческих пыток скончался. По одному из преданий, в ночь перед казнью царевича Петр позвал нескольких близких людей и, «обливаясь слезами, приказал умертвить наследника». При этом присутствовала и верная подруга царя — Екатерина. Как утверждает легенда, она всячески старалась облегчить тяжкую участь царя, «приносившего на алтарь отечества страшную жертву — своего сына».

Так или иначе, Алексей скончался. По указанию Петра он был похоронен в недостроенном Петропавловском соборе. Будто бы затем, чтобы все ходили и топтали прах предателя дела отца своего. Вскоре родилась легенда о том, что Петр приказал установить над могилой сына гигантский шпиль, напоминающий языческий «осиновый кол», вонзенный в сердце преступника. Дабы крамола, исходящая от праха царевича, не распространилась по Руси.

А вокруг смерти Алексея рождались слухи и слагались легенды. Говорили, что его «тихо придушили по указанию отца. И событие это надолго стало предметом взволнованных пересудов среди жителей Петербурга». Еще одну легенду записывает в своих «Table talk» Пушкин. «Царевича Алексея положено было отравить ядом. Денщик Петра Первого Ведель заказал оный аптекарю Беру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав, для чего требуется яд, разбил склянку об пол. Денщик взял на себя убиение царевича и вонзил ему тесак в сердце». Жива и другая легенда. Согласно ей, царевичу отрубили голову. И сделал это будто бы сам Петр.

Никто не верил в естественную смерть Алексея. Может быть, поэтому в легендах о ней так много конкретных, претендующих на достоверность деталей.

Наконец, сохранилась зловещая легенда о том, что Петр принес своего старшего сына в жертву Петербургу. Убийство прямого наследника открывало путь к престолу его второму сыну, малолетнему Петру Петровичу, который не прервал бы, как верилось царю, дела отца после его смерти.

Петр Петрович, на которого Петр I возлагал все свои надежды, родился в 1715 году, в самый пик обострения его отношений с царевичем Алексеем. Кроме того, его матерью была любимая жена Петра Екатерина. К тому же мальчик родился в законном браке. За три года до этого родители официально обвенчались. Это придавало наследнику абсолютную легитимность. Радость, которую испытывал по поводу рождения младенца счастливый отец, полностью разделял и народ, вполне осведомленный о сложностях семейной жизни императора. В фольклоре сохранилось предание, рассказанное П. П. Свиньиным в его «Достопамятностях Санктпетербурга…»:

«В ту же минуту послал царь своего генерал-адъютанта в крепость для возвещения о сем народу пушечными выстрелами. Но как перед тем строго было дано от государя повеление не впускать в крепость никого после пробития вечерней зори, то стоявший на часах при входе в крепость солдат остановил посланного сими словами: „Поди прочь, не велено никого впускать“. Генерал-адъютант уверил, что его сам государь послал за важным делом. „Я того не знаю, — ответствовал солдат, — а знаю только то, что мне не велено никого впускать и застрелю тебя, если не отойдешь“. Нечего было делать. Посланный возвращается к государю и доносит о сем. Нетерпеливый монарх в сюртуке, без всяких отличий, идет сам в крепость и говорит тому же часовому: „Господин часовой, впусти меня“. „Не впущу“, — ответствует солдат. „Я прошу тебя“. — „Не впущу“, — повторяет часовой. „Я приказываю“. — „А я не слушаю“. — „Да знаешь ли ты меня?“ — „Нет“. — „Я государь твой“. — „Не знаю, а знаю только то, что он же велел никого не впускать“. — „Да мне нужда есть“. — „Ничего я слышать не хочу“. — „Бог даровал мне сына, и я спешу обрадовать народ пушечными выстрелами“. — „Наследника? — вскричал часовой с восхищением. — Поди, пусть меня расстреляют завтра, а ты обрадуй народ сею вестью сегодня“».

Но и второй сын вскоре умирает. Согласно преданию, во время его отпевания в Троицком соборе кто-то произнес зловещие слова: «Петр, твоя свеча погасла!» Похоже, проклятия, брошенные Мариной Мнишек роду Романовых, начинали сбываться.

3

Страшное проклятие, брошенное в лицо царю не то Евдокией Лопухиной, не то ее сыном царевичем Алексеем, как утверждает семейное предание современных Толстых, время от времени дает о себе знать. Будто бы это проклятие было адресовано не только Петру, но и всем приспешникам его, и в первую очередь обманувшему царевича Алексея Петру Андреевичу Толстому и всему роду его до двадцать второго колена. И первым почувствовал на себе неотвратимую силу проклятия сам Петр Андреевич Толстой. В 1727 году он был арестован, сослан в Соловецкий монастырь и заточен в каменную келью, вырубленную в монастырской стене. Там через два года он скончался.

Проклятие царевича периодически о себе напоминает. В роду Толстых время от времени появляется либо слабоумный, либо совершенно аморальный Толстой. Один такой Толстой появился в XIX веке. Это небезызвестный Федор Толстой-Американец — картежник, шулер и дуэлянт, прославившийся в Петербурге своей исключительной безнравственностью и безграничным цинизмом.

Имя Федора Толстого-Американца было хорошо известно светскому Петербургу. Оголтелый распутник и необузданный картежник, Федор Толстой был наказанием и проклятием древнего рода Толстых. Это наказание, как до сих пор считают в роду Толстых, было дано им в искупление глубоко безнравственного поступка того самого «Иуды-Толстого», который шантажом и обманом вернул царевича Алексея в Россию и сдал в Петропавловскую крепость, о чем мы уже знаем.

Согласно преданиям, Федор Толстой двенадцать раз дрался на дуэлях. Одиннадцать из них закончились смертельным исходом для его противников. Говорят, имена убитых Толстой заносил в «свой синодик». Так же старательно в тот же синодик он вписывал имена рожденных от него детей. По странному стечению обстоятельств их было двенадцать. Одиннадцать из них умерли в младенческом возрасте. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава богу, хоть мой чернявый цыганеночек будет жить». Речь шла о ребенке «невенчанной жены» Федора Толстого — цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, когда число умерших детей Федора Толстого сравнялось с числом убитых им на дуэлях людей, он будто бы воскликнул: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

В одной из своих эпиграмм Пушкин назвал Федора Толстого «картежным вором». Но Федор был не просто нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Когда Грибоедов изобразил Американца в своей комедии «Горе от ума», ходившей в то время по рукам, Федор собственноручно против грибоедовской строки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист» — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при встрече: «Ты же играешь нечисто» — с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, так бы и написал».

Такую браваду, молодеческое позерство и лихачество, надо думать, неписаный картежный кодекс того времени допускал. Во всяком случае, в среде «золотой молодежи», в которой вращался холостой Пушкин. Карточные столы ежедневно становились свидетелями катастрофических проигрышей и внезапных обогащений. В Петербурге, на Английской набережной, 62 стоит особняк, который до сих пор называют «Домом Куинджи». Говорят, художник, большой любитель азартных игр, неожиданно выиграл его в карты. По легендам, «слобода Пелла» под Петербургом также была выиграна за ломберным столиком. Известны и другие подобные выигрыши.

С легкой руки Федора-Американца в петербургскую речь вошло выражение из картежного обихода «убить время». Однажды, как об этом рассказывает легенда, двое игроков — известный композитор Алябьев и некто Времев — были посажены под стражу за очень крупную игру. На языке картежников Алябьев «убил карту Времева на 60 000 рублей». В свете все поголовно начали повторять придуманный Толстым каламбур: «И как вы убивали время?»

Прозвище «Американец» Федор Толстой получил после своего скандального участия в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштейна. Если верить фольклору, в состав экспедиции он напросился, чтобы избежать наказания за очередную дуэль. Однако еще задолго до конца экспедиции он был списан с корабля и высажен на Алеутских островах. Формально — за недостойное поведение. Однако на этот счет существует любопытная легенда. Будто бы в одном из портов на Канарских островах Толстой приобрел самку орангутанга, которая, по слухам, стала его любовницей. Кроме того, с помощью обезьяны Федор устраивал на корабле самые невероятные скандалы. Это переполнило чашу терпения капитана, и Толстого списали. Между прочим, отголоски истории с этой обезьяной можно найти в творчестве двоюродного дяди Американца Льва Николаевича Толстого. В одном из черновых набросков романа «Война и мир» Долохов, прообразом которого, как известно, считается наш герой, доверительно сообщает Анатолию Куракину: «Я, брат, обезьяну любил: все то же». Говорят, Толстой, уходя с корабля, взял ее с собой, а потом будто бы съел, спасаясь от голода.

О разгульной жизни Федора Толстого в Петербурге ходили легенды. Согласно одной из них, перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, друзья посоветовали пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». — «Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?» В такие пьяные ночи Толстой особенно любил гусарское озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену Авдотью Тураеву посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок.

Похоже, цыганка Тураева была преданной любовницей и верной, хоть и невенчанной женой. Если верить фольклору, она доказала это весьма необычным способом. Однажды Толстой проигрался и встал из-за стола полным банкротом. Поняв, что вместе с состоянием проиграна и дворянская честь, Толстой решил застрелиться. И в этот момент появилась Авдотья с огромным пакетом банкнот. «Где ты взяла столько денег?» — спросил, еще не веря своему спасению, Федор. «У тебя, — ответила цыганка. — Ведь ты дарил мне столько подарков. Я их хранила, а теперь продала. Так что эти деньги твои».

Между тем по некоторым признакам, известным фольклору, граф Федор Толстой был человеком верующим и в каком-то смысле даже богобоязненным. Носил на груди оберег — образок с изображением покровителя рода Толстых святого Спиридония. Как утверждает легенда, однажды на Аляске Толстой случайно чуть не свалился в пропасть. Спас его Спиридоний, явившись ему «в лучезарном видении» и предупредив об опасности. По легенде, и умирал Толстой в полном согласии с христианской верой, стоя на коленях и моля Бога о прощении грехов.

4

В массовом народном сознании имена Петра I и основанного им города переплелись так основательно, что, перефразируя известные строчки знаменитого советского поэта, можно сказать: «Мы говорим Петр — подразумеваем Петербург, мы говорим Петербург — подразумеваем Петр». Отсюда многочисленные легенды и мифы, лестные для каждого истинного петербуржца. В том числе искрение заблуждение, будто Санкт-Петербург назван не именем небесного покровителя его основателя, а именем его самого. Отсюда и многие другие исторические или топонимические курьезы, связанные с нашим неистребимым желанием присвоить те или иные события в жизни города исключительно Петру I. То же самое относится и к проклятиям. Адресованные одному из них, они тут же распространяются на другого. Если, например, Петр — Антихрист, то и Петербург — город Антихриста. Причем, не в поверхностном географическом, а в более глубоком, содержательном смысле. Не город, который основал Антихрист и в котором он проживает. А город, противный Христу, город ему неугодный, а значит, город, который должен погибнуть, исчезнуть с лица земли, как исчезли в ветхозаветные времена, погрязшие в грехе и распутстве библейские города Содом и Гоморра.

Успешному формированию мифа о Петре-Антихристе способствовал целый ряд неожиданных для народа шагов, предпринятых самим Петром по возвращении из Европы. Это и перенос столицы из Москвы в Петербург, и бритье бород, и введение нового, европейского покроя одежды, и приглашение на службу иностранцев, и реформа письменности, и куртуазные ассамблеи, и кощунственные оргии «Всепьянейшего собора», и перемена летоисчисления, и отмена крестных ходов. Представление о Петре как об Антихристе особенно усилилось после указа царя о запрещении строительства каменных зданий, в том числе и церковных, по всей Руси. Камень нужен был для строительства Петербурга. Даже фундаменты уже заложенных церквей разбирались, и кирпичи переправлялись в столицу для возведения светских построек.

Все это, среди прочего, и послужило основанием для именования Петербурга городом Антихриста и причиной для появления пророчеств его гибели. К пророчествам мы еще вернемся. А пока о самом Петре I.

Прозвище «Антихрист», то есть противник Христа, присвоили Петру рано. Не мог же быть Антихристом русский человек. На этот счет поговаривали, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого немца Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время — сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя обменяли. И тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. А еще рассказывали, что во время поездки Петра за границу он был пленен в Швеции и там «закладен в столб», а на Русь вместо него был выпущен царствовать «немчин». По другому варианту той же легенды, Петр был не «закладен в столб», а посажен в бочку и брошен в море. Но одновременно существовал рассказ, что в бочке за Петра погиб «верный старец», а Петр жив и скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина.

Весь 1698 год на Руси ожидали появления Антихриста. Об этом свидетельствовали звезды, заглядывая в кельи ученых монахов, об этом бессвязно вопили юродивые на папертях церквей и на кладбищах, об этом возвещали старообрядцы, все чаще подвергавшие себя самосожжению. Приближался роковой 1699 год. Царство Антихриста должно было наступить 1 сентября. Напомним, Новый год до 1700 года начинался с 1 сентября. А 25 августа, за пять дней до этой даты, из-за границы в Москву возвратился царь Петр. Не заезжая в Кремль, не поклонившись по обычаям предков, мощам чудотворцев, не постояв у гробов родителей в Архангельском соборе, Петр проехал в Немецкую слободу и полночи пировал у своего друга Лефорта. Остальную часть ночи провел у верных ему преображенцев.

И пошли по Москве слухи. За границу уехал царь, да царь ли вернулся? Стали рассказывать такую сказку. «Как государь и его ближние люди были за морем и ходил он по немецким землям и был в Стекольном (то есть в Стокгольме), а в немецкой земле стекольное царство держит девица, а та девица над государем ругалась, ставила его на горячую сковородку и, сняв со сковороды, велела его бросить в темницу. И как та девица была именинница, и в то время князья ее и бояре стали ей говорить: „Пожалуй, государыня, ради такого своего дня выпусти его, государыня“. И она им сказала: „Подите посмотрите, — буде он жив валяется, и для вашего прошения выпущу“. И князья, и бояре, посмотря его, государя, сказали ей: „Томен, государыня!“ И она им сказала: „Коли томен, и вы его выньте!“ И они его, вынув, отпустили. И он пришел к нашим боярам; бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья, и в ту бочку хотели его положить, и про то увидал стрелец и, прибежав к государю к постели, говорил: „Царь государь, изволь встать и выйти, ничего ты не ведаешь, что над тобой чинится!“ И он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в ту бочку, бросили в море». А царь скрылся, резюмирует рассказчик, и на его место пришел немчин и царствует.

Бродили темные слухи и в Петербурге. Из уст в уста передавались мрачные легенды о царе-Антихристе. Господь, разгневанный на людей за их грехи и вероотступничество, отвернулся от чад своих. Воспользовавшись этим, на землю в образе Петра I явился Антихрист с градом своим, названным его именем, то есть Петербургом. Свершилось древнее пророчество. Антихрист колеблет веру, посягает на освященные церковью традиции, разрушает храмы, поклоняется иноземцам. И так будет до тех пор, пока народ не укрепится в вере, не сотрет с лица земли град его. Староверы называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, гордым князем мира сего, губителем, миру всему явленным, хищником и разбойником церковным, гордым и лютым ловителем». Но он не просто зверь, а «зверь двоеглавый», так как присвоил себе главенство и над церковью, и над государством. «Из чисел, связанных с его царствованием, — пишет Н. П. Анциферов, — вывели „звериное число“ 666. Дела Петра — деяния Антихриста. Происхождение Петра от второй жены „тишайшего царя“ почиталось за блудное. Ему приписывались чудеса богомерзкие».

Вспоминались и зловещие предсказания. Будто бы еще в 1703 году местный рыбак, показывая Петру I на Заячьем острове березу с зарубками, до которых доходила вода во время наводнений, предупреждал, что здесь жить нельзя, что со временем ему «воздастся за дерзость». Ответ монарха был, как всегда, скор и категоричен: «Березу срубить, крепость строить».

Другая легенда повествует о древней ольхе, росшей на Петербургской стороне, у Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить ее, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. В 1720 году на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

И еще. По старинному преданию, около крепости стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами, проповедовал первым обитателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, вспять побежит Нева, и поднимутся воды морские выше этой старой ивы. И старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Петр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил день, предсказанный старцем, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.

Рассказывали в старом Петербурге и легенду о трех чухонских старцах, языческих жрецах, которые по священной сосне, стоявшей на берегу Невы, «определяли время грядущих бедствий, наводнений и других природных катаклизмов». Но так как эта сосна мешала строительству, Петр лично, «кряхтя и матерясь при этом», срубил ее. Если верить фольклору, жрецы в ответ на поругание святыни ответили проклятием строящемуся городу и предсказали ему «черную судьбу». Петр молча выслушал жрецов и приказал отрубить им головы.

По словам Алексея Николаевича Толстого, происхождение проклятия «Быть Петербургу пусту!» связано с легендой о неком дьячке Троицкой церкви, что находилась вблизи Домика Петра I на Троицкой площади. Будто бы этот дьячок, спускаясь впотьмах с колокольни, увидел какую-то «кикимору — худую бабу и простоволосую». Перепуганный дьячок затем будто бы кричал в кабаке: «Петербургу быть пусту!», за что «был схвачен, пытан в Тайной канцелярии и бит кнутом нещадно».

Вот как об этом пишет М. И. Семевский в «Слове и деле»:

«Ночь на 9 декабря 1722 года проходила спокойно: перед часовым Троицкой церкви лежала пустая площадь; в австериях и вольных домах (тогдашних трактирах и кабаках) потухли огни, умолкли брань и песни бражников, и на соборной колокольне ординарные часы пробили полночь.

Еще последний удар часового колокола не успел замереть в морозном воздухе, как Данилов с ужасом заслышал странные звуки. По деревянной лестнице, тяжелыми шагами, привидение перебрасывало с места на место разные вещи. „Великий стук с жестоким страхом, подобием бегания“ то умолкал, то снова начинался. Так продолжалось с час. Испуганный часовой не оставил своего поста, он дождался заутрени, но зато лишь только явился псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить, солдат поспешил передать ему о слышанном.

Дмитрий стал оглядывать колокольню и скоро усмотрел, что стремянка — лестница, по которой карабкались обыкновенно для осмотра к самым верхним колоколам, оторвана и брошена наземь; „порозжий“ канат перенесен с одного места на другое, наконец, веревка, спущенная для благовесту в церковь с нижнего конца на трапезе, на прикладе обернута вчетверо.

Псаломщик передал о виденном и слышанном всему соборному причту; утреня и обедня проведены были в толках о странном привидении. „Не кто другой, как кикимора“, — говорил поп Герасим Титов, относясь к дьякону Федосееву. Тот расходился в мнениях по этому предмету: „Не кикимора, — говорил он, — а возится в той трапезе… черт“. — „Что ж, с чего возиться-то черту в трапезе?“ — „Да вот, с чего возиться в ней черту. Санкт-Петербургу пустеть будет“. Дело получает огласку. И вот молва о том, что объявилась-де на Троицкой колокольне кикимора, не к добру-де она, Петербург запустеет, электрической искрою пробежала по площади и задворкам столицы».

Слухи о кикиморе были подхвачены стоустой молвой и многократно умножены. С неизменным постоянством такие предсказания будут сопутствовать всей истории Петербурга, и мы еще встретимся с ними, особенно на рубеже XX столетия. Но если в начале XVIII века, во всяком случае, для огромной массы темного, невежественного народа, это выглядело страшными предзнаменованиями, то через двести лет они будут носить более театральный, игровой характер, рассчитанный на яркое впечатление.

На рубеже веков появилась тайная надежда на скорый возврат к старомосковским ветхозаветным обычаям. Гибель Петербурга становилась сладкой мечтой, привкус которой надолго сохранился в сердцах «истинных патриотов». Атмосфера мрачных предчувствий усугублялась еще тем, что в конце XIX века на Петербург обрушился очередной шквал пророчеств и предсказаний. Прорицатели всех рангов и достоинств от Москвы до Ла-Манша вдруг озаботились судьбой столицы Российской империи. Московских ведунов просто тешила мысль, что «Петербургу суждено окончить свои дни, уйдя в их финское болото». Там, в Петербурге, говорили они, «все искривлялись: кто с кем согласен и кто о чем спорят — и того не разберешь. Они скоро все провалятся в свою финскую яму. Давно уже в Москве все ждут этого петербургского провала и все еще не теряют надежды, что эта благая радость свершится».

Пророчеству московского провидца вторит неизвестная итальянская предсказательница. Она более категорична. Вблизи Петербурга произойдет мощное землетрясение, во время которого дно Ладожского озера поднимется, и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, все сокрушая и сметая на своем пути, достигнет Петербурга. Город будет стерт с лица земли и сброшен в воды залива. Четыре тысячи лет назад на территории всего Приневья было море. Оно и сейчас стремится вернуться на свое место. Духи Ладоги постоянно напоминают об этом. Согласно некому древнему тексту, «Петербург будут терзать три беды: злая вода, неукротимые огненные вихри, мор и голод». Об этом предупреждает и старинное проклятие царицы Авдотьи. Наступит день, когда «появится белая всадница на белом коне, которая три раза проскачет по Петербургу, и тогда сбудутся все проклятия».

Некая госпожа Тэб с берегов Сены заклинала: «Бойтесь огня и воды! Грядет крупная стихийная катастрофа. Петербург постигнет участь Мессины». Напоминание об этом древнем сицилийском городе пугало. Дважды на протяжении истории он буквально стирался с лица земли катастрофическими землетрясениями. Одно произошло в 1783 году, другое, унесшее более 80 тысяч жизней, — совсем недавно, в декабре 1908 года. По госпоже Тэб, в начале XX века должно произойти сильное вулканическое извержение и перемещение больших масс воды, поэтому «Петербургу грозит смыв грандиозной волной в Финский залив или, наоборот, в Ладожское озеро, смотря по тому, с какой стороны хлынет вода».

Говорили, что в Петербурге есть и «точный показатель той глубины, на которую опустится столица». Это Адмиралтейская игла. Знаменитый кораблик наконец-то коснется балтийских волн. А пока еще только сфинксы во время наводнений «оставляют свои пьедесталы и плавают по Неве, причиняя немалые беды судам».

Интерес к Петру как к Антихристу, на какое-то время будто бы затихший, с особенной силой вернулся с появлением на берегах Невы памятника основателю Петербурга, известного с легкой руки Пушкина как Медный всадник. Обострилось извечное противостояние старого и нового, века минувшего и века нынешнего. К памятнику относились по-разному. Не все и не сразу признали его великим. То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII, да и в XIX веке многим представлялось недостатком. И пьедестал был «диким», и рука непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный и несчастный русский народ, и так далее, и так далее. Вокруг памятника бушевали страсти, кипели споры.

В среде непокорных старообрядцев родилась апокалипсическая легенда о том, что всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, — есть всадник Апокалипсиса, а конь его — конь бледный, который появился после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными». Все как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова — Апокалипсисе, получившем удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесенными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна — вод ли? Земли? — но бездна ада там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить таинственным слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования.

Эта легенда перекликалась с другим мифом. Будто бы француз Фальконе вложил в свой монумент тайную мысль о том, что когда-нибудь «Россия низвергнется в бездну с высоты своей безрассудной скачки». С другой стороны тот же Фальконе, если верить фольклору, оказал Петербургу услугу, значение которой трудно переоценить. Речь идет об одной из интереснейших композиционных находок Фальконе — включенной им в композицию памятника змее, или «кикиморе», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня. Змея, изваянная в бронзе скульптором Ф. Г. Гордеевым, стала еще одной дополнительной точкой опоры для всего монумента. Но с другой она прочитывалась как символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России.

В фольклоре такое авторское понимание художественного замысла было значительно расширено. В Петербурге многие считали памятник Петру неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом — хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, будто бы заявляя нечистой силе на все грядущие века: «Чур, меня!»

5

К январю 1725 года недолгий век Петра I подходил к концу. Беспорядочная и сумбурная походная жизнь, неумеренное употребление спиртных напитков, откровенное пренебрежение своим здоровьем — все это не могло в конце концов не сказаться. Смерть уже давно подсматривала за ним из-за угла, стояла, что называется, на карауле, терпеливо ожидала своего часа. Прозорливые и проницательные медики давно уже ее отчетливо различали. Еще в далеком 1714 году они считали Петра неизлечимо больным «вследствие несоблюдения диетических правил и неумеренного употребления горячих напитков». О его пьянстве сказывали, что «царь весь мир переел, переводит добрые головы, а на его кутилку и перевода нет». К ужасу окружающих, сбывалось страшное пророчество Симеона Полоцкого: Петру не суждена долгая жизнь.

Он часто болел. Его психика находилась на грани срыва. Он боялся высоких открытых помещений. Если верить молве, он приказывал с помощью парусины занижать потолки и с помощью выгородок превращать огромные залы в низкие и тесные палатки. С пугающей периодичностью повторялись припадки необузданного буйства, с которыми умела справляться только Екатерина. Глубокой осенью 1724 года Петр участвует в спасении моряков тонущего корабля. По пояс в воде он борется за жизнь каждого матроса, пока все они не оказываются в безопасности. В результате — жестокая простуда, усугубившая общее болезненное состояние.

Умер Петр 28 января 1725 года, рано утром, в ужасных, нечеловеческих страданиях, на руках Екатерины, и в полном душевном одиночестве. Широко известна легенда о том, как перед самой кончиной Петр слабым голосом требует аспидную доску и непослушной рукой царапает на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука не повинуется. Нет сил. Или дело вовсе не в силах? Может быть, в последний момент угасающим умом всесильный и могущественный монарх понимает, что «отдать все» некому? Полное одиночество и таинственный мрак небытия.

Согласно городскому фольклору, Петр стал первым русским царем — жертвой страшного проклятия Марины Мнишек. В народе его смерть прочно связали с крупнейшим стихийным бедствием первой четверти XVIII века — осенним петербургским наводнением 1724 года. То Бог прислал волну за окаянной душой Антихриста.

Дальнейшие пророчества гибели династии Романовых связаны с именем одного из самых загадочных персонажей петербургской истории — пресловутого монаха Авеля.

Впервые о костромском монахе, бывшем крестьянине из деревни Окулово Тульской губернии, с таким крайне редко применяемым именем легендарного сына библейского Адама, в Петербурге заговорили в марте 1796 года. В миру его звали: Василий Васильев. В монашестве он назвался сначала Адамом, то есть «человеком» в переводе с древнееврейского языка, а затем, видимо, передумал и принял имя его сына — Авеля. С того же ветхозаветного языка «Авель» переводится как «легкое дуновение».

Об Авеле известно из двух, совершенно независимых источников. Один из них сохранился в архивах Тайной канцелярии и называется: «Дело о крестьянине вотчины Льва Александровича Нарышкина Василье Васильеве, находившемся в Костромской губернии в Бабаевском монастыре под именем иеромонаха Адама и потом названном Авелем, и о сочиненной им книге. Начато марта 17-го 1796 года». Второй источник появился гораздо позже. Это воспоминания прославленного героя Отечественной войны 1812 года, завоевателя Кавказа генерала от инфантерии А. П. Ермолова. В описываемое нами время будущий генерал, а тогда еще молодой, но уже довольно известный двадцатилетний артиллерийский офицер за что-то попал в немилость и был сослан «на вечное жительство» в Кострому. Ермолов в своих воспоминаниях пишет о неком монахе Авелии, с которым он встретился за столом у костромского губернатора. Там, по свидетельству Ермолова, Авель впервые заговорил о скорой кончине императрицы Екатерины II. При этом с поразительной настойчивостью предсказывал день и час смерти государыни.

Понятно, что об этом немедленно стало известно в Петербурге. Авель был доставлен в столицу, где с ним лично встретился генерал-прокурор Самойлов. После недолгого раздумья Самойлов решил доложить о нем императрице. Услышав о предсказанном ей времени смерти, Екатерина впала в истерику и приказала немедленно заточить проходимца в Шлиссельбургскую крепость. 6 ноября 1796 года императрица скоропостижно скончалась. Это произошло точно в день и час, предсказанный монахом.

По возвращении в Кострому Авель вновь стал пророчествовать. На этот раз предсказывал день и час кончины нового императора Павла Петровича. Склонный к болезненному мистицизму Павел I велел срочно доставить Авеля во дворец. «А пошто, государь, повеление архистратига Михаила не исполнил в точности? — смиренно спросил Авель, указывая на Михайловский замок. — Веление архангела было: в честь его на месте Летнего дворца собор воздвигнуть. Ни цари, ни народы не могут менять волю Божию. Зрю в том замке гробницу твою. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет».

Вероятно, Авель предсказал и судьбу всего царского дома Романовых. Так это или нет, сказать трудно. Но известно, что именно тогда, после разговора с Авелем, Павел I, якобы поверивший в свою скорую кончину, решился передать своему далекому потомку то, что открыл ему монах. Павел собственноручно пишет послание, запечатывает его в пакет, скрепляет личной печатью и на пакете выводит: «Вскрыть потомку нашему в столетний день моей кончины». После трагической гибели Павла Петровича его вдова императрица Мария Федоровна, во исполнение воли почившего, укладывает это мистическое послание в специальный узорчатый ларец с украшениями, который устанавливает на пьедестале в одной из комнат Гатчинского дворца. Мы уже знаем о судьбе этого послания, вскрытого ровно через сто лет Николаем II.

Между тем Авель продолжает пророчествовать. В эпоху Александра I он предсказывает нашествие французов в 1812 году, взятие Москвы Наполеоном и последовавший за этим пожар первопрестольной. Ему же петербургский фольклор приписывает пророчество о том, что стоять Петербургу триста лет, хотя из того же фольклора нам известно, что это пророчество появилось еще при Петре I, задолго до рождения монаха Авеля.

В конце 1825 года, почти сразу после воцарения Николая I, по Петербургу поползли слухи, что Авель, говоря о новом царе, предсказал, будто «змей будет жить тридцать лет». Напомним, что Николай I, процарствовав ровно тридцать лет, скончался в 1855 году. Но тогда, в 1825 году, об этом никто не думал. Однако популярность дерзкого монаха к тому времени была столь велика, что не считаться с ним было вроде бы неприлично, и император велел позвать Авеля к себе. Вот как, согласно фольклору, проходила эта встреча: «Кто будет царствовать после моего сына Александра?» — решительно спросил император. «Александр», — ответил Авель. «Как Александр? — изумился император. — Его старшего сына зовут Николай!» (Напомним, что старший сын Александра Николай в то время был еще жив и здоров. Он умер в 1865 году в возрасте двадцати двух лет от туберкулезного менингита. Наследником престола был объявлен второй сын Александра II, будущий император Александр III.) — «А будет царствовать Александр», — подтвердил Авель. «А после него?» — «После него Николай». — «А потом?» Монах молчал. Царь повторил вопрос. «Не смею сказать, государь», — ответил тот. «Говори». — «Потом будет мужик с топором».

Особенно ярко и образно, словно Иоанн Богослов о конце мира, говорил Авель о последнем русском императоре: «На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда сын Божий. Война будет, великая война, мировая. Накануне победы рухнет трон царский. Кровь и слезы напоят сырую землю. Мужик с топором возьмет в руки власть, и наступит воистину казнь египетская».

Впрочем, это не единственное пророчество Авеля о гибели царской династии. Известны и другие его предсказания. В 1825 году в Литейной части Санкт-Петербурга сгорел пятиглавый Преображенский собор. Пожар случился почти накануне загадочной смерти императора Александра I. На глазах сбежавшихся на пожар потрясенных горожан один за другим рухнули все пять куполов гвардейского храма. А на следующий день по городу разнеслось зловещее предсказание: «У России осталось пять императоров, и все они, так же как эти пять куполов, исчезнут в пожаре истории. Начнется все с царствующего Александра I и закончится Николаем II, который погибнет в огне гражданской войны». Мало кто мог предположить тогда, сколь точным будет императорский счет Авеля. России и в самом деле оставалось пережить пятерых представителей рода Романовых. Кроме названных Александра I и Николая II, царский престол будут занимать Николай I, Александр II и Александр III.

6

Подлинным проклятием для России в целом и для судьбы Дома Романовых в частности стал период, напрямую связанный с именем Распутина и известный в истории как «распутинщина». В Петербурге Распутин впервые появился в 1903 году. Тогда же он был представлен духовному лидеру русского православия отцу Иоанну Кронштадтскому. Проницательный Иоанн, заметив, что в Григории есть «искра истинной веры» и что-то такое, что дает возможность, как он выразился, «почувствовать твое присутствие», будто бы добавил: «Смотри, чтобы твое имя не отразилось на твоем будущем». И как в воду глядел. И без того говорящая фамилия Распутина в фольклоре приобрела статус аббревиатуры и расшифровывалась: «Романова Александра Своим Поведением Уничтожила Трон Императора Николая».

В царский дворец Распутин был введен благодаря сложившейся за ним репутации «святого старца» и «прорицателя», приобретенной им во время странствия по русским монастырям и обителям. Распутин сумел внушить императору Николаю II и, особенно, его супруге Александре Федоровне, что только его молитва может излечить от гемофилии наследника престола царевича Алексея. Ему поверили. Поверили до такой степени, что считали, будто молитва его не только спасет царевича от страшной болезни, но и обеспечит божественную поддержку Николаю II на посту русского государя. Очень скоро влияние Распутина на императорскую семью оказалось столь мощным, что практически ни одного назначения на высшие государственные должности не проходило без его участия. Судьбы России решались в квартире Распутина на Гороховой, 64, которую в империи прозвали «Звездной палатой», а самого Распутина — «Крестьянским канцлером» и «Царем над царем».

Особенно усилилось его влияние на судьбы империи с началом Первой мировой войны. В отсутствие императора, который часто находился в Ставке, Распутин действовал через императрицу, постоянно бывая в Александровском дворце Царского Села, где в то время жила императорская семья. Немка по происхождению, Александра Федоровна в народе считалась немецкой шпионкой, а Старец, как называли Распутина, согласно легендам того времени, был ее любовником. «Царь с Егорием, царица с Григорием», — говорили в солдатских окопах и на улицах Петербурга. Егорием в народе назывался орден Святого Георгия. Когда орден вручала императрица, солдаты боялись брать его из ее рук. Это считалось дурной приметой: получил орден — жди немецкой пули. А в Петербурге распевали частушки:

Царь Николашка

Вином торговал,

Гришка Распутин

С царицей гулял.

Чтобы до конца понять смысл ядовитой частушки, напомним, что с началом войны в России был принят так называемый «сухой закон», при котором монополия на производство и торговлю спиртными напитками оказалась в руках государства, то есть царя. В народе бытовало мнение, что, «торгуя» вином, царь обогащался лично.

Распутин сумел восстановить против себя практически всю общественность Петербурга. И не только активным бесцеремонным вмешательством в государственную и военную политику России. Жгучую ненависть вызывали дикие оргии, в которые были вовлечены многие представительницы высшего света, посещавшие квартиру Распутина с вполне определенной и недвусмысленной целью. С более откровенным и циничным распутством Петербург никогда ранее не встречался. Сходство фамилии Старца с дефиницией разгульного, развратного поведения только усиливало и обостряло ассоциации.

Между тем, если верить фольклору, Распутин обладал некоторым даром провидца. Это легко вписывалось в общую атмосферу общественной жизни того времени. В большой моде были гадания, предсказания будущего, столоверчения и другие самые невероятные способы предвидения судьбы. Очевидцы вспоминают, что не раз слышали, как, проходя мимо Петропавловской крепости, Распутин взволнованно восклицал: «Я вижу много замученных людей, людские толпы, груды тел! Среди них много великих князей и сотни графов! Нева стала совершенно красной от крови». С императрицей он был еще более откровенен: «Пока я жив, с вами и с династией ничего не случится. Не будет меня — не станет и вас». Придет, как он будто бы говорил, «конец России и императору».

Известно последнее письмо Распутина, в котором угроза его собственной жизни ставилась на первое место, а затем уже возможное исполнение этой угрозы связывалось с судьбами царской династии и всей страны. Приводим отрывок из этого письма по книге Б. С. Романова «Русские волхвы, вестники и провидцы. Мистика истории и история мистики»: «Если я буду убит обыкновенными убийцами и моими собратьями крестьянами, ты царь России, тебе не надо будет бояться за своих детей. Но если меня уничтожат дворяне, аристократы, если они прольют мою кровь, то руки их будут запачканы моей кровью двадцать пять лет… и никто из твоих детей не проживет и двух лет. А если и проживет, то увидит позор и срам Русской земли, пришествие антихриста, мор, нищету, порушенные храмы Божии, святыни оплеванные, где каждый станет мертвецом. Русский царь, ты убит будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием дьявола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут разбойники черные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру православную». Надо признать, что все сбылось с поразительной точностью, включая «три раза по двадцать пять лет», в течение которых на Руси правили «дьяволы» и «антихристы» с партийными билетами в нагрудных карманах.

Похоже, Распутин предчувствовал свою смерть, хотя и не очень доверял собственным предположениям. Зимой 1904–1905 года в Петербург приехал английский предсказатель Хейро. Распутин пожелал с ним встретиться. И услышал от него то, что и сам знал: сначала «влияние и огромная власть над людьми, а затем ужасный финал». «Я вижу насильственную смерть в стенах дворца. Вам будут угрожать яд, нож и пуля. После этого воды Невы сомкнутся над вами», — будто бы сказал британский ведун. Все исполнилось с пугающей точностью, вплоть до мелочей.

Распутин был убит в результате заговора в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в Юсуповском дворце на Мойке. Согласно одной из версий, Распутина сначала отравили пирожными, пропитанными сильнодействующим ядом, и только затем, для большей уверенности, добили выстрелами из револьвера. Труп ненавистного Старца вывезли за город и спустили под лед Малой Невки у Петровского моста. Однако, как выяснилось при вскрытии, во внутренних органах Распутина никаких следов яда обнаружено не было. Остается только догадываться, как случилось, что пирожные оказались совершенно безвредными, и знал ли об этом кто-то из высокородных заговорщиков.

Тайна смерти Распутина до сих пор порождает самые невероятные версии, многие из которых со временем способны превратиться в расхожие легенды. Так, совсем недавно появилось сообщение о том, что убийство Распутина спровоцировали, организовали и осуществили англичане. Они просто панически боялись того, что Распутину удастся уговорить Николая II заключить сепаратный мир с Германией, что даст возможность России выйти из войны.

Случилось все как случилось, утверждают англичане, но последний, смертельный выстрел в Распутина присваивают все-таки себе. Его якобы сделал некий молодой британский офицер Райнер, который в то время был в Петрограде и проживал недалеко от Юсуповского дворца в гостинице «Астория». В свое время он будто бы учился вместе с Феликсом Юсуповым в колледже. Якобы сам Юсупов позвонил Райнеру в гостиницу и сообщил ему радостную весть о том, что Распутин убит. Райнер тут же явился на Мойку и во дворе наткнулся на тело издыхающего, но еще живого Распутина. Тогда-то он и произвел тот роковой выстрел. И пулю, и гильзу он подобрал и увез с собой в Англию. Никаких обличительных улик, таким образом, в России не осталось. Но говорят, что через какое-то время этот гипотетический убийца не устоял и перелил пулю с гильзой в памятное кольцо. И теперь будто бы все силы родственников того офицера направлены на поиски этого мемориального кольца. Остается гадать, кем был тот британский офицер на самом деле: частным лицом, случайно оказавшимся вовлеченным в русскую драму, или кадровым офицером английских спецслужб, успешно выполнившим ответственное задание. Добавим, что в пользу всей этой невероятной версии говорят слухи, которыми полнился Петроград в те декабрьские дни. Говорили, что случайные прохожие запомнили какого-то иностранца, прогуливавшегося по набережной Мойки в ночь убийства Распутина.

Шлейф мистики потянулся за Распутиным едва ли не сразу после его смерти. Распутин был похоронен в Царском Селе, в имении фрейлины и подруги императрицы Анны Вырубовой, которая, надо сказать, была страстной почитательницей Старца. Через два месяца произошла Февральская революция, результатом которой стало падение монархического строя в России. Лютая ненависть к монархии обрушилась на останки царского фаворита. Уже давно обезвреженного. Уже похороненного. В правительственных кругах боялись, что место захоронения может стать объектом паломничества суеверных фанатиков. В марте 1917 года по приказу Временного правительства тело Распутина извлекли из могилы с целью перезахоронения в каком-нибудь глухом месте. Выбор пал на подножие Поклонной горы. Там под свист и улюлюканье огромной толпы труп был сожжен. По свидетельству очевидцев, под воздействием огня труп вдруг зашевелился, Распутин привстал в гробу, махнул рукой толпе и скрылся в пламени костра. Толпа ахнула. С тех пор это место у Поклонной горы в народе считается нечистым.

Остается добавить, что на протяжении многих лет предпринимались неоднократные попытки канонизировать Распутина. Надо заметить, что такое желание появилось уже сразу после кончины Григория Ефимовича. Его высказывала царская семья. Однако уже тогда эти попытки натолкнулись на непреодолимое препятствие. Дело в том, что, как мы уже говорили, при вскрытии извлеченного из воды тела Распутина никаких признаков отравления обнаружено не было. Более того, Старец умер даже не от пули заговорщиков. Официально была констатирована смерть в результате того, что Распутин захлебнулся, когда его, якобы умершего, уже сбросили под лед. Значит, он просто утонул. А согласно церковной традиции, утопленник приравнивается к самоубийце и никакой канонизации не подлежит.

7

Смерть Распутина по времени практически совпала с другим событием, смысл которого стал понятен далеко не сразу. С наружных стен Исаакиевского собора начали снимать строительные леса. К ним петербуржцы давно уже привыкли. Собор, выстроенный, как тогда говорили, недобросовестно, требовал постоянного ремонта и подновления, и поэтому по окончании строительства леса снимать не собирались. «Сорок лет строили, а потом сорок лет ремонтировали», — говорили в народе о соборе. Причем работы производились не за счет средств церковного причта, но на деньги, специально отпускаемые из царской казны. Денег, похоже, не жалели. По этому поводу в городе родилась легенда, что дому Романовых править на Руси до тех пор, пока вокруг собора стоят строительные леса. И так оно и случилось. Леса с Исаакиевского собора начали снимать в конце 1916 года, чуть ли не накануне отречения Николая II, которое, как известно, состоялось 2 марта 1917 года на железнодорожной станции с символическим названием Дно.

Акт отречения завершил 300-летнюю историю Дома Романовых. Николай II стал последним царствующим представителем этой династии.

Как утверждает петербургский городской фольклор, судьба Николая II не задалась с самого рождения. Будущий император появился на свет 6 мая 1868 года в день поминовения святого великомученика Глеба. Такое мистическое обстоятельство не могло не наложить отпечаток на всю его последующую судьбу. Если верить фольклору, вся его жизнь прошла под знаком мистики. В бытность свою наследником престола Николай Александрович жил в Аничковом дворце и там, как рассказывает легенда, однажды повстречался с таинственной «Белой дамой», призраком, встречи с которым удостаивались практически все русские императоры, так или иначе бывавшие в Аничковом дворце. И та загадочная дама будто бы предсказала Николаю, что ему «суждено стать последним русским самодержцем». А несколько позже, при посещении могилы святого отшельника Серафима Саровского, Николаю было передано письмо преподобного старца, адресованное ему. Текст письма так и остался неизвестным, но люди уверяли, что оно содержало какое-то мрачное пророчество о том, что в его царствование «будут несчастья и беды народные. Настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына, и брат на брата». Прочитав письмо, продолжает легенда, «царь горько и безутешно заплакал». Тогда же местная юродивая по прозвищу Паша Саровская предсказала всей императорской семье «мученический конец и трагическую судьбу России».

Незадолго до этого, в 1896 году, Николай побывал в Японии. Там он посетил отшельника Теракуто. Если верить воспоминаниям маркиза Ито, сопровождавшего будущего императора в поездке по стране, монах сказал наследнику: «Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою. Ты принесешь жертву за весь народ как искупитель его безрассудства».

Пророчества, преследовавшие Николая II, можно перечислять долго. В марте 1901 года Николай вскрыл письмо Павла I, пролежавшее, согласно его завещанию, сто лет нетронутым. Из письма Николай узнал о давнем пророчестве монаха Авеля.

В конце 1916 года Николай не выдержал чудовищного внутреннего напряжения. Таясь от домашних и прячась от царедворцев, в старой офицерской шинели он пришел к известной гадалке Марфуше, жившей в бедной лачуге на окраине Петербурга. Однако сохранить инкогнито не удалось. «Садись, не смущайся, — встретила его пророчица, — хоть лавка не трон, зато на ней безопасней и спокойней. Ты хочешь знать, сколько тебе осталось жить. Ну, так слушай. Прежде чем придет весна, наступит твой последний час».

Мысли обо всем этом не давали покоя. Особенно во время одиноких прогулок по царскосельскому парку. Кто он? Первый человек в государстве или обыкновенный исполнитель чужой воли, неважно, откуда она исходила — сверху или снизу? Во время одной из прогулок он заметил охранников, которых с утра сажали за кустами и куртинами вдоль тропинок. Иногда их не было видно, но всегда можно было услышать осипшие голоса их докладов: «Седьмой номер прошел». Чаще всего он не обращал на них никакого внимания. Но однажды возмутился, почему именно он проходит у них под кличкой «Седьмой». Сменил начальника охраны. После этого стал «Первым».

Все шло к неизбежному концу. Вот как в изложении А. Н. Толстого на фронте солдаты рассказывали друг другу об отречении государя. «Докладывают государю императору по прямому проводу, что, мол, так и так, народ в Петербурге бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Созвал он всех генералов, надел ордена, ленты, вышел к ним и говорит: „В Петербурге народ бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Что мне делать? Говорите ваше заключение“. И что же ты думаешь, смотрит он на генералов, а генералы, друг ты мой, заключение не говорят, а все в сторону отвернулись. Один только из них не отвернулся — пьяненький старичок генерал. „Ваше величество, говорит, — прикажите, и я сейчас грудью за вас лягу“. Покачал государь головой и горько усмехнулся. „Изо всех, — говорит, — моих подданных, верных слуг один мне верен остался, да и тот каждый день с утра пьяный. Видно, царству моему пришел конец. Дайте мне лист гербовой бумаги, подпишу отречение от престола“. Подписал и заплакал горькими слезами».

Николай II был расстрелян по приказу ленинского правительства в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Вместе с ним была расстреляна вся его семья, включая жену — императрицу Александру Федоровну, четырех дочерей и сына — наследника престола царевича Алексея Николаевича.

Так долго и мучительно ожидаемый родителями и всей страной наследник престола цесаревич Алексей Николаевич прожил всего тринадцать лет и просто не успел занять достойное место в петербургском городском фольклоре, хотя всеведущая молва заговорила о нем чуть ли не с самого рождения. Странная, редкая и непонятная простому обывателю болезнь — гемофилия, постигшая мальчика и поначалу тщательно скрываемая от окружающих, породила в столице самые невероятные слухи. Одни говорили, что ребенок родился умственно отсталым, другие утверждали, что он подвержен эпилептическим припадкам и поэтому родители якобы боятся показываться с ним на людях, третьи, ссылаясь на некие авторитетные источники, доверительно сообщали, что наследник престола — жертва анархистской бомбы.

Между тем, если не считать ужасной и непредсказуемой болезни, он был обыкновенным ребенком, ласковым и общительным, любимцем всей многочисленной царской семьи и дворцовой челяди. С ранних лет его старательно готовили к обязанностям государя. Отец настоятельно требовал его обязательного присутствия во время всех официальных государственных церемоний, на военных учениях и парадах, а с началом Первой мировой войны, будучи Верховным главнокомандующим, Николай II велел поставить в своей комнате в Ставке солдатскую койку для наследника.

К тому времени в мальчике резко обострились внутренние противоречия, доселе не мучившие его. В монаршем доме существовал негласный обычай, который никогда не подвергался сомнению ни детьми, ни родителями. Семья была двуязычной, и поэтому с русским папой дети разговаривали по-русски, а с немецкой мамой, соответственно, по-немецки. Это было так естественно и романтично. Но война, в результате которой Россия и Германия стали непримиримыми врагами, все смешала и перепутала в слабой, неокрепшей душе ребенка. До нас дошел не то анекдот, не то легенда о том, как один генерал, проходя коридорами Зимнего дворца, повстречал плачущего наследника престола. Генерал погладил мальчика по голове и спросил: «Кто тебя обидел, малыш?» И цесаревич сквозь слезы ответил: «Когда русских бьют, папа плачет. Когда немцев бьют, мама плачет. А когда мне плакать?»

Сохранилась странная легенда о лиственнице, посаженной в Дивееве в год рождения царевича Алексея, предсказанного блаженной Пашей Саровской во время поклонения царской семьи мощам святого Серафима. Едва дерево прижилось, как люди стали обламывать кусочки его коры на память. К 1918 году ствол приобрел цвет запекшейся крови.

С гибелью царевича Алексея Николаевича прервалась мужская ветвь царского рода Романовых. Одновременно закончился петербургский период русской истории, начавшийся гибелью в застенках Петропавловской крепости другого наследника престола с таким же именем — Алексея Петровича. В петербургском городском фольклоре этот период обозначен лаконичной формулой: «От Алексея до Алексея».

Легенды великих страстей человеческих

№ 4, 2013 г.

1

Из длинного ряда понятий, обозначаемых в русском языке древним словом, образованным от общеславянской основы «страдать», мы выбрали одно — «страсть», в значении «любовь». И не просто любовь, которая на самом деле может быть самой разной по сути своей: родительской, братской, материнской, отцовской, может быть любовью к Богу, к окружающим и даже любовью к самому себе, а любовь эротическую. Любовь, которая, по меткому наблюдению психологов, способна разрушить физиологические и социальные барьеры и сделать совершенно чужих до того двух разнополых человеческих особей близкими и родными людьми, только что неединокровными. Такая любовь способна вдохновить на подвиги и открытия, на создание подлинных шедевров в искусстве и в литературе, но она же может сделать человека рабом, повергнуть его в прах, превратить в жертву, готовую принести на алтарь всесожжения собственную жизнь. На этот счет при желании можно привести бесконечное количество глубокомысленных цитат, извлеченных из раздумий и рассуждений мыслителей и философов, психологов и писателей. Но мы ограничимся высказыванием на эту тему только одного человека. Во-первых, потому что он стал первым героем нашего очерка, и во-вторых, потому что оно дошло до нас в записи одного современника, а значит, имеет не документальный, а фольклорный характер. Вот что будто бы говорил Петр I: «Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне, у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны».

Тяжкое, а порой кажущееся непосильным бремя любви далеко не каждому по плечу. Еще в XVI веке нидерландский философ Бенедикт Спиноза назвал такую любовь бременем страстей человеческих. Так называется одна из книг его «Этики». В массовое сознание это определение внедрил в XX веке английский писатель Сомерсет Моэм, который заимствовал эту яркую и выразительную формулу у Спинозы и превратил ее в название своего знаменитого романа «Бремя страстей человеческих». Броское и эффектное выражение стало крылатым. Оно широко используется в научных кругах, в художественной литературе, в бытовом повседневном общении. Бремя страстей человеческих стало предметом пристального изучения. Не обошел своим вниманием этот не то социальный, не то физиологический, но всегда исключительно человеческий феномен и петербургский городской фольклор.

Следы этого внимания можно легко обнаружить уже в едва ли не первых легендах о Петре I. Интерес фольклора к личной, а зачастую и интимной жизни одного из самых ярких и колоритных фигур отечественной истории закономерен, он логически вытекает из всеобщего интереса к истории Северной столицы. Практически вся жизнь Петра — это история Петербурга от его замысла до основания и строительства. Он, Петр I, задумал этот город, родил его и вдохнул в него жизнь. Новая столица, выношенная и основанная Петром, символизировала новое отношение ее создателя к окружающему миру, а понять это без понимания внутреннего мира носителя нового мировоззрения невозможно.

Совершенно не случайно уже через год после вроде бы благополучной супружеской жизни с юной красавицей Евдокией Лопухиной Петр неожиданно разрывает с ней всякие отношения. Воспитанная в строгих семейных обычаях московского дворянства, Евдокия Лопухина олицетворяла собой старомосковские традиции тихого домашнего существования, гасящего все страсти и порывы, бушевавшие в груди молодого монарха. Она не могла примириться с бурной и энергичной жизнью своего мужа, с его постоянными отлучками из дому, с его любовью к широкому и шумному застольному веселью, со всей его деятельностью по преобразованию России на иностранный лад. По требованию Петра Евдокия под именем монахини Елены была пострижена в суздальском Покровском монастыре.

Петр и при жене не сдерживал себя в отношениях с другими женщинами, тем более теперь, когда между ним и нелюбимой царицей выросли толстые каменные стены монастырской ограды. Некоторые историки сравнивают количество внебрачных связей Петра I с количеством таких связей его старшего современника, французского монарха, отличавшегося особенно повышенной любвеобильностью, Людовика XIV, Короля-Солнце, как называли его французы. Однако судить об этом без глубокого понимания характерных особенностей эпохи, в которой жили оба правителя, трудно. Случайные сексуальные связи монархов рассматривались в то время чуть ли не как государственная необходимость. Постельных женщин, «ради телесной крепости и горячности крови», зачастую подыскивали и поставляли своим высокородным супругам их законные жены. С одноразовыми любовницами наутро расставались, чаще всего не прощаясь и не поинтересовавшись их именами. Случайная кратковременная связь считалась делом вполне обыденным. При царском дворе существовал будто бы даже некий «постельный реестр», куда денщики и адъютанты Петра старательно вписывали имена всех женщин, которым государь оказывал благосклонность и великую честь провести с ним время в постели.

Так что в контексте нашего очерка корректнее было бы говорить не столько о многочисленных «метрессках», как на французский манер называли в России доступных женщин, сколько о тех любовницах императора, к которым он испытывал подлинную страсть. Их не так много: Анна Монс, Кукуйская Царица, как ее называли в московской немецкой слободе, раскинувшейся на берегах речки Кукуй; дочь молдавского господаря Мария Кантемир; камер-фрейлина Екатерины I Мария Гамильтон, казненная в 1719 году за детоубийство; свояченица Александра Даниловича Меншикова Варвара Арсеньева и, конечно же, Марта Скавронская, будущая русская императрица Екатерина I, которая с 1705 года, когда Петр впервые ее увидел, и до 1712 года, когда она стала законной супругой императора, была его обыкновенной любовницей.

Обратим внимание читателей на то, как относилось русское аристократическое общество к подобным связям своих монархов, даже таких авторитетных, как Петр I. Екатерина родила от Петра одиннадцать детей. Девять из них умерли в младенческом возрасте. В живых остались только две девочки: Анна Петровна, выданная замуж за герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха, и Елизавета Петровна, которая после смерти внука Петра I — императора Петра II — вполне могла претендовать на русский престол. Однако обе они — и Анна, и Елизавета — родились вне брака, то есть задолго до официально заключенного церковного брака своих родителей, который состоялся только 19 февраля 1712 года. Елизавете к тому времени было уже три года, Анне — четыре. Так что когда Верховный тайный совет после неожиданной смерти юного пятнадцатилетнего императора Петра II рассматривал вопрос о законном наследнике престола, то на предложение посадить на трон Елизавету Петровну многие верховники заявили: «Не хотим на престоле выблядка!»

В начале XVIII века это слово, ныне утратившее свой первоначальный смысл и превратившееся в брань, не несло в себе ничего обидного или оскорбительного. Оно просто означало «незаконнорожденный ребенок». Понятно, что блюстители закона, коими считали себя члены Верховного тайного совета, боялись создать опасный прецедент. Престол должен занять легитимный, законный наследник. В тот момент это зависело только от них. Как известно, Петр I назначить преемника не успел, законов престолонаследия к тому времени не было, а бывшая ливонская пленница Марта Скавронская взошла на русский престол под именем Екатерины I не по закону, а исключительно благодаря Александру Меншикову и гвардейских полков, ставших на сторону супруги почившего императора.

Повторимся, история распорядилась так, что Петр I, государственной идеей которого была абсолютная наследственная монархия, прямых наследников не оставил. То ли так и не сумел сделать выбор, то ли просто не успел. Волею судьбы бремя власти легло на плечи его вдовы Екатерины Алексеевны.

Дочь литовского крестьянина Марта Скавронская до встречи с русским царем успела пройти короткий, извилистый и непростой путь по дорогам Северной войны. Она была в услужении у ливонского пастора, вышла замуж за шведского драгуна, попала в плен к русским, работала портомоей в солдатском обозе. Вскоре была замечена командующим русскими войсками графом Борисом Петровичем Шереметевым. Если верить фольклору, к нему ее привели в одной сорочке. Он накинул на молодую женщину солдатскую шинель, дал выкуп в несколько монет и оставил у себя. У Шереметева ее просто отобрал Александр Данилович Меншиков, у которого и увидел ее однажды Петр I. Забрал к себе, и с тех пор они уже никогда не расставались. При переходе в православие она получила имя Екатерина и отчество Алексеевна от своего крестного отца — сына Петра царевича Алексея Петровича.

Говоря современным языком, Екатерина была образцовой женой. Она хорошо знала необузданный и непредсказуемый характер своего супруга. Никогда не вмешиваясь в государственные дела, она тем не менее умела в нужный момент проявить нужное участие и необходимое понимание. Не раз оказывала Петру услуги, которыми он гордился. Существует легенда, что во время «постыдно неудачного» Прутского похода 1711 года, когда русская армия во главе с Петром I попала в окружение, бывшая вместе с ним Екатерина будто бы пожертвовала все свои украшения и сумела подкупить турецкого визиря, чтобы тот согласился на заключение мира. В армии поговаривали, что только так можно было выкупить царя из плена, куда он неминуемо мог попасть.

Уже тогда Петр будто бы поклялся достойно отплатить своей супруге за этот подвиг верности. И сделал это самым благородным образом. 24 ноября 1714 года он учредил орден Святой Екатерины. Ордена как знаки отличия или награды за военные заслуги и деятельность на гражданской службе в России появились совсем недавно. Первым в 1698 году был учрежден орден Святого Андрея Первозванного. Орден Святой Екатерины был вторым. Орден был, что называется, женским. При рождении его получала каждая из дочерей императоров. Иногда им награждали пожилых женщин в знак признания их заслуг или заслуг их мужей. Такие женщины назывались дамами рыцарского ордена. За всю историю своего существования орден Святой Екатерины был выдан 734 раза. Правда, было в истории ордена одно исключение. В 1727 году им наградили одного мужчину, как говорилось в указе, за слишком застенчивый «женский» характер. Таким мужчиной оказался малолетний сын Александра Даниловича Меншикова. Известен его портрет, на котором он изображен со знаком этого ордена.

Орден имел две степени. Знак ордена I степени представлял собой овальный медальон. В центре овала была изображена фигура святой, держащей белый крест, на перекрестье которого находился еще один бриллиантовый крестик с разбросанными по нему латинскими буквами DSFR (Domine Salvum Fac Regem), что в переводе с латыни означает «Господи, спаси царя». В верхней части медальона надпись: «Aeguant Munia comparis», то есть «Трудами сравнивается с супругом». На ленте, которая придавалась к ордену, было написано: «За любовь и Отечество».

Но и это еще не все. За год до официальной свадьбы с Петром Екатерина была объявлена царицей, а в 1721 году, когда Россия стала империей, ее провозгласили императрицей.

Но вернемся к последовательности нашего рассказа. О безграничной любви Екатерины к своему венценосному супругу и о ее постоянной заботе о состоянии его душевного равновесия рассказывали легенды. Согласно одной из них, в ночь на 26 июня 1718 года, когда Петр, «обливаясь слезами», приказал умертвить царевича Алексея, рядом с супругом была все та же Екатерина. Она старалась «облегчить тяжкий удел царя, приносившего на алтарь отечества страшную жертву — своего сына».

И все-таки однажды в отношениях супругов образовалась опасная трещина. Это произошло в связи с печально известным делом брата любовницы Петра I Анны Монс — Виллима Монса, якобы любовника императрицы. В деле были замешаны многие из приближенных Екатерины. Витиевато стараясь обойти опасную тему неверности монаршей супруги, члены специально созданной для расследования комиссии обвиняли их в «обогащении себя чрез злоупотребление доверием императрицы». И следствие, и суд были скоротечны и продолжались всего восемь дней. Кого били кнутом, кому рвали ноздри, кого сослали в Сибирь. Красавца камергера посадили на кол, а затем отрубили голову.

Екатерина и тут всячески старалась смягчить гнев своего супруга. Рассказывают, что ее постоянные просьбы о прощении обвиняемых однажды все-таки вывели императора из терпения. В фольклоре сохранился диалог, который произошел между супругами в одной из комнат Зимнего дворца у окна с венецианскими стеклами. «Видишь ли ты это стекло, которое прежде было ничтожным материалом, а теперь, облагороженное огнем, стало украшением дворца? — сказал император. — Достаточно одного удара моей руки, чтоб обратить его в прежнее ничтожество». И с этими словами он разбил окно. Екатерина едва заметно вздрогнула. Бывшая солдатская портомойка, волею судьбы вознесенная на вершину славы, Ливонская Пленница, Походная Жена, Чухонка Маланья, как ее называли в народе, хорошо понимала намеки. Но она тут же сумела взять себя в руки. «Неужели разрушение это, — ответила она Петру со вздохом, — есть подвиг, достойный вас, и стал ли от этого дворец ваш красивее?» Петр по достоинству оценил ответ Екатерины. Он обнял ее и удалился.

Однако на другой день, катаясь с ней в фаэтоне, проехал очень близко от столба, к которому была пригвождена голова Монса. Впрочем, есть легенда, согласно которой в день казни Виллима Монса Екатерина, таясь от супруга, находилась поблизости, в своем Екатерингофском дворце, и, таким образом, присутствовала при казни своего любовника. По другой довольно распространенной легенде, голову несчастного камергера по указанию Петра отрезали, положили в банку со спиртом и поставили в комнату Екатерины. Но и тут, если верить фольклору, Екатерина не растерялась. «Вот видите, — с наивной непосредственностью говаривала она приближенным, — до чего доводит разврат придворных».

В счастливый для себя исход всей этой неприятной истории Екатерина будто бы искренне верила. Недели за две до ареста Монса она видела странный сон. Постель ее внезапно покрылась змеями. Самая большая из них вдруг начала душить Екатерину. Та изо всех сил стала бороться со змеей и наконец удушила ее. Тогда и все остальные змеи исчезли. Екатерина сама истолковала этот необычный сон. Да, ей грозят серьезные и опасные неприятности, но ей удастся преодолеть их и остаться невредимой.

И еще одно сновидение явилось Екатерине буквально за несколько дней до ее кончины. Во сне она увидела себя сидящей за столом в окружении придворных. Вдруг «появляется тень Петра, одетая, как одеваются древние римляне. Петр манит к себе Екатерину. Она идет к нему, и они уносятся под облака». Оттуда она бросает взор на землю и видит там своих детей, среди шумно спорящей между собой толпы разноплеменных народов. Екатерина просыпается и пытается истолковать этот сон. Да, похоже, она скоро умрет, и «по смерти ее в государстве будут смуты».

Екатерина I скончалась 6 мая 1727 года то ли от «сильного ревматизма», то ли от «нарыва в легких». Вместе с тем появились слухи о какой-то «обсахаренной груше, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Ко всему сказанному следует добавить, что Екатерина вольно или невольно стала основательницей одного из главных символов царской власти петербургского периода русской истории — короны в привычном понимании этого слова. Дело в том, что до Екатерины все русские государи, включая и самого Петра I, в официальной обстановке пользовались шапкой Мономаха. Это был золотой, филигранно сработанный остроконечный головной убор среднеазиатской старинной выделки, по преданию, подаренный в 988 году киевскому князю Владимиру Мономаху византийским императором Василием II Мономахом по случаю принятия Владимиром христианства и бракосочетания его с сестрой Василия царевной Анной.

Легенда эта достаточно позднего происхождения. Она появилась только в конце XV — начале XVI века, когда на Руси формировалась одна из крупнейших политических и идеологических государственных теорий — «Москва — Третий Рим». Апологетам этой мифологемы Москва представлялась подлинной хранительницей традиционной христианской религии — православия после падения сначала Рима, а затем Константинополя. Так или иначе, но Петр I был последним, кто пользовался шапкой Мономаха. Он, правда, несколько модернизировал ее, но вид головного убора, или шапки, она сохранила. Только в 1724 году, накануне коронации Екатерины I была заказана корона европейского образца.

2

О том, что происходило в дворцовых покоях и особняках знати, Петербург второй половины XVIII века был достаточно хорошо осведомлен, несмотря на отсутствие в то время привычных нам технических средств подлинно массовой информации. И это неудивительно. Слуги в большинстве своем жили если не в домах хозяев, то здесь же, рядом, в специальных служебных корпусах дворцов и усадеб. Они не просто знали о том, что происходило в доме, — они чаще всего были непосредственными участниками событий и потому были хорошо информированы, сами становясь, таким образом, источником информации. Да и не было тайной многое из того, что мы, согласно сегодняшним нормам общественного поведения, непременно старались бы скрыть. Богатством гордились. Связей не стыдились. Любовью не пренебрегали. Фольклор рождался на глазах. Вначале появлялись слухи, которые оседали в дипломатической и частной переписках, передавались из уст в уста, пока, постепенно обрастая фактами и подробностями, не превращались в романтические интригующие легенды, навеки сохранившиеся в богатых арсеналах петербургского городского фольклора.

Расцвет русского фаворитизма, который пришелся на время царствования любвеобильной императрицы Екатерины II, дал довольно богатую пищу для низовой культуры. В обывательской среде петербургских Больших и Малых Мещанских, Разночинных и Посадских улиц была широко известна пылкая любовь матушки императрицы к стройным красавцам. Претендентов на монаршую любовь проверяла и «определенным образом испытывала» особо доверенная фрейлина Екатерины Анна Степановна Протасова. Она же будто бы воспитывала и детей, неосторожно зачатых в покоях императрицы.

Что превалировало в сложном характере Екатерины — женщина или политик, сказать трудно. Мнения современников и потомков столь же разноречивы, как и многочисленны. Многие из них полярно противоположны. Например, Пушкин считал ее лицемерной ханжой и хотя часто и одаривал ее лестными эпитетами, но называл Тартюф в Юбке.

Мы не ставим перед собой арифметическую задачу взвешивать эти мнения или тем более противопоставлять их друг другу. Не видим смысла и в арифметическом подсчете любовников императрицы: было их пятнадцать, как считают одни, или двадцать два, как утверждают другие. Важнее другое. Екатерина редко скрывала свои чувства от посторонних и никогда не злоупотребляла своей властью или превосходством над ними. Когда один из ее фаворитов А. Н. Дмитриев-Мамонов влюбился во фрейлину императрицы Щербатову и откровенно признался в этом Екатерине, то та не только позволила ему жениться на избраннице, но благословила молодых и дала щедрое приданое невесте. Правда, если верить одной дворцовой легенде, лично помогая Щербатовой одеться к венцу, «не стерпела и сильно уколола ее булавкой». Екатерина была совершенно лишена предрассудков и гордилась своими избранниками. Есть легенда, что однажды она даже заказала фарфоровый муляж детородного органа Г. А. Потемкина. Правда, хранила его хоть и в Эрмитаже, но все-таки под большим секретом.

В Петербурге рассказывали анекдот о небогатом чиновнике, статс-секретаре Дмитрии Трощинском, которого за его труды Екатерина щедро наградила многими хуторами, прибавив к ним тысячи крепостных. По тем временам это было так много, что испуганный Трощинский бросился к ее ногам: «Это чересчур много, что скажет Зубов?» — «Мой друг, — великодушно успокоила его государыня, — его награждает женщина, тебя — императрица».

Она и в самом деле была щедра к своим любовникам и пользовалась всяким случаем, чтобы доказать это. Когда младший брат ее фаворита Платона Зубова Валериан во время польской кампании лишился ноги, она написала ему собственноручное письмо, послала за ним повозку, одарила деньгами и забросала подарками, искренне стараясь показать свое участие в его судьбе. Едва Валериан прибыл в Петербург, как Екатерина посетила его лично и, как рассказывает легенда, не могла сдержать слез при виде его в кресле на колесах.

Как видим, фольклор не только не противопоставляет две ипостаси своей героини, но вообще не видит в них никаких противоречий. Более того, если без особой предвзятости вглядеться в легенды о Екатерине Великой, то окажется, что в них вообще нет никакого осуждения. Поведение императрицы народу просто импонирует. К бабьим слабостям своей государыни народ относился с отеческим пониманием и поощрительной терпимостью. Сохранилось святочное поздравление Екатерине, приписываемое городским фольклором перу Тредиаковского:

Матушка Екатерина!

Будь здорова, как скотина,

Добродушна, как свинья,

И обильна, как земля.

Неспешная и осмотрительная в политике, в чувствах Екатерина была нетерпелива и безоглядна. Сказывались долгие годы вне любви, вне фактического супружества, которые она пережила, будучи супругой Петра Федоровича. Среди петербургских обывателей распространялись самые фантастические слухи. Широко известна была легенда о болезненной любви матушки Екатерины к стройным красавцам, солдатам Преображенского полка. Поговаривали, что она лично выбирала очередного счастливца во время смотра, парада или развода дворцового караула. Специальные порученцы доставляли его в Зимний дворец. Далее легенда приобретает мрачноватый средневековый колорит. Будто бы на рассвете любвеобильная государыня одаривала своего избранника золотым рублем и выпроваживала в соседнюю комнату. А там, рассказывает легенда, его убивали, и труп через канализацию спускали в Неву. Изредка тело всплывало, и тогда в городе шептались еще об одном подгулявшем и оступившемся солдатике. Но чаще всего трупы уносило в море, которое было рядом и умело хранить дворцовые тайны.

В народе утверждали со ссылкой на некоего иностранца, что в одной из комнат рядом с опочивальней Екатерины все стены «от пола до потолка» увешаны непристойными картинками, «воспаляющими воображение», а в другой комнате находились портреты ее любовников. Среди них были узнаваемые лица Григория Потемкина, Григория Орлова, Александра Ланского, Александра Васильчикова…

Как правило, на человеческие взаимоотношения Екатерины со своими любовниками не влияло ни появление очередного избранника, ни внешние обстоятельства. Расставаясь с ними, она награждала их поместьями и должностями, ставила им памятники и оказывала другие знаки дружеского внимания. Но не всегда. Рассказывали, что бывший любовник Екатерины, от которого она родила дочь Анну, Станислав Понятовский, став польским королем, послал в подарок императрице золотой трон. А в 1795 году, после последнего, третьего раздела Польши, будто бы Екатерина велела проделать в этом троне отверстие и пользовалась им как стульчаком. Согласно одной из легенд, на этом импровизированном унитазе будто бы императрица и скончалась.

Впрочем, сексуальные истории Екатерины несколько выпадают из контекста нашего очерка. Ее любовные связи были разнообразны и многочисленны, но они не носили бурный, в подлинном смысле слова страстный или драматический характер. Формально после смерти Петра III Екатерина всю оставшуюся жизнь была свободна от супружеских обязанностей, и ее отношения с мужчинами восполняли этот биографический пробел. Фигурально выражаясь, всех ее любовников можно объединить одним собирательным словом «муж», который в силу разных причин в разное время имел разные многочисленные имена, но всегда оставался в полном смысле слова мужем, то есть был не только ночным любовником, но и дневным помощником, в том числе и в государственных делах. Она всегда обременяла их теми или иными государственными обязанностями и не скрывала этого. Говорят, что однажды в ответ на чей-то осторожный намек на молодость ее очередного возлюбленного императрица будто бы снисходительно улыбнулась и заметила, что стране необходимы государственные мужи опытные и образованные, чем она в силу своих скромных женских способностей и занимается, приближая молодых людей к своей монаршей особе.

Ситуация, которую мы попытались проанализировать в предыдущем абзаце, на самом деле более драматична, чем кажется на первый взгляд. По своему характеру она очень близка к той, что вытекала из супружеских взаимоотношений Петра I и Екатерины I, о чем мы уже знаем. Тогда безродная Екатерина, не имевшая абсолютно никакого отношения к династии Романовых, стала императрицей. В случае с Екатериной II подобное обстоятельство могло так же в корне изменить ход престолонаследия, сложившийся в доме Романовых. Если верить фольклору, Екатерина II всерьез собиралась стать законной женой своего любовника Григория Орлова. И тогда, случись кончина императрицы раньше смерти ее супруга да еще при определенном стечении обстоятельств, Орлов автоматически мог занять русский трон, во всяком случае имел бы право на него претендовать. Тому, что этого не произошло, история обязана графу Н. И. Панину. На заседании Сената, на котором Екатерина вынесла вопрос о возможном венчании со своим фаворитом, только один Панин высказал твердую мысль о том, что «императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей российской». Встал, выпрямился во весь рост и в вызывающей позе прислонился к стене. В эту минуту его густо напудренный парик оставил на ней белое пятно. Это пятно впоследствии стало легендарным. Его долгое время сохраняли в неприкосновенности, и сенаторы, как они говорили, «для храбрости» каждый раз перед ответственным выступлением старались прикоснуться к нему головой.

В доме Романовых случались и другие драматические события, связанные с бременем страстей человеческих. Известно, что внук Екатерины II император Александр I пользовался исключительным вниманием женщин, да и сам слыл человеком женолюбивым. Супругой императора была дочь маркграфа Баден-Баденского и принцессы Гессен-Дармштадтской Луиза Мария Августа. С переходом в православие она стала Елизаветой Алексеевной. По единодушному мнению современников, Елизавета отличалась стремлением к семейной жизни. Однако последняя сложилась неудачно. Александр свою супругу не любил и демонстративно сторонился ее. У него была официальная любовница, известная петербургская светская красавица Мария Антоновна Нарышкина, урожденная княжна Святополк-Четвертинская. Она была супругой обер-егермейстера царского двора Дмитрия Львовича Нарышкина. От Александра I она родила троих детей, но все они умерли в раннем возрасте.

В интимную связь с Александром она вступила еще в то время, когда он был наследником престола, а она сама — еще незамужней женщиной. Об их связи в Петербурге говорили открыто. Причем имели в виду не только личный, интимный, но и общественный характер их отношений. Мария Антоновна имела одинаковое влияние на Александра и как на любимого человека, и как на первое лицо в государстве. Александр I почти ежедневно, совершая свою традиционную утреннюю прогулку по Петербургу, заходил к Марии Антоновне на чашку чая в ее дворец на Фонтанке, 21. В столице Нарышкину называли Маленькая Повелительница.

В то же время над ее мужем, рогоносцем Нарышкиным, откровенно смеялись. Острота ситуации усиливалась курьезным обстоятельством: в Петербурге Нарышкины были известны еще и как изобретатели роговой музыки. Среди «золотой молодежи» того времени Дмитрий Львович слыл «великим магистром ордена рогоносцев». Именно так он был аттестован в пресловутом анонимном дипломе, разосланном в 1836 году по нескольким петербургским адресам, в том числе и на Мойку, 12 А. С. Пушкину. Таким откровенно издевательским способом авторы диплома намекали на связь Николая I с женой поэта Натальей Николаевной. Но об этом чуть позже, в соответствующей части нашего очерка.

Между тем, если верить дворцовым сплетням, у императрицы Елизаветы Алексеевны, как и у ее венценосного супруга, были свои поклонники и даже фавориты. Один из них — польский князь Адам Чарторыский, другой — 27-летний штаб-ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка Алексей Яковлевич Охотников. Его имя попало на уста петербуржцев в январе 1807 года, когда петербургское общество поразила весть об убийстве Алексея Охотникова. Он был убит во время спектакля, прямо в зрительном зале Эрмитажного театра. Оказалось, что Охотников, если, конечно, верить городскому фольклору, был тайным возлюбленным супруги императора Александра I Елизаветы Алексеевны. Петербургская молва утверждала, что у нее от Охотникова была даже дочь, правда, умершая в раннем возрасте. Особенность этой дворцовой интриги заключалась еще и в том, что императрица среди членов императорской фамилии считалась женщиной необычайно скромной и исключительно добропорядочной.

Покушение на Охотникова будто бы организовал родной брат Александра I — великий князь Константин Павлович. Одни говорили, что он решился на это, озабоченный репутацией царской семьи, другие утверждали, что поступок великого князя просто укладывался в жизненную логику повседневного поведения Константина Павловича. В Петербурге хорошо знали, что он отличался на редкость буйным и непредсказуемым характером, в детстве мог укусить воспитателя, в зрелом возрасте мог избить свою жену и во всякое время был способен на самые жестокие и неожиданные поступки.

Охотников был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Над его могилой установлено мраморное надгробие, выполненное французским скульптором Франсуа Тибо. Художественное надгробие изображает дуб, сломанный молнией, у подножия которого полулежит скорбящая плакальщица. Остается только догадываться, чьи черты лица придал скульптор этой символической фигуре. Известно только, что заказчицей памятника была сама императрица Елизавета Алексеевна. Не было секретом и то, что она часто посещала кладбище Александро-Невской лавры и подолгу задерживалась у поверженного мраморного дуба над могилой Охотникова.

Между тем судьба обоих персонажей нашего рассказа сложилась драматически. В 1824 году Александр I и Елизавета Алексеевна вновь сблизились. Во всяком случае, в свою последнюю поездку в Таганрог они отправились вместе. Как известно, во время пребывания в Таганроге Александр I скончался или, если верить фольклору, мучимый сознанием своего невольного участия в покушении на отца, императора Павла I, ушел в Сибирь, чтобы вдали от суетного мира вымолить прощение у Бога за свое преступление.

Далее начинается еще одна, почти невероятная легенда. Согласно официальной версии, 4 мая следующего, 1825 года по дороге из Таганрога в Петербург, во время короткой остановки на ночлег в городе Белево супруга императора Елизавета Алексеевна неожиданно для всех скончалась. Однако, как утверждает фольклор, утром, подойдя к умершей императрице, хозяйка дома, в котором якобы остановилась Елизавета Алексеевна, увидела мертвой «вовсе не ту, что накануне назвалась императрицей». Тогда же родилась легенда, что на самом деле Елизавета Алексеевна, как и ее супруг, покинула свет и под именем Веры Алексеевны проживала в Сырковском монастыре. Там она была более известна под именем Молчальницы. Она и в самом деле будто бы прожила целых 25 лет в полном молчании и скончалась 6 мая 1861 года. Ее келья, отмечали впоследствии многие свидетели, была «точной копией томской кельи сибирского старца Федора Кузьмича», под именем которого, как утверждает фольклор, скрывался ее супруг — император Александр I.

3

В первой четверти XIX столетия вектор заинтересованности городского фольклора персонажами петербургской истории постепенно начал смещаться в сторону людей творческих профессий: постоянных посетителей светских салонов, членов литературных обществ, активных участников общественной жизни. Новыми героями городской мифологии наряду с царствующими и знатными особами становились писатели и поэты, интерес к личной жизни которых подогревался их открытым, демократическим образом жизни и необыкновенной популярностью их сочинений в народе. Их жизнь была у всех на виду и у каждого на устах. О них говорили, о них спорили, о них рассказывали были и небылицы, сочиняли острые анекдоты и слагали романтические легенды. Одним из самых любимых героев петербургского городского фольклора очень скоро стал Пушкин.

Первый особенно заметный всплеск пушкинской мифологии пришелся на период его сватовства и женитьбы, когда поэт решил наконец, как выражались его близкие друзья, остепениться, покончить с холостой жизнью и жениться.

Впервые Пушкин заговорил о женитьбе в возрасте… по тем временам далеко не юношеском. Произошло это в 1826 году. 1 декабря того года в одном из своих писем из Пскова, где он находился в своей первой ссылке, Пушкин пишет своему московскому корреспонденту, двоюродному брату предполагаемой невесты В. П. Зубкову: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье». И далее он прямо спрашивает Зубкова, следует ли ему связывать свою судьбу «столь печальную и с таким несчастным характером» с судьбой «существа, такого нежного, такого прекрасного». Речь в письме идет о дальней родственнице Пушкина, его однофамилице Софье Федоровне Пушкиной, к которой он посватался незадолго до этого, в сентябре того же 1826 года. Похоже, Пушкину всерьез надоела беспорядочная холостая жизнь с неизменным и безудержным юношеским «гусарством» в кругу необузданной «золотой молодежи». Такое состояние его и вправду тяготило. Беспокоило это и истинных друзей любвеобильного поэта. По мнению многих из них, такая холостяцкая «свобода» всерьез мешала его систематической литературной деятельности. Однако женитьба не состоялась. Пушкин получил отказ.

Через некоторое время, будучи однажды в Москве, поэт заинтересовался тамошней красавицей, умной и насмешливой Екатериной Ушаковой, в гостеприимном и хлебосольном родительском доме которой он постоянно бывал. Московская молва заговорила о том, что «наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу своей жизни». Но молва снова обманулась в своих ожиданиях. Пушкин, не сделав предложения, уехал в Петербург и там опять начал кокетничать с дочерью Алексея Николаевича Оленина — Анной. Он знал ее давно, еще с послелицейской поры, когда начал постоянно посещать литературный салон Оленина. Но на этот раз их отношения приобретали совсем иной характер. Похоже, что Пушкин не на шутку влюбился. Он даже готовился сделать ей официальное предложение. И, согласно легенде, сделал его и получил согласие родителей девушки. Оленин созвал к себе на официальный обед всех своих родных и приятелей, чтобы «за шампанским объявить им о помолвке». Но, как рассказывает легенда, разочарованные гости уселись за стол, так и не дождавшись Пушкина, который явился с таким опозданием, что обед давно уже завершился. Родители Анны почувствовали себя оскорбленными, и помолвка расстроилась. Кто был тому виной — уязвленные родители, обиженная Анна или сам Пушкин — сказать трудно.

В отчаянии от отказа Пушкин якобы срочно едет в Первопрестольную с намерением предложить все-таки руку и сердце Екатерине Ушаковой. Но к тому времени Екатерина Николаевна оказалась уже помолвленной с другим. «С чем же я-то остался?» — вскрикивает, если верить легенде, Пушкин. «С оленьими рогами», — будто бы беспощадно ответила ему язвительным каламбуром московская избранница, с горькой иронией намекая поэту на его недавнюю пылкую страсть к Аннет Олениной и на то, что она сама, Екатерина Ушакова, готова была согласиться на его предложение, будь оно сделано вовремя. Есть, правда, довольно странная легенда, согласно которой Пушкин, вернувшись в Москву, рассказал Ушаковой о гадалке, некогда напророчившей ему, что жена его «будет причиной его смерти». После этого будто бы и последовал отказ впечатлительной и великодушной москвички.

После всех этих неудач Пушкин останавливает наконец свой выбор на Наталье Николаевне Гончаровой, которой к моменту его знакомства с ней было всего 16 лет от роду. Пушкин в то время собирался отметить свое 30-летие. Это окончательно запутало всех его друзей. Никто не мог понять, кого в конце концов предпочел ветреный Пушкин — Гончарову или Ушакову. Недоумение разрешилось пушкинской шуткой. Оказывается, он «всякий день ездил к последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон первой».

Мы не оговорились. Пушкин и в самом деле выбирал. Известно, что его пресловутый, так называемый «донжуанский список» был достаточно велик. Этот список он набросал в альбоме Елизаветы Николаевны Ушаковой, сестры Екатерины Николаевны, за которой в то время ухаживал. Список, как считают специалисты, далеко не полный. Но и он состоит из двух частей. В первой — имена его серьезных увлечений, во второй — мимолетные, случайные. Интересно, что Наталья Николаевна Гончарова, с которой Пушкин в то время уже был знаком, стоит на последнем месте. В этой, второй части списка всего шестнадцать имен. Однако вот признание самого поэта: «Натали — моя сто тринадцатая любовь».

Понятно, что это метафора, игра в преувеличение. Но многие друзья Пушкина, хорошо его зная, и не думали шутить. Например, Вяземский позволял себе по этому поводу искренне удивляться: «Все спрашивают: правда ли, что Пушкин женится? В кого он теперь влюблен между прочими?» Оказывается, «прочих» было достаточно. И некоторые из этих «прочих», пожалуй, даже не теряли надежды. Тот же ядовитый Вяземский продолжает злословить: «Скажи Пушкину, что здешние дамы не позволяют ему жениться». Знала об этих дамах и Наталья Николаевна. Впоследствии она ставила в укор Пушкину и Александру Осиповну Смирнову-Россет, и Софью Николаевну Карамзину, и Надежду Львовну Соллогуб, и некоторых других женщин, которыми когда-то был увлечен ее муж.

Так или иначе, 6 апреля 1830 года Пушкин сделал Наталье Николаевне второе официальное предложение. Некоторое время назад от прямого ответа на первое она уклонилась. На этот раз предложение было принято.

Одним из первых узнал о скорой свадьбе Пушкина его московский родственник, родной брат отца, дядя Александра Сергеевича — известный в свое время поэт Василий Львович Пушкин. Надо сказать, что роль Василия Львовича в судьбе Пушкина в литературе о поэте освещена слабо, хотя на самом деле она была столь значительна, что сам Пушкин называл своего дядю «Парнасский мой отец». Достаточно напомнить, что именно Василий Львович привез Пушкина в лицей, именно он ввел его в большой петербургский литературный свет, познакомив юного лицеиста с самим Карамзиным, именно его стихи Пушкин еще на лицейской скамье заучивал наизусть и декламировал товарищам, то есть именно у него Пушкин учился.

Василий Львович был чрезвычайно популярен. Его поэма «Опасный сосед» буквально в тысячах экземплярах расходилась в рукописных списках по всей России. А еще Василий Львович славился своими эпиграммами и каламбурами. Один из них тут же стал известен в обеих столицах. В ответ на известие о предстоящей свадьбе племянника Василий Львович написал П. А. Вяземскому, старательно подчеркнув при этом придуманный каламбур: «Александр женится. Он околдован, очарован и огончарован».

Род Гончаровых уходит своими корнями в допетровскую эпоху. Пращур Натальи Николаевны калужский купец Афанасий Абрамович Гончаров был отпрыском горшечников, гончаров, благородная профессия которых навечно оставила память о себе в их потомственной фамилии. При Петре I, говоря современным языком, Афанасий Абрамович принадлежал к так называемым «новым русским». Он завел несколько полотняных фабрик, сумел разбогатеть и стать хорошо известным в Петербурге поставщиком корабельного парусного полотна для нужд Адмиралтейства. Знали его и за границей. В XVIII веке в Англии среди моряков была известна поговорка: «Весь английский флот ходит на гончаровских парусах». В 1744 году Афанасий Абрамович получил чин коллежского асессора, а в 1789 году Екатерина II возвела Гончаровых в дворянское достоинство.

В жилах матери Натальи Николаевны текла французская кровь. Ее отец, будучи человеком женатым и отцом нескольких детей, уехал однажды за границу и прижил девочку, с которой затем вместе с ее матерью вернулся в Россию. Это и была будущая теща Пушкина. В молодости она была фрейлиной императрицы, слыла красавицей, на которую с надеждой заглядывал не один гвардейский офицер. Но это-то будто бы и сыграло с ней злую шутку. Если верить семейным преданиям, в нее влюбился фаворит императрицы Елизаветы Алексеевны Алексей Охотников, и ей дали понять, что будет лучше, если она покинет двор. Кстати, национальная принадлежность Гончаровых по женской линии любопытным образом напомнила о себе в истории брака сестры Натальи Николаевны Екатерины с Дантесом. Однажды в письме к своему жениху накануне их свадьбы Екатерина Николаевна призналась Дантесу, что она «отчасти его соотечественница». Что же касается матери, то, по всей видимости, французская кровь всерьез повлияла и на ее дальнейшее поведение. По воспоминаниям сестер Гончаровых, она отличалась буйным и необузданным характером, пьянствовала и предавалась самому низкому разврату с собственными лакеями и кучерами.

Свадьба Александра Сергеевича Пушкина и Натальи Николаевны Гончаровой состоялась в Москве 18 февраля 1831 года. В одном из писем Пушкин сообщал Плетневу: «Я женат — и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось». В мае Пушкины возвращаются в Петербург и поселяются в Царском Селе, в доме Китаевой. Это были, пожалуй, самые счастливые месяцы их жизни.

Медовый месяц молодоженов совпал с правительственными ограничениями въезда в Петербург. В столице свирепствовала эпидемия холеры. Слухи о ней доходили до Царского Села и не могли не тревожить. Осенью холера наконец пошла на убыль, и Пушкины вернулись в Петербург. Большой свет с восторгом принял в свой круг юную провинциальную красавицу. Ее тут же окрестили Психеей, Венерой Невской и Афродитой Невы. Она и в самом деле выглядела прекрасно. Уж каким взыскательным был сам Пушкин, а и он признавал необыкновенную красоту своей избранницы.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

По мнению исследователей, образ Мадонны не был простой поэтической уловкой. Он имел вполне конкретный и чуть ли не биографический смысл. В пору своего увлечения Александрой Осиповной Смирновой-Россет Пушкин часто посещал ее дом, который был щедро украшен произведениями великой европейской живописи. Среди картин особой известностью пользовалось полотно Перуджино «Мадонна». Пушкин частенько заглядывался на нее и однажды, еще до женитьбы, в письме к Наталье Николаевне признался, что может часами любоваться «белокурой Мадонной, похожей на вас, как две капли воды». И далее Пушкин пишет: «Я бы купил ее, если бы она не стоила 40 000 рублей». Понятно, что таких денег у Пушкина быть не могло по определению. Картина осталась у ее владелицы, а Пушкину оставалось только мечтать о ней. Но вот после свадьбы поэта в обществе заговорили, что будто бы Пушкин, говоря о своей молодой жене, признавался друзьям, что «женился, чтобы иметь дома свою Мадонну».

Молодая чета пользовалась необыкновенным успехом в петербургском обществе. Приглашения на званые обеды, балы и маскарады следовали одно за другим, в том числе и от монаршей семьи. Говорили будто, желая чаще видеть Наталью Николаевну, Николай I присвоил Пушкину чин камер-юнкера. Поэт считал это звание унизительным для себя. И по возрасту, поскольку в камер-юнкерах в основном ходила безусая и бессемейная молодежь. И по обязанности непременно присутствовать на балах в Зимнем и Аничковом дворцах. Поэт тяготился этим, но сделать ничего не мог.

Ситуация с присвоением Пушкину юношеского чина оказалась настолько двусмысленной, что в Петербурге появились грязные сплетни о том, что Николай I, как главный помещик страны, воспользовался правом первой ночи по отношению к Наталье Николаевне. Это обстоятельство будто бы и стало первым звеном в катастрофической цепи событий, окончившихся дуэлью и смертью Пушкина. Страшно сказать, но немалый вклад в легенду о связи жены Пушкина с царем внесли и серьезные исследователи. Так, например, в тайную связь Николая I с Натальей Николаевной верил известный пушкинист П. Е. Щеголев, а писатель В. В. Вересаев подбросил масло в огонь, всерьез предположив, что дочь Натальи Николаевны была дочерью царя. Да и история с появлением грязного пасквиля, подброшенного Пушкину и приведшего к последней дуэли поэта, закончившейся его смертью, до сих пор не до конца прояснена. Среди побудительных причин его появления высказывались и самые невероятные. Будто бы Николай I, увлеченный Натальей Николаевной, вдруг обнаружил, что у него есть серьезный конкурент. Тогда-то он каким-то образом и инициировал дуэльную ситуацию, окончание которой царя уже не интересовало. При любом исходе дуэли петербургская карьера Дантеса обрывалась, и, таким образом, неугодный соперник устранялся.

Следует сразу оговориться, что современное отечественное пушкиноведение решительно отрицает фантастическую легенду о первой брачной ночи Натальи Николаевны. К такому выводу литературоведческая наука пришла в результате многих десятилетий трудных поисков и счастливых находок, отчаянных схваток между оппонентами и логических умозаключений. С трудом удалось преодолеть многолетнюю инерцию общественного мнения, заклеймившего Наталью Николаевну на всех этапах всеобуча — от школьных учебников до научных монографий. Было. И это «было» пересмотру не подлежало. Науке с юридической скрупулезностью пришлось анализировать свидетельские показания давно умерших современников Пушкина, оставивших тысячи дневниковых страниц и писем, устраивать свидетелям «очные ставки» и перекрестные допросы, чтобы выявить противоречия в их показаниях, извлекать из небытия улики и факты, чтобы на Суде Истории был наконец вынесен справедливый и окончательный приговор: НЕ БЫЛО.

Между тем не следует забывать, что великосветская сплетня, выношенная в феодально-крепостническом чреве аристократических салонов, стала достоянием всего Петербурга и в один прекрасный момент превратилась в живучую легенду, претендующую на истину. Почва для этого оказалась благодатной. В 1836 году до отмены крепостного права оставалась еще целая четверть века. Царь был полновластным хозяином своих подданных. Это хорошо понимали в обществе. В связи с этим представляет интерес легенда, героем которой был, правда, другой император — Александр I. Но сути это не меняет, тем более что по характеру интересующий нас император Николай I еще больше, чем его предшественник, подходил к этой истории. Однажды во время прогулки Александра I по Царскосельскому парку к нему подбежала собака директора лицея Егора Антоновича Энгельгардта, гулявшего тут же. Собака спокойно подошла к императору и начала лизать ему руку. К ним подбежал побелевший от ужаса Энгельгардт. «Чего вы так испугались, Егор Антонович?» — спокойно спросил император. «Но ведь она может укусить», — пролепетал Энгельгардт. «Вас же она не кусает», — попытался успокоить его Александр. «Да, но ведь я ее хозяин». — «А я ваш хозяин, — сказал император, — и собака это понимает».

Крепостническая Россия во главе с главным помещиком — царем, поигрывая в просвещенность и демократию в великосветских дворцах и особняках знати, цепко держалась средневековых правил в отношениях с низшими подданными. Одним из таких атавизмов было пресловутое право первой ночи, довольно широко распространенное в дворянско-помещичьей практике того времени. Не брезговали этим и высшие сановники. Феодальная мораль позволяла чуть ли не бравировать этим. Мнение помещиков в этой связи мало чем отличалось от мнения дворян. Рассказывают, что во время встречи Александра I с дворянами и купцами, которая состоялась в 1812 году в Москве, один помещик в пылу патриотического порыва воскликнул: «Кладем свои гаремы на алтарь отечества, государь. Бери всех: и Наташку, и Машку, и Парашку».

Пушкин все это воспринимал мучительно и болезненно. В его дневнике несколько раз упоминается фамилия флигель-адъютанта, ротмистра лейб-гвардии Кирасирского полка, его хорошего знакомого Сергея Дмитриевича Безобразова, который едва не сошел с ума от ревности. В аристократических салонах открыто сплетничали о том, что перед его свадьбой с фрейлиной Екатериной Хилковой Николай I воспользовался правом первой ночи.

В злосчастном пасквиле, полученном Пушкиным, значился «великий магистр ордена рогоносцев». Весь Петербург знал, что такого звания был удостоен Д. Л. Нарышкин, чья жена в свое время считалась чуть ли не официальной любовницей Александра I, о чем мы уже знаем. А Пушкин в пасквиле назван заместителем рогоносца Нарышкина. Таким простым и откровенным способом авторы пасквиля намекали на связь Николая I и Натальи Николаевны. В это верили. Ужас трагедии в том и состоял, что верили даже лучшие друзья Пушкина. П. В. Нащокин рассказывал о том, что царь, «как офицеришка, ухаживал за его (Пушкина. — Н. С.) женой. По утрам проезжал несколько раз мимо ее окон». И каждый раз, когда оказывался против ее комнат, поднимал лошадь на дыбы, утверждают некоторые «очевидцы». М. А. Корф записывает в дневнике, что Наталья Николаевна Пушкина «принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда посещением». Сама Наталья Николаевна в письме к Афанасию Николаевичу Гончарову пишет, что не может спокойно гулять в Царскосельском парке. «Я узнала от одной из фрейлин, что их величество желали узнать час, в который я гуляю, чтобы меня встретить».

Ей вторит распространенная в свое время легенда, что именно в Царскосельском парке царь обещал Пушкину жалованье и предложил ему написать «Историю Петра» и что к этому его будто бы побудила заинтересованность юной красавицей. Царские милости, рожденные благодаря особому отношению императора к Наталье Николаевне, коснутся впоследствии и второго мужа несчастной женщины, через много лет после гибели Пушкина. В 1844 году генерал Ланской, за которого вышла замуж Наталья Николаевна, станет командиром Кавалергардского полка, и молва припишет это не его личным заслугам, а некой царской благодарности его жене Наталье Николаевне.

Попытки гальванизировать историю взаимоотношений Натальи Николаевны с императором предпринимались и после смерти героев этой русской драмы. Все они имели целью опорочить образ Натальи Николаевны, взвалив на нее всю вину за происшедшее, тем самым упростив до уровня мелодрамы глубочайшую суть трагедии. Кому-то постоянно хотелось, чтобы все герои этой драматической истории из государственных и общественных деятелей вдруг превратились в частных лиц, в той же степени достойных жалости и сочувствия, что и Пушкин.

Любопытство разгоряченного интригами Петербурга подогревалось слухами о неладах в семье поэта. В салонах поговаривали, будто Пушкин специально оставлял жену наедине с Дантесом в комнате, закрывал двери и прислушивался, не раздастся ли звук поцелуя или неосторожное слово. А потом «в припадке ревности брал жену к себе на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему». Слухи о жестокости Пушкина по отношению к Наталье Николаевне были повсеместными. Уж насколько Сергей Львович гордился своим великим сыном, но и он не мог скрыть досады, когда в одном из писем писал: «Сплетни, постоянно распускаемые насчет Александра, мне тошно слышать. Знаешь ли ты, что, когда Натали выкинула, сказали, будто это следствие его побоев».

Общественное мнение, не отличающееся благосклонностью вообще, оказалось особенно жестоким по отношению к Наталье Николаевне. Ядовитая формула «Безобразный муж прекрасной жены» уязвляла не столько Пушкина, с лицейских времен без комплексов воспринимавшего свою «обезьянью» внешность, сколько Наталью Николаевну, которая понимала, что этой формулой светские сплетницы старались намекнуть на ее якобы безразличие к творчеству гениального мужа, равнодушие к самому поэту, на ее умственную ограниченность и нравственную распущенность. В столице из уст в уста передавали анекдот о неком молодом человеке, который решил узнать, о чем же говорит в обществе жена первого поэта России. Однажды он целый час простоял у нее за спиной на великосветском балу и за весь час не услышал ничего, кроме однозначных «да» и «нет». Впрочем, это только легенда. На самом деле Наталья Николаевна по природе своей была немногословной. Еще в детстве ее называли Молчуньей.

Черный шлейф сплетен и пересудов надолго пережил Наталью Николаевну, хотя хорошо известно, что она вопреки всему всю свою жизнь сохраняла исключительно добрую память о своем первом, великом муже. Чуть ли не через два десятилетия после смерти Пушкина она лично добилась освобождения из ссылки М. Е. Салтыкова-Щедрина, «как говорят, в память о покойном муже, некогда бывшем в положении, подобном Салтыкову». Напомним, что Салтыков так же, как и Пушкин, был лицеистом, хотя и другого, более позднего набора. Так что поведение Натальи Николаевны выглядело еще и как память о лицейских годах Пушкина.

Но мы забежали вперед. Скандальный интерес к семейным делам Пушкина с новой силой разразился в связи с неожиданным предложением, сделанным Дантесом сестре Натальи Николаевны Екатерине. Пушкин был уверен, что это сватовство затеяно старым интриганом, голландским посланником в Петербурге бароном Геккерном, чтобы спасти жизнь и честь Дантеса. Он даже не единожды предлагал пари, что свадьба эта не более чем уловка и никогда не состоится. Якобы таким способом он хотел предотвратить поединок. Способствовал сближению Екатерины Николаевны и юного кавалергарда и его приемный отец. В салонах говорили, что тем самым старый развратник Геккерн мстил Пушкину за «неприятный ему брак Дантеса».

Правда, светские сплетники поговаривали, что нет никаких сомнений в благополучном исходе этого странного сватовства потому будто бы, что предпринято оно по приказанию самого Николая I. В этой связи любопытна легенда, которая, скорее всего, родилась в офицерском кругу кавалергардов, к которым принадлежал Дантес. Не исключено, что к ее широкому распространению приложил руку и он сам. Согласно этой легенде, идея свадьбы Дантеса и Екатерины Николаевны родилась в голове Натальи Николаевны. Она же и дала ход этому замыслу. Будто бы однажды Пушкин застал свою жену целующейся с Дантесом. Застигнутая врасплох Наталья Николаевна не нашла ничего лучшего как сказать мужу, что «Дантес просил у нее руки Кати, что она дала свое согласие, в знак чего и поцеловала Дантеса», но что поставила свое согласие в зависимость от решения Пушкина. Интрига закончилась тем, что Пушкин продиктовал записку к Дантесу, тот ее получил и, чтобы не подвести свою возлюбленную, был вынужден немедленно согласиться на брак с ее сестрой.

Если фольклор петербургских гостиных, чиновничьих кабинетов и гвардейских застолий не щадил никого из главных действующих лиц январской трагедии 1837 года, то простой народ был более однозначен в оценках и пристрастиях. По мнению простого народа, Пушкина убили «обманом, хитростью» и не без участия жены поэта. Вот запись только одного такого предания.

«Вот Пушкин играл в карты, и постучал кто-то. Пушкин говорит: „Я открою“, а она: „Нет, постой, я открою“. А это пришел другой, которого она любила. Пока она собиралась, Пушкин намазал губы сажей и ее поцеловал. Как она дверь открыла и того поцеловала своими губами. Вот тогда-то тайна и открылась — смотрит: губы и у нее, и у того черные. Открылась тайна, что любит, а поименно было неизвестно. Вот Пушкин его на дуэль и вызвал. А на дуэль выходили и подманули Пушкина. У того был заряжен пистолет, а Пушкину подсыпали одного пороха. Вот тот и убил. Первый тот стрелял».

Запись сделана в Псковской области в 1930-х годах О. В. Ломан. По другому рассказу, записанному ею же, дело происходило в одном из петербургских аристократических салонов: «На дуель шел за женки. Было ихнее собрание в господах. Были свечи на собранье. И он хотел узнать жены своей любезника. До того достиг, что, дескать, пока не узнаю — не успокоюсь. Они беседовали все. Но никак не узнать было. Он взял свечку, затушил и копотом губы себе намазал. Взял свою жену поцеловал и удалился дальше. А она в потемках поцеловала своего любезника. Время прошло, огонь выдули. „Теперь, — говорит, — я буду узнавать, кто моей жаны любезник!“ Пошел со свечкой глядеть, сразу нашел и говорит: „Вот, граждане, жаны моей любезник!“ Ему говорят: „Как же ты узнал?“ — „А посмотрите у моей жаны, и у меня, и у любезника уста в саже!“ За это и не мог вынести, не мог выдержать: „Помру, а сделаю!“ Дело и вывели. Вот господа и рады были, что он их не любил и они его не любили».

Понятно, что, будучи женой такой личности, как Пушкин, трудно рассчитывать на беспристрастное отношение к себе. Образ Натальи Николаевны вызывал противоречивые оценки еще при жизни Пушкина, тем более после его трагической гибели. Маятник общественного мнения о Наталье Николаевне раскачивался с чудовищной амплитудой, от полного отрицания каких бы то ни было ее умственных и моральных достоинств и признания ее личной вины за смерть поэта до категорического утверждения о ее абсолютной непричастности к январской трагедии 1837 года. Вот только одна фраза из статьи, которая появилась еще при жизни Натальи Николаевны: «В Москве произошла роковая встреча [Пушкина] с Н. Н. Гончаровой, — той бессердечной женщиной, которая загубила всю его жизнь».

Такое мнение господствовало очень долго, и не только на страницах публицистической литературы. В 1920-х годах в аудиториях школ, рабфаков и ликбезов устраивались театрализованные публичные суды над убийцами Пушкина, в том числе и над Натальей Николаевной. В этих представлениях не гнушались участвовать и серьезные литераторы. Достаточно напомнить, что говорила Марина Цветаева о Наталье Николаевне: «Было в ней одно: красавица. Только — красавица, просто — красавица, без корректива ума, души, сердца, дара. Голая красота, разящая как меч. И — сразила». И Анна Андреевна Ахматова считала жену Пушкина чуть ли не участницей заговора против поэта на стороне Геккерна и Дантеса.

Только в 1960–1970-е годы общественное мнение о жене поэта стало приобретать прямо противоположный характер, хотя отголоски тех споров доносятся до сих пор. Иногда даже из-за океана. Так, в доброжелательной книге американки Сюзанны Масси «Земля жар-птицы», написанной в 1980 году и насквозь пропитанной неподдельным восторгом перед русской культурой и ее представителями, сказано, что «в пылу романтического увлечения в 1835 году Глинка, подобно Пушкину (курсив наш. — Н. С.), совершил ошибку, женившись на красивой, но глуповатой семнадцатилетней девушке, ничего не смыслившей в музыке». Мы не собираемся оспаривать ни ту, ни другую точку зрения, хотя наши симпатии и находятся полностью на стороне Натальи Николаевны. Здесь же нам просто хотелось показать, как эти, казалось бы, неразрешимые противоречия находили отражение в петербургском городском фольклоре. И только.

В заключение следует сказать, что Наталья Николаевна всю жизнь ревниво оберегала память своего первого мужа от злословия и привила безграничную любовь и уважение к нему всем своим детям. Только через семь лет после смерти Пушкина она позволила себе выйти замуж вторично. Ее избранником стал генерал П. П. Ланской. Но и тогда она свято хранила память о Пушкине и возила детей от Александра Сергеевича в Святогорский монастырь на могилу их великого отца.

Вдова А. С. Пушкина Наталья Николаевна Ланская скончалась в 1863 году. Прах ее покоится в Петербурге, на старинном Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, рядом с прахом своего второго супруга, генерала Петра Петровича Ланского.

4

За шесть лет до гибели Пушкина при столь же драматических обстоятельствах погиб его полный тезка и товарищ по творческому цеху — талантливый поэт, драматург, композитор и успешный дипломат Александр Сергеевич Грибоедов.

В 1828 году, после удачного заключения им Туркманчайского мирного договора с Персией, Грибоедов был назначен министром-резедентом в Тегеран. С отъездом торопили. А его мучили недобрые предчувствия. «Там моя могила, — говорил он друзьям. — Чувствую, что не увижу более России». А в разговоре с Пушкиным грустно заметил: «Вы не знаете этих людей, вы увидите, дело дойдет до ножей».

По пути в Персию Грибоедов останавливается в Тифлисе у своего друга, генерала Кавказского корпуса и выдающегося грузинского поэта князя Александра Чавчавадзе. Там он вновь встретился с его юной дочерью Ниной, красавицей, в два раза младше его. Они были хорошо знакомы. В 1822 году во время службы в Тифлисе Грибоедов часто посещал дом Чавчавадзе и давал его малолетней дочери уроки игры на фортепьяно. Теперь ей было 15 лет, у нее были поклонники, в том числе влюбленный в нее сын известного генерала Ермолова Сергей. Чтобы «позлить» Сергея, 33-летний Грибоедов решил пошутить и начал распускать слухи о своей влюбленности в Нину. А потом неожиданно и сам, пораженный однажды необыкновенной красотой девушки, безнадежно влюбился в нее. Он тут же предложил ей руку и сердце, и вскоре, получив благословение родителей Нины, они обвенчались.

В церкви вновь напомнили о себе дурные предзнаменования. Перед венчанием Грибоедов заболел лихорадкой. Он весь дрожал, и кольцо, которое он должен был надеть на палец Нины, выскользнуло из рук и зловеще прозвенело о церковный пол. Через пару дней, гуляя с Ниной в окрестностях Тифлиса, Грибоедов восхитился видом монастыря Святого Давида на горе Мтацминда. «Если со мной что-нибудь случится, — проговорил он, обращаясь к молодой жене, — похорони меня здесь».

И на этот раз предчувствие его не обмануло. В Россию Грибоедов живым больше никогда не вернулся.

Драматическая смерть русского посланника в Персии долгие годы, как в России, так и в Советском Союзе, была окружена таинственной пеленой дипломатической недосказанности и умолчания. Считается, что Грибоедов погиб в Персии от кинжальных ножей, став «жертвой невежества и вероломства». А еще говорили, будто бы это было на руку Британии, поскольку подрывало авторитет России на Кавказе. Значит, нападение на русскую миссию было спровоцировано англичанами. Похоже, этому верили. Интересы двух великих империй — Российской и Британской — на Кавказе всегда пересекались, но чаще всего не совпадали. Однако если это и правда, то не вся правда. Справедливости ради надо сказать, что значительная доля вины за трагические события 1829 года в Тегеране должна быть возложена и на самого русского посла.

Опьяненный головокружительным успехом, достигнутым им при подписании выгодного для России Туркманчайского договора, Грибоедов повел себя в Персии высокомерно, как победитель, которому все позволено, не считаясь с традициями и обычаями местного населения. Так, например, он не отвечал подарками на богатые дары и подношения, которыми встречали русского посла в каждом персидском селении, за что персы прозвали его «сахтир» — «жестокое сердце». Он не снял обуви, перешагнув порог резиденции шаха, не смог прекратить безобразное поведение членов русской миссии, которые устраивали на улицах и рынках Тагерана пьяные драки, раздражавшие богобоязненных персиян. В Персии такое поведение посла соседнего государства расценили как неуважение русских к их народу.

Чашу народного гнева переполнила история с евнухом шахского гарема, христианина армянского происхождения, который попросил убежища в русском посольстве. Вместе с ним в посольстве укрылись несколько наложниц-армянок. Персы сочли это оскорблением своего шаха. Разгневанная толпа, подстрекаемая непримиримыми муллами, бросилась к стенам посольства и потребовала отдать женщин и евнуха. Грибоедов отказался. Обезумевшая толпа бросилась на штурм и разгромила посольство. Тело посла выбросили из окна, погрузили на арбу и с криками: «Дорогу русскому послу!» — целый день глумились над ним, возя по всему городу. Затем изуродованный до неузнаваемости труп Грибоедова бросили в общую яму с телами убитых в тот день членов русского посольства.

Только много позже в результате длительных дипломатических переговоров тело Грибоедова с велеречивыми извинениями было передано России. Оно было настолько обезображено, что опознали Грибоедова только по руке, простреленной пулей Якубовича во время знаменитой так называемой четверной дуэли. Напомним о ней. Поводом для дуэли стала легкомысленная идея Грибоедова привезти балерину Авдотью Истомину на квартиру своего друга графа Завадовского, безуспешно ухаживавшего за нею. Истомина провела у Завадовского двое суток. Об этом стало известно ее любовнику кавалергарду Василию Шереметеву, который немедленно вызвал Завадовского на дуэль. Секундантом Завадовского стал Грибоедов, Шереметева — корнет уланского полка Якубович. По условиям дуэли в случае гибели одного из дуэлянтов стреляются их секунданты. Случилось так, что Шереметев погиб. Предстоял поединок между Грибоедовым и Якубовичем. Однако начавшееся следствие по делу о дуэли не позволило противникам встретиться сразу. Дуэль отложили. Но она состоялась. Грибоедов встретился с Якубовичем на Кавказе, на пути следования к месту службы в Персии. К тому времени прошли годы, страсти более или менее улеглись, и смертельного исхода поединка никто не желал. Якубович прицелился в ногу Грибоедова, но попал в мизинец его левой руки. Грибоедов вообще выстрелил в воздух.

Мы бы не рассказывали так подробно об этой истории, если бы не два обстоятельства. Во-первых, мать Грибоедова, перепуганная возможным исходом первой дуэли, бросилась к своим влиятельным родственникам и знакомым, умоляя их помочь удалить сына из Петербурга. И добилась-таки назначения его в Персию. Во-вторых, как мы уже знаем, исключительно благодаря отстреленному мизинцу был опознан труп Грибоедова.

Известие о смерти Грибоедова застало Нину Чавчавадзе на последних сроках беременности. У обезумевшей от горя женщины случились преждевременные роды. Ребенок прожил всего один час, но, как утверждает это сама мать, его успели окрестить и дать имя Александр, в честь трагически погибшего отца.

Похоронен Грибоедов, как он просил об этом Нину Чавчавадзе, в Тифлисе, в монастыре Святого Давида на горе Мцатминда. На могильном памятнике начертано: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Убитая горем Нина Чавчавадзе прожила после смерти мужа 28 лет. Всю свою жизнь ходила в черном, ни на один день не снимая траура по погибшему мужу. Отвергала все ухаживания и так и не вышла второй раз замуж. В Грузии ее верность трагически погибшему мужу стала легендарной. Ее прозвали Черная Роза Тифлиса. Скончалась она в возрасте 41 года от холеры, неожиданно разразившейся в Тифлисе. Похоронили Нину Чавчавадзе в том же монастыре Святого Давида, рядом с могилой мужа.

Через сто лет после описанных событий петербургскому городскому фольклору стал известен еще один пример подобной супружеской верности. На этот раз — мужской. История, которую мы хотим рассказать, воскрешает к жизни имя ныне полузабытого писателя, одного из интереснейших представителей Серебряного века русской литературы Федора Кузьмича Сологуба. Настоящая фамилия Сологуба Тетерников. Выбрать в качестве псевдонима фамилию пушкинского приятеля графа Соллогуба без одной буквы «л» будто бы подсказал ему поэт Н. Минский.

Сологуб начинал свою служебную карьеру со скромной должности инспектора гимназии в захолустном городке Крестцы Новгородской губернии. Прославился как автор эротического, пронизанного мистикой и пессимизмом романа «Навьи чары». Но в богемных кругах Петербурга начала XX века был более известен как хозяин литературного салона. У него в 1905–1907 годах еженедельно собирались столичные поэты и писатели, среди которых были Александр Блок, Алексей Толстой, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Борис Зайцев, Вячеслав Иванов, Леонид Андреев и многие другие. Сологуб служил сначала преподавателем математики, а затем инспектором Андреевского народного училища, что находилось на Васильевском острове, в Днепровском переулке. Здесь же, в казенной квартире, Сологуб принимал друзей.

Это был замкнутый, суровый человек, похожий, по выражению Зинаиды Гиппиус, на «старого римлянина, совсем лысого и гладко выбритого». Кирпич в Сюртуке, то ли с легкой руки Василия Розанова, то ли Зинаиды Гиппиус, называли его знакомые. Другие побаивались его неколебимого молчания и называли «каменным». Третьи считали его колдуном и сыном дьявола. Он и сам не отрицал этого:

Когда я в бурном море плавал

И мой корабль пошел ко дну,

Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,

Спаси, помилуй, — я тону».

И Зинаида Гиппиус, благоволившая к Сологубу, посвятила ему четыре выразительные строчки:

Все колдует, все морочит

Лысоглавый наш Кузьмич,

И чего он только хочет

Колдовством своим достичь?

Нелицеприятную и мрачноватую характеристику хозяина дополнял и облик его квартиры. Если верить дошедшим до нас впечатлениям многих посетителей салона, она была «холодной». Ее стены были сплошь увешаны изображениями героини древнегреческих мифов Леды в исполнении самых разных художников. Ледой он называл свою жену Анастасию Чеботаревскую. «Не квартира, а ледник какой-то», — пошутил однажды один остроумный гость. Каламбур понравился, и название «Ледник» надолго закрепилось за домом Федора Сологуба.

После революции Сологуб и Чеботаревская решили эмигрировать. Оформили документы, получили разрешение, собрали вещи. Но случилось непредвиденное. Как гласит предание, накануне отъезда его жена, поэтесса, журналистка и переводчица Анастасия Николаевна Чеботаревская, его Леда, «сама», как утверждал какой-то случайно проходивший мимо матрос, бросилась с Тучкова моста в Неву. Почему сама, да еще в тот момент, когда была уже оформлена заграничная виза на выезд, никто не понимал. Прагматики говорили, будто вмешалась ЧК. Романтики же утверждали, что «родная земля не отпустила».

Федор Сологуб от эмиграции отказался, остался один, в смерть Чеботаревской не верил и, как утверждает легенда, до конца дней поджидал жену. Обеденный стол всегда сервировал лишним прибором. Даже когда у него собирались гости, молчаливо ставил дополнительную тарелку. Был уверен, что она вернется домой, прислушивался к шагам за окнами, к звонку в передней.

Чеботаревская погибла в пасмурные декабрьские дни, и с тех пор Сологуб повторял: «Я умру от декабрита». В конце жизни он впал в мистицизм, делал невероятные математические вычисления, утверждал, что хочет доказать существование загробного мира, в котором он обязательно встретится со своей Анастасией. Сологуб и в самом деле с ней встретился. По весне ее тело всплыло чуть ли не под самыми окнами его дома. Ее похоронили на Смоленском православном кладбище.

Умер Федор Сологуб в 1927 году, в собственной квартире, в полном одиночестве и был похоронен на Смоленском кладбище, рядом с могилой своей жены. В 1950-х годах его могилу отметили мраморной плитой.

5

Как известно, ни время, ни приобретенный человечеством опыт бремени страстей не облегчает. Оно остается таким же тяжким, а порою непереносимым. В декабре 1925 года в Ленинграде, в гостинице «Англетер» покончил жизнь самоубийством Сергей Есенин.

Есенин считал Ленинград своей поэтической родиной. И, живя в Москве, постоянно мечтал уехать в Северную столицу. «Надоело мне тут. Мешают мне», — не раз признавался он друзьям. Здесь ему и в самом деле мешали частые длительные запои с московскими приятелями. Здесь он постоянно скандалил и дебоширил. Здесь его не реже двух-трех раз в неделю забирали в милицию. Здесь, в Москве, с легкой руки другого «литературного» хулигана Владимира Маяковского, родилась и распространилась по всей стране злая поговорка: «Шумит, как Есенин в участке». Пьянство Есенина стало в Москве притчей во языцех.

Близкий друг Есенина Анатолий Мариенгоф утверждает, что «в последние месяцы своего трагического существования Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки». Его лечили то в стационарных клиниках, то в санаториях. Он был любимцем правительства, и его, как национальную ценность, старались сберечь. Но ничто не помогало. Он отовсюду вырывался. Не случайно, опережая литературную славу, росла его слава пьяницы и хулигана. Только уголовных дел за хулиганство и драки в общественных местах на Есенина было заведено двенадцать. Наконец он, похоже, не выдержал. 7 декабря 1925 года прямо из московской психиатрической клиники, где он в очередной раз пытался вылечиться от алкоголизма, Есенин телеграфировал своему ленинградскому другу Эрлиху: «Найди немедленно две-три комнаты. 20 числах переезжаю жить Ленинград».

Кроме того, личная жизнь Есенина в Москве была окрашена в истерические скандальные тона его бурного романа с американской дивой — танцовщицей Айседорой Дункан, Дунькой Советской, как ее окрестили в Москве. Скандалы начинались битьем зеркал в ресторанах и оконных стекол в гостиницах и поездах, пьяными драками с обязательным вызовом полицейских, а то и карет «скорой помощи» и заканчивались слезливыми просьбами о прощении и непременным примирением.

Айседора была старше Есенина на восемнадцать лет, и молодые ровесники Есенина издевались над влюбленным в заморскую «старуху» рязанским парнем, даже не подозревая, какой болью это может отозваться в доверчивом сердце впечатлительного поэта. Когда Есенин с Айседорой улетели на самолете в турне по Европе, в Москве из уст в уста передавали злую эпиграмму:

Есенина куда вознес аэроплан?

В Афины древние, к развалинам Дункан.

Бурлящая в них обоих нечеловеческая страсть постепенно выкипала, и в конце концов они разошлись. Но похоже, бремя страсти Есенину сбросить с плеч так и не удалось. По невероятной иронии судьбы Есенин покончил с жизнью в спальне того же гостиничного номера, где однажды, будучи в Петрограде, уже останавливался с Айседорой. Рядом с телом Есенина нашли записку, написанную кровью из вскрытой им собственной вены. Кому была адресована эта предсмертная записка, кажется, так и не установлено:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

А еще через пять лет ушел из жизни по собственной воле другой великий поэт Владимир Маяковский, мучимый теми же непереносимыми страстями человеческими.

Принято считать, что Маяковский — московский поэт. Это действительно так. С Москвой он связан гораздо теснее, чем с городом на Неве. Однако есть два обстоятельства, которые дают все основания считать Маяковского петербургским поэтом. Во-первых, романтический образ революции, который он на протяжении многих лет создавал в своих стихотворениях и поэмах, неразрывно связан с Петербургом, а затем с Петроградом и Ленинградом. И, во-вторых, личная жизнь Маяковского драматическим образом переплетена с его петербургскими друзьями Лилей и Осипом Бриками. Их странное и непонятое многими современниками существование втроем наложило неизгладимый отпечаток на всю жизнь поэта, а по некоторым свидетельствам, стало одной из причин его самоубийства. Страстно влюбленному Маяковскому не раз приходилось выслушивать от любимой женщины откровенные проповеди свободной любви и признания в том, что с Маяковским ей хорошо, но любит она только своего законного мужа. При этом Осип Брик мог стоять тут же, у дверей спальни, откуда только что вышли ничуть не смущенные Лиля и Маяковский, и снисходительно внимать откровениям своей освобожденной от общепринятой морали эмансипированной супруги.

Впрочем, в богемной среде мода на «брак втроем» была довольно распространенной еще с начала XX века. Ее страстными апологетами были Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Вячеслав Иванов и многие другие. Они утверждали, что «брак вдвоем» — ветхозаветный общественный институт и он давно уже отменен Новым Заветом. После революции эта религиозная система взглядов на брак была заменена революционной теорией «стакана воды», согласно которой удовлетворение страсти приравнивалось к утолению жажды. Активным проповедником новых половых отношений была Александра Коллонтай. В фольклоре сохранилась даже поговорка: «По примеру Коллонтай ты жене свободу дай!» Так что к бытовому поведению Маяковского общество относилось снисходительно и терпимо. Об этом можно судить по шуточному завещанию, пародирующему стиль Маяковского, которое составили ироничные, но вовсе не безжалостные остроумцы того времени:

Товарищ правительство!

Покорми мою маму,

Ольгу согрей и другую сестру.

Заодно и согрей уж гулящую Лилю,

А я себе спокойненько умру.

Хватит волноваться,

Счастливо оставаться.

Брики жили недалеко от дома, где жил Маяковский. Они часто общались. Осип Брик считался теоретиком литературы, выступал с лекциями и докладами по стихосложению. Однажды на дверях их дома кто-то написал: «Здесь живет не исследователь стиха, а следователь ЧК». Среди творческой интеллигенции в то время ходила эпиграмма, авторство которой приписывали Есенину:

Вы думаете, что Ося Брик —

Исследователь русского стиха?

А на самом деле он шпик

И следователь ЧК.

Насколько осведомлены были современники, стало ясно только позднее, когда в архивах ЧК обнаружились удостоверения сотрудников этой организации. Среди них числились и друзья Маяковского. Удостоверение Лили Брик имело номер 15 073, Осипа — 25 541. Впрочем, это было время, когда вся страна усилиями органов внутренних дел опутывалась сетью тайной полиции, и был ли вовлечен в эту смертельно опасную пляску жизни и смерти сам Маяковский, можно только предполагать. В смерти Маяковского молва обвиняла не только Лилю Брик. Известна легенда о том, что незадолго до самоубийства поэта первый заместитель наркома внутренних дел СССР Яков Агранов, кстати, находившийся в тесных дружеских отношениях и с Лилей Брик, и с Владимиром Маяковским, подарил ему пистолет, будто бы сказав при этом: «Если ты мужчина, то ты знаешь, как с ним поступить».

Но если не прямая, то косвенная вина Лили Брик в гибели Маяковского для многих исследователей жизни поэта очевидна. Впрочем, если даже это и так, Лиля Брик сполна расплатилась с Маяковским. По некоторым сведениям, знаменитая фраза Сталина о том, что «Маяковский был и остается величайшим поэтом советской эпохи», принадлежит ей. Как известно, некоторое время после трагической гибели поэта имя Маяковского было забыто. Его мало упоминали в прессе, на него редко ссылались, мало цитировали. И тогда Лиля решила обратиться с личным письмом к Сталину. Там-то она и напомнила «вождю всего прогрессивного человечества», что сделал своим творчеством Маяковский для партии Ленина-Сталина. Формула, предложенная Лилей, понравилась. Оставалось только присвоить ее себе и донести до советского народа.

Ко всему сказанному добавим, что до конца своих дней Лиля Юрьевна Брик не снимала золотое кольцо, которое подарил ей Маяковский в 1920-х годах. По всей наружной окружности кольца была выгравирована повторяющаяся без пробелов аббревиатура, состоящая из заглавных букв ее имени, отчества и фамилии: ЛЮБ. Следовавшие друг за другом буквы составляли бесконечно повторяющееся одно-единственное слово: «ЛЮБЛЮБЛЮБЛЮБЛЮ…».

Таким же верным, преданным и влюбленным «щеном», как он сам себя называл в письмах к Лиле, оставался и Маяковский. А о том, как нежно и тонко умел любить этот громоподобный трибун революции, хорошо известно исследователям его жизни и творчества. О том же рассказывают легенды. Однажды, находясь в Париже, Маяковский влюбился в русскую эмигрантку Татьяну Яковлеву. Но она не могла принять его безудержную страсть и отказалась уехать с ним в Москву. Маяковский уехал один, но перед отъездом весь свой немалый гонорар за выступления во Франции перевел на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы Татьяне Яковлевой ежедневно приносили домой букет самых роскошных цветов. Французская фирма с солидным именем в точности выполнила указание сумасбродного русского клиента. Каждый день, невзирая на погоду, время года или иные обстоятельства, в квартиру Татьяны Яковлевой раздавался звонок. За дверью стоял посыльный с букетом «фантастически красивых цветов» в руках. Он протягивал букет, сопровождая его единственной фразой: «От Маяковского». Это продолжалось даже во время оккупации немцами Парижа. По утверждению самой Татьяны Яковлевой, во время войны «цветы от Маяковского» в буквальном смысле спасли ей жизнь. Она продавала их на бульваре.

Он не раз доказывал свою любовь и Лиле Брик. Однажды она потребовала от Маяковского невозможного: добыть для нее автограф самого Блока. Футурист Маяковский, совсем еще недавно призывавший «сбросить Пушкина с корабля современности», не представлял себе, как он сможет обратиться с такой просьбой к последователю Пушкина, Тютчева и Фета, символисту Блоку, холодное отношение которого к авангардистской поэзии было общеизвестно. Однако ослушаться всесильной Лили он не мог. И он выпросил-таки у Блока автограф для нее.

6

В Петербурге, на углу Невского проспекта и набережной реки Фонтанки стоит дом, который по традиции, дошедшей до нас из старого Петербурга, называли «Литературным домом», хотя на самом деле здание появилось только после Великой Отечественной войны. Дом был построен в 1944–1950 годах по проекту архитекторов И. И. Фомина и Б. Н. Журавлева на месте разрушенного авиабомбой во время блокады старинного дома. Крышу дома украшает скульптурная композиция «Рабочий и колхозница». Сохранилась легенда о том, что моделями для них служили сам архитектор Журавлев и его жена.

До войны на месте этого дома стоял большой четырехэтажный доходный дом, принадлежавший купцу А. Ф. Лопатину. Его не зря называют «Литературным». Здесь в разное время жили и работали В. Г. Белинский, А. А. Краевский, И. И. Панаев, Д. И. Писарев, И. С. Тургенев, бывали Н. А. Некрасов, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский и многие другие деятели отечественной литературы.

В 1837 году в доходном доме Лопатина снимала квартиру талантливая актриса Александринского театра Варвара Николаевна Асенкова. Умерла Асенкова рано, в возрасте 24 лет, от чахотки. Ее смерть вызвала в Петербурге целую бурю толков и пересудов. Говорили, что она приняла яд, не выдержав травли завистников, среди которых главной была Надежда Самойлова. Так это или нет, судить не нам, но после смерти Асенковой все ее роли перешли к сопернице.

Как и положено в театральном мире, Асенковой увлекались, ее любили, из-за нее случались скандалы. Один из них дошел до нашего времени в цикле анекдотов о Пушкине. В Александринском театре один старик сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, тогда как она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: «Мальчишка, дурак!» Пушкин отвечал: «Ошибка, старик! Что я не мальчишка — доказательством жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я — Пушкин; а что я тебе не даю пощечины, то для того, чтоб Асенкова не подумала, что я ей аплодирую».

Надо сказать, что этот старинный анекдот сохранил для потомков одну исключительно любопытную и немаловажную деталь. Первоначально Асенкова и в самом деле не вызывала восторга избалованного петербургского зрителя. Ее подлинный талант проявился гораздо позже. И Пушкин, который впервые увидел ее на сцене всего лишь за полтора-два года до своей гибели, когда Асенкова впервые только появилась на александринской сцене, имел все основания быть недовольным ее игрой.

Согласно легендам, у Асенковой остался сын, отцом которого петербургская молва считала императора Николая I. Впрочем, император был далеко не единственным поклонником актрисы. В нее был страстно влюблен граф Яков Иванович Эссен-Стенбок-Фермор. Если верить фольклору, то именно благодаря этому обстоятельству Невский проспект обогатился таким заметным сооружением, как Пассаж. Будто бы граф построил его в память актрисы на том месте, где он в последний раз ее видел.

О старом, еще довоенном доме Лопатина в арсенале городского фольклора сохранилась удивительная старинная легенда. В ней рассказывается о какой-то женщине преклонного возраста, которая пришла однажды в этот дом, поднялась на самый верхний этаж, позвонила в квартиру, дождалась скрипа открываемой двери и на глазах отворившего дверь мужчины выбросилась из лестничного окна. Ударившись головой о чугунную плиту, она погибла, и «долго во дворе стояла лужа крови».

Рассказывали, что эта пожилая женщина жила где-то на окраине города вместе со своей молодой воспитанницей. Судьба распорядилась так, что обе женщины одновременно полюбили одного чиновника, который, к огорчению старшей, предпочел молодую. Влюбленные повенчались и перебрались жить в центр города. Однажды женщина отправилась в город и разыскала дом своей воспитанницы. Что случилось потом, мы уже знаем. С тех пор по вечерам тень этой несчастной «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия».

Сегодня дом на углу Невского и Фонтанки находится в процессе реставрации. Его разобрали до основания, чтобы затем, в немалой степени под давлением общественности, восстановить исторический вид старого фасада. И если это случится, то сохранится и память места с ее реальной историей литературного дома и фантастической мифологией одного из петербургских фольклорных памятников нечеловеческой любви и человеческих страстей.

И в заключение рискнем перефразировать сказанное некогда английским писателем, драматургом и эстетом Оскаром Уайльдом. Оскар Уайльд, человек, воспитанный на тысячелетней европейской культуре с давними средневековыми традициями городского фольклора, говорил о домах с привидениями. Мы же скажем по-другому: «Дома с легендами и преданиями стоят намного дороже».

Фольклор внутренней эмиграции

1960–1970-е годы

№ 7, 2013 г.

1

Понятие «внутренняя эмиграция» как «пассивная конфронтация с государственной системой, вызванная несогласием с господствующей идеологией при невозможности или нежелании выехать на постоянное место жительства в другие страны», возникло в истории Европы сравнительно поздно. Если верить свободной интернет-энциклопедии Википедии, впервые оно появилось во второй четверти XIX века во Франции и было сформулировано писательницей Дельфиной де Жирарден в очерке, посвященном французским аристократам времен Июльской монархии — периоду между революциями 1830 и 1848 годов. Очерк так и назывался: «Внутренняя эмиграция». В России примерно в это же время социальное явление «внутренней эмиграции» попытался осмыслить Александр Герцен. Он назвал такое духовное отделение себя от государства «внутренним отъездом», что, по сути, никак не противоречило французской дефиниции, поскольку в переводе с латинского языка, откуда это слово было заимствовано и во Франции, и в России, «эмиграция» (emigrare) и есть «переселение».

Впрочем, в России границы понятий внутренней, условной и внешней, реальной эмиграции до революции были достаточно размыты. Самыми известными эмигрантами-невозвращенцами, то есть эмигрантами в полном смысле слова, людьми, окончательно отказавшимися от своей родины, можно считать разве что князя Андрея Михайловича Курбского и Александра Ивановича Герцена, в то время как, скажем, Николая Гоголя и Ивана Тургенева таковыми можно называть с большой натяжкой. Оба они не однажды возвращались из «внешней» эмиграции, но оставались ли при этом во «внутренней», сказать с определенностью невозможно. В этом смысле к внутренним эмигрантам скорее можно отнести Михаила Юрьевича Лермонтова, который ни разу не пересекал границы родины и тем не менее смутную надежду на «внутренний отъезд» в душе своей хранил как единственную возможность, выражаясь словами Герцена, «сосредоточиться в себе, оторвать пуповину, связующую нас с родиной»:

Быть может, за стеной Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

Обратим внимание на одно немаловажное в контексте нашего очерка обстоятельство. Хотя речь в этих широко известных четырех строках идет о географической территории России в ее исторически сложившихся к тому времени границах, стихотворение называется «Прощай, немытая Россия». Примерно такое же душевное состояние духовной отделенности от государства испытывали советские люди, выезжая ненадолго в прибалтийские республики, насильственно присоединенные в 1940 году к Советскому Союзу. Наивным Homo soveticus — совков, отученных, в отличие от Homo sapiens, мыслить самостоятельно, здесь, в относительной удаленности от «всевидящего глаза» и «всеслышащих ушей» ненавистного КГБ, казалось, что и давление идеологического пресса слабее, и ощущение воздуха свободы острее.

Еще более невнятным стало понятие внутренней эмиграции в начале трагического для России XX столетия. Октябрьский переворот 1917 года и последовавшая за ним многолетняя Гражданская война породили новое социальное явление — не виданный по масштабам массовый исход из страны наиболее активной или, по Гумилеву, пассионарной части российского населения. В повседневной обиходной речи советского обывателя появилось малоупотребительное до того слово «эмиграция». Большевистские идеологи постарались придать слову уничижительный характер. Эмигранты были официально объявлены врагами народа и советской власти. Под подозрение попали и родственники эмигрантов, по тем или иным причинам оставшиеся в стране.

Сначала эмиграция была относительно добровольной, если для этого оказывалась возможность, затем — насильственной. К выезду из страны принуждали путем психологического, морального, а то и физического государственного воздействия. Заключительный этап этой, как ее стали впоследствии называть, первой волны эмиграции напрямую связан с поражением Белой армии в Гражданской войне и единовременным организованным исходом из страны огромных солдатских и офицерских масс русской армии.

С тех пор в массовое сознание советского человека методично внедрялась мысль о том, что иной эмиграции, кроме как вражеской, в Советском Союзе не существует. С этим можно согласиться, если, конечно, учесть, что субъектов какой-либо эмиграции в стране победившего социализма просто не осталось физически. Все они были либо уничтожены, либо отбывали свои сроки в ГУЛАГе. К началу 1940-х годов в силу внутриполитических причин думать, а тем более говорить о возможной эмиграции было просто опасно для жизни.

Ситуация резко изменилась с окончанием Великой Отечественной войны. С одной стороны, об эмиграции заговорили в связи с судьбами советских военнопленных, «добровольно» возвращаемых в Советский Союз из фашистского плена Соединенными Штатами Америки и Великобританией, согласно договоренностям, достигнутым на Ялтинской конференции между странами-победительницами. Практически все они, объявленные изменниками родины, прошли через тюрьмы и лагеря ГУЛАГа. Многие из них превратились в лагерную пыль и сгинули на просторах советской Сибири. Но и те, что не поверили в сталинский рай, остались за рубежом и образовали русские общины второй волны эмиграции, получили тот же оскорбительный статус предателей.

С другой стороны, солдаты-победители, воодушевленные великой победой над злейшим врагом человечества — фашизмом, возвращаясь домой, рассчитывали на то, что в ответ на неисчислимые жертвы, понесенные в войне, в стране начнутся какие-то перемены в социальной и политической жизни, а главное, ослабнет партийное давление на все стороны человеческого существования, включая личную жизнь. Однако этого не случилось. Напротив, с завидной настойчивостью и методичностью партия постоянно напоминала о том, кто есть кто в Стране Советов. Так называемое «ленинградское дело», сфабрикованное в 1948 году, уничтожило значительную и наиболее активную часть партийного, государственного и хозяйственного аппарата Ленинграда, а пресловутые постановления 1946 и 1948 годов строго указали творческой интеллигенции на ее место в жизни страны.

Страна затаилась. Появились первые признаки внутренней эмиграции. Впервые возникло понятие свободного от партийного пригляда пространства, ограниченного размерами коммунальной кухни, заводской курилки, пивного бара. Здесь в долгих доверительных беседах обсуждались последние политические события, критиковалась власть. Заново рождался институт анекдота, приобретавшего все большую и большую политическую заостренность. Чего стоит только один анекдот о возможном переименовании линий Васильевского острова: Первая линия будет называться Ленинской, Вторая — Сталинской, Третья — Маленковской, Четвертая — Булганинской, Пятая — Хрущевской, Косая — Генеральной.

Роль политического анекдота в условиях тоталитарного государства трудно переоценить. Анекдоты щедро удобряли почву, на которой стремительно произрастала жажда общения. Утолить эту жажду в тесных замкнутых стенах кухонь и курительных закоулков становилось все труднее и труднее. Требовалась какая-то иная, публичная форма общения. И действительно, вскоре появились первые неформальные общественные молодежные движения.

Выразил свое отношение к внутренней эмиграции и городской фольклор, породив новую, весьма необычную форму микротопонимики. В значительной степени именно она определила миграционные предпочтения общества. В то время на окраинах Ленинграда развернулось массовое жилищное строительство. В короткое время возникли новые районы, многие из которых в народе были помечены аббревиатурами полных официальных названий иностранных государств. Причем наиболее благоустроенным районам присваивались прозвища процветающих капиталистических держав, а наименее ухоженным соответственно — социалистических стран. Недвусмысленность такого деления была более чем очевидной. Так, например, вокруг Муринского ручья в районе Гражданки возникли собственные «аналоги» таких государств: ДРВ — Дальше Ручья Влево (буквально — Демократическая Республика Вьетнам); ГДР — Гражданка Дальше Ручья (буквально — Германская Демократическая Республика) и ФРГ — Фешенебельный Район Гражданки (буквально — Федеративная Республика Германии).

Еще дальше пошли жители Ульянки, расположенной в непосредственной близости к аэропорту Пулково. Свой район они называют США. С одной стороны, шумно, и потому они расшифровывают эту аббревиатуру: «Слышу Шум Аэродрома». С другой — волнующее ощущение некой, пусть и условной близости с великой заокеанской державой позволяет им видеть в сокращенном имени своего района название далекого государства — Соединенных Штатов Америки (США).

Не забывают о своей виртуальной принадлежности к иным странам и государствам и другие петербургские районы. Живущие за кинотеатром «Рубеж» вкладывают особый смысл в свой адрес: живу «за рубежом»; жители района Поклонной горы считают, что они уже «за бугром». А народная топонимика наиболее удаленного от центра Петербурга Купчина ориентируется исключительно на дальние страны и континенты: Рио-де-КупчИно, Купчингаген, Нью-КупчИно и даже КНР, что можно расшифровать одновременно и как Купчинский Новый Район и как Китайская Народная Республика.

2

История современного молодежного движения в социалистическом Ленинграде восходит к знаменитой хрущевской оттепели, наступившей после XX съезда КПСС, разоблачившего и осудившего культ личности Сталина. Именно тогда ленинградская молодежь отказалась от практики своих родителей обсуждать личные и общественные дела на коммунальных кухнях и выплеснулась на улицы и перекрестки города. Тогда во множестве появились общегородские и районные центры тусовок, группировавшиеся вокруг общедоступных кафе и музыкальных клубов. Возникла новая молодежная субкультура, представителей которой, как и во всем мире, стали называть хиппи, от разговорного английского выражения «hip» или «hep», что в переводе означает «понимающий», «знающий». Впервые движение хиппи возникло в США в 1960-х годах. Ее главными лозунгами стали: «Человек должен быть свободным» и «Занимайтесь любовью, а не войной».

В Советском Союзе хиппи объединились в так называемую «Систему» — неформальное объединение последователей и адептов движения со всей огромной страны. О происхождении названия сохранилась легенда. Будто бы однажды на одной из не то ленинградских, не то московских улиц у группы юных хиппи, мирно покуривавших на асфальте, какой-то прохожий раздраженно спросил: «Кто вы такие?» — «Мы дети Солнечной системы, — нашелся кто-то из ребят и показал на небо, — а вот наше Солнце». Так будто бы и появилась «Система».

У них действительно не было никакой конкретной прописки. Они были везде. В одном из былинных зачинов хипповской «Сказки о царе Опиане, Иване Наркомане и Змее Героиныче» излагается легендарная биография типичного хиппи: «Я Иван-Наркоман, олдовый хипан, родом с Петрограду, с Эльфовского саду, на вписке зачатый, на трассе рожденный, в Сайгоне выращен, в Гастрите выкормлен, от ментов ушел, а уж тебя-то, змеюка бесхайрая, прихватчик левый, глюковина непрошеная, ежели принцессы не отдашь, кильну в момент к басмановой бабушке!» Истинный петербуржец хорошо знает адреса тусовок, обозначенных в этой «телеге».

Упомянутый «Гастрит» находился почти рядом с «Сайгоном», на Невском проспекте, 45, в помещении бывшей булочной Филиппова. Здесь в 1950-х годах было открыто первое заведение общественного питания нового типа. Оно тут же получило соответствующее прозвище: «Американка» или «Пулемет» — так непривычно быстро и рационально была организована там торговля. Но благодаря характерным особенностям неприхотливого советского общепита и последствиям, связанным с увлечением его ненавязчивыми услугами, кафе получило в народе более точную характеристику. Его стали называть «Гастрит», по аналогии с последствиями повального увлечения жареными пирожками, что предлагались тем же общепитом на каждом углу. В народе их называли: «Пуля в живот». Между тем известный петербургский филолог П. А. Клубков в свое время рассказал автору этого очерка еще одну любопытную легенду о происхождении названия «Гастрит». Клубков утверждает, что это неофициальное название было принесено в Ленинград сразу после войны демобилизованными офицерами, побывавшими в Германии. Там подобные заведения назывались die Gaststatte, то есть ресторан, столовая, гостиница. При произношении вслух это напоминало русское слово «гастрит».

Сегодня кафе-автомата на Невском, 45 не существует. В его помещении расположился модный магазин современных товаров.

О «Сайгоне» мы поговорим особо в соответствующем месте нашего очерка.

Кроме общеизвестных кафешек, у ленинградских хиппи был еще один легендарный адрес постоянного общения. Это так называемая «Ротонда» или, как они ее называли, «Центр мироздания».

История этого любопытного адреса восходит к концу XVIII столетия. В 1780–1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и набережной правого берега реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семеновской площади. Один из домов на площади принадлежал Яковлеву. Затем перешел к Евментьеву, по фамилии которого и вошел в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри дома Евментьева (набережная Фонтанки, 81) до сих пор сохранилась так называемая Ротонда — круглое в плане помещение трехэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами — на третьем.

В конце 1960–1970-х годов Ротонда превратилась в один из самых мистических адресов социалистического Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как тогда говорили, тусовки ленинградской молодежи. Выбор места оказался неслучайным. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме, выстроенном якобы специально для сатанинского храма, еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы, таинственные знаки на стенах и масонские эмблемы, просматриваемые в элементах чугунных решеток балюстрады. Впрочем, по другим легендам, вместо сатанинского храма в помещениях дома Евментьева одно время располагался известный публичный дом, куда будто бы не раз захаживал небезызвестный Григорий Распутин, живший недалеко отсюда на Гороховой, 64.

Стены Ротонды, выкрашенные ныне в грязно-зеленый традиционный советский цвет жилых парадных и подъездов, сверху донизу были заполнены граффити на самые различные темы — от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что оставивший запись на стене Ротонды тем самым духовно очищался.

Винтовая лестница в Ротонде среди тусующейся молодежи называется «Лестницей дьявола». Легенды утверждают, что если прийти в Ротонду ровно в полночь с просьбой к нему, то сатана непременно откликнется. Он спустится на грешную землю по лестнице и внимательно выслушает просящего. Рассказывают, что некая девица, жившая в XIX веке, пожаловалась ему на неразделенную любовь. Наутро ее возлюбленный был найден в постели мертвым. Никаких следов насильственной смерти на его теле найдено не было.

«Лестница дьявола» заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то не было эхо. Согласно местным поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают: если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Между тем старожилы молодежных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом Ротонды висела загадочная длинная веревка. Веревка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная задумчивая красавица в темно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и что-то тихо напевала. Как она входила в Ротонду или выходила оттуда, никто не знает. А однажды она в Ротонде вообще не появилась, и с тех пор ее уже никто никогда не видел. Имеет свое фольклорное название и окно на последнем этаже Ротонды. Его прозвали «Окном самоубийц». В совокупной памяти молодежи сохраняются свидетельства о неоднократных случаях гибели подростков, разочаровавшихся в жизни и выбросившихся через это окно в иной, потусторонний мир.

Впрочем, в Ротонде существует и иная возможность оказаться в другом измерении. Согласно легендам, в доме существует таинственный подвал, спускаться в который людям с неустойчивой психикой не рекомендуется. Там легко можно попасть в параллельный мир и «неизбежно сойти с ума». Войти в подвал можно и через люк, расположенный в самом центре Ротонды. Постоянные посетители Ротонды его стараются обходить. Говорят, однажды он неожиданно, без всякого физического воздействия на него треснул и раскололся. Оставшийся осколок поразил всех видом пятиугольника с двумя восходящими концами. Согласно древним поверьям, такая пентаграмма представляет сатану в виде козла на шабаше. По слухам, из подвала в сторону Витебского вокзала ведет подземный ход.

Судя по местному фольклору, в Ротонде однажды произошел удивительный случай, правда, закончившийся не столь трагически. В стене на одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в Ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. А потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго. Говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели. Перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид. Как будто ничего не произошло.

Если верить газетным сообщениям, в Ротонду частенько наведывались и члены официально запрещенных религиозных сект. Если верить городскому фольклору, питерские сатанисты здесь отмечают собственные праздники: Вальпургиеву ночь с 30 апреля на 1 мая, Хэллоуин с 31 октября на 1 ноября, Сретение 15 февраля и другие. В эти дни или, если быть точным, ночи с ноля до четырех часов они справляют в Ротонде так называемую «черную мессу».

По общему мнению, Ротонда является одним из самых мистических центров Петербурга. В городском фольклоре его называют «Центром мироздания». Считается, что в Петербурге в разных концах города находятся шесть Ротонд. Если пять из них соединить диагональными линиями, то в центре их пересечения окажется Ротонда в доме на углу Фонтанки и Гороховой улицы, Ротонда, которой посвящен сюжет нашего очерка.

Мистическая атмосфера, царившая в «Ротонде», впечатляла всякого, кто впервые попадал в этот мифический «Центр мироздания». Случались здесь и легендарные события, оставившие заметный след в петербургском городском фольклоре. Вот текст одной из хипповых песен на мотив известного шлягера времен Гражданской войны:

Над Фонтанкой-рекой загорались огни.

По ментуре уставши скитаться,

Сотни юных хиппов, волосатых пиплов

На Ротонду пришли тусоваться.

Они долго стояли в ночной тишине,

Замерзали, стучали зубами.

Вдруг вдали у реки засвистели свистки,

В стрем вскипает ментура за нами.

Прикололись менты с пиплов феньки сдирать,

Завязались базары гнилые.

Лейтенант молодой вдруг поник головой:

Ухожу, видит Бог, в хиппы я.

Он упал на капот упаковки своей

И закрыл свои серые очи:

Старшина, мой родной, передай, дорогой,

Кайфоломов ментом быть не хочет.

И сказал старшина: ухожу, ухожу.

Эти люберы, внуки, мажоры.

В кобуре посмотри, там кассета Катрин,

Я вчера записал у майора.

Над Фонтанкой-рекой догорали огни.

В упаковке уставши скитаться,

Сотни лучших ментов, ныне честных хиплов

На Ротонду пришли тусоваться.

Сотни лучших ментов, ныне честных хиплов

На Ротонду пришли тусоваться.

В начале 1990-х годов движение хиппи потеряло свою привлекательность среди молодежи. Не в последнюю очередь и потому, что государство перестало преследовать неформалов. Неформальные тусовки вышли за пределы тесных кафешек и переродились в формальные дискотеки и места обыкновенных массовых встреч у выходов из метро. Большинство таких мест имеют фольклорные названия. Вот только некоторые из них. Дискотеки: «Минотавр» (2-й Муринский проспект), «Нора» (Лиговский проспект), «Фронт» (у станции метро «Выборгская»), «Планетарий» (у станции метро «Горьковская»), «Конюшня» (Конюшенная улица), «Лажа» (проспект Большевиков). Места тусовок: «Артель» (Артиллерийская улица), «Барабашки» (Лиговский проспект), «Рубильник» (улица Рубинштейна), «Колыма» (Коломенская улица), «Толпа» (Озерки), «Галера» (у входа в Гостиный двор), «Климат» (выход станции метро «Канал Грибоедова»), «Зеркала» (зеркальные витрины магазина на углу Невского и Литейного проспектов).

3

Профессиональные творческие союзы в Советской России вели свое начало с 1930-х годов, когда политически и идеологически окрепшая большевистская власть распустила все стихийно возникшие после революции организованные группы творческой интеллигенции. На их основе были созданы профессиональные объединения архитекторов, писателей, художников, композиторов, театральных деятелей, со строгой иерархической системой управления, подчиненной единому партийному центру.

Творческая организация ленинградских художников и искусствоведов была создана в 1932 году как отделение Всероссийского Союза художников и была широко известна по аббревиатуре ЛОСХ (Ленинградское Отделение союза Художников). В конце 1960-х годов в ЛОСХе насчитывалось более двух тысяч членов. Многие стремились получить членство в этой организации исключительно ради получения элементарных возможностей для творчества. Союз художников занимался распределением абсолютно всех материальных благ, начиная с красок, кистей и бумаги отечественного производства и кончая мастерскими в чердачных или подвальных этажах коммунальных домов. Кроме того, быть принятым в Союз художников предполагало автоматическое признание профессиональной пригодности. Отказаться в советское время от членства в ЛОСХе было равносильно отказу от творчества. В огромной степени от этого зависело участие в художественных выставках и издательских проектах, творческие командировки и реализация готовых произведений.

В то же время Союз художников был насквозь политизированной структурой, вся деятельность которой целиком зависела от идеологических отделов КПСС. Она на корню душила всякое инакомыслие, не признавала никакого иного направления в искусстве, кроме пресловутого соцреализма, и обладала абсолютной монополией на критику в средствах массовой информации. В этих условиях ей трудно было избежать соответствующего отношения к себе со стороны творческой интеллигенции. В народе ЛОСХ называли «Управой маляров», а о его членах говорили: «Ни один из членов ЛОСХа не достоин члена Босха» или «Лучше один член Босха, чем сто членов ЛОСХа».

Одними из первых художников, которые вышли из-под тотального надзора ЛОСХа и организовались в самостоятельную независимую группу, были «Митьки» — наиболее яркие представители ленинградского андеграунда 1970–1980-х годов. Формально коллектив «Митьков» возник в 1985 году. Название произошло от уменьшительного имени их идейного лидера и организатора, или, как говорят они сами, классического, канонического митька — Мити (Димы, Дмитрия) Шагина. Он в то время работал в котельной, и к нему в гости захаживали его друзья — непризнанные поэты, непонятые художники, все те, кого впоследствии метко назовут «поколением дворников и сторожей».

Диапазон художественных поисков «Митьков» настолько широк, что не укладывается в рамки узких определений. Он простирается от эстетически изощренных пастельных архитектурных пейзажей Олега Фронтинского до лубочных народных картинок Александра Флоренского и художественных аппликаций Ольги Флоренской. Скорее, это не столько творческие, сколько идеологические единомышленники. Тем более что в «Митьках» числятся не только художники, но и музыканты, и исполнители, и Бог знает кто еще. Да и лозунг, рожденный в митьковской среде и давно уже ставший петербургской поговоркой, звучит довольно убедительно: «Митьки никого не хотят победить». Впоследствии было придумано продолжение этой крылатой фразы: «…но завоюют весь мир».

Между тем истоки их творчества глубоко народны. Сами «Митьки» этим обстоятельством дорожат и всячески стараются это подчеркнуть. На одной литографии, изданной ими, опубликована митьковская частушка:

Не ходите вдоль реки,

Там купаются митьки.

Они творческие люди,

Девок мацают за груди.

Частушка явно авторская, но хорошо стилизована, а главное, отражает суть митьковского мировоззрения, которое сочетает в себе и минуты отдыха, и часы творчества. Иногда они, что называется, переигрывают. И тогда это не проходит мимо внимания городского фольклора. Так, например, идиома «митьковствовать» уже попала в словари молодежного сленга в значении подражать петербургским интеллигентам, которые сначала вышли из народа, а потом начинают искать дорогу назад. В арсенале городского фольклора есть и еще более интересное приобретение: «замитьковать». Это означает найти или приобрести спиртное с тем, чтобы, «не откладывая надолго, выпить его в более узком кругу» — намек на «вредные привычки», которые были свойственны митькам в раннюю пору их существования и с которыми они окончательно расстались, как это утверждают они сами.

Многие художники группы «Митьки» входили в неофициальное художественное движение, находившееся в 1970–1980-х годах вне рамок официального Союза художников и известное как «ГазаНевская культура». Этот широко распространенный в настоящее время термин имеет фольклорное происхождение, хотя с некоторых пор и приобрел едва ли не официальный статус. В свое время этим понятием обозначалась неофициальная, или «вторая», альтернативная художественная культура Ленинграда. Впоследствии она получила наукообразное название культуры андеграунда, хотя устами официально признанных художников того времени и партийных чиновников от культуры продолжало называться пренебрежительным словом: «газаневщина».

Этимология названия «ГазаНевская культура» восходит к двум кратковременным художественным выставкам, которые удалось развернуть неофициальным художникам Ленинграда в 1974 и 1975 годах. Одна из них прошла во Дворце культуры «Невский» на проспекте Обуховской Обороны. В народе этот центр культурного отдыха ленинградцев известен как «Нева» или «Сарай». В выставке приняли участие около пятидесяти ленинградских художников. Другая выставка состоялась во Дворце культуры имени И. И. Газа, или «Газике», как его называли ленинградцы, на проспекте Стачек. Эта выставка собрала уже более девяноста неофициальных живописцев и графиков Ленинграда. Обе экспозиции, информация о которых была ограничена во времени и скудна по содержанию, привлекли такое количество посетителей, что это вызвало у ленинградских властей неописуемый ужас. И та и другая выставки были закрыты задолго до окончания намеченного срока. Но именно они открыли шлюзы запрещенной по идеологическим соображениям ленинградской художественной культуре, закрыть которые официальным властям не удавалось уже никогда.

4

История Союза советских писателей уходит в первые десятилетия советской власти. Головокружительные успехи массовой коллективизации сельского хозяйства, достигнутые Советским Союзом в начале 1930-х годов, подвигли Сталина на внедрение таких же принципов коллективной организации труда в творческих профессиях. Как и в случае с художниками, одна за другой закрывалась деятельность разрозненных неофициальных литературных групп, кружков и объединений, а всех свободных поэтов, писателей и критиков приглашали «добровольно» вступить в единый творческий союз. Они должны были подчиниться единому уставу, общей дисциплине, одному начальнику и нести коллективную ответственность за все, что происходит в их среде. Так было легче руководить и проще контролировать. Взамен им были обещаны социальные привилегии и забота партии и правительства о творческом благополучии. Издание книг, творческие командировки, лечение, дома отдыха, дачи, премии, продовольственные наборы и прочие социальные блага предоставлялись только членам союза.

Таким объединением стал созданный в 1934 году в Москве Союз советских писателей с отделениями во всех крупных городах и столицах союзных республик. В распоряжение Ленинградского отделения был отдан особняк Шереметева, который вскоре назвали Домом писателей имени В. В. Маяковского. Гипсовый бюст пролетарского поэта встречал посетителей в вестибюле. Говорят, ему не однажды отламывали голову, но каждый раз ее вновь водружали на могучие плечи трибуна революции. В кулуарах Дома писателей любили рассказывать легенду о бывшей хозяйке особняка, выжившей из ума старухе Шереметевой. Будто бы она, большая любительница бездомных кошек, умирая, завещала особняк своей последней питомице, которая долгие годы встречала посетителей Дома писателей с гордым достоинством хозяйки. Среди писателей эту местную мурлыкающую достопримечательность прозвали Графинюшкой и чуть ли не целовали ей лапку.

Нравственная атмосфера среди писателей была душной. Творческая критика на заседаниях секций в основном сводились к проработкам, а по сути, к травле писателей. Доставалось всем, но особенно неординарным, талантливым и одаренным. Блестящих писателей-фантастов братьев Аркадия и Бориса Стругацких с легкой руки известного острослова Михаила Светлова даже прозвали Братьями Ругацкими, так часто под видом дружеских обсуждений произведений их унижали и втаптывали в грязь. Поводом для проработок могли послужить самые невинные строчки, показавшиеся бдительным идеологическим стражам предосудительными. Сохранился анекдот о том, как это происходило. Однажды на заседании секции поэзии подвергли критике даровитого поэта Геннадия Григорьева за то, что он в одном из своих стихотворений позволил себе сказать: «Пусть Саша гуляет вдоль Мойки, / Мы Сашу с собой не берем». — «Разве можно так о Пушкине», — с обидой за «наше все», возмутился председатель секции Семен Ботвинник. «Нет, нет, — возразил с места Александр Кушнер, — это не про Пушкина, это про меня!» Рассказывают, будто Геннадий Григорьев после этого приходил на собрания союза в противогазе, всем своим видом демонстрируя, что здесь «дурно пахнет».

Здесь действительно происходили самые позорные события в жизни ленинградского писательского сообщества. Здесь бурно приветствовали бесчеловечные погромные постановления партии 1946 и 1948 годов. Здесь единогласно голосовали за лишение членства в Союзе писателей Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, осуждали Бориса Пастернака и Александра Солженицына за их принципиальную позицию по отношению к советской власти. Здесь клеймили Иосифа Бродского, позорно обвиненного в тунеядстве. Здесь подвергали невиданному остракизму писателей, как самостоятельно, по собственной инициативе уезжавших за границу на постоянное место жительства, так и насильно изгнанных из страны.

У ленинградской общественности большой счет к Союзу советских писателей. Если верить ленинградскому городскому фольклору, между Домом писателей на Воинова и печально знаменитым Большим домом на Литейном существовал подземный ход. Сотрудники в чекистских погонах с Литейного и сотрудники в штатском из Дома писателей регулярно пользовались им для решения неотложных вопросов сохранения в стерильной чистоте и девственной неприкосновенности советской идеологической системы. Что можно было ожидать от такого «творческого союза», хорошо известно.

Безжалостному остракизму подвергались в городском фольклоре и руководители союза, которые считали его своей вотчиной, отданной им на кормление, и беззастенчиво пользовались всеми возможными привилегиями, включая массовые многотиражные издания своих собственных произведений. Одним из таких руководителей был широко известный в свое время поэт Александр Прокофьев.

Прокофьев родился в селе Кобона Волховского района Ленинградской области. Впервые в Петроград приехал в 1922 году. Печататься начал с 1927 года. Все его стихи и поэмы пронизаны образами народного творчества, фольклора. Многие свои произведения Прокофьев посвятил Ленинграду. Дважды — в 1945–1948 и 1955–1965 годах избирался первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей. Он был неплохим поэтом.

Однако в служебной биографии Прокофьева есть немало позорных страниц. На его счету не одна поломанная судьба. В 1946 году на совещании редакторов литературных журналов в ЦК КПСС среди прочих был вызван и Прокофьев. Присутствовал Сталин. Зашел разговор об Ахматовой. «Зачем вытащили эту старуху?» — спросил вождь. И хотя вопрос был адресован не ему, Прокофьев не удержался. «Ее не переделаешь», — с досадой сказал он, будто бы оправдываясь за свою собственную оплошность.

Прокофьев стал одним из главных вдохновителей позорного суда над Иосифом Бродским в 1964 году. Будто бы Прокофьеву подбросили какую-то эпиграмму в его адрес. Эпиграмма была безымянной, но услужливые лизоблюды подсунули своему литературному начальнику фамилию Бродского. Этого было достаточно, чтобы делу о тунеядце Бродском дали зеленый свет. Как выяснилось впоследствии, автором эпиграммы был другой достаточно известный поэт, но судьба будущего лауреата Нобелевской премии к тому времени была уже решена.

О роли поэта Прокофьева, или Прокопа, как называли его среди писателей, в культурной жизни Ленинграда можно судить по анекдоту: в книжном магазине: «Скажите, у вас есть стихи Г. Горбовского?» — «Нет, но есть А. Прокофьева». — «Простите, а В. Шефнера?» — «Нет. Возьмите А. Прокофьева». — «А М. Борисовой?» — «Нет. Но есть А. Прокофьева». — «А когда они будут?» — «Спросите у А. Прокофьева».

Впрочем, даже хорошо отлаженная государственная машина нет-нет, а давала досадные сбои. В декабре 1981 года как гром среди ясного неба прозвучало имя писателя Виктора Голявкина. В истории ленинградской культуры Голявкин мог бы и затеряться, если бы не легендарные события, невольным виновником которых он стал. История эта вошла в копилку городского фольклора благодаря скандальному 12-му номеру журнала «Аврора». В народе этот номер получил название: «Второй залп „Авроры“». Славу журналу принес опубликованный в номере сатирический монолог-юмореска Виктора Голявкина «Юбилейная речь». Монолог начинался словами: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг!» Монолог продолжался печальными и одновременно восторженными словами лирического героя: «Но он, безусловно, умрет, как пить дать. Ему поставят огромный памятник, а его именем назовут ипподром — он так любил лошадей».

Монолог был принят в печать и уже сверстан, когда в редакцию пришло срочное сообщение из ТАССа — всесильного в то время государственного Телеграфного агентства Советского Союза. Агентство напоминало главному редактору, что в декабре советская общественность должна достойным образом отметить 75-летие Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. К подобным указаниям сверху в редакции привыкли и отнеслись к этому спокойно. Опытные редакторы нашли подходящий портрет юбиляра и цитату из его недавней речи. Портрет «верного ленинца» поместили на обложке журнала и сочли, что свой партийный долг выполнили сполна.

Однако не тут-то было. Едва декабрьский номер журнала появился в продаже, как разразился невиданный скандал. По городу разнеслась весть, что журнал затеял политическую провокацию, подготовленную чуть ли не самим первым секретарем Ленинградского обкома партии Григорием Васильевичем Романовым, который стремится сместить Брежнева со своего поста и занять его место. Иначе как можно объяснить тот факт, что портрет по случаю 75-летия генсека появился на первой странице журнала, а издевательская «Юбилейная речь», полная грязных намеков и двусмысленностей какого-то Голявкина, — на 75-й странице того же номера? Можно ли оправдать эту чудовищную связь случайным совпадением? Тем более что этих совпадений подозрительно много. Чего стоит одна писательская профессия «юбиляра»? Еще у всех в памяти было недавнее вручение Брежневу писательского билета № 1 по случаю выхода из печати его мемуаров, благодаря чему он стал первым писателем страны. Не говоря уже об откровенном намеке на любовь к лошадям. Всем было известно увлечение Леонида Ильича — коллекционирование легковых автомобилей. Заговорили даже о происках КГБ, который будто бы готовит акцию по свержению Брежнева.

С большим трудом, не без личного вмешательства первого секретаря Ленинградского обкома партии, скандал удалось замять. А ироничный ленинградский писатель Виктор Голявкин, который вряд ли пользовался эзоповым языком и писал свой знаменитый монолог скорее с оглядкой на самого себя, чем на первое лицо государства, приобрел не виданную по тем временам популярность и поистине всенародную славу.

Не лучше обстояли дела и в других профессиональных объединениях. На этом фоне становится понятным, почему думающая творческая молодежь искала другие пути общения друг с другом.

В этой связи заметным явлением в культурной жизни Ленинграда выглядят многочисленные литературные объединения, появившиеся в конце 1950-х годов в Ленинграде. Литературные объединения, широко известные в мире культуры по аббревиатуре ЛИТО, превратились не только в одну из самых распространенных форм вневузовской литературной учебы, но и в своеобразные молодежные творческие клубы, прообразом которых с известной долей условности можно считать дореволюционные литературные салоны. Литературные объединения предоставляли возможность знакомиться с новыми людьми, общаться, обмениваться информацией.

Первым ЛИТО, появившемся в послевоенном Ленинграде, считается литературная студия при Дворце пионеров имени Жданова. Студией, или «Лицеем», как называли ее, вкладывая в это особый, «пушкинский» смысл, сами студийцы, руководили Давид Яковлевич Дар и Глеб Сергеевич Семенов. Среди студийцев были такие ставшие впоследствии известными поэты, как Нина Королева, Лев Куклин, Владимир Британишский, Александр Городницкий. До сих пор в литературных кругах Петербурга их называют поэтами «первого ГЛЕБ-гвардии СЕМЕНОВского разлива».

Особенно яркий расцвет такая форма общественной жизни получила во времена так называемой хрущевской оттепели. Многочисленные литературные, поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках. Наиболее заметным в Ленинграде было ЛИТО в Горном институте, которым руководил ленинградский поэт Глеб Сергеевич Семенов. Занятия его объединения по аналогии с фольклорным названием студии при Дворце пионеров в Ленинграде назывались «Собраниями ГЛЕБ-гвардии СЕМЕНОВского полка». Со слов Владимира Британишского известна легенда о том, как появилось это крылатое выражение. В ту пору в Горном институте учился один из членов семеновского ЛИТО Александр Городницкий. Будто бы однажды, встретив его в горняцкой форме, Семенов воскликнул: «А ты, брат, выглядишь как поручик!» — «Глеб-гвардии Семеновского полка!» — с готовностью отозвался начинающий поэт и весело щелкнул каблуками.

Пользовались популярностью среди литературной молодежи встречи «литовцев» или, как они сами себя называли, «гопников» в ЛИТО при газете «Смена». Самоназвание не было случайным. Руководил занятиями поэт Герман Борисович Гоппе. Хорошо зарекомендовали себя поэтические собрания во Дворце культуры имени Ленсовета, во главе которых стояла Елена Рывина; занятия при Союзе писателей у Вадима Шефнера; в редакции газеты «На страже Родины» у Всеволода Азарова и многие другие.

Закат ленинградских литературных объединений пришелся на конец хрущевской оттепели, наступивший в 1956 году. По одной из версий, это случилось, когда по распоряжению КГБ был уничтожен второй репринтный сборник стихов поэтов Горного института. Как вспоминал об этом в 1992 году Александр Городницкий, сделано это было в лучших традициях средневековой инквизиции:

Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе,

В допотопной котельной, согласно решенью парткома.

По другой версии, горняцкое ЛИТО было разогнано из-за стихотворения Лидии Гладкой, посвященного венгерским событиям 1956 года:

Там красная кровь — на черный асфальт,

Там русское «Стой!» — как немецкое «Halt!»

«Каховку» поют на чужом языке,

И наш умирает на нашем штыке.

Незаметно стали закрываться и другие литературные объединения. Дольше всех продержались заводские и фабричные ЛИТО. Но они составляли наиболее ортодоксальную, официальную часть молодой поэзии Ленинграда и никакой опасности для власть имущих не представляли.

Короткая эпоха литературных объединений возродила в Ленинграде необыкновенно популярную в 1920-х годах, но давно уже подзабытую форму непосредственных встреч поэтов со своими читателями в публичных общественных местах. Появилось первое в Ленинграде знаменитое в 60-е годы поэтическое кафе на Полтавской улице. В то время это была обыкновенная безымянная городская общепитовская столовая, которая по вечерам преображалась. Ее заполняла ленинградская творческая и студенческая молодежь. Поочередно здесь выступали члены самых разных городских литобъединений. Никаких предварительных согласований на этот счет не требовалось. Хотя всем было ясно, что среди посетителей под видом любителей поэзии находились и сотрудники Большого дома. В памяти ленинградцев эта столовая так и осталось под неофициальным названием «Кафе поэтов».

5

Подлинным центром внутренней эмиграции творческой молодежи Ленинграда в 1960-х годах стало кафе на пересечении Невского и Владимирского проспектов. Как это обычно бывает, выбор места встреч и на этот раз оказался далеко не случайным. В ленинградском городском фольклоре этот знаменитый перекресток давно имеет собственный почетный микротопоним: «На углу всех улиц». Здесь студенческая молодежь всегда любила назначать свидания, организовывать встречи, ожидать друзей и подружек. Наряду с другим широко известным перекрестком на углу Садовой улицы и Невского проспекта, который в фольклоре назывался «Центром», угол Невского и Владимирского проспектов в молодежной среде считался одним из своеобразных городских символов.

История кафе началась в 1880 году, когда на угловом участке № 49 по Невскому проспекту по проекту архитектора П. Ю. Сюзора строится гостиница, которая вскоре после открытия Николаевской железной дороги между Петербургом и Москвой стала официально называться «Москва». При гостинице работал модный ресторан. Позже гостиницу закрыли, перепланировав всю площадь под ресторан. За рестораном сохранилось название «Москва».

В нижних этажах ресторана появилось безымянное кафе, которое тут же в народе получило говорящее прозвище «Подмосковье». Иногда его называли по имени некой продавщицы: «У Веры». Затем, если верить фольклору, стены кафе расписал художник Евгений Михнов. На белых кафельных плитках заведения появились огромные «пародийные петухи». Среди постоянных посетителей кафе родилось новое название: «Петушки». Эти-то «Петушки» и облюбовала ленинградская неформальная молодежь для своих постоянных встреч. В общение они привнесли свои обычаи и традиции, свои непривычные для непосвященных правила поведения, собственный, раздражающий взрослых молодежный сленг. Атмосфера в кафе резко противоречила обязательным рекомендациям властей по проведению культурного досуга и отдыха комсомольцев и молодежи.

Вскоре у кафе появилось новое неформальное название «Сайгон» с его многочисленными вариантами и модификациями: «Сайг», «Сайгак» и так далее. Согласно общему, широко распространенному мнению, схема создания таких омонимов была традиционно простой. В названии, как это было часто принято в городском фольклоре, фиксировалась одна из горячих точек планеты. В то время шла американо-вьетнамская война, и симпатии молодежи были, конечно, на стороне вьетнамцев.

Сохранилась в фольклоре и легендарная версия этимологии «Сайгона». Об этом до сих пор с удовольствием рассказывают бывшие посетители кафе. Вот как об этом повествует легенда. Правила поведения в тогдашних общепитовских заведениях запрещали курение внутри помещения. Ребята выходили в тесный коридорчик, который сразу же наполнялся густыми облаками дыма, сквозь который не всегда можно было не только видеть, но и слышать. Однажды к ним подошел милиционер. «Что вы тут курите. Безобразие! Какой-то „Сайгон“ устроили». Слово было найдено, а как известно, «в начале было слово…» Так в ленинградской топонимике появилось одно из самых знаменитых и популярных названий — «Сайгон». Иногда пользовались собирательным именем, которым называли все молодежное сообщество, тусующееся вокруг «Сайгона»: «Страны Сайгонии» или просто «Сайгонии». Соответственно, постоянные посетители «Сайгона» стали «сайгонщиками» или «сайгонавтами», как они любят себя называть до сих пор. Среди них были известные в будущем диссиденты и политики, поэты и художники, актеры, писатели, журналисты, общественные деятели — все те, кого в начале 1990-х годов окрестят, кто с ненавистью, а кто с благодарностью, шестидесятниками.

Говорят, органы госбезопасности всячески старались сохранить «Сайгон» в том виде, как он сложился. Так будто бы было легче контролировать молодежные движения. Можно предположить, что среди постоянных посетителей кафе было немало обыкновенных доносителей. «Сайгонщики» это хорошо понимали. Однажды, после очередного ремонта, в «Сайгоне» появилась стена, сплошь декорированная зеркалами. «Сайгонщики» были уверены, что за ними спрятана специальная аппаратура, с помощью которой все «снимается и записывается».

Интерес ленинградской общественности к «Сайгону» был всегда велик. Это легко подтверждается городским фольклором, его уникальной фразеологией, которая теперь уже, надо полагать, навсегда останется в словарях городской обиходной речи петербуржцев. Хорошо известна формула братской общности, ничуть не меньшая по значению, чем поговорка «В одном полку служили»: «На одном подоконнике в „Сайге“ сидели». Надо напомнить, что широкие низкие подоконники «Сайгона» и в самом деле использовались чаще, чем общепитовские высокие столы. На подоконниках пили кофе и вели умные беседы, ожидали товарищей и просто отдыхали. Уникальной формуле общности вторит столь же уникальная клятва, в надежности которой сомневаться было не принято: «Век „Сайгона“ не видать!» В последнее время появилась формула, еще более расширившая и углубившая значение «Сайгона» в глазах современных петербуржцев: «Вышли мы все из „Сайгона“».

Но если ленинградцы к «Сайгону» относились традиционно терпимо и снисходительно, как к любому проявлению молодежной авангардной культуры в Ленинграде, то московские неонацисты, лжепатриоты и прочие политические маргиналы из бывших комсомольцев на дух не переносили атмосферу неповторимого питерского «Сайгона». В конце 1980-х годов, если верить фольклору, они объединились вокруг идеи разгромить «Сайгон» и примерно наказать «сайгонщиков». Говорят, в 1987 году на Ленинград двинулись несколько поездов, набитых «люберами». И хотя милиция об этом была заранее осведомлена и еще где-то под Тосно все москвичи были высажены из поездов и отправлены обратно в Первопрестольную, на Московском вокзале, как утверждает фольклор, собралось огромное количество ленинградских гопников, бомжей и прочего сброда. Их единственной целью было отражение нападения Москвы на Ленинград, с тем чтобы защитить честь своих интеллектуальных собратьев.

Сохранилась легенда, что одной группе «люберов» все-таки удалось добраться до Ленинграда. Высадившись на Московском вокзале, они бросились искать тот самый ненавистный «Сайгон». На глаза им попался пивной бар «Хмель». Увидев у входа толпу желающих опрокинуть кружечку пива мужиков и решив, что это и есть «Сайгон», москвичи ворвались в пивную, преисполненные решимости восстановить в Ленинграде социалистический порядок. И тут, согласно легендам, началось самое невероятное. Против москвичей объединились не только завсегдатаи пивного бара, но и окрестная молодежь, и местные стражи порядка. «Люберы», получив сполна все, что они обещали другим, побитые и осмеянные, едва добрались до Московского вокзала и спешно покинули Ленинград. И вправду, не зря говорят, что «В Питере такие крутняки!»

Считается, что кафе «Сайгон», как место обитания «непризнанной и гонимой в годы застоя творческой интеллигенции», было открыто 1 сентября 1964 года. Закрыли его в марте 1989 года. В 2001 году бывшая гостиница «Москва» вновь обрела свой первоначальный статус. Теперь у нее другое название: «Radisson SAS Royal hotel», или просто «Редисон». В современном петербургском городском фольклоре гостиница известна под именем «Редиска». Попытки возродить старый «Сайгон» в других кафе с присвоением им того же названия в разных районах города успехом не увенчались. Новые социально-политические условия жизни в новой России требовали других форм общественного общежития.

6

Постоянными посетителями «Сайгона» были широко известные ныне деятели культуры: Иосиф Бродский, Иннокентий Смоктуновский, Юрий Шевчук, Евгений Михнов, Борис Гребенщиков, Виктор Цой, Сергей Довлатов, Константин Кинчев, Михаил Шемякин, Евгений Рейн, Дмитрий Шагин, Сергей Курехин и другие. Многие из них были «дворниками и кочегарами с высшим образованием и кандидатскими степенями», которые за внутреннюю свободу готовы были отказаться от успешного продвижения по службе, сытого благополучия, простого благосостояния и тихой, спокойной жизни. Они разорвали связь с господствующей партийной идеологией, отказались от общепринятых ценностей и художественных традиций. Они были диссидентами, бунтарями, последовательными сторонниками альтернативного или подпольного в то время искусства, получившего тогда же название: андеграунд. Термин родился на Западе и применялся исключительно к оппозиционным движениям в странах с тоталитарными, диктаторскими режимами. В буквальном переводе с английского языка «underground» и означает «подполье».

Все они были бесспорными мастерами в избранной ими творческой профессии. Однако только некоторые стали признанными лидерами современного искусства: Бродский и Довлатов — в литературе, Шемякин в живописи, Гребенщиков и Цой — в музыке. Не случайно именно они еще при жизни стали объектами городского фольклора, его героями и персонажами. Фольклор избирателен. Он далеко не всякого одаривает своим вниманием. И если фольклор оставил свою несмываемую мету в чьей-либо биографии, то можно быть уверенным, что избранный объект того стоит.

Михаил Шемякин стал широко известен после знаменитой так называемой «Такелажной» выставки, прошедшей 30–31 марта 1964 года в Эрмитаже, где художник одно время работал грузчиком. Выставка была немедленно закрыта, а ее организаторы — примерно наказаны. Сохранились и другие свидетельства «вызывающего», как тогда говорили в официальных кругах, поведения художника. Так в один из солнечных летних дней Шемякин организовал в Михайловском саду художественную инсталляцию. Молодые люди на глазах изумленных посетителей сада изобразили живую картину, полностью повторяющую композицию известного полотна французского художника Эдуарда Мане «Завтрак на траве», с обнаженной дамой, полностью и строго одетыми мужчинами и прочими живописными деталями парижской жизни 60-х годов XIX века. В свое время во Франции картина Мане вызвала нешуточный скандал и была снята с выставки.

Шемякин родился в Москве. По отцовской линии он был потомком кабардинских князей Кардановых. По материнской — русским дворянином, его матерью была актриса Юлия Предтеченская. При рождении мальчика назвали Файзуллой. Файзулла рано лишился отца, а когда вырос, взял имя и фамилию своего отчима — офицера Белой гвардии Михаила Петровича Шемякина. Его биография полна и другими скандальными подробностями. В детстве Шемякина выгнали из школы за «неадекватность поведения», в юности он лечился в психиатрической клинике, а одно время служил послушником в православном монастыре. В 1957 году Шемякин поступил в Среднюю художественную школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Однако и художественную школу окончить не удалось. Его снова отчислили. С формулировкой: «за эстетическое развращение однокурсников».

В 1960-х годах Шемякин некоторое время находился в известной ленинградской психиатрической больнице, где проходил очередной курс принудительного лечения. На этот раз его пытались вылечить от «модернизма» клиническими методами, в то время широко применяемыми КГБ. Находясь в психушке, Шемякин продолжал работать. К подписи под картинами, написанными в больнице, добавлял три знаменитые буквы: СПБ. Однако по Шемякину это было не только сокращенное обозначение города: Санкт-Петербург, но и придуманная им вызывающая аббревиатура, которая расшифровывалась: СпецПсихБольница.

В 1971 году Шемякин был выслан из Советского Союза. Некоторое время он жил во Франции. В настоящее время проживает в США. С началом перестройки принимает активное участие в художественной и общественной жизни Петербурга. Преподнес в дар городу многие свои скульптурные произведения. Шемякинский памятник Петру I установлен в Петропавловской крепости. Необычный образ Петра, созданный художником, до сих пор вызывает споры в художественной и общественной среде. Памятник жертвам сталинского террора работы Шемякина установлен на набережной Робеспьера, напротив тюрьмы «Кресты» и вблизи от ленинградского символа сталинских репрессий — Большого дома.

Любопытный скульптурный ансамбль под названием «Памятник первостроителям и архитекторам Петербурга» работы Шемякина некоторое время стоял на территории бывшего Сампсониевского иноверческого кладбища — первого общегородского погоста, на котором были погребены первые петербургские зодчие Доменико Трезини и Жан Батист Леблон. Рядом с кладбищем, в ограде собора покоится прах руководителя «Комиссии о санкт-петербургском строении» П. М. Еропкина и архитектора А. Ф. Кокоринова. Судьба памятника оказалась печальной. Очень скоро он был безжалостно разграблен современными вандалами и в конце концов уничтожен. Ныне восстановлен, правда, к сожалению, далеко не в полном авторском объеме.

Были у Шемякина и другие планы «шемякинизации» Петербурга, как об этом с добродушной иронией говаривал однажды друг художника, первый мэр Петербурга Анатолий Александрович Собчак. Однако у Шемякина, как не раз прозрачно намекал на это он сам, в Петербурге оказались если уж и не откровенные враги, то явные недоброжелатели, и акции по установке в городе его скульптурных произведений пока прекратились.

Тем не менее Шемякин часто бывает в родном городе, и его характерную фигуру с загадочным выражением лица, офицерской выправкой, всегда облаченную в стилизованную полувоенную форму с обязательным головным убором полуармейского полевого образца, можно часто увидеть на улицах Петербурга. Шемякин никогда не расстается с этой изобретенной им самим формой, находится ли он в телевизионной студии, гостиничном номере или на официальном приеме. Говорят, что этот запоминающийся облик художник придумал себе сам. Даже характерный, так называемый «дуэльный» шрам, прорезавший лицо художника и делающий его более мужественным, согласно городским легендам, Шемякин в молодости сделал себе самолично.

7

Ярким представителем музыкальной культуры ленинградского андеграунда был Борис Гребенщиков, популярный певец и композитор, признанный лидер и руководитель легендарной музыкальной рок-группы «Аквариум», который был создан им в 20-летнем возрасте. Его композиторская и исполнительская деятельность уже тогда отличалась гражданственностью и подчеркнутым вниманием к поэтическому тексту. В то время Гребенщиков учился на математическом факультете Ленинградского государственного университета. В 1980 году его выгоняют из комсомола, а затем и из университета с обычной для того времени формулировкой: «за неадекватное выступление на одном из фестивалей, безобразный текст и музыку песен, за издевательство и неуважение к советской власти».

Среди его студенческих увлечений, кроме музыки, были театр абсурда и восточная философия. В одном из интервью он признавался, что был «таким же идиотом, как все, но с восточным уклоном». Мистический шлейф восточной иррациональности, которая воспринимается на уровне подсознания, окружает Гребенщикова до сих пор. Если верить одному из анекдотов о нем, в 1980-х годах некими предприимчивыми авантюристами был даже изготовлен пластмассовый кружок с его фотографией, подписью и специальной надписью по кругу. Если поставить на этот кружочек бутылку водки, утверждали изобретатели этого магического приспособления, то она «очищается, заряжается позитивной энергией, а градус ее повышается с 40 до 43».

В петербургском городском фольклоре Гребенщиков известен по прозвищу Гребень или по аббревиатуре БГ. Причем смыслы, которые вкладываются в это БГ порой диаметрально противоположны. Одни считают это уважительно-почтительным сокращением собственного имени популярного музыканта. И даже, несколько трансформируя аббревиатуру и утверждая, что от певца «исходит сияние», называют Гребенщикова: БОГ (БОрис Гребещиков) или БОГоподобный. Гребенщиков не возражает. Говорят, однажды поклонники пристали к нему с вопросом: «Какие у вас отношения с Богом?» — «Родственные. Я его сын», — ответил певец. Но есть и другие, которые расшифровывают нехитрую аббревиатуру БГ как Беспредел Гарантирован и даже Гроб Бебенщиков.

В отличие от интеллигентствующих ленинградских рокеров, самым ярким представителем которых был Борис Гребенщиков, Виктор Цой был неформальным лидером так называемых «купчинских панков» — более или менее музыкально одаренных старшеклассников окраинных школ, учащихся техникумов и профессиональных училищ. Да и жил он на Московском проспекте, поблизости от Купчина, спального пролетарского района, к населению которого жители исторического центра Ленинграда относились с едва скрываемой снисходительной сдержанностью. Цой являл собой образ демократичного, простого, понятного и доступного в общении парня. Согласно известному анекдоту, во время одного из его выступлений к нему, вышедшему в гардероб покурить, подошел милиционер: «Что, чукча, — спросил он дружелюбно, — пришел на Цоя посмотреть?»

Виктор Цой был солистом музыкальной группы «Кино», популярным певцом и кумиром питерских молодежных тусовок 1980-х годов. Снимался в кинофильмах «Конец каникул», «Асса!», «Игла». В 1989 году был признан лучшим актером советского кино. Всем своим творчеством он выражал протест против ортодоксальной серости, царившей в культурной жизни страны тех лет. Наивные представления о месте и роли нового поколения молодежи в общественной жизни формулировались словами его песен, находивших живой отклик у слушателей. В одной из них говорилось:

Мои друзья всегда идут по жизни маршем,

И остановка только у пивных ларьков.

По расхожей общепринятой в последнее время характеристике, Виктор Цой был последним советским героем, на которого равнялись подрастающие поколения.

Цой прошел путь характерный для многих представителей ленинградской культуры андеграунда. Рос способным, с задатками художника ребенком. Учился в Художественном училище имени В. А. Серова. Работал реставратором в Царском Селе. Затем попал в психушку, после чего в 1984 году устроился работать в котельную на Петроградской стороне, которая вплоть до 1986 года, пока там работал Цой, стала своеобразным молодежным клубом, куда приходили его друзья и товарищи по творчеству. В фольклоре эта котельная на улице Блохина, 15 называлась «Камчатка», а сам Цой — «Начальником Камчатки». Между прочим, так назывался и второй альбом с записями его песен. Виктор Цой прославил эту ставшую знаменитой котельную и в одноименной песне.

Девизом этого неформального клуба был придуманный кем-то из постоянных посетителей котельной слоган: «Пришла — раздевайся, пришел — наливай». Здесь можно было послушать музыку, пофлиртовать, выпить вина, попробовать легкий наркотик.

Ныне в помещении котельной открыты уже официальный молодежный клуб «Камчатка» и мемориальный музей, в котором хранятся десять так называемых «камчатских журналов». Эти обыкновенные посменные рабочие книги для обязательной записи температуры и давления в паровых котлах во времена Цоя использовались для автографов посетителей котельной. Со временем в них собралась уникальная коллекция эпиграмм, карикатур, шаржей, шуточных куплетов многих творческих личностей того времени. Сохранилось десять таких журналов.

Слава Цоя была поистине народной. Это находит продолжение и в посмертном фольклоре о любимом певце. Совсем недавно на стене павильона одной автобусной остановки можно было увидеть граффити: «Виктор Цой жив, он просто вышел покурить».

Цой погиб в автокатастрофе 15 августа 1990 года в 12 часов 28 минут на трассе Слока — Талси в Латвии. Он должен был выступить на конкурсе эстрадной песни в Юрмале. Видимо, торопился. «Москвич» Цоя столкнулся с рейсовым автобусом «Икарус» на скорости 130 километров. Цой умер мгновенно. Был трезв. Скорее всего, уснул за рулем от переутомления. Его похоронили на старинном Богословском кладбище в Ленинграде. Каждый год 15 августа, в день трагической гибели певца, на его могилу приходят поклонники. Некоторые проводят на кладбище по несколько дней. Они верят, что Цой не умер. Согласно легендам, передающимся из уст в уста, он просто улетел к звездам. По странному стечению обстоятельств ежегодно в день гибели Виктора Цоя идет дождь. Как утверждает легенда, это небо оплакивает короткую земную жизнь певца. По другой легенде, он просто устал от славы и уехал за границу, где тихо и мирно живет и сегодня.

Появилась и космическая легенда, согласно которой астральный двойник Виктора Цоя был «участником некой звездной войны на стороне светлых сил». В этой войне он погиб. При этом должен был обязательно погибнуть и земной Виктор Цой, что и произошло на самом деле.

8

Как мы уже говорили, литературными лидерами внутренней эмиграции, тусовавшейся в «Стране Сайгонии», были Иосиф Бродский, стихи которого и сегодня поражают невероятной философской глубиной и античной метафоричностью, и Сергей Довлатов, прославившийся широко известными повестями и рассказами из жизни советских людей по ту и другую стороны колючей проволоки.

Довлатов родился в 1941 году в эвакуации, в Уфе, в семье театрального режиссера. В жилах Сергея бурлил коктейль из еврейской крови отца — Доната Исааковича Мечика — и армянской крови матери — Норы Сергеевны Довлатовой. Не желая отдавать предпочтения ни той, ни другой половине своего происхождения, в паспорте Сергей Донатович записался Довлатовым-Мечиком. «Еврей армянского разлива», — говорили о нем друзья.

А еще говорили: «Родился в эвакуации, умер в эмиграции». Довлатов жил в Ленинграде до 1978 года. Затем был изгнан из Советского Союза как диссидент, творчество и общественное поведение которого не устраивало партийных руководителей Ленинграда.

Основные произведения Довлатова были написаны и впервые изданы за рубежом. Но ленинградцы знаменитых 60-х его хорошо знали. Он был видным, большим и красивым человеком. Рассказывают, что, когда он выходил на улицу, за ним сразу устремлялись толпы женщин, а когда появлялся на Невском проспекте, перед ним будто бы неслась молва: «Довлатов идет! Довлатов идет!» Он был «своим человеком» в любимом им «Сайгоне» и в других заведениях подобного рода. Он любил забегать в безымянные кафешки, где можно было почувствовать себя свободным человеком с чашечкой черного горячего экзотического напитка. Его можно было увидеть в полуподвальных забегаловках и в «Голубых Дунаях», как тогда называли пивные дощатые сараи барачного типа, выкрашенные в голубой цвет.

В петербургский городской фольклор Довлатов попал не столько из-за фольклора о нем самом, сколько благодаря анекдотам, автором которых он был. Фольклор далеко не всегда может похвастаться знанием авторства той или иной легенды, частушки, того или иного анекдота. Чаще всего их авторство анонимно. Но бывают счастливые исключения. Одним из таких редких исключений и был Довлатов. Многие анекдоты, придуманные им, впоследствии были опубликованы в его записных книжках. Чаще всего героем таких анекдотов выступает он сам. Вот только некоторые из них:

Однажды Довлатова пригласили на заседание комиссии по работе с молодыми авторами. Спросили: «Чем можно вам помочь?» — «Ничем». — «Ну, а все-таки. Что нужно сделать в первую очередь?» И он не выдержал. Ответил с картавинкой, по-ленински: «В первую очередь? В первую очередь нужно захватить мосты. Затем оцепить вокзалы. Блокировать почту и телеграф…»

Однажды Довлатова спросили номер его телефона. «Мой телефон 32–08, — ответил он, — запомнить его очень легко: 32 зуба и 8 пальцев».

Однажды Довлатов с Найманом оказались в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома. Довлатов говорит Найману: «Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом районе». Найман отвечает: «Пушкин не согласился бы жить… в этом году».

Однажды Довлатова спросили, не знает ли он, где живет Иосиф Бродский. «Где живет, не знаю, но умирать ходит на Васильевский остров», — ответил Довлатов.

История распорядилась так, что Иосиф Бродский оказался, пожалуй, наиболее выдающейся личностью среди постоянных посетителей «Сайгона». Он жил в трех трамвайных остановках от этого кафе, в знаменитом Доме Мурузи на Литейном проспекте, 24.

Дом Мурузи — один из самых признанных культовых адресов литературного Петербурга-Петрограда-Ленинграда. В середине XVIII века участок, на котором стоит этот дом, принадлежал артиллерийскому ведомству и долгое время не застраивался. Только в конце века его приобрел действительный камергер, сенатор граф Николай Петрович Резанов, который построил здесь особняк. Резанов был женат на дочери основателя Российско-Американской компании купца Григория Шелехова. На собственные деньги Шелехов снарядил первую русскую морскую кругосветную экспедицию, которую Резанов возглавил. С 1848 года владельцем дома стал сын министра внутренних дел в правительстве Александра I Василий Кочубей. В 1874 году участок приобрел внук молдавского господаря князь Александр Дмитриевич Мурузи. И в 1874–1876 годах по проекту архитекторов А. К. Серебрякова и П. И. Шестова на месте разобранного деревянного дома Кочубея строится многоэтажный доходный дом в необычной для Петербурга того времени восточной манере. «Торт в мавританском стиле», — говорил о нем один из самых знаменитых его обитателей поэт Иосиф Бродский.

Уже в первые годы своего существования Дом Мурузи был окружен романтическими или, точнее, авантюрными легендами. Их появление связывалось не только с экзотическим мавританским стилем, в котором он был исполнен, но и с необычной фамилией его владельца. Одни утверждали, что Мурузи — это богатый турок, живущий в центре Петербурга со своим многочисленным гаремом, охраняемым евнухами. Другие говорили, что владелец дома — богатый торговец чаем, сокровища которого замурованы в стенах мавританского особняка.

Архитектурный облик экзотических фасадов дома каким-то невероятным образом ассоциативно переплетался с продукцией знаменитого в Петербурге торговца русскими пряниками Николая Абрамова, магазин которого находился на первом этаже. Прилавки магазина ломились от столь же диковинных, как и сам дом, вяземских, московских, тверских, калужских и других сортов расписных пряников. Здесь можно было приобрести и другие необычные лакомства: киевский мармелад, одесскую халву. В Петербурге магазин Абрамова славился столь же необычной для того времени рекламой, которую, говорят, сочинял сам хозяин:

Как вкусна, дешева и мила

Абрикосовая пастила!

А впрочем, и прочее.

Убедитесь воочию!

Или еще:

От Питера самого

До Уральских гор

Пряники Абрамова

Имеют фурор!

Впрочем, в наше время Дом Мурузи широко известен другим своими особенностями. У него богатое литературное прошлое. Даже деловая попытка установить торговые связи с Северо-Американскими Соединенными Штатами, предпринятая некогда графом Резановым, сегодня ассоциируется с поэзией Андрея Вознесенского, пропевшего гимн трагической любви русского мореплавателя и юной калифорнийской красавицы. В особняк на Литейном Резанов так и не вернулся, скончавшись на обратном пути из Америки. Его наследники жить в доме на Литейном отказались и продали его.

Между тем литературная биография дома продолжилась. Через несколько десятилетий сюда, на этот участок Достоевский поместил доходный дом одного из героев романа «Идиот» генерала Епанчина. Еще через какое-то время здесь, по предположениям некоторых исследователей творчества Куприна, произошла история, положенная в основу повести «Гранатовый браслет». И это еще далеко не все. В Доме Мурузи снимал квартиру старший сын Александра Сергеевича Пушкина генерал-майор А. А. Пушкин. В разное время в Доме Мурузи жили известные поэты и писатели: Николай Лесков, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Владимир Пяст, Даниил Гранин. Здесь в 1919 году чуть ли не в квартире того самого кондитера Абрамова находилась литературная студия «Цех поэтов», основанная и руководимая Николаем Гумилевым.

В советское время Дом Мурузи превратился в обыкновенный многонаселенный жилой дом с тесными коммунальными квартирами, с комнатами, разделенными дощатыми перегородками, с общими кухнями и санузлами, сварливыми хозяйками и прочими прелестями социалистического быта.

В конце 1940-х годов в Доме Мурузи получил комнату военный фотожурналист Александр Иванович Бродский, отец выдающегося русского поэта XX столетия и лауреата Нобелевской премии 1972 года Иосифа Бродского.

Имя Бродского не успело обрасти легендами и преданиями в количестве, адекватном его вкладу в литературу и значению для петербургской культуры. Позволим себе предположить, что причиной этому стали уникальные записи с судебного процесса над «тунеядцем» и «окололитературным трутнем» Бродским, как его называли в советской периодической печати, который состоялся в Ленинграде в феврале 1964 года. Нелегально сделанные журналисткой Фридой Вигдоровой, они широко ходили в списках в художественной среде Москвы и Ленинграда. Благодаря этим подробным стенографическим записям судебный процесс над Бродским стал, насколько это возможно утверждать в подобной ситуации, открытым. Биография поэта оказалась, что называется, на виду. Понятно, что это в значительной степени сбило, если вообще не исключило волну мифотворчества. Скажем, если бы не уникальные документальные свидетельства Вигдоровой, легендарный диалог между судьей Савельевой и подсудимым Бродским: «А кто вас признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» — «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» — в обстоятельствах закрытости мог бы превратиться в анекдот и стать жемчужиной литературного фольклора.

Тем не менее несколько легенд можно вспомнить. Начнем с детства поэта. Так, однажды, увидев галерею портретов лауреатов Нобелевской премии, будущий поэт будто бы сказал: «Я тоже буду в их числе».

В ранней юности характер Бродского отличался возрастной строптивостью, юношеским максимализмом и неуживчивостью. Дело осложнялось непростыми отношениями с родителями, особенно с отцом. Возможно, сын не мог простить отцу того, что был назван Иосифом в честь Сталина. Отец был преданным коммунистом, верным ленинцем и непримиримым борцом с вражеской идеологией. Так, например, когда Иосиф бросил школу, Александр Иванович, «желая предостеречь сына от еще более безрассудных поступков», отнес его личный дневник в Большой дом. Будто бы с этого момента мальчик был взят на заметку органами.

Бродский был исключительно категоричен не только по отношению к творчеству своих коллег по поэтическому цеху, но и в оценках их внутренних качеств. Чаще всего эти оценки были нелицеприятными и далеко не лестными. Сергей Довлатов в записных книжках рассказывает, как однажды в Америке навестил Бродского в госпитале. «Вы тут болеете, а зря. Евтушенко между тем выступает против колхозов». Бродский еле слышно ответил: «Если он против, я — за».

Тут надо сделать необходимое отступление. Бродский несомненно ценил творчество раннего Евтушенко, но был нетерпим к наиболее отвратительным человеческим чертам, буквально выпиравшим из всех пор модного в 60-х годах поэта. Евтушено был жаден к славе и завистлив к коллегам по творчеству. Отсюда, как утверждает городской фольклор, произрастают корни взаимной неприязни двух поэтов. Евтушенко не мог не чувствовать за своей спиной дыхание соперника. Говорят, однажды его вызвали в ЦК КПСС и напрямую спросили, талантлив ли Бродский, на что Евтушенко будто бы ответил: «Талантлив, но к русской поэзии стихи Бродского отношения не имеют».

И выдворение Бродского из страны не прошло без участия Евтушенко. Будто бы накануне принятия окончательного решения в беседе с председателем КГБ Ю. В. Андроповым Евтушенко сказал, что для Советского Союза было бы лучше не преследовать Бродского как диссидента, что может негативным образом отразиться на репутации страны в глазах Запада, а выслать его на этот самый Запад. И это якобы стало решающим аргументом в пользу высылки. Потом уже Евтушенко пытался оправдаться в глазах общественного мнения тем, что намекнуть «куда следует» о предпочтительном для него выезде за границу будто бы просил его сам Бродский. Впрочем, эту версию Бродский категорически отрицал.

Между тем товарищи по перу любили говаривать, что «Бродский тоже не сахар». Напомним, что этот колкий каламбур, якобы придуманный художником Вагригом Бахчаняном, на самом деле имеет давнюю фольклорную предысторию. Фамилию Бродский в начале XX века носил хорошо известный в России поставщик сахара. В это же время поставщиком чая был известный коммерсант Высоцкий. После Октябрьской революции махровые антисемиты при случае любили напомнить непосвященным, что кому принадлежит в этом мире: «Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого». Был ли в родстве герой нашего очерка с тем давним сахарозаводчиком, мы не знаем, но соблазн воспользоваться абсолютным сходством фамилий, как мы видим, оказался непреодолимым.

Трудно сказать, что более всего повлияло на отношение Бродского к товарищам по перу. Может быть, интуитивные подозрения в неблаговидной роли некоторых из них в его личной судьбе. В связи с этим мы уже говорили, например, об Александре Прокофьеве. К сказанному добавим, что инструментом в руках первого секретаря Ленинградского отделения Союза писателей был завхоз Гипрошахта, член народной дружины Дзержинского района Ленинграда некий Я. Лернер. 29 ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» за его подписью и подписями еще двух активных борцов за социалистический быт была опубликована статья-донос «Окололитературный трутень». Именно она дала зеленый свет всем дальнейшим драматическим событиям в судьбе Бродского.

Если бы знал Прокофьев, каким грязным инструментом он пользовался в борьбе с Бродским. Уже после высылки Бродского за границу Лернер был отдан под суд за подделку орденских документов и осужден на три года лагерей. Довлатов рассказывает, как искусствовед Герасимов, присутствовавший на суде, услышав приговор, встал и громко выкрикнул: «Бродский в Мичигане, Лернер в Магадане!»

Впрочем, несмотря на излишнюю безапелляционность в оценках коллег по профессии, сам Бродский в глазах его товарищей имел безупречную творческую репутацию. Его без тени иронии называли «Генералиссимусом русской поэзии». О нем говорили: «Бродский не первый. Он, к сожалению, единственный».

Бродский, или Рыжий Ося, как его звали в молодежных поэтических кругах Ленинграда, входил в группу поэтов, среди которых были Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев. Привеченные Анной Андреевной Ахматовой, они часто навещали ее в дачном домике в поселке Комарово. Об этом все в Ленинграде знали. За ними даже закрепилось коллективное прозвище «Ахматовские сироты», особенно распространившееся в литературной среде после кончины Анны Андреевны. Правда, теперь уже молодые поэты ездили в другой ленинградский пригород — в город Пушкин, в литературное объединение, которым руководила Татьяна Григорьевна Гнедич, и их прозвище было откорректировано. Они стали «Царскосельскими сиротами».

Как теперь хорошо известно, в 1960–1970-х годах в больницах Ленинграда по распоряжению обкома партии резервировались специальные койки для осужденных на принудительное лечение интеллигентов. По одной из легенд, в больнице для умалишенных на 15-й линии Васильевского острова такая койка передавалась по наследству. Так, художнику и музыканту Алексею Хвостенко по прозвищу Хвост она будто бы досталась от будущего лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского, чем Хвостенко впоследствии был исключительно горд.

В 1972 году Иосифа Бродского, отбывшего назначенное судом наказание в виде ссылки в Архангельской области, выслали из Советского Союза и тем самым, может быть, не ведая того, избавили от судьбы другого Иосифа — Мандельштама. Страной изгнания Бродский выбрал Америку. Встрепенулись русские антисемиты. Их явно раздражало, если не сказать бесило, что какие-то два отщепенца, два инородца, два Иосифа посмели поднять голос на их кумира, пусть тоже Иосифа, но какого Иосифа! Самого Иосифа Сталина! «С бродским приветом обратились евреи Советского Союза к евреям Америки», — удовлетворенно острили они на желтых страницах комсомольских газет.

Среди стихов Бродского есть строчки, которые долгие годы многим казались провидческими:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Помните анекдот, придуманный неистощимым на выдумку Довлатовым?

Умереть в Ленинграде, в Литейной части, где он жил до изгнания, или на любимом им Васильевском острове Бродскому не пришлось. Он умер в Америке, вдали от родины, которую так ни разу и не посетил после высылки. Смерть свою, похоже, предчувствовал. Он много курил. Знал, что курить ему нельзя, что курение его убьет. Каждый раз, закуривая, приговаривал: «Это мой Дантес». А когда врачи в категоричной форме запретили ему курить, мрачно пошутил: «Выпить утром чашку кофе и не закурить?! Тогда и просыпаться незачем!»

Есть смутная легенда о том, что поэт все-таки однажды побывал в Ленинграде. Тайно. Инкогнито. Будто бы именно об этом снял свой анимационный фильм режиссер Андрей Хржановский. Фильм, в основу сценария которого были положены стихи Бродского, должен был называться «Полтора кота», по аналогии с названием очерка Бродского о своей жизни в Доме Мурузи — «Полторы комнаты». Сюжет фильма сводился к тому, как Бродский вместе с Михаилом Барышниковым тайно плывут на пароме в Россию.

Так это или нет, сказать трудно, но о Ленинграде Бродский, живя в Америке, никогда не забывал. С городом на Неве его связывали мистические обстоятельства, о которых он сам рассказал в упомянутом нами очерке «Полторы комнаты». На лужайке, за окном его дома в Сауд-Хедли поселились две вороны. Одна из них появилась сразу после смерти матери, другая — ровно через год, когда умер отец поэта.

Родственники Бродского отказали России в ее просьбе похоронить прах поэта на родине. Правда, и Америка не удостоилась чести стать местом последнего упокоения поэта. Похоронен Бродский, согласно воле его близких, в Венеции. А в Петербурге пошли разговоры об установке ему памятника. Был создан экспертный совет. Будто бы уже начали поступать заявки. Как это ни странно, первым откликнулся и предложил свой вариант памятника не кто иной, как Зураб Церетели. Это дало повод москвичам позлорадствовать: «Не все же нам терпеть».

Между прочим, в петербургской фольклорной микротопонимике своеобразная память о Бродском сохранилась, отразившись в судьбе старинной Михайловской улицы. Эта история стала характерным примером того, как рождается городской фольклор и как мы становимся свидетелями и очевидцами его зарождения, в самой что ни на есть начальной, едва ли не эмбриональной стадии. Судите сами.

Как известно, Михайловская улица ведет свою историю от короткого проезда, проложенного в первой четверти XIX века от Невского проспекта к строившемуся в то время Михайловскому дворцу. В 1844 году проезд назвали улицей и присвоили соответствующее имя — Михайловская. Затем Михайловский дворец был отдан для размещения в нем коллекций русского искусства. Ныне в здании дворца расположен знаменитый на весь мир Русский музей. Казалось бы, топонимическая связь улицы с бывшим Михайловским дворцом утратилась. О священной памяти места в то время никто не думал, и в 1918 году Михайловскую улицу переименовали в улицу Лассаля, в честь организатора и руководителя Всеобщего германского рабочего союза Фердинанда Лассаля. В 1940 году ее вновь переименовали. На этот раз ей присвоили имя известного советского художника Исаака Бродского, который жил, работал и в 1939 году умер вблизи этой улицы, в доме на площади Искусств. Только в октябре 1991 года Михайловской улице вернули ее историческое название.

И тогда началось мифотворчество. А что если, заговорили некоторые почитатели таланта уже другого Бродского, известного ленинградского поэта, диссидента и лауреата Нобелевской премии, когда-нибудь петербуржцы вспомнят, что Иосиф Бродский в «бурной молодости своей отдал дань» ресторанам «Крыша» и «Восточный», что расположены при гостинице «Европейская»? И станут утверждать, что вот, мол, оказывается, почему улица в свое время называлась улицей Бродского и что было бы совсем неплохо вернуть ей это замечательное имя. Понятно, что все расчеты должны строиться на предположении, что к тому времени имя художника Бродского, писавшего почти исключительно на революционные и советские темы, будет окончательно вычеркнуто из памяти петербуржцев.

9

В 1966 году скончалась Анна Андреевна Ахматова, кажется, первая и, пожалуй, единственная в Советском Союзе внутренняя эмигрантка такого высокого литературного ранга и статуса. Во всяком случае, в Ленинграде. В свое время она отказалась выехать в реальную эмиграцию, как это сделали, например, Зинаида Гиппиус, Георгий Иванов, Ирина Одоевцева и многие другие. Она мало писала, редко издавалась, в общественной жизни не участвовала. Она демонстративно ушла в себя. Была одинока, хотя и признавалась в минуты особенно острого одиночества:

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Это состояние внутреннего одиночества было характерной особенностью эпохи сталинского социализма. Люди были разъединены. Когда над кем-то нависала угроза ареста, в его квартире моментально замолкал телефон. Его не отключали. Просто друзья и знакомые переставали звонить. Молчащий телефон стал признаком обреченности его хозяина. Обреченных сторонились. Сергей Довлатов записывает почти анекдотический случай, который якобы произошел с его теткой. Как-то вскоре после выхода в свет пресловутого постановления партии и правительства о журналах «Звезда» и «Ленинград» она встретила на улице Зощенко. Тот, не говоря ни слова, отвернулся и прошел мимо. Она его догнала: «Отчего вы со мной не поздоровались?» Зощенко ответил: «Извините. Я помогаю друзьям не здороваться со мной».

Илья Эренбург в четвертой книге воспоминаний «Люди. Годы. Жизнь» рассказывает, как, вернувшись в страну после долгой жизни за рубежом, попытался выяснить у своего родственника, куда исчезают один за другим известные деятели культуры, и услышал в ответ дружеский совет: «Не спрашивайте никого. А если начнут разговаривать, лучше не поддерживайте разговора».

В начале 1950-х годов арестовали Татьяну Григорьевну Гнедич. Целых полтора года ее содержали в одиночной камере. В тюрьме она по памяти работала над переводом «Дон Жуана». Но ей никто не мешал, и это ее полностью удовлетворяло. И вдруг к ней в камеру подсадили какую-то даму. К удивлению надзирателей, как утверждает тюремная легенда, Гнедич так возмутилась, что пришлось вызывать начальство. «В чем дело?» — сурово поинтересовался человек в погонах. «Зачем вы подсадили ко мне эту женщину?» — едва сдерживаясь, тихо проговорила Гнедич. «Но, Татьяна Григорьевна, никто не может выдержать одиночной камеры более полутора лет», — назидательно ответил военный. «Нам с Байроном никто не нужен», — будто бы ответила переводчица.

Да и сама Анна Ахматова, по воспоминаниям Эммы Герштейн, однажды, уже в 60-х годах, сокрушенно воскликнула: «Эмма, что мы делали все эти годы?» И сама ответила: «Мы только боялись».

Все они были одиночки. Великие Одиночки, парализованные тотальным Страхом и замкнувшиеся в себе.

Страх был всеобщим. Сталин боялся Ахматовой, ее влияния на умы и души. По одной из легенд, он лично вписал фамилию поэтессы в список лиц, подлежащих обязательной эвакуации из Ленинграда в первые дни войны. Неясно только, чего больше боялся Сталин — возможного сотрудничества Ахматовой с немцами в случае вступления их в Ленинград или дурного влияния поэзии Ахматовой на боевой дух ленинградцев. Боялся ее послевоенной славы. Сразу после войны, когда Ахматова активно выступала на вечерах поэзии в Москве и в Ленинграде, Сталин, узнав, что при ее появлении на сцене зал в едином порыве вставал, будто бы зловеще спросил: «Кто организовал вставание?» Был абсолютно уверен, что право на такой ритуал единодушного «вставания» может принадлежать только ему одному.

Все изменилось со смертью Сталина, особенно после XX съезда КПСС, состоявшегося в феврале 1956 года, на котором Никита Сергеевич Хрущев выступил с докладом, разоблачившим и осудившим культ личности «любимого друга и вождя всего прогрессивного человечества». Последовавшие за этим 1960-е годы стали водоразделом, по одну сторону которого остался всеобщий Страх — фундамент, на котором держалась советская власть, по другую — уверенность, что этот страх можно преодолеть.

Надежды возлагались на новое, послевоенное поколение, которое уже родилось и подрастало. Но чтобы оправдать чаяния Одиночек, новому поколению надо было уйти во внутреннюю эмиграцию, почувствовать себя свободными, победить в себе Одиночество и, главное, чувство страха при общении с себе подобными.

Этим поколением стали шестидесятники. Им и посвящается наш очерк.

Нетерпимость на «улице веротерпимости»,

или

Как отразилась в городском фольклоре эпоха разрушения храмов и глумления над верой

№ 11, 2013 г.

1

По разным источникам, до 1917 года в Петербурге насчитывалось от 600 до 800 молитвенных домов различных религиозных конфессий, в том числе восемь католических костелов, десять лютеранских кирх, две синагоги, две мусульманские мечети, один буддийский храм. В общее число входили как отдельно стоящие приходские, кафедральные, кладбищенские храмы и часовни, так и включенные в архитектурные объемы зданий ведомственные, дворцовые или домовые церкви. Такое количество культовых сооружений не могло не оказать сильнейшего влияния на формирование архитектурной среды города. В отличие от старых городов Европы, где большинство церковных зданий, буквально втиснутые в жилую застройку, обнаруживают себя только центральным входом, петербургские храмы ставились на открытых пространствах, все их четыре фасада имели ярко выраженные архитектурные акценты, а сами церкви становились естественными организующими центрами целых городских районов. Перед ними создавались площади, а к ним сходились улицы. В совокупном массовом сознании петербуржцев церквам отводилась особая общественная роль. Исключительно точно сформулировал это поэт Иван Демьянов, говоря об одном из самых удивительных культовых сооружений Петербурга:

И развел собор Казанский руки,

Обнимая вечер голубой.

Едва ли не с первых дней своего существования Петербург становится не только многоязычным, но многоконфессиональным. Вместе с тем он, по свидетельству иностранных путешественников, был исключительно веротерпимым. Молитвенные дома самых различных вероисповеданий строились в Петербурге в буквальной близости к царскому дворцу и, что особенно важно, рядом друг с другом. На Невском проспекте до сих пор соседствуют Голландская церковь, костел Святой Екатерины, Армянская церковь, Лютеранская кирха, православный Казанский собор, Финская церковь. Повидавший немало иностранных государств и побывавший в середине XIX века в Петербурге французский писатель Александр Дюма (отец) предлагал даже переименовать Невский проспект в улицу Веротерпимости. Он и Петербург называл «Городом веротерпимости», видя в этом одно из главных отличий новой русской столицы от других городов мира.

Австрийский эрцгерцог, посетивший однажды Петербург, по возвращении на родину любил повторять рассказ о веротерпимости в русской столице. Впоследствии этот рассказ вошел в сокровищницу исторических анекдотов. Передаем его в изложении известного журналиста и издателя, автора «Достопамятностей Петербурга и его окрестностей» Павла Свиньина. «Вообразите, говорил он, что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе и разговаривают дружески; дойдя до Невского проспекта, они расходятся все в разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее: все они были разных вер». И далее Свиньин добавляет: «Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян».

Между тем тяжелая наследственность, доставшаяся Петру I от многовекового уклада московского быта, не могла кануть в Лету в одночасье, вместе с отказом от жизни в старой столице и появлением новой. Достаточно напомнить, что даже через целое столетие после того, как Петр начал прорубать «окно в Европу», в самом конце просвещенного екатерининского царствования, многие «пожилые аристократки не знали грамоты, с трудом читали, выставляли свои имена какими-то иероглифами, и за многих на векселях подписывались их дочери». И хотя жизнь петербуржца была в значительно меньшей степени, чем в Москве, окрашена, по выражению А. В. Предтеченского, в «религиозно-церковный цвет», патриархальные догматы еще долго пронизывали скованное старообрядческими домостроевскими традициями сознание обывателей. Даже придуманный и учрежденный Петром так называемый «всешутейший собор», якобы направленный на развенчание всесильного авторитета церкви, имел некоторый успех не столько благодаря ярко выраженному пропагандистскому характеру этой петровской затеи, сколько из-за обыкновенного страха православного человека перед Богом за разврат, непотребство и богохульство.

Даже само название придуманного Петром пресловутого потешного детища — «Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» — уже приводило в дрожь и изумление богобоязненного обывателя. Этот «собор», состав которого иногда доходил до двухсот человек, чаще всего заседал в беспробудном пьянстве в так называемой резиденции «собора» Пресбурге, крепостце, построенной Петром вблизи села Преображенского для военных забав семеновцев и преображенцев.

В основном собор состоял из ближайших приближенных царя во главе с самим Петром. Чести быть принятым в члены «Всешутейшего собора» удостаивался далеко не всякий. В него принимали отборных пьяниц и обжор, записных шутов и откровенных дураков. Именно они составляли высшую иерархию собора от патриарха до дьякона, адекватную по чинам и званиям той, что имела место в официальной церкви. Например, первым «князь-папой» был Матвей Нарышкин, по выражению современников, «муж глупый, старый и пьяный». Завидным умением пить славился и другой высший чин «Всешутейшего собора» Никита Зотов. В петербургский период существования этого полугосударственного института князь-папой всех «петербургских пьяниц, обжор и шутов» был Петр Иванович Бутурлин. Петр I, который в равной степени обладал так ценимыми соборянами качествами пьяницы, развратника, шута, весельчака и матерщинника, в этом ряду имел титул протодьякона. Сколь важная роль отводилась пьянству, можно судить по тому, с какой почтительностью в среде «сумасброднейших» соратников Петра оно именовалось «Ивашкой Хмельницким».

Шумные застолья «Всешутейшего собора» сопровождались не только непристойным матом. Обычным явлением были пьяные драки и всеобщие потасовки. Любимым развлечением соборян были грубые шутки неистощимого на дикие необузданные выдумки Петра. Так, он мог заставить кого-нибудь из сановных вельмож раздеться догола и лечь посреди стола с зажженной свечой, вставленной в причинное место. Вставать без разрешения, возражать или выражать недовольство не полагалось, и зачастую несчастному приходилось пребывать в таком непотребном виде до конца пиршества. Иногда такие варварские забавы заканчивались летальным исходом. Так, однажды в зимнюю стужу за отказ изображать во время шествия черта боярин Матвей Головин был по приказанию царя раздет догола и на целый час в таком виде, в колпаке с рожками на голове был посажен на невский лед. Головин схватил горячку и умер. Ему в то время было восемьдесят лет. В другой раз адмирал Головин во время пиршества неосторожно заметил, что ему не очень нравится поданный к столу уксус. Это услышал Петр. Он схватил бутыль с уксусом и со смехом влил его в горло незадачливого адмирала.

Впрочем, даже такие дикие, варварские выходки выглядели невинными забавами по сравнению с гуляньями, устраиваемыми опьяневшими «соборянами» на улицах насмерть перепуганной Москвы. Оглашая вымершую и притихшую столицу пьяными криками и воплями, царева кавалькада носилась по городу, запряженная свиньями, собаками, козами и медведями. Так что тем, кому очень хочется увидеть в этом «соборе» чуть ли не глубоко продуманную сатиру по дискредитации папства, стоит задуматься, есть ли в этой петровской затее что-либо, кроме дикого азиатского беспутства и обыкновенной животной необузданности.

Между тем вовсе не случайно в народе жили мрачные легенды о Петре как Антихристе, противнике Христа, который должен появиться на земле для борьбы против христианской церкви. Эти легенды передавались из уст в уста еще при жизни основателя Петербурга. Говорили, будто Господь, разгневанный на людей за их грехи и вероотступничество, отвернулся от чад своих. Воспользовавшись этим, на землю в образе Петра I явился Антихрист с градом своим, названным его именем, то есть Петербургом. Свершилось древнее пророчество. Антихрист колеблет веру, посягает на освященные церковью традиции, разрушает храмы, поклоняется иноземцам. И так будет до тех пор, пока народ не укрепится в вере, не сотрет с лица земли град его. Староверы называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, гордым князем мира сего, губителем, миру всему явленным, хищником и разбойником церковным, гордым и лютым ловителем». Но он не просто зверь, а «зверь двоеглавый», так как присвоил себе главенство и над церковью, и над государством. «Из чисел, связанных с его царствованием, — пишет историк Петербурга Николай Павлович Анциферов, — вывели „звериное число“ 666. Дела Петра — деяния Антихриста. Происхождение Петра от второй жены „тишайшего царя“ почиталось за блудное. Ему приписывались чудеса богомерзкие».

У фольклора действительно были все основания называть Петра «двоеглавым зверем». В 1721 году он отменил существовавшее на Руси с 1589 года патриаршество, заменив его Духовной коллегией, во главе которой стоял император. Этим актом он на два века вперед задал вектор развития государственного отношения к церкви. В дальнейшем даже по чисто формальным признакам церковь становилась одним из приводных ремней механизма государственного управления. Так, например, в проекте здания для размещения государственных коллегий, которых к тому времени было одиннадцать, была предусмотрена двенадцатая секция для Синода — ведомства, управлявшего церковными делами. Это здание до сих пор известно под именем Двенадцати коллегий. А когда в 1832 году на левом берегу Невы были выстроены два новых здания, отдельно для Сената и отдельно для Синода, то проект, разработанный Карлом Росси по указанию Николая I, предусматривал между ними величественную арку, которая должна была символизировать единство Церкви и Государства.

Между тем Петр при всей своей бесспорной религиозности не любил ни церковь, ни ее служителей, которых уничижительно называл «племенем монахов». В арсенале петербургского городского фольклора сохранилась легенда о том, как образовался излом Невского проспекта в районе современной площади Восстания. Невский проспект начали прокладывать одновременно с двух сторон. Со стороны Адмиралтейства работали пленные шведы и солдаты регулярной армии, а им навстречу со стороны Александро-Невской лавры с тачками, кирками и мотыгами шли лаврские монахи. Предполагалось, что они встретятся у Большой Новгородской дороги — будущего Лиговского проспекта, а обе части проспекта окажутся прямолинейным продолжением друг друга. Однако этого не случилось. Согласно старинным преданиям, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект оказался не прямым, а получил досадный излом. Говорят, Петр, узнав об этой ошибке, был так разгневан, что велел уложить всех монахов — а в их вине он ничуточки не сомневался — на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при экзекуции и старательно следил за правильным исполнением своего приговора.

Известно также, что Петр был крайне нетерпим к суевериям и боролся с ними всеми доступными ему средствами. Частенько это приводило к открытым конфликтам с духовенством. Однажды во время его отсутствия в Петербурге разнесся слух, что в одной церкви на Петербургской стороне большой образ Богородицы проливает слезы. В великом множестве туда начал собираться народ. В толпе шептались, будто Матерь Божия недовольна царевыми реформами и что ее слезы предвещают великое несчастье новому городу, а может быть, и всему государству. Вот как рассказывает об этом один из первых русских академиков, проработавший в России более пятидесяти лет, Якоб Штелин: «Петр Великий, немедленно прибывши в Петербург, тотчас пошел в упомянутую церковь. Государь, рассматривая некоторое время образ весьма пристально, приметил нечто подозрительное. И скоро нашел в глазах у образа весьма малые и почти неприметные дырочки. Оборотивши доску и отодрав оклад, открыл обман и источник слез: а именно в доске против глаз у образа сделаны ямки, в которые положено было несколько густого деревянного масла. „Вот источник чудесных слез!“ — сказал государь. Каждый из присутствующих должен был подойти, видеть своими глазами сей хитрый обман».

Штелин литературно обработал услышанное от рассказчика. Изустная легенда, дошедшая до наших дней, более откровенна. Согласно ей, гнев императора, раскрывшего тайну плачущего образа, был неописуем. Он размахивал иконой Богородицы перед носом испуганного не на шутку настоятеля, приговаривая: «Если иконы еще раз заплачут маслом, ж… попов заплачут кровью».

Но не только борьба за людские души влияла на отношения церкви и государства. Насущные требования государства не всегда совпадали с церковными традициями. Возникали неразрешимые конфликты. Так, во время Северной войны многие церковные колокола по требованию Петра I были перелиты на пушки. Сохранился исторический анекдот о том, как монахи по окончании войны обратились к царю с петицией вернуть металл для восстановления колоколов. Петр на петиции будто бы написал: «Получите х…». Обиду церковники проглотили, однако когда Петр скончался, они бросились с той же петицией к Екатерине I. Императрица прочитала резолюцию почившего монарха, усмехнулась и, если верить фольклору, с милой улыбкой проговорила: «А я и этого дать не могу».

2

Непростая история отношения православного народа к церкви в Новое и Новейшее время как к институту, регулирующему повседневное поведение верующего христианина, корнями своими уходит в середину XVII столетия. В 1652 году новгородский митрополит Никон, в миру Никита Минов, становится московским патриархом. Никон начинает церковные реформы, которые далеко не всем на Руси пришлись по вкусу. В результате часть православных верующих отделяется от официальной церкви. На Руси появляются так называемые старообрядцы, или раскольники, не признающие никоновских реформ. Церковный собор 1666 года осудил Никона и лишил его патриаршества, однако формально русская церковь приняла начатые им преобразования. С тех пор русское православие раскололось на две неравные части. Возникло мощное церковное движение, вошедшее в историю под названием «раскол». Одна церковь, известная как никонианская, стала на Руси господствующей, другая, вошедшая в историю под именем старообрядческой, ушла в подполье и на протяжении двух с половиной столетий преследовалась как церковной, так и государственной властью.

В петровское время раскол стал знаменем антиреформаторских сил, противостоящих стремлению Петра I повернуть Россию лицом к Европе. Множество следов этого противостояния сохранилось в городском фольклоре. Известный уже нам Якоб Штелин в своих записках о России пересказывает исторический анекдот о том, как однажды, когда Петр, проводив гостей, возвращался через переднюю Летнего дворца в свои покои, какой-то незнакомец с мешком, сшитым из разноцветных лоскутков, преградил ему дорогу. Из мешка выпал длинный нож, завернутый в рогожу. Когда незнакомца схватили, Петр спросил у него, кто он такой и что собирался делать. «Убить тебя», — ответил тот. «За что? Разве я чем-нибудь тебя обидел?» — спросил Петр. «Нет, ты ничего худого мне не сделал, но сделал много зла моим единоверцам и нашей вере», — ответил злоумышленник, который оказался раскольником. «Хорошо, — сказал царь, — мы разыщем это. Отведите его теперь под караул и не делайте ему ничего худого, а завтра сам я расспрошу его обо всем».

О дальнейшей судьбе злоумышленника анекдот умалчивает. Можно только предполагать, какая судьба постигла несчастного во время пресловутого розыска. Впрочем, в других источниках нет вообще никаких упоминаний о попытке покушения раскольников на царя, однако действительно по указу Петра I все раскольники обязаны были носить на одежде особую мету: лоскут красного сукна с желтой нашивкой, по типу заплечного лоскутного мешка того легендарного раскольника. Такие отметины стали называть на Руси козырями. Они прочно вошли в петербургский фольклор и не только в легенды. В XIX веке Владимир Даль записывает пословицу: «Лоскут на ворот, а кнут на спину».

Известно, что преобразования, начатые Петром, коснулись всех сторон жизни человека, в том числе его одежды и внешнего вида. Укорачивались на европейский лад не только длиннополые кафтаны, но изменялись и лица русских людей. Под угрозой наказания царь приказывал резать бороды, традиционно считавшиеся на Руси не только принадлежностью свято верующего православного человека, но и исключительно важным для мужчины так называемым «вторым признаком пола». Появиться в деревне взрослому человеку с голым лицом считалось несмываемым позором и нестерпимым унижением. Между тем за ношение бороды вводился штраф, сумма которого чаще всего была непосильной для простых мужиков. В фольклоре сохранились поговорки того времени. И хотя с одной стороны говорили, что «Борода — лишняя тягота», а с другой — «Без рубля бороды не отрастишь», но была третья, самая непримиримая сторона, представители которой — раскольники — на дыбе могли крикнуть в лицо палачу: «Режь наши головы, не тронь наши бороды».

Преследование раскольников со стороны государства продолжалось вплоть до начала XX столетия. Первые признаки облегчения, почувствованные старообрядцами, появились только в 1905 году. Еще существовал формальный запрет на раскольничьи храмы, введенный при Николае I, но среди петербургского старообрядчества уже поговаривали, что «Николай опечатал, Николай и распечатает». И действительно, надежды на другого Николая — Николая II — оправдались. При нем и с его личного благословения в Петербурге на Тверской улице начали возводить первый в городе старообрядческий храм.

Тем не менее до сих пор существует старообрядческая традиция не жить поблизости от Петербурга, поскольку этот город считается проклятым. Известна легенда о нескольких раскольничьих семьях, которые невесть почему во время наводнения 1924 года оказались на братских могилах Марсова поля. «Очевидцы» рассказывают, что, стоя по пояс в воде, они громко молились, не скрывая радости, что «пришло наконец время исполниться предсказанию о гибели города, построенного Антихристом на болотных пучинах».

Как мы видим, известная терпимость к различным вероисповеданиям вовсе не предполагала снисходительного отношения государства к различным религиозным сектам, гонимым официальной церковью. Тут государство было полностью на стороне церкви. В этой связи представляет интерес история двух близких по идеологии друг к другу русских религиозных сект — хлыстовства и скопчества.

Принято считать, что секты так называемых духовных христиан, или хлыстов, появились в России в конце XVII — начале XVIII века. По одной из версий, название секты происходит от искаженного самоназвания сектантов — «христов», которые на радениях доводят себя до религиозного экстаза. Согласно легенде, первые ячейки хлыстов зародились среди кронштадтских моряков. Вот почему, если, конечно, верить фольклору, на языке хлыстов мелкая ячейка секты, состоящая, как правило, из двадцати-тридцати человек, называется «кораблем». Говорят, в состав первых сект входили не только нижние чины, но и офицеры. Руководитель ячейки назывался «корабельным мастером».

Впрочем, есть и другая версия возникновения названия «корабль». Будто бы в представлении самих сектантов морские суда, корабли являются символами «изоляционного характера» человеческой жизни. В пользу такого толкования говорит и другая специфическая лексика сектантов. Так, глава «корабля» на их языке называется не только «корабельный мастер», но и «кормчий», а рубахи, в которые хлысты обряжаются на своих радениях, — «паруса».

В XIX веке после официального церковного православия и старообрядчества, хлыстовство считалось третьей по количественному охвату своих последователей верой русского населения. В Петербурге хлыстовство имело широкое распространение во всех районах города, а имена лидеров сектантов вошли в городской фольклор. В системе иерархического чинопочитания им придавался самый высокий статус. Так, Петра Обухова из Новой Деревни называли «Новодеревенским Христом», а хлыстовку Дарью Смирнову — «Охтинской Богородицей».

Расцвет хлыстовства в Петербурге пришелся на последнее так называемое «Мистическое десятилетие» царствования Александра I. В это время в обществе обозначилась заметная склонность к мистицизму и суеверию. В мистицизме был замечен даже сам император. Он и в самом деле был вовлечен в масонскую ложу и в течение десяти лет был ее членом. В Петербурге говорили о его тайных посещениях домовой церкви князя А. Н. Голицына — обер-прокурора Синода, министра народного просвещения и личного друга государя. Церковь была более чем странной. Ее внутреннее убранство, исполненное архитектором А. А. Витбергом, имело таинственный, мистический характер. Отсутствие дневного света, темные ступени притвора, подобия гробов, расставленные в молельнях, лампы красного стекла в виде кровоточащих сердец — все это как бы символизировало духовную тьму падшего человека и надежду на просветление и благодать.

Сохранилось предание о происходивших в этой церкви тайных хлыстовских радениях под руководством некоего старца Федора. Только после того, как Голицын обнаружил, что святой старец является «орудием какого-то тайного политического общества, старца по его указанию будто бы завлекли в вырытую ночью перед домом глубокую яму, где и засыпали живого землею».

Не прошло и нескольких десятилетий, как во второй половине XVIII века в России возникла новая религиозная секта скопцов. В основе вероучения секты лежало утверждение, что единственным условием спасения души является борьба с плотью путем оскопления. Широкому распространению скопчества на Руси способствовала легенда о таинственном конце царствования Елизаветы Петровны. Будто бы она была на троне только два года. Затем, передав правление любимой фрейлине, похожей на нее внешне, переоделась в нищенское платье и ушла из Петербурга. Где-то в Орловской губернии она встретилась с «людьми божьими и познала истинную веру». Елизавета Петровна поменяла имя на Акулину Ивановну и осталась жить со скопцами.

Как сказано в легенде, сын ее — Петр Федорович — был оскоплен еще в то время, когда учился в Голштинии. Вот почему, продолжает легенда, по возвращении в Петербург и женитьбе на будущей русской императрице Екатерине II он не мог выполнять супружеские обязанности, о чем без устали судачили не только во дворце, но и во всем Петербурге. Несколько забегая вперед, скажем, что, по той же легенде, будучи свергнутым своей супругой Екатериной, арестованным и сосланным в Ропшу, Петр Федорович, в то время уже Петр III, сумел поменяться одеждой со своим караульным, тоже скопцом, и сбежал из-под ареста к Елизавете Петровне, то есть Акулине Ивановне. Там он якобы назвал себя Кондратием Селивановым и таким образом стал «отцом-основателем русского скопчества».

Для большей достоверности всей этой невероятной истории были использованы петербургские скопцы. По их утверждению, им будто бы удалось обратить в свою веру бывшего лакея Петра III Кобелева, который подтвердил, что «Селиванов действительно император и что он его сразу узнал, как только увидел».

Легенды о Петре Федоровиче в петербургском городском фольклоре постоянно переплетаются с легендами о Кондратии Селиванове и даже с легендами о Пугачеве. Так, например, в народе ходили слухи, что все эти три лица суть одно и то же, что это Спаситель, который вырос у немцев, а затем пришел к нам царствовать под именем Петра III. А потом уже после чудесного спасения скрывался под разными именами, в том числе и под именем Емельяна Пугачева.

Между тем подлинный Кондратий Селиванов продолжал называть себя то Петром III, то Иисусом Христом. По указанию Павла I он был разыскан и доставлен в столицу. По некоторым сведениям, «император довольно долго и тихо говорил с ним в кабинете».

В Петербурге Селиванов жил до 1820 года. Свободно проповедовал и, как утверждают, принимал у себя многих высокопоставленных персон, вплоть до обер-прокурора Синода, личного друга Александра I — князя Голицына. Да и сам император, по некоторым легендам, накануне Аустерлицкого сражения имел с Селивановым продолжительную беседу, во время которой тот предсказал ему поражение. По другому преданию, в 1812 году Селиванов «лично благословил своего „внука“ Александра I на войну с Наполеоном».

Запрет на деятельность скопцов в Петербурге появился неожиданно. Едва столичный генерал-губернатор Милорадович узнал, что его племянника, поручика гвардейского полка Алексея Милорадовича будто бы по его личному согласию вот-вот готовы оскопить, как тут же добился у императора высылки Селиванова и запрета его секты.

Легенды, напоминающие о скопцах, нет-нет да появляются и сегодня. На Троицком поле, что вблизи проспекта Обуховской Обороны, недалеко от Троицкой церкви в свое время были выстроены дома для рабочих. Вскоре в обиходной речи они приобрели прозвище «корабли». Сохранилась легенда о том, что во время наводнения 1924 года они как бы всплыли, а затем, как только вода спала, встали на свои прежние места. Но есть и другая легенда об этих домах. Будто бы здесь некогда обитали многочисленные секты скопцов, благодаря чему эти дома в народе и стали называть «кораблями».

В известной степени последователем Селиванова можно признать Екатерину Филипповну Татаринову. Она родилась в 1783 году. Урожденная баронесса фон Буксгевден, Татаринова блестяще окончила Смольный институт, знала несколько иностранных языков. Вышла замуж за армейского офицера Татаринова, который после нескольких ранений, полученных в Отечественную войну 1812 года, вышел в отставку и удалился в Рязань, отказавшись при этом взять с собой свою семью.

Оставленная мужем, Екатерина Филипповна ударилась в религиозность, а после того, как в 1816 году поселилась в Михайловском замке, основала сектантскую мистическую секту, близкую по духу к селивановским хлыстам. В Петербурге их иногда называли «Русскими квакерами». Как и последователи английских и американских протестантских сект квакеров, они отвергали церковные обряды и всю религиозность сводили к хорошо отлаженным и строго соблюдаемым домашним ритуалам.

Страстная вера и личное обаяние Татариновой привлекали к ней людей самого различного социального статуса. К ней благоволил император Александр I. Кружок Татариновой посещали министры и генералы, высшие сановные чиновники и даже сам президент Академии художеств.

О способности Татариновой предсказывать будущее ходили легенды. Говорили, что она умоляла Александра I не ездить в Таганрог, так как ей стало известно пророчество о его скорой кончине именно в этом городе. Будто бы накануне восстания декабристов в кружке Татариновой появилось и другое пророчество: «Что же делать, как же быть, Россию надо кровью омыть». Было якобы предсказано и польское восстание 1831 года.

В связи с передачей Михайловского замка Инженерному училищу Татаринова, как, впрочем, и все другие временные жильцы замка, была выселена из квартиры. Но она продолжала принимать сектантов и пророчествовать на новой квартире, в 1-й роте Измайловского полка. Однако в правительственных кругах назревал протест против благодушия чиновников к деятельности Татариновой. Наконец в 1837 году последовало распоряжение Бенкендорфа о закрытии ее кружка и запрещении ей самой жить в Петербурге. Татаринова была выслана под строгий надзор в Сретенский монастырь города Кашина Тверской губернии. Многие вспоминают, как перед самым арестом Екатерина Филипповна произнесла свое последнее пророчество: «Крышу раскрою, посрамлю, разошлю…» Что это могло означать, знали, вероятно, только посвященные. Но в фольклоре эти туманные слова связали с закрытием секты и арестом ее лидера.

3

Строго говоря, масонство сектой в буквальном понимании этого слова назвать нельзя, так как масонство не является отпавшей или отделившейся частью какой бы то не было религии, в том числе христианства. Масонство не является также и каким-либо религиозным институтом. Однако сразу после своего возникновения оно встретило сопротивление со стороны всех официальных религий. В основе такого негативного отношения лежало ложное представление о том, что главной задачей масонства является уничтожение всякой религии как таковой, особенно христианства. Хотя на самом деле это не так. Как утверждают масонские уставы и инструкции, основной обязанностью каждого масона является нравственное самосовершенствование и духовный рост в рамках той религии, которую тот исповедует. Вот почему рассказ о судьбах русского масонского движения в преломлении петербургского городского фольклора мы включили в настоящий очерк.

Появление первых масонских, или, по-французски, франкмасонских, лож в Петербурге исследователи относят к концу 1740-х годов. К середине XVIII века их, как уверенно утверждают литературные источники, «было уже немало». С 1787-го по 1822 год, когда императором Александром I они были официально запрещены, в столице насчитывалось до двадцати различных масонских лож. Все они имели замысловатые экзотические названия. Существовали такие ложи, как «Розенкрейцерская», «Умирающего сфинкса», «Пламенеющих друзей», «Великая ложа Астрея» и так далее.

В фольклоре же появление масонства в России вообще и в Петербурге в частности связано с именем Петра I. Еще в бытность свою в Москве Петр тесно сблизился с «ярым католиком» шотландцем Патриком Гордоном и немцем Лефортом, давшим свое имя знаменитой московской немецкой Лефортовой слободе, или Кокую, как ее называли в народе. И Лефорт, и Гордон, как считают историки, принадлежали к одной масонской ложе. В народе не без оснований верили, что именно они внушили царю лютую ненависть ко всему московскому и безграничную любовь ко всему иноземному, вплоть до католических церковных обрядов, что русскому православному государю было, как считает историк Сергей Платонов, и вовсе не прилично.

Председательствовал Лефорт и в тайном, так называемом «Нептуновом обществе», открытом в Москве в Сухаревой башне. Было это общество масонским или каким-либо иным, историкам выяснить так и не удалось, но среди москвичей того времени ходили упорные слухи о некой «черной книге», которая там была замурована в стену и «заколочена алтынными гвоздями». Охраняли ту книгу, как утверждают московские легенды, двенадцать нечистых духов.

По питерским преданиям, первая масонская ложа была основана царем в Кронштадте, после его возвращения из заграничного путешествия 1717 года, хотя, надо признаться, первые документальные свидетельства о масонских ложах в России относятся к 1731 году, когда после смерти основателя Петербурга прошло уже более пяти лет. Но в фольклоре считается, что именно Петр вывез тогда из Европы масонский статут. Может быть, поэтому у русских масонов в XVIII веке Петр I пользовался необыкновенным уважением. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру Великому», сочиненную Державиным.

Отношение русской официальной власти к масонству было неоднозначным. Его то разрешали, то запрещали. Не жаловали масонов и в простонародной среде. Молва утверждала, что на их собраниях творится что-то нечистое. Слово, производное от «франкмасона», «фармазон» очень скоро превратилось в откровенное ругательство. Правда, это связано еще и с тем, что доступ в масонские ложи был строго ограничен и оговаривался многочисленными условиями, среди которых не на последнем месте были древность рода, высокое общественное положение и богатство.

Среди петербургских масонов встречаются имена видных общественных и государственных деятелей, крупных военных чиновников и даже членов царской фамилии. Как мы уже говорили, если верить фольклору, император Александр I чуть ли не в течение десяти лет был членом одной из масонских лож. По другому преданию, император Павел I еще в бытность свою наследником престола был «келейно принят в масоны» сенатором И. П. Елагиным. Елагин считался одним из виднейших деятелей русского масонства. О нем говорили самые невероятные вещи. Даже после своей смерти Елагин оставался в центре внимания городского фольклора. Так, легенды утверждают, что при вскрытии его склепа в Александро-Невской лавре могила сенатора оказалась пустой.

С именем Елагина связано имя еще одного всемирно известного масона — Джузеппе Калиостро. Эта личность заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов. Калиостро — далеко не единственное имя прославленного авантюриста XVIII века. Он был сыном бедных родителей, и звали его Джузеппе Бальзамо. Однако в Европе он широко известен под самыми различными именами: Тискио, Мелина, Бельмонте, Пеллегрини и некоторыми другими. И хотя официальная церковь характеризовала его как мошенника, шарлатана и развратника, его популярность в Европе была исключительно велика. Его бюсты украшали многие аристократические салоны, а его изображения в то время можно было увидеть на дамских веерах, табакерках, носовых платках, перстнях, кофейных чашках. Французский король изгнал его из Франции, Калиостро уехал в Лондон, откуда предсказал штурм Бастилии и гибель французской королевской семьи на гильотине.

Жизнь «великого мага», как называли его современники, овеяна самыми невероятными легендами. По одним из них, он жил еще во время Всемирного потопа и спасся от гибели исключительно благодаря библейскому Ною, который взял его на свой ковчег. По другим, Калиостро был лично знаком с Моисеем и Александром Македонским, беседовал с Иисусом Христом и даже присутствовал на Голгофе при его казни. Но сам он скромно утверждал, что родился от великого магистра Мальтийского ордена и трапезундской княгини.

В Россию Калиостро приехал в 1780 году, будто бы по совету другого знаменитого французского авантюриста графа Сен-Жермена. В Петербурге он скромно представился «гишпанским полковником», врачом, графом Фениксом. В высшем петербургском свете Калиостро появился в черном одеянии, расшитом золотыми иероглифами, и в уборе древнеегипетского жреца.

Известно, что в то время как Екатерина II была к нему исключительно холодна, ему покровительствовал всесильный князь Григорий Потемкин. Калиостро удалось снискать уважение и многих других петербургских сановников. Если верить легендам, он был своим человеком у графа Строганова, во дворце которого занимался поисками философского камня. Затем долго жил в доме И. П. Елагина на Елагином острове. Там будто бы по его совету глубоко под павильоном Пристань был устроен секретный зал, куда из Елагина дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний. Говорят, вблизи этого павильона Калиостро предсказал и гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве ее обреченный лик».

Общественная карьера Калиостро в России закончилась неожиданно. Однажды он взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло по другому поводу. Будто бы ревнивой императрице стало известно о любовной связи хорошенькой супруги Калиостро Лоренцо с князем Григорием Потемкиным. Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, будто бы Калиостро проехал одновременно через все «пятнадцать столичных застав», всюду оставив свою личную роспись.

Но и на этом приключения Калиостро в России не закончились. Многие мистики утверждают, что на рубеже XIX и XX веков Калиостро вновь появился в Петербурге под именем мага Сегира.

Не забывают Калиостро и современные легенды. Они утверждают, что в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется таинственная тень графа с масонскими символами в руках — молотком и треугольником каменщика. Если кому-то удается с ним встретиться глазами, то в зеркале можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой загадочной позе, затем поворачивается и медленно исчезает.

Свою земную жизнь Калиостро закончил в мрачных застенках европейской инквизиции. Кроме чародейства, магии и алхимии, его обвиняли в крупной афере с бриллиантовым ожерельем королевы Марии Антуанетты. 28 августа 1795 года, после восьми лет тюремного заточения, Калиостро умер. По одной легенде, он был задушен палачами, по другой — был отравлен.

Между тем в 1822 году вышел указ Александра I о запрещении масонских лож. В 1826 году он был подтвержден новым императором Николаем I, после чего масонство как общественное явление в Петербурге вроде бы исчезло. Во всяком случае, официально.

Если судить по некоторым сообщениям средств массовой информации, ныне масонское движение в России вновь возрождается. В Москве будто бы официально существует масонская ложа со всеми внешними атрибутами и символами Великого Архитектора Вселенной — циркулем, молотком каменщика, фартуком и другими предметами масонского культа.

4

Падение монархии в результате Февральской революции было с ликованием встречено практически всеми слоями петербургского общества. Даже церковь, если верить фольклору, на первых порах заигрывала с новой властью. Рассказывают, как некий дьякон во время богослужения дошел до привычных слов: «Господи! Силою твоею возвеселится царь». Но вспомнив, что царь только что отрекся, смутился, и, сразу сориентировавшись, ничтоже сумняшеся провозгласил: «Господи! Силою твоею возвеселится Временное правительство».

Впрочем, прошло чуть более полугода, как Октябрьская революция все расставила по своим местам. Временное правительство было свергнуто. Власть захватили воинствующие атеисты. Церкви напомнили о ее месте в жизни нового общества. Появились указы о ее отделении от государства. Формально народ действия большевистского правительства поддержал. У народа, по сути своей глубоко религиозного, были серьезные претензии к духовенству. На этот счет есть свидетельства фольклора:

Вот поп с кадилою идет,

И он такую речь ведет:

«Товарищи, я тоже за Совет», —

А пролетарии ему в ответ:

«Алеша-ша!

Возьми полтона ниже,

Брось кадило раздувать!

Эх, не подсаживайся ближе —

Петрограда не видать».

Наполняются новым, богохульным содержанием и частушки тех лет, хотя их смысл не всегда понятен даже самим исполнителям:

Ванька с Питера приехал,

Новостей много привез:

Вскрыли Невского святыню,

Огорчив попов до слез.

Никаких святых не стало,

Бог уехал в Петроград,

Богородица осталась

На молоденьких ребят.

Церковь пыталась сопротивляться. Рассказывают, что появилось даже церковное песнопение, которое на первых порах исполнялось в некоторых петроградских церквах. Акафист будто бы начинался словами: «Ужасайся, темную массу привлекающий…» — и заканчивался: «О прегадкий и премерзкий Ленине».

Очень скоро началось тотальное изъятие церковных ценностей, по сути своей более похожее на откровенный грабеж, чем на государственную конфискацию. Несмотря на мощное пропагандистское обеспечение этой акции, производимой якобы для нужд голодающего трудящегося населения, оценки ее в низовой культуре отличались полным единодушием. Вот как расшифровывались в фольклоре фамилии крупнейших деятелей революции, превращенные в обыкновенные аббревиатуры, которые якобы использовали в своих телеграммах друг к другу вожди революции. ТРОЦКИЙ — Ленину: «Трудное Ограбление Церквей Кончено. Исчезаю. Исчезаю»; ЗИНОВЬЕВ — Троцкому: «Зачем Исчезать. Нужно Ограбить Все, Если Возможно»; ЛЕНИН — Троцкому: «Лева, Если Награбил, Исчезай Немедленно».

Гонения против священнослужителей приобретали все более массовый характер. Среди верующих ленинградцев долгое время бытовала страшная легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 1920-х годах их якобы привезли сюда, выгрузили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных, и в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч, и все замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажженные свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».

Буквально на другой день после октябрьского переворота большевики с присущим им цинизмом продемонстрировали народу свое отношение к культурным ценностям. Были назначены специальные комиссары по защите музеев и художественных коллекций. Чем это обернулось для страны на самом деле, стало понятно уже через несколько месяцев. 12 апреля 1918 года был обнародован ленинский план монументальной пропаганды, который прямо и недвусмысленно призывал к уничтожению памятников. Декрет Совнаркома так и назывался: «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской Социалистической Революции». Ретивые большевистские комиссары на местах поняли это как прямое указание к действию. Тысячи скульптурных и архитектурных памятников старины были снесены только потому, что они не укладывались в рамки большевистской идеологии. Церкви и монастыри разрушались, становясь строительным материалом для возведения новых сооружений. В народе это получило хлесткое обозначение: «Производство кирпича по системе Ильича».

Ленинградцы как насмешку над здравым смыслом расценили создание в городе Государственной инспекции по охране памятников, хорошо известной по аббревиатуре ГИОП. С ее молчаливого согласия, а то и вообще без ее ведома церковные здания продолжали превращаться в руины. В них устраивали склады театральных декораций и овощехранилища, передавали для размещения в них секретных конструкторских бюро и воинских хозяйственных подразделений, подвергались разорению и перестройкам в угоду сиюминутным административным нуждам. Об отношении общественности к деятельности инспекции можно судить по ругательству, невольно вырывавшемуся из уст ленинградских интеллигентов, узнавших об очередной безвозвратной художественной утрате: «Гиоп твою мать» — и фольклорному прозвищу этого пресловутого учреждения: «Архиломсносплан».

Большевики делали все возможное, чтобы отвлечь народ от религии. Мировоззрение, складывавшееся веками, было перевернуто с ног на голову и извращено. Однако не все удавалось. Когда Казанский собор превратили в Музей истории религии и атеизма, на его фронтоне повесили лозунг «Религия — опиум для народа». На открытии присутствовал Горький. Согласно одной легенде, он спросил у случайно оказавшегося рядом красноармейца, знает ли он, что такое опиум. «Знаю, — уверенно ответил тот, — это лекарство». Это из жизни простого народа. А вот легенда из жизни питерской интеллигенции. В 1920-х годах, когда религия была под запретом, на Пасху интеллигенты выходили на улицу и, встречаясь друг с другом, обменивались восклицаниями: «Крестовский остров!» — «Васильевский остров!» На тайном языке того времени это означало: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!»

5

Самые драматичные, а порой и трагические судьбы складывались в послереволюционное время у церквей, пользовавшихся наибольшей популярностью в народе. Это не удивительно. Чаще всего это были храмы, возведенные на народные пожертвования в память о погибших воинах или жертвах террора. Может быть, поэтому в городском фольклоре о них сохранилось так много легенд и преданий.

В 1911 году по старинной традиции память погибших в Русско-японской войне была отмечена строительством на набережной Ново-Адмиралтейского канала церкви во имя Происхождения Честных Древ Креста Господня и Святителя Николая Чудотворца. Церковь строилась на деньги, собранные по всей России. В народе храм называли «Церковью Христа Спасителя», «Спасом на водах» или «Цусимской церковью». Храм был задуман не только как памятник, но и как «символ братской могилы для погибших без погребения героев-моряков» Русско-японской войны 1904–1905 годов. Церковь строилась по проекту архитектора М. М. Перетятковича. Спас на водах считался одним из красивейших храмов города. В его оформлении принимали участие такие известнейшие художники, как В. М. Васнецов, Н. А. Бруни, В. М. Микешин и другие. Церковь украшали мозаики, среди которых самым почитаемым прихожанами был мозаичный пласт с изображением лика Иисуса Христа.

Возведенная в ретроспективном стиле, церковь напоминала древнерусский белокаменный храм Покрова Богородицы на Нерли. Говорят, на этот прототип указала архитектору греческая королева Ольга Константиновна, возглавлявшая Комитет по увековечению памяти моряков. На внутренних стенах храма были укреплены бронзовые доски с именами двенадцати тысяч погибших моряков — от рядовых до адмиралов. «Летописью ужаса» называли этот скорбный список в Петербурге. Над досками висели копии судовых икон и были начертаны названия кораблей.

После революции храм несколько раз закрывали. Наконец в 1932 году его просто взорвали. Сценарий уничтожения храма тщательно разработали в кабинетах Смольного. В день сноса храма предполагалось устроить настоящий городской праздник. Очевидцы рассказывают, что на противоположной стороне Невы, на Васильевском острове, был сооружен специальный деревянный помост, откуда руководители города наблюдали за гибелью «символа старого режима». Согласно одной из городских легенд, доски с именами погибших предварительно были сброшены в Неву. Правда, по другой легенде, местные жители собирали разбросанные взрывом осколки мемориальных бронзовых плит и прятали их по домам. Одну из этих досок, говорят, еще долго можно было увидеть в магазине вблизи Большого дома. На ней разделывали мясные туши. Согласно той же легенде, камни разрушенного храма пошли на строительство Большого дома.

Рассказывают, что во время взрыва мозаика с изображением лика Христа в целости сорвалась со стены и упала в воды Ново-Адмиралтейского канала. Согласно преданиям, глаза Спасителя еще долго укоризненно и печально глядели со дна канала в небо.

В настоящее время разработан проект восстановления мемориального храма.

Трагическая очередь дошла и до знаменитого кронштадтского Морского собора. Это самое грандиозное островное сооружение. Морской собор построен в 1901–1913 годах по проекту архитектора Василия Антоновича Косякова. Он расположен в центре города на Якорной площади. Возведенный по образцу собора Святой Софии в Стамбуле, он хорошо виден издалека. Собор организовал и упорядочил панораму Кронштадта и сделал ее необыкновенно яркой и выразительной. В ясную безоблачную погоду семидесятиметровым силуэтом собора можно любоваться из Петербурга. Особенно впечатляет купол собора, диаметр которого составляет более 26 метров. «Морской короной Петербурга» любят называть его петербуржцы.

В советское время собор был закрыт. Вскоре после подавления знаменитого Кронштадтского восстания собор будто бы решили взорвать и раз и навсегда покончить с религиозным дурманом на мятежном острове. Под фундамент собора заложили несколько тонн взрывчатки, подожгли фитиль. Громадная масса храма медленно приподнялась над землей, на мгновение застыла в воздухе и на глазах изумленной толпы, как рассказывает легенда, медленно опустилась на прежнее место. Может быть, это была ошибка взрывников, может быть, вмешательство небесных сил. Однако собор больше не трогали. Его превратили в гарнизонный матросский клуб.

Но, как свидетельствует городской фольклор, не все сходило коммунистам с рук. Согласно одной легенде, на танцевальном вечере, устроенном революционными моряками Кронштадта в соборе, пьяный матрос решился пригласить на танец девушку. Та, видя его состояние, отказалась. «Хорошо, — вызывающе проговорил матрос, — тогда я найду себе другую пару». С этими словами он сорвал со стены икону Богородицы и «пустился с нею в непристойный пляс». Помните залихватскую частушку о Богородице, которая «осталась на молоденьких ребят»? Однако не все так просто. Внезапно пляшущий матрос на глазах у всех свалился замертво. Смерть его, как рассказывают, была страшна и «произвела впечатление» на окружающих.

В последние годы в соборе шли долгие, а по мнению верующих, слишком долгие восстановительные работы. Передача храма православной церкви затягивалась и затягивалась. Это обстоятельство, как утверждают прихожане, не раз приводило к событиям совершенно непредсказуемым. Казалось, напоминали о себе некие необъяснимые мистические силы, которые таким образом мстили за долгие годы надругательства над храмом. Так, например, только на третий раз удалось установить крест на купол собора. Первый раз, когда все было уже почти готово, неожиданно «закончилось финансирование». Через шесть лет, в августе 2002 года, крест был уже подвешен к вертолету, и оставалось только подвести его к куполу и закрепить. Но вдруг при подлете к куполу оборвался трос, и позолоченный крест размером семь на четыре метра и весом более двух с половиной тонн рухнул на землю. При падении крест развалился на множество частей и стал вообще непригодным к использованию.

Наконец в 2005 году началась передача Морского собора церкви, и сразу, как утверждает фольклор, случилось чудо: сами по себе стали проявляться лики святых на фасаде храма, некогда замазанные штукатуркой и тщательно закрашенные.

Как известно, 1 марта 1881 года в результате от рук террористов погиб император Александр II. В тот же день на набережной Екатерининского канала, вокруг места, где произошло чудовищное убийство, был установлен забор и поставлен часовой. На другой день, 2 марта 1881 года, Петербургская городская дума на своем чрезвычайном заседании постановила просить нового императора Александра III «разрешить городскому общественному управлению возвести часовню или памятник». На это император ответил: «Желательно бы иметь церковь, а не часовню». Но первоначально все-таки установили часовню, в которой ежедневно служили панихиду по убиенному императору. Часовня была возведена по проекту архитектора Н. Л. Бенуа.

Одновременно был объявлен конкурс на создание храма-памятника. В конкурсе участвовали крупнейшие архитекторы того времени. Победителем оказался архитектор Альфред Александрович Парланд. Дальнейшую работу он вел совместно с другим архитектором — архимандритом Троице-Сергиевой пустыни Игнатием, в миру И. В. Малышевым.

Идея создания храма-памятника царю-освободителю и мученику стала заветной мечтой отца Игнатия сразу же после трагического покушения. Уже 25 марта он сделал наброски плана фасада, а затем, по преданию, с помощью набожной княгини Александры Иосифовны довел до сведения царя, что ему во сне будто бы явилась Богоматерь и показала «главные основы храма».

Закладка храма состоялась 6 октября 1883 года, освящен же он был почти четверть века спустя — в 1907 году. Собор, созданный «в русском стиле», украшен мозаичными панно, выполненными по рисункам В. М. Васнецова, М. В. Нестерова и других известных художников. Внутри храма, над сохраненным в неприкосновенности фрагментом набережной Екатерининского канала с частью решетки, плитами тротуара, булыжниками мостовой, на которые упал, истекая кровью, царь-освободитель, соорудили специальный навес на колоннах, или сень. Народная молва утверждает, что до сих пор, если подойти к этому своеобразному мемориалу, можно услышать стоны невинно убиенного государя. В начале XX века в Петербурге сложилась необычная традиция. Посетители бросали на фрагменты мостовой монетки.

Мемориальный характер собора подчеркнут и другими любопытными архитектурными особенностями. Так, например, высота храма от его пола до верхней точки креста над куполом составляет ровно 81 метр — число, дважды, если читать слева направо и справа налево, входящее в состав даты 1881 — года гибели царя, освободившего народ от крепостного права. Следует напомнить читателю и то, что в обиходной письменной или разговорной речи сокращением до двух последних цифр в России всегда пользуются для обозначения текущего или какого-либо другого упоминаемого в разговоре года. Так что цифра «81» по замыслу строителей храма должна всегда вызывать точные и недвусмысленные ассоциации.

И еще одна немаловажная деталь. До революции в соборе не совершались никакие церковные службы. Здесь не крестили младенцев, не отпевали умерших, не венчали молодоженов. Здесь совершались только ежедневные поминальные молитвы и произносились проповеди. Ритуальные службы начались только после 1923 года, когда собор на короткое время получил статус кафедрального.

За время советской власти мемориальный собор успел побывать и свалкой мусора, и складом театральных декораций, и даже моргом. Во время блокады под своды собора свозили трупы с городских улиц. В 1920–1930-х годах в храме было устроено овощехранилище. Ленинградцы вспоминают, что в то время собор называли «Спас на картошке».

С Воскресенским собором, или «Храмом на крови», как называют этот мемориальный храм в народе, связана удивительная легенда о долговечности и устойчивости власти. С некоторых пор эта тема стала в Петербурге традиционной. Впервые она обозначилась в городском фольклоре еще во второй половине XIX века в связи с постоянными ремонтами и подновлениями Исаакиевского собора. Известно, что даже после освящения собора строительные леса вокруг него не снимали. Они стояли так долго, что в народе начали связывать их с прочностью и устойчивостью монархии. Как только начнут снимать леса со стен Исаакиевского собора, говорили в Петербурге, так тут же падет династия Романовых. И действительно, леса начали разбирать не то в конце 1916-го, не то в самом начале 1917 года, едва ли не накануне отречения Николая II от престола. Затем эта щекотливая тема надолго выпала из поля зрения фольклора.

Но вот в 1970-х годах, после полувека поистине варварского глумления над мемориальным храмом, вокруг Спаса на крови появились строительные леса. Началась его реставрация. В соборе предполагалось открыть музей керамики и майолики. Но, как обычно это бывает, работы затянулись. Сначала на пять лет. Потом — на десять. На пятнадцать. К строительным лесам привыкли. Они стали достопримечательностью Ленинграда. Их непременно показывали иностранным туристам, вот, мол, как заботится советская власть о памятниках церковной архитектуры. Леса попали даже в стихи и песни. Наконец появились весьма осторожные в ту пору предсказания. Мол, стоять советской власти до тех пор, пока стоят леса вокруг Спаса на крови.

Леса разобрали едва ли не накануне августовских событий 1991 года в Москве, когда советская власть наконец пала. Может быть, именно эту дату и имеет в виду проницательный городской фольклор в одной из самых невероятных легенд Спаса на крови? Если верить этой легенде, на одной из икон при желании можно разглядеть все роковые и поворотные даты российской истории: 1917… 1941… 1953… «И еще какая-то дата, — загадочно добавляет легенда, — да вот непонятно какая».

Пик оголтелого глумления над церковными сооружениями пришелся на 1930-е годы — годы наивысшего расцвета антирелигиозной пропаганды. В 1938 году был закрыт для верующих Троицкий собор в Измайловской слободе. Если верить городскому фольклору, он был предназначен к перестройке под крематорий. Реализации этого чудовищного замысла помешало только начало Великой Отечественной войны, когда на реализацию таких проектов просто не хватало ни сил, ни средств.

В 1932 году была закрыта старинная Владимирская церковь, построенная еще при Елизавете Петровне. Ее передали Публичной библиотеке для книгохранилища. Верующим церковь возвратили только в 1990 году. Все эти годы библиотечным служащим время от времени являлся призрак расстрелянного священника с запекшейся кровью на ризе. Призрак молча проходил сквозь «оцепеневших от ужаса людей в направлении оскверненного алтаря» и только затем полностью растворялся в воздухе.

В марте 1936 года была закрыта церковь во имя Святой Великомученицы Екатерины на Съездовской линии Васильевского острова. Здание перестроили и разместили в нем государственные учреждения. В народе церковь называли «Оспенной», так как ее посещали больные оспой. По преданию, ее перенесли сюда с Гаванского поля, где она первоначально стояла. В 1809 году церковь сгорела, и на ее месте в 1811–1823 годах возвели новую по проекту архитектора А. А. Михайлова-второго.

Мощный купол церкви, который доминирует над окружающей застройкой и хорошо виден с моря, увенчан фигурой ангела, как бы приветствующего поднятой над головой рукой входящие в Неву корабли. В свое время ангел держал в руках крест. Затем крест был утрачен, и ангел с пустыми руками стал напоминать юного школьника, пионерским салютом приветствующего окружающих. В народе его так и называют: «Пионер» или «Ангел — пустые руки». Еще он известен под именем «Черный ангел». Говорят, что когда-то фигура ангела была выкрашена в серебряный цвет и невесть по какой причине кем-то была перекрашена в черный. Это один из трех ангелов, от которых, если верить фольклору, зависит благополучие Петербурга. Напомним, что Петербург, согласно городской фольклорной традиции, охраняют три ангела: на шпиле собора Петра и Павла в Петропавловской крепости — золотой, на вершине Александровской колонны в центре Дворцовой площади — бронзовый и на куполе василеостровского Екатерининского собора — серебряный. Но охраняют будто бы при одном непременном условии. Город должен постоянно следить за их первоначальным состоянием.

В 1930 году снесли часовню Святителя Николая Чудотворца, установленную в 1854 году по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера на развилке Благовещенского моста со стороны Васильевского острова. Снесли будто бы в связи с предполагаемой установкой на этом месте памятника герою первой русской революции лейтенанту Шмидту. В народе часовню называли «Николай на мосту». В советское время ее превратили в кладовку для хранения метел, лопат, ломов и другого инструмента мостового уборщика. В предвоенном Ленинграде жила легенда о посещении этой часовни самим святителем Николаем. Зашел как-то в светлый праздник Пасхи в свою кладовку старичок уборщик метлу поставить, а в часовне все прибрано, и на том месте, где недавно была икона святого Николая, — образ Богородицы, а перед ним на коленях молится «ветхий-ветхий батюшка». Присмотрелся уборщик и видит: «батюшка как-то светится, словно он из лучей весь соткан». «Святителю отче Николае, — кинулся в ноги ему сторож, — моли Бога за нас, грешных!» Улыбнулся будто бы Чудотворец, благословил старика и исчез. Ленинградцы шепотом передавали легенду из уст в уста. И на что-то надеялись.

Собирались закрыть, а затем и снести церковь во имя Входа Господня в Иерусалим, более известную в народе как Знаменская, что стояла на углу Невского и Лиговского проспектов. Она была закончена строительством и освящена в 1804 году и с тех пор более ста лет служила архитектурной доминантой этого оживленного перекрестка. Возводилась церковь по проекту архитектора Ф. И. Демерцова. Тогда, в 1932 году, от сноса ее спас всемирно известный ученый, лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов. Ссориться с ним ленинградские власти не хотели. С именем знаменитого академика связаны две легенды, широко известные в городе. По одной из них, в этой церкви Павлов венчался, хотя хорошо известно, что венчание будущего великого физиолога происходило в Ростове.

По другой легенде, Иван Петрович, будучи необыкновенно религиозным человеком, часто бывал в Знаменской церкви и даже читал на клиросе. Такая страстная религиозность ученого человека импонировала обывателю, и церковь в народе часто называли «Павловской». Эту легенду уже в наши дни попыталась опровергнуть невестка Ивана Петровича — жена его сына Всеволода. Она рассказала, как «однажды после кончины Ивана Петровича зашла в Знаменскую церковь и, к удивлению, увидела двойника Ивана Петровича, спускавшегося с большой церковной книгой с клироса. Сходство было поразительное, тем более что и седая борода этого человека была подстрижена точно так, как у Ивана Петровича. Отличие было лишь в том, что Иван Петрович после перелома ноги сильно хромал, а у этого двойника была ровная походка».

Так это или нет, сказать трудно. Но то, что Павлов был усердным прихожанином и даже почетным старостой Знаменской церкви, факт общеизвестный. Известно и то, что вскоре после его смерти храм был закрыт, а в 1940 году снесен. На его месте в 1950-х годах выстроен безликий наземный павильон станции метро «Площадь Восстания». Павильон увенчан куполом со шпилем, более похожим на корабельный флагшток, на который, говорят, до сих пор нет-нет да и перекрестятся проходящие мимо старушки. А еще верующие люди утверждают, что здесь, возле станции метро, на месте которого некогда стоял приходской храм, можно увидеть призрак академика Ивана Петровича Павлова.

Поблизости от Знаменской церкви, на противоположной стороне Лиговского проспекта, на Летней Конной площади, что в то время находилась на берегу Лиговского канала, в 1861–1866 годах по проекту архитектора Р. И. Кузьмина для проживавших в столице греков строится первая греческая церковь во имя Святого Димитрия Солунского. Иконостас и утварь для нее были привезены из Греции. Это было необычное для Петербурга сооружение, построенное в «подлинно византийском стиле». Низкий пологий главный церковный купол, такие же пологие боковые купола, живописные аркады напоминали византийскую архитектуру VI–XI веков.

Церковь принадлежала Греческому посольству и стояла вблизи него. Богослужения велись исключительно на греческом языке. В народе церковь называли: «Греческая» или «Посольская церковь».

В 1939 году церковь была закрыта, а в 1961-м — снесена. «Теперь так мало греков в Ленинграде, / Что мы сломали греческую церковь, / Чтобы построить на свободном месте / Концертный зал», — грустно заметил в своем стихотворении с символическим названием «Остановка в пустыне» Иосиф Бродский.

В настоящее время на месте Греческой церкви находится концертный зал «Октябрьский». Возведением нового театрального здания было решено отметить 50-летие Октябрьской революции. Дело происходило при предшественнике Романова, но идею строительства фольклор приписал Григорию Васильевичу. Будто бы он лично курировал и проектирование, и реализацию замысла. Когда проект был уже готов и времени для его осуществления оставалось мало, выяснилось, что место для строительства вообще не определено. Исполнители нервничали, постоянно напоминая об этом первому секретарю. Однажды, как рассказывает легенда, такой разговор зашел в машине Романова по пути от Московского вокзала в Смольный. Романову давно уже надоели эти разговоры, он не выдержал и махнул рукой: «Вот здесь и стройте!» Машина в это время проезжала как раз мимо Греческой церкви. Так, если верить легенде, была решена ее судьба. Она была снесена, и на ее месте действительно в 1967 году был открыт новый концертный зал, названный громко и символично — «Октябрьский». Во всяком случае, именно этим поспешным и, по всей видимости, случайным решением первого секретаря можно объяснить поразительную недостаточность пространства, в которое буквально втиснут архитектурный объем здания. Говорят, архитектор Жук был возмущен таким решением, но ничего сделать не мог. Против первого секретаря приемов нет.

6

За семьдесят лет советской власти в Ленинграде было уничтожено более 150 церквей, абсолютное большинство остальных были закрыты для верующих. Они, как мы уже говорили, были использованы для размещения государственных, научных, проектных, хозяйственных или иных учреждений. И все-таки для отправления религиозных обрядов православных христиан несколько храмов были оставлены нетронутыми. Между тем в отдельные периоды советской истории представителям других конфессий и религий вообще было отказано в молельных домах. Так, к 1939 году были закрыты все действовавшие на тот момент католические храмы, за исключением одного — костела Французской Богоматери в Ковенском переулке. Та же судьба постигла буддийский храм. В 1970–1980-е годы единственным действующим лютеранским храмом в Ленинграде и Ленинградской области оставалась Спасо-Преображенская церковь в городе Пушкине. В начале войны была закрыта мусульманская мечеть. Несколько раз после революции закрывалась для верующих Большая хоральная синагога.

Успехи советской власти в борьбе с «религиозным дурманом» были столь впечатляющими, что казалось, сама память о культовых сооружениях сотрется и навсегда исчезнет. Однако этого не произошло. Народная память оказалась цепкой. Легенды и предания о снесенных храмах передаются из поколения в поколение, а события и происшествия настоящего в совокупном народном сознании соотносятся с утраченным прошлым. 10 июня 1999 года, в 19 часов 40 минут, в момент наибольшего скопления людей, рухнул козырек станции метро «Сенная площадь». По официальным сведениям, семь человек погибли. Многие были ранены. Свидетели трагического обвала утверждают, что падение козырька сопровождалось какой-то мистикой. Создавалось впечатление, что на козырек кто-то «надавил сверху». Кто? И за что? И замолкали, вслушиваясь в комментарии знатоков: «Вестибюль станции метро углом заходит как раз на фундамент взорванного в 1961 году собора Спаса на Сенной». На месте снесенной церкви был построен наземный вестибюль станции метро. О некогда одном из главных храмов столицы будто бы забыли. Вновь вспомнить о Спасе на Сенной заставили трагические обстоятельства.

Экзотическое, в восточном стиле здание мусульманской мечети появилось в Петербурге на Кронверкском проспекте в 1910–1914 годах. Строилось оно по проекту архитекторов Н. В. Васильева, С. С. Кричинского и А. И. фон Гогена. В качестве образца был использован мавзолей Гур-Эмир в Самарканде. Купола и порталы мечети богато декорированы майоликой, выполненной петербургскими мастерами под руководством художника-керамиста П. К. Ваулина. Согласно легенде, мечеть выстроена исключительно на так называемые «дворницкие деньги». Дворниками в Петербурге были в основном татары. Они были добросовестны в работе и, что самое главное, всегда были трезвы. Пить не разрешала религия. Дворники-татары считались в Петербурге людьми богатыми.

Несмотря на то, что мусульманская мечеть, по определению, считается и татарской, и узбекской, и чеченской и т. д., то есть общей для всех мусульман, в городском фольклоре ее называют «Татарской» или по столице Республики Татарстан — «Казанской», а весь район вокруг мечети — «Татарстаном».

В 1930-х годах мечеть была закрыта. Во время войны в ней находился склад медикаментов. Вновь открыли мечеть для верующих только в начале 1960-х годов. Говорят, это было связано с дружественным визитом в Советский Союз президента Индонезии Сукарно, который будто бы одним из условий своего приезда поставил посещение ленинградской мечети.

Высочайшее разрешение на строительство первой в Санкт-Петербурге синагоги было получено в 1869 году. Но, как оказалось, не это было самым главным. Трудно было найти подходящее место для строительства. Открывать еврейские молельные дома вблизи христианских церквей запрещалось. Кроме того, богатые домовладельцы всячески этому препятствовали, так как боялись, что близость синагоги отпугнет квартиросъемщиков-христиан. В конце концов место было найдено в далекой от центра города провинциальной Коломне на Большой Мастерской улице, ныне Лермонтовском проспекте.

В 1893 году Большая хоральная синагога, построенная в мавританском стиле по проекту архитекторов И. И. Шапошникова и В. А. Шретера, была открыта. Интерьеры синагоги оформлены по эскизам Бахмана, кстати, первого еврея, поступившего в Академию художеств. Говорят, что уже в проекте будущая синагога выглядела столь роскошной, что правительство приказало переделать проект, опасаясь, что синагога будет конкурировать со стоящим неподалеку Никольским собором. Тем не менее и сегодня среди петербургских евреев живет легенда о том, что их синагога самая большая и самая красивая в Европе и что она построена на земле самого большого в Петербурге антисемита. Между прочим, выбор мавританского стиля для синагоги в процессе обсуждения проекта подсказал В. В. Стасов.

После революции 1917 года предпринимались неоднократные попытки закрыть синагогу. Иногда это удавалось. И тогда в помещениях молельного дома размещалось то овощехранилище, то Дом политпросвета, то какой-то районный клуб.

Петербургские евреи гордятся своей синагогой, в стенах которой они особенно остро чувствуют свое кровное национальное единство. На протяжении всей своей истории, несмотря на внешнюю лояльность к власть предержащим, синагога являла собой образец независимости и суверенности и отстаивала эти качества даже перед лицом явной опасности. Почти как «В чужой монастырь со своим уставом не суйся» выглядит охранительная формула евреев на территории синагоги: «Это же синагога, а не Зимний дворец, который вы захватили».

Первый и единственный в Петербурге дацан был построен в 1909–1915 годах на Приморском проспекте, по инициативе далай-ламы. Здание возводилось по проекту петербургского зодчего Г. В. Барановского в стиле традиционного тибетского зодчества.

В 1938 году постановлением Ленсовета закрытый для верующих буддистов храм был передан профсоюзу работников жилищного хозяйства «для использования под физкультурную базу». К тому времени все художественные ценности храма были перевезены в Музей религии и атеизма, располагавшийся в те годы в Казанском соборе. По рассказам старожилов, позолоченная статуя Будды во время демонтажа была разбита, а ее обломки, согласно местному преданию, «сбросили в один из прудов Елагина острова».

В 2003 году статуя золотого Будды была возвращена в храм. Ее отреставрировали в Таиланде: восстановили голову и руки, утраченные во время советской власти, и вновь позолотили. Это был подарок таиландского короля к 300-летию Петербурга.

7

Между тем ни закрытие молельных домов, ни их физическое уничтожение не смогли ни искоренить саму веру в Бога, ни погасить религиозные чувства, которые теплились в сердцах и душах верующих. Проявлялись они по-разному. В тайных крестинах, в свадебных и погребальных обрядах, в участии в религиозных праздниках и, особенно, в почитании местных святых. В Ленинграде такой святой стала Ксения Петербургская, могила которой на Смоленском кладбище превратилась в Ленинградскую Мекку.

Среди небесных покровителей Петербурга Ксения Блаженная занимает особое место. Вот уже более двух веков многие петербуржцы искренне верят в то, что ее забота распространяется не столько на весь город вообще, сколько на каждого конкретного человека в отдельности. А ее помощь людям отличается ясностью жизненного содержания и предметной определенностью форм. Не случайно среди ее почитателей и адептов так много представителей петербургской молодежи и студенчества, которые менее всего склонны к общим фразам и расплывчатым обещаниям. Причем в то время как, например, возникновение культа официального святого покровителя Петербурга князя Александра Невского напрямую связано с волей и желанием одного-единственного человека — Петра I, который приложил к этому немало как личных, так и общественных сил, в том числе подключил мощную идеологическую машину целого государства, то почитание блаженной Ксении Петербургской возникло стихийно, в самых низовых слоях общества и только затем распространилось и окрепло во всем городе.

«Житие» Ксении Блаженной в фольклоре началось с легенды о счастливой молодой паре, некогда жившей на одной из небогатых улиц Петербургской стороны. Придворный певчий Андрей Петров и его жена Аксинья, «взятые словно живьем из романов Лафонтена», так любили друг друга, что и «представить невозможно». Вся Петербургская сторона смотрела на них с умилением. Но вдруг неожиданно, или, как говорили соседские кумушки, «ни с того ни с другого», Андрей Петрович умер, оставив 26-летнюю вдову. И с Аксиньей что-то случилось, будто бы «съехала с ума» от печали и горя. Вообразила, что вовсе не Аксинья она, а Андрей Петрович, что это она, Аксинья, умерла, а он только обратился в нее, а «в сущности, остался Андреем Петровичем». Она переоделась в мужское платье и на свое прежнее имя не откликалась. Только когда к ней обращались «Андрей Петрович», отвечала: «Ась?» Окрестный народ сходился смотреть на нее. Качали головами. Затем привыкли. И улицу, где она жила, прозвали улицей Андрея Петровича.

В середине XIX века название улицы получает более традиционное звучание. Она стала называться Петровской — от «некоего Андрея Петрова, которому первоначально принадлежал дом и участок» на этой улице. Так витиевато, как будто за что-то извиняясь, объясняли происхождение этого названия путеводители и справочники по Петербургу. В 1877 году улицу переименовали в Лахтинскую.

По другим источникам, начало подвижнической деятельности Ксении выглядело несколько иначе. Когда ее окликали по имени, она, свято веря, что муж воплотился в нее, сердито отвечала: «Ну какое вам дело до покойницы Аксиньи, которая мирно спит на кладбище. Что худого она вам сделала?» А в ответ на вопрос, как она будет жить без мужа, отвечала: «Да ведь я похоронил свою Ксеньюшку, и мне теперь больше ничего не надо».

Впрочем, чтобы эта запутанная история стала более или менее понятной, фольклор предлагает довольно последовательное и логичное объяснение. На самом деле, утверждает еще одно предание, Ксения просто не смогла перенести того, что ее муж, скончавшись скоропостижно, не успел исповедаться и причаститься. И «чтобы спасти душу любимого от вечных мук», она решила отказаться от самой себя. В этой связи особый интерес приобретает легенда о том, что родные и близкие Ксении сочли ее просто сумасшедшей, а после того, как она начала раздавать направо и налево свое имущество, подали жалобу в департамент, где служил певчим Андрей Петров. Там, кстати, ее признали совершенно нормальной и имеющей полное право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Но есть еще одна легенда, которая утверждает, что Ксения происходила из старинного княжеского рода. Однажды она безнадежно влюбилась в некоего офицера, который ей изменил. Тогда-то Ксения и раздала все свое имущество и пошла странствовать. А уж затем начала предсказывать людям будущее и прослыла хорошей пророчицей.

В обширном мифологическом цикле рассказов о Ксении Петербургской сохранилась замечательная легенда о ее непосредственном участии в строительстве церкви на Смоленском кладбище. Методы строительства в то время были незамысловатыми. Когда стены поднимались достаточно высоко, то каменщики сперва всей артелью переносили кирпичи на леса и только затем продолжали кладку. Ксения решила помочь им. По ночам, когда строители уходили на отдых, она носила кирпичи и складывала их на лесах. Наутро мастеровые обнаруживали кирпичи, но не могли понять, как это происходит. Так продолжалось несколько дней, пока строители не выследили свою помощницу. По всей округе разнеслась молва, что такое праведное дело, как строительство церкви, в руках божьей угодницы.

К тому времени популярность Ксении приобрела поистине всенародный характер. К ее советам внимательно прислушивались, ее словам безоговорочно верили, ее указания охотно исполняли. У торговцев Сытного рынка существовала примета. Если с утра Ксения Блаженная возьмет у них с прилавка или лотка хоть какой-нибудь товар, то весь оставшийся день их будет сопровождать удача. Особым уважением пользовалась Ксения у извозчиков. Едва завидев ее где-нибудь на улице, они наперебой предлагали ей свои услуги. И если кому-нибудь удавалось провезти Ксению хоть несколько метров, считалось, что ему непременно повезет в деле.

Особо подчеркивается в фольклоре провидческий дар Ксении, ее удивительная способность предсказывать будущее. Рассказывают, как, встретив на улице свою знакомую, Ксения подала ей медный пятак со словами: «Возьми пятак, тут царь на коне, пожар потухнет». Ничего не поняв, знакомая все же взяла пятак и пошла к дому. И только тогда увидела, что ее дом в огне. Она бросилась к нему, но в это время пожар потух.

В другой раз, придя к своей знакомой, Ксения проворчала: «Ты вот тут кофе распиваешь, а твой муж на Охте жену хоронит». Зная о провидческих способностях Ксении, знакомая, хоть и ничего не поняла, все же пошла на Охту. По дороге ей попалась похоронная процессия, провожавшая на кладбище какую-то покойницу. А спустя некоторое время вдовец стал мужем девицы, распивавшей кофе.

Одна из подобных легенд похожа на правду. Во всяком случае, ее герой совершенно реальный петербуржец. На Смоленском кладбище до сих пор существует семейный участок, на котором покоится прах Ивана Ивановича Антонова, бывшего в начале XIX века церковным старостой Смоленской церкви. Из жития Ксении Блаженной известно, что свой дом она отдала бездетной женщине Прасковье Антоновой. Так вот однажды она велела этой Прасковье идти на Смоленское кладбище, утверждая, что там она найдет своего сына. Прасковья не посмела ослушаться и пошла на кладбище. По дороге она увидела толпу, «собравшуюся у тела женщины, сбитой извозчиком». Рядом рыдал осиротевший мальчик. Прасковья приютила и воспитала его. Впоследствии он будто бы и стал старостой храма, который помогала строить сама Ксения.

В глазах простого народа Ксения не только сама была праведницей, но и могла наказать за кощунство. Рассказывают, как один молодой сторож Смоленского кладбища, изрядно выпив с друзьями, поспорил, что «переспит с Ксенией Блаженной». И отправился-таки ночевать в часовню на ее могиле. Наутро, проснувшись, он обнаружил сначала на своей одежде, а затем и на всем теле следы подозрительной плесени. Причем особенно заметными они были на участках, которые вплотную прилегали к могильной плите. Еще через несколько дней молодой человек понял, что его здоровье, еще совсем недавно не вызывавшее опасений, становится все хуже. Как рассказывается в легенде, проявления этой непонятной болезни были похожи на симптомы так называемого «проклятия фараонов» — болезни, поражающей всех, кто хоть однажды побывал внутри египетских пирамид и присутствовал при вскрытии древних саркофагов. Спасли будто бы юношу с огромным трудом, после того как он обратился в один из военных институтов.

Если верить легендам, Ксения предсказала кончину трех русских императоров: смерть Елизаветы Петровны, гибель несчастного шлиссельбургского узника Иоанна Антоновича, или императора Ивана VI, и убийство Павла I.

Подлинного года смерти Ксении Блаженной, похоже, никто не знает. По разным источникам, она умерла в период с 1777-го по 1803 год. Известно только, что уже с 1820-х годов началось паломничество на ее могилу на Смоленском кладбище. Даже земля с ее захоронения считалась священной. Земляной могильный холмик вскоре был разобран посетителями. Тогда сделали другую насыпь. На нее положили каменную плиту с надписью, будто бы завещанной самой Ксенией: «Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души». Но и эту плита почитатели разобрали на кусочки и разнесли по домам. Установили новую, но и ее вскоре постигла та же участь. Взамен унесенных кусочков плиты верующие оставляли на могиле посильные денежные пожертвования. Тогда кто-то догадался прикрепить к могиле кружку. На собранные таким образом средства в середине XIX века над могилой была воздвигнута часовня.

Часовня Ксении Блаженной стала одним из популярнейших мест паломничества. Со всего города приходили сюда люди просить блаженную о помощи в бедах, несчастьях и невзгодах. Именно в то время появилась петербургская пословица, живущая до сих пор: «Блаженная Ксения поможет». Да и саму часовню в городе называли: «Скорая помощница». В 1960-х годах, в период очередной волны гонений на церковь, ленинградские власти могилу Ксении замуровали, над ней построили помост и саму часовню отдали в распоряжение сапожной мастерской. Но, как рассказывает молва, «ни одного гвоздика не дала им вбить божья угодница». Работали сапожники, как на трясине. Все валилось из рук. Когда выяснилось, что из сапожной артели ничего не получится, устроили в часовне скульптурную мастерскую. Изготавливали фигуры типа «Женщины с винтовкой», «Девушки с веслом» — излюбленные в то время парковые украшения. Но и эта затея провалилась. Вечером запрут ваятели мастерскую на замок, а наутро приходят и видят: на полу вместо скульптур одни разбитые черепки.

Одно время вокруг часовни стоял строительный забор. Но и тогда паломничество к Блаженной Ксении не прекратилось. Только ее почитание приняло другую форму: люди оставляли на заборе записки с мольбой помочь снять грех или вернуть здоровье, поступить в институт или выйти замуж, избавиться от пьянства или спастись от одиночества, оградить от бед или дать счастья. Страждущие матери просили за детей, старики — за внуков, дети — за родителей. Появились записки и общего характера. Святую Заступницу просили сохранить мир, избавить страну от войны, отвратить беды от города.

В 1970-е годы появилось поверье. Щепки от строительного забора способствуют удачному зачатию и благополучным родам. На могилу Ксении потянулись молодые одинокие женщины и юные пары. Особенным почитанием пользовалась часовня Ксении у студентов: считалось, что она может оказать помощь при сдаче экзаменов. Говорят, для этого достаточно изложить свою просьбу Ксении Блаженной письменно, обойти три раза вокруг часовни и подсунуть записку под ящик для свечей.

Но самыми впечатляющими остаются современные легенды о появлении призрака Ксении Петербургской. Как утверждает городской фольклор, в наиболее критические, переломные моменты жизни людей, города или государства Ксения предстает в живом обличье. Так, накануне Великой Отечественной войны ее будто бы видели между могилами Смоленского кладбища. Она предсказывала «великое наводнение». А во время самой войны она неоднократно спасала людей от гибели. В 2005 году в Петербурге при содействии Фонда развития и поддержки СМИ вышла книга с удивительно точным названием: «Четвертое поколение». В ней собраны рассказы современных школьников — правнуков ветеранов Великой Отечественной войны. Дети пишут о реальных событиях страшных военных и блокадных лет, основываясь на подлинных воспоминаниях бабушек и дедушек, услышанных ими в родных семьях. В одном из них мальчик по имени Саша Топчиев передает рассказ своей бабушки, пережившей ленинградскую блокаду. Однажды она, еще девочка, стояла со своей бабушкой в очереди за хлебом. И так случилось, что она почему-то на пару минут отошла, а когда вернулась, то в очередь ее не пустили. И вдруг рядом появилась какая-то женщина в белом платочке и сказала: «Я вас помню. Вы стояли впереди меня. Вставайте в свою очередь». Моя прапрабабушка, рассказывает Саша Топчиев, пыталась объяснить этой женщине, что она стояла намного дальше, что это не ее место, но та женщина ничего не говорила и только качала головой. Когда же подошла их очередь и бабушка получила свою норму хлеба, то оказалось, что этот хлеб был последним. Остальным недосталось. Прапрабабушка ахнула: «А как же та женщина?» Оглянулась, а ее не видно. И никто в очереди не заметил, куда она делась. Только шепотом стали передавать друг другу: «Видать, это была сама Ксения Блаженная».

Несколькими годами раньше в одной ленинградской газете было опубликовано письмо женщины, которая поведала историю своего брата, ныне живущего в Белоруссии. Случайно по телевизору он увидел сюжет о Ксении Блаженной. Он «страшно обрадовался, что наконец может отблагодарить ту, что спасла его в годы войны». Совсем молодым солдатом в 1945 году, участвуя в освобождении Праги, он отстреливался в паре с бывалым воином в подвале одного из домов. Вдруг откуда ни возьмись около них оказалась женщина в платке и на чисто русском языке сказала, что они немедленно должны покинуть подвал, ибо сюда попадет снаряд и они погибнут. Оба солдата опешили и спросили: «Кто ты?» — «Я — Ксения Блаженная, пришла спасти вас», — последовал ответ. Затем она исчезла. Солдаты послушались и остались живы. Очень долго ее брат, рассказывалось в письме, вообще не знал, кто такая Ксения. И только через сорок пять лет случайно услышал о ней по телевизору. После передачи он сразу позвонил в Ленинград сестре, чтобы та немедленно поехала на Смоленское кладбище и поблагодарила святую.

А вот легенда еще более позднего происхождения. В ней рассказывается, как во время последней чеченской войны к солдату на один из блокпостов в Чечне приехала мать. Сын вышел ей навстречу, и она сказала: «Пойдем, сынок, в поле» — и увела сына далеко от поста. А когда они вернулись, оказалось, что всех солдат его блокпоста перестреляли чеченцы. Через полгода солдат демобилизовался, приехал домой, и «каково же было его удивление, когда он узнал от своей матери, что она никогда в Чечню не приезжала, а только плакала и молилась». В тот самый день, когда они якобы встретились на блокпосту, она «со всем жаром души просила Ксению Блаженную прийти на помощь ее сыну».

Из всех петербургских культов святых праведников культ Ксении Блаженной оказался наиболее живучим. Пройдя сквозь годы кровавых революций и оголтелого атеизма, он не только сохранялся, но и постоянно развивался, пока наконец в 1988 году не получил логического завершения. Ксения Петербургская, как ее называют в народе, была канонизирована и причислена к лику святых.

Ксения, как и прежде, многим помогает. Говорят, она и сейчас бродит по Петербургу — старая, скромно одетая женщина, похожая на обыкновенную пенсионерку с палочкой, «посылая утешение, внушая надежду и бодрость». Кому-то она посоветует, кого-то пристыдит, с кем-то просто поговорит. А порой молча сидит где-нибудь на скамейке в осеннем петербургском садике. Видать, молится за петербуржцев.

8

Канонизация Ксении Петербургской по времени совпала с началом возрождения на территории новой России традиционных верований многочисленных религиозных конфессий, различных по своей форме, но одинаковых по сути и смыслу. На улицах Северной столицы повеяло теплом толерантности и веротерпимости. Насколько это важно в таком многонациональном городе, как наш, можно судить всего лишь по одной цифре. В настоящее время в Петербурге имеются церкви и молельные дома сорока двух различных религиозных конфессий.

Графский род Толстых в петербургском городском фольклоре

№ 4, 2014 г.

1

История графского рода Толстых уходит в глубину далекого XIV столетия. Согласно одной из родовых легенд, в 1383 году на Руси появился некий человек по имени Индрис. Был он то ли литовец, то ли «немец из цесарского государства». Иногда Индриса отождествляют с ордынским князем Тенгри, который якобы бежал из Орды после убийства хана Джанибека. Так или иначе, Индрис пришел в Чернигов и принял крещение, а его правнук Андрей в следующем, XV веке поступил на службу к московскому великому князю Василию Темному, который прозвал его толстым, скорее всего, по внешнему виду, отличавшему его от других служивых людей. Прозвище запомнилось, пришлось по душе окружающим, закрепилось в памяти и в конце концов стало родовой фамилией многочисленных потомков Андрея. Толстые верой и правдой служили своей родине и прославили ее деятельностью на многих поприщах. С середины XIV века по настоящее время насчитываются 25 поколений Толстых. При этом род Толстых дал миру рекордное количество талантов. Среди Толстых были 24 писателя, 7 министров, 6 художников, 3 композитора и бесчисленное количество военных деятелей. Они всегда были, что называется, на виду, и потому многие из них становились персонажами, героями и любимцами городского фольклора.

Графский титул в России ввел Петр I. Титул был наследственным и считался вторым после княжеского. Первым русским графом стал полководец времен Северной войны, дипломат, один из первых русских генерал-фельдмаршалов Борис Петрович Шереметев, возведенный в графское достоинство в 1706 году в благодарность за усмирение астраханского бунта. Затем Петром было пожаловано еще шесть графских достоинств. Среди этих шести оказался Петр Андреевич Толстой.

Петр Андреевич Толстой возвысился благодаря родственным связям с Милославскими. Он был сыном окольничего Андрея Васильевича Толстого и Соломониды Милославской — дальней родственницы первой жены царя Алексея Михайловича, матери царевны Софьи — царицы Марии Ильиничны Милославской. С 1682 года Петр Андреевич служил при дворе стольником. В день стрелецкого бунта энергично действовал заодно с дядей И. М. Милославским и поднимал стрельцов, крича, что «Нарышкины задушили царевича Ивана». Но после падения царевны Софьи Толстой неожиданно переметнулся на сторону царя Петра. Между тем Петр долго относился к Толстому очень сдержанно. Недоверчивость царя не поколебали даже военные заслуги Толстого во время второго Азовского похода в 1696 году. Может быть, и поэтому в 1697 году, когда царь готовил отправку группы «волонтеров» за границу для обучения, Толстой, будучи уже в зрелых годах, сам вызвался ехать туда для изучения морского дела. Два года, проведенных в Италии, сблизили Толстого с западноевропейской культурой. В России он считался одним из наиболее просвещенных людей своего времени.

В 1701 году Петр Толстой был назначен посланником в Константинополь, став первым российским послом-резидентом. Вернувшись в Россию в 1714 году, Толстой сумел расположить к себе всесильного А. Д. Меншикова и был назначен сенатором.

В 1718 году в награду за деятельное участие в следствии и суде над царевичем Алексеем Петр Андреевич был назначен руководителем пресловутой, печально известной Тайной канцелярии. В семейных преданиях старейшего петербургского рода Толстых этого ближайшего сподвижника Петра иначе, как «Иудой Толстым», не называют. Таким же он остался и в глазах современников. Мы помним, как он, будучи одним из активных участников Стрелецкого восстания 1698 года, благополучно сумел избежать казни и был приближен к императору. В благодарность за это льстивый и беспринципный Толстой готов был оказать Петру любую, даже самую грязную услугу. Но оба они — и Петр I, и Петр Толстой — хорошо понимали, какими внутренними «обязательствами» связаны друг с другом. По одному из преданий, как-то на пирушке Петр заметил притворившегося пьяным Толстого, который внимательно следил за происходящим. Петр подошел к нему и проговорил: «Голова, голова, кабы ты не была так умна, я давно бы отрубить тебя велел».

Так или иначе, но именно Толстому Петр поручил вернуть в Россию сбежавшего со своей любовницей за границу царевича Алексея. Петр Андреевич буквально обшарил всю Европу и нашел-таки царевича в Италии. Лестью, обманом, шантажом и обещаниями Толстому удалось уверить Алексея в родительском прощении, после чего царевич согласился вернуться в Россию. Конец этой авантюры Толстого известен. Алексей по прибытии в Петербург был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут допросам с пристрастием, в результате чего скончался. По некоторым преданиям, он был либо задушен подушкой, либо отравлен ядом. Говорят, что именно Толстой стал фактическим исполнителем убийства.

Умирая, Алексей будто бы проклял обманувшего его Петра Андреевича Толстого и весь род его до двадцать второго колена. Проклятие царевича периодически напоминало о себе появлением в роду Толстых либо слабоумного, либо совершенно аморального. Одним из них в XIX веке и был известный Федор Толстой-Американец — картежник, шулер и дуэлянт, прославившийся в Петербурге своей исключительной безнравственностью и безграничным цинизмом.

Но проклятие царевича Алексея легло не только на сам род Толстых. Умирая мучительной смертью, он будто бы проклял и город, построенный его отцом вопреки древнерусским традициям и обычаям дедов. Корчась на дыбе, именно он, если верить городскому фольклору, воскликнул: «Петербургу быть пусту!» И это страшное проклятие, утверждает семейное предание современных Толстых, время от времени дает о себе знать. С ним связывают и появление именно в Петербурге бесов, описанных Достоевским и захвативших власть в 1917 году; и 900-дневную блокаду, в результате которой Ленинград должен был превратиться в ледяную пустыню.

Но первым почувствовал на себе неотвратимую силу проклятия царевича Алексея сам Петр Андреевич Толстой. В 1727 году он был арестован, сослан в Соловецкий монастырь и заточен в каменную келью, вырубленную в монастырской стене. В то время ему было 82 года. Через два года «Иуда Толстой» скончался.

Есть, впрочем, легенда, которая одна могла бы оправдать всю жизнь Петра Андреевича Толстого, если бы была правдой. Согласно этой легенде, именно Петр Андреевич Толстой приложил руку к тому, чтобы в России появился Пушкин. Будто бы он, будучи в то время русским посланником в Константинополе, помог Савве Рагузинскому купить эфиопа, ставшего прадедом поэта.

2

Упомянутый выше Федор Толстой по прозвищу Американец был одним из самых известных и в то же время наиболее противоречивых петербургских приятелей Пушкина. Они враждовали, мирились, сходились и снова расходились, но когда дело дошло до сватовства поэта, Пушкин вспомнил именно о Федоре Толстом и попросил его быть посредником. Лев Николаевич Толстой, который приходился Федору Толстому двоюродным племянником, называл его «необыкновенным, преступным и привлекательным человеком». Он действительно был умен, талантлив, но его пренебрежение к моральным нормам вызывало в обществе резко отрицательное отношение. По воспоминаниям современников, у него был «дикий» характер, который неоднократно служил поводом для ссор с товарищами и вышестоящими по званию и должности офицерами. Его первая дуэль произошла в семнадцатилетнем возрасте, когда он учился в военном училище. На дуэль он вызвал своего командира, обращение которого к нему Толстому не понравилось. Кроме того, Толстой был очень злопамятен и мстителен по отношению к тем, кому случалось его разозлить.

По мнению некоторых исследователей, Федор Толстой послужил прототипом старого дуэлянта Зарецкого в пушкинском романе в стихах «Евгений Онегин». Свое прозвище Американец он получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштерна, за недостойное поведение был списан с корабля и высажен на американских Алеутских островах.

История появления Федора Толстого в составе экспедиции окутано многочисленными версиями, предположениями и легендами. По одной из них, он отправился в кругосветное путешествие, спасаясь от очередного наказания за дуэль. По другой легенде, в путешествие должен был отправиться родственник Федора, будущий известный гравер и художник Федор Петрович Толстой, в то время так же, как и наш герой, учившийся в Морском кадетском корпусе. Однако он смертельно боялся длительной морской качки и, стараясь избежать плавания, предложил своему родственнику и тезке заменить его. Так один Федор Толстой отправился в путешествие вместо другого Федора Толстого.

На борту Федор Толстой продолжал жизнь необузданного повесы и забияки. Он провоцировал ссоры с членами команды, в том числе с самим капитаном, и позволял себе злые шутки в адрес не любимых им членов команды. Шутки его были жестокими. Однажды он напоил корабельного священника и, когда тот лежал мертвецки пьяный на полу, приклеил его бороду к доскам палубы сургучом, запечатав казенной печатью. В итоге, чтобы освободить несчастного, бороду пришлось отрезать. Толстой напугал его, что печать ломать нельзя.

В другой раз Толстой в отсутствие Крузенштерна прокрался в его каюту с любимицей команды, ручной самкой орангутанга. Там он достал тетради с записями Крузенштерна, положил сверху лист чистой бумаги и стал показывать обезьяне, как заливать чернилами бумагу. Когда Крузенштерн вернулся, все его записи оказались уже уничтожены. Кроме того, обезьяна постоянно разгуливала по палубе в галстуке и белых манжетах, что всеми без исключения расценивалось как карикатура на Крузенштейна.

Обезьяну, о которой идет речь, Толстой приобрел во время остановки в порту одного из Канарских островов. Ходили слухи, что «это животное стало одной из бесчисленных его любовниц». Подтверждение существования этой невероятной легенды можно найти у Льва Николаевича Толстого. В одном из черновых набросков романа «Война и мир» Долохов «доверительно сообщает Анатолию Куракину»: «Я, брат, обезьяну любил: все то же». Знатокам творчества Толстого известно, что прообразом Долохова считается Федор Иванович Толстой-Американец.

Дальнейшая судьба обезьяны неизвестна. Однако в петербургских салонах поговаривали, что Толстой во время скитаний на Алеутских островах, «спасаясь от голода», зажарил ее на костре и съел. Впрочем, угроза жизни Толстого исходила не только от голода. Сохранилась легенда, как однажды, прогуливаясь по берегу, он чуть не сорвался в пропасть. Спас его будто бы образ покровителя рода Толстых — святого Спиридония, якобы явившийся ему в лучезарном сиянии, чтобы предупредить об опасности. С тех пор образок с изображением этого святого он постоянно носил на груди.

Из своих скитаний Толстой вывез не виданные ранее в России татуировки, украсившие его тело во время пребывания в одном из тамошних племен. Дамы в петербургских гостиных, робея от ужаса и дрожа от стыда, просили его показать татуировки, и он, усмехаясь, раздевался до пояса и демонстрировал красно-синюю птицу, сидящую в кольце на его груди. Что он демонстрировал в холостяцких мужских компаниях, фольклору не известно.

По рассказам самого Толстого, его подобрало у Аляски торговое судно и доставило в Петропавловск, откуда он добирался до Петербурга по суше на телегах, санях, а отчасти и пешком. Между прочим, сразу по прибытии в Петербург, прямо у городской заставы он был арестован и отправлен на гауптвахту. Специальным указом Александра I ему был запрещен въезд в столицу.

Имя Федора Толстого-Американца не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, «картежный вор», по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить фольклору, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-Американец тщательно записывал в «свой синодик». Так же старательно в тот же «синодик» он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка Толстой вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Речь шла о ребенке «невенчанной жены» Федора Толстого — цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях противников совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

О разгульной жизни Толстого в Петербурге рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, кто-то из друзей посоветовал пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». — «Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?» Говорят, в такие ночи Толстой особенно любил озорство, граничившее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок. Право, было от чего родиться легенде о том, что умирал Толстой, стоя на коленях и вымаливая у Бога прощение.

Согласно петербургским легендам, первая ссылка Пушкина спасла поэта от преждевременной гибели именно от руки Федора Толстого, которого тот вызвал на дуэль. Известно, что Федор Толстой стрелял без промаха. В другой раз, если верить легендам, Толстой и впрямь спас Пушкина от смерти. Американец узнал, что поэту предстоит опасная дуэль, и вызвал его обидчика на дуэль на час раньше. А когда его убил, заявился к Пушкину с бутылкой вина: «Я спас солнце русской поэзии!» — будто бы сказал он изумленному поэту.

О храбрости Федора Толстого слагались солдатские песни. В 1812 году Толстой вступил в Московское ополчение, воевал на Бородинском поле, за что попал в застольные гвардейские куплеты:

А вот и наш Американец!

В день славный под Бородиным

Ты храбро нес солдатский ранец

И щеголял штыком своим.

Между тем Пушкин не зря в одной из своих эпиграмм назвал Толстого карточным вором. Федор не просто был нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Известно, что Грибоедов изобразил Американца в своей знаменитой комедии «Горе от ума». Рассказывают, что на одном из рукописных списков ходившей по рукам комедии Федор собственноручно против грибоедовской строчки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист» — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при случайной встрече с ним: «Ты же играешь нечисто» — с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, ты так бы и написал». Такое, по выражению Ю. М. Лотмана, снисходительное отношение к «благородному шулерству» культивировалось в дворянской среде. В упомянутой нами эпиграмме Пушкин писал о Федоре Толстом:

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава богу,

Только что картежный вор.

Однажды во время одного из первых представлений «Горя от ума» он в очередной раз решил опровергнуть слухи о своем взяточничестве. После монолога Репетилова он встал и, обращаясь к публике, сказал: «Ей-богу, взяток не брал, потому что не служил!» Зал встретил это заявление бурными аплодисментами.

Игра в благородство входила в некий неписаный романтический кодекс жизненного поведения «золотой молодежи» пушкинского Петербурга. В одной из легенд того времени рассказывается, как один из карточных игроков нагнулся, чтобы поднять с пола упавшую ассигнацию ничтожного достоинства, и Толстой, запалив от свечи сотенную купюру, посветил ему, чтобы облегчить поиски.

Рассказывают, как однажды, начисто проигравшись в карты и не находя денег, чтобы расплатиться, Толстой решил покончить с собой. На карту была поставлена дворянская честь. Спасла его цыганка Авдотья Тураева. Она узнала, сколько ему нужно было денег, и на другое утро привезла требуемую сумму. «Откуда у тебя деньги?» — удивился Федор Иванович. «От тебя же. Мало ты мне дарил. Я все прятала. Теперь возьми их, они твои».

Согласно легендам, с легкой руки этого картежного шулера и остроумца русский язык обогатился идиомой «Убить время». Как-то раз известный композитор Алябьев и некто Шатилов, говоря языком картежников, «убили карту в шестьдесят тысяч рублей и понт господина Времева». И с тех пор, встречаясь с кем-нибудь из них, Федор Толстой каламбурил: «Хорошо ли вы убили время?»

3

Не менее скандальной славой пользовалась в пушкинском Петербурге и другая представительница этого древнего рода — урожденная графиня Толстая, признанная красавица Золотого века Аграфена Федоровна Закревская. Она была дочерью известного библиофила графа Федора Андреевича Толстого и женой генерал-губернатора Финляндии, а затем министра внутренних дел николаевского царствования Арсения Андреевича Закревского. Удивительны родственные связи Аграфены с другими Толстыми. Она приходилась праправнучкой основателю рода Толстых Петру Андреевичу Толстому, двоюродной сестрой скульптору и живописцу Федору Петровичу Толстому и двоюродной теткой писателям Алексею Константиновичу и Льву Николаевичу Толстым.

Явление Аграфены Федоровны Закревской в общественной жизни Петербурга той поры не было случайным. В первой четверти XIX века в Петербурге начал складываться тип новой женщины. Как правило, это была молодая, богатая и образованная хозяйка аристократического салона, отличавшаяся гордостью, независимостью и внутренней свободой. Стиль поведения таких женщин извлекал из памяти легендарный образ Лилит, первой жены библейского Адама, ставшей самой первой на земле Женщиной, которая заявила в лицо первому на земле Мужчине о своем абсолютном равенстве с ним, равенстве уже потому, что сделаны они из одного материала — глины. Лилит не нашла понимания у мужа и гордо ушла от него, улетела и, что самое главное, не возвратилась, несмотря на требование самого Бога, пославшего за ней своих ангелов.

Видимо, только тогда Бог осознал всю серьезность своей ошибки, задумался и сотворил для Адама другую жену, Еву, но уже не из глины, а из его ребра, то есть из плоти его, тем самым на генетическом уровне обеспечив на все последующие тысячелетия подчиненную, зависимую роль женщины по отношению к мужчине. Трудно даже представить себе, в каком направлении двинулась бы человеческая цивилизация, сложись все иначе. Но что было — то было.

Между тем Лилит-то осталась, она никуда не делась. Бог проявил не то завидное милосердие, не то непростительную оплошность и не уничтожил творение рук своих. Другое дело, что в ветхозаветные времена, видимо, тоже была некая цензура, и Лилит по каким-то не то моральным, не то этическим, не то идейным соображениям не попала на страницы Библии. Но дела это не меняет. Она осталась жить в совокупной памяти поколений, о ней слагали легенды, о ней мечтали, ее призывали в миллионах и миллионах прекрасных эротических снов. И время от времени Лилит появлялась на земле во плоти, пугая и будоража воображение сильной половины человечества, которое никак не могло позабыть своей самой первой грешной любви.

Это был опасный и одновременно желанный тип роковой, демонической женщины, погубившей в океане своей бурной нечеловеческой страсти не одну человеческую душу мужского пола. Салоны таких «лилит» охотно посещали многоопытные гвардейские офицеры, молодые литераторы, престарелые представители старинных родовитых семейств, юные повесы. Все они склоняли свои головы к ногам этих «светских львиц», готовые отдать добрые имена, несметные богатства и сложившиеся репутации в обмен на одну-единственную улыбку или обещающий взгляд. Имена этих великосветских жриц любви не сходили с уст аристократического Петербурга.

Одной из таких женщин и была Аграфена Федоровна Закревская, дом которой славился своими так называемыми «Афинскими ночами». Ее экстравагантной красотой и бурным темпераментом восхищалась буквально вся петербургская «золотая молодежь». Ею были увлечены и ей посвящали стихи лучшие поэты того времени, в том числе Александр Пушкин и Евгений Баратынский. По авторитетному мнению знатока столичного быта пушкинской поры Ю. М. Лотмана, эта «дерзкая и неистовая вакханка» в «своем жизненном поведении ориентировалась на созданный художниками ее образ». Может быть, это и так. Но для большинства тех, кто ее знал, и даже тех, кто о ней был просто наслышан, именно Аграфена Закревская, по утверждению того же Лотмана, была «идеалом романтической женщины, поставившей себя вне условностей поведения и вне морали».

Надо признаться, характеристика Закревской, данная Юрием Михайловичем Лотманом, отличается излишней интеллигентской мягкостью и избыточной сдержанностью. На самом деле слова «вне условностей и вне морали» требуют некоторой дополнительной расшифровки. Вот что пишет о скандальном поведении нашей героини в своем дневнике небезызвестный шеф жандармов Л. В. Дубельт: «У графини Закревской без ведома графа даются вечера, и вот как: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело».

Нам остается добавить, что, с легкой руки поэта и джентльмена П. А. Вяземского, в Петербурге Закревскую называли «Медной Венерой», а с не менее легкой руки другого поэта — Пушкина — «Клеопатрой Невы». Вряд ли что-нибудь можно прибавить к этим исчерпывающим характеристикам. Люди пушкинской поры неплохо были наслышаны о необузданной и беспощадной страсти последней египетской царицы из почтенного рода Птолемеев — Клеопатры.

При этом не следует упускать из виду и другое обстоятельство. Использованное Вяземским определение «медная» в то время носило не вполне однозначный смысл. С одной стороны «медная», да еще в сочетании с именем античной богини любви Венеры, означало «прекрасная», с другой — слово «медный» было широко известным синонимом разменной медной монеты. Чего в этих характеристиках Закревской было больше — лукавой иронии искушенных циников или восхищенного обожествления безнадежных романтиков, — судите сами.

4

Среди героев, прославивших род Толстых в Отечественную войну 1812 года, достойное место занимает кавалер ордена Святого Георгия граф Александр Иванович Остерман-Толстой. Приставка «Остерман» не должна смущать ревнителей чистоты крови. Александр Иванович родился в семье генерала Ивана Матвеевича Толстого, мать которого была дочерью графа А. И. Остермана — дипломата, сподвижника Петра Великого. Дед по отцовской линии — генерал-аншеф М. А. Толстой. Екатерина II дозволила Толстому принять титул, фамилию и герб рода Остерманов от его бездетных двоюродных дедов — Федора и Ивана Остерманов.

Остерман-Толстой участвовал в Бородинском сражении и в битве при Кульме, где командовал русской гвардией. Он одним из первых был награжден орденом «Кульмский крест», учрежденным прусским королем. В этой битве Остерман-Толстой потерял руку, которую пришлось ампутировать прямо во время сражения, на полковом барабане. На соболезнования он ответил: «Быть раненому за Отечество весьма приятно, а что касается левой руки, то у меня остается правая, которая мне нужна для крестного знамения, знака веры в Бога, на коего полагаю всю мою надежду».

Впрочем, не только для крестного знамения. Граф был известен в Петербурге как один из лучших игроков в бильярд, и потеря руки вызывала в обществе искреннее сочувствие. Но Остерман шутил, что это «плата за честь командовать Гвардией». А что касается руки, то это, по утверждению петербургского городского фольклора, была шутка судьбы. Известно, что, кроме Остермана-Толстого, в знаменитых петербургских бильярдистах ходили еще два генерала — И. Н. Скобелев и Д. Г. Бибиков. По иронии судьбы все трое потеряли на войне по одной руке.

По свидетельству современников, главными качествами Александра Ивановича были «прямодушие, откровенность и благородство». Вскоре после окончания Отечественной войны он вышел в отставку. Потерянную в сражении руку привез с собой в Петербург, чтобы похоронить на кладбище Александро-Невской лавры. Не раз шутил по поводу искусственной руки, которую заказал себе за границей и которую надолго задержали на русской таможне, ссылаясь на то, что в перечне ввозимых товаров рук не было.

Среди картин и статуй, украшавших дом Остермана-Толстого, особое впечатление на посетителей производил надгробный памятник работы знаменитого итальянского скульптора Антонио Кановы, который хозяин дома задолго до собственной кончины заказал для себя.

5

Особой славы и благодарности соотечественников род Толстых достиг на литературном поприще. Хронологически галерею выдающихся писателей с этой всемирно известной фамилией открывает Алексей Константинович Толстой.

Алексей Константинович Толстой родился в Санкт-Петербурге, в 1817 году. Его отцом был граф Константин Петрович Толстой, старший брат художника Федора Толстого; матерью — Анна Алексеевна Перовская, внебрачная дочь графа А. К. Разумовского. В истории русской литературы Алексей Константинович Толстой известен как создатель баллад, сатирических стихотворений, исторического романа «Князь Серебряный», драматической трилогии «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис». Кроме того, он автор проникновенной лирики, положенной на музыку: «Средь шумного бала», «Колокольчики мои, цветики степные» и многие другие. Но наибольшая известность Толстого связана с творческим коллективом, объединенным общим знаменитым псевдонимом Козьма Прутков. Алексею Толстому принадлежит более половины произведений, опубликованных под этим вымышленным именем четырех литераторов: Алексея Константиновича Толстого и трех его двоюродных братьев: Алексея, Владимира и Александра Михайловичей Жемчужниковых.

О происхождении русского рода Толстых мы уже знаем. Не менее любопытно происхождение рода Жемчужниковых. По семейному преданию, Жемчужниковы ведут свое начало от брата султана Османской империи Баязида II — принца Джема. Принц Джем был отравлен в 1495 году, а его потомки перебрались в Валахию — территорию нынешней Румынии. Джем имел несколько интерпретаций своего имени: Сем, Селим, Зизим, Джиджем. Матерью его была сербская княжна. Возможно, что именно христианские корни заметно сближали принца Джема с европейскими монархами. Его судьба и личные качества делали его чрезвычайно популярным в XV веке в европейской дворянской среде и явились причиной появления большого количества поэм и романтических историй, связанных с его именем. Потомки принца переселились уже из Валахии в Московское государство на службу к русским государям и получили фамилию Жемчужниковы.

Любопытно, как само рождение, так и эволюция бессмертного имени Козьмы Пруткова. Впервые совместные творческие опыты четырех авторов появились в «Литературном ералаше» — юмористическом приложении к журналу «Современник» под названием «Досуги Кузьмы Пруткова». Из Кузьмы в Козьму он превратился через много лет, уже после прекращения своей литературной деятельности. По одной из версий, Козьмой он стал благодаря появлению в печати сборника стихов реального калужского поэта Козьмы Тиморушина, чьи курьезные вирши были «близки по духу своему» опусам своего тезки Козьмы Пруткова. Впрочем, был и реальный прототип этого коллективного образа. Им, по общему мнению, был лирический поэт 1830-х годов В. В. Бенедиктов, хотя пародийных стрел вездесущего и безжалостного Козьмы Пруткова не избежали и многие другие поэты, в том числе Алексей Хомяков, Николай Щербина, Афанасий Фет, Яков Полонский. Так что у Козьмы Пруткова не только коллективный «родитель», но и коллективный прообраз.

Из полностью вымышленной биографии Козьмы Пруткова, предпосланной в его первом полном собрании сочинений, известно, что Козьма Петрович Прутков родился 11 апреля 1803 года и в молодости служил в гусарском полку. В 1823 году вышел в отставку и поступил на гражданскую службу в Пробирную палату. Дослужился до должности директора. Публиковаться начал Козьма Прутков в 1850 году, а умер в чине действительного статского советника и в звании директора Пробирной палаты 13 января 1863 года. При этом надо сказать, что должности директора Пробирной палаты на самом деле никогда не существовало, но название учреждения не выдумано. Такое заведение было в составе департамента горных и соляных дел Министерства финансов и называлось Санкт-Петербургская и Московская пробирные палаты для испытания и клеймения золота и серебра.

Петербургская пробирная палата находилась на набережной Екатерининского канала, 51 и просуществовала аж до 80 годов XX столетия. Впрочем, в городском фольклоре «Пробирной палатой» до сих пор называют бывшую Палату мер и весов, а ныне Институт метрологии имени Д. И. Менделеева, что издавна располагается на Московском проспекте, 19.

В дополнение к придуманным фактам биографии Козьмы Пруткова можно добавить некоторые сведения из жизни его «родителей». Алексей Толстой, как мы уже знаем, был видным лирическим поэтом и драматургом середины XIX столетия, братья Жемчужниковы также не были лишены поэтического дара, а все вместе эти четверо одаренных молодых людей были яркими представителями «золотой молодежи», салонными остряками, неиссякаемыми балагурами и зубоскалами. Об их проделках говорил весь тогдашний Петербург, каждый раз поражаясь неистощимой фантазии этих «шалунов» и «забавников». Так однажды Александр Жемчужников ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех виднейших архитекторов Петербурга с приказанием наутро явиться во дворец «ввиду того, что провалился Исаакиевский собор».

Бывали и другие шутки, менее изящные, но столь же популярные у шалунов. Так, например, они привязывали к веревкам дверных звонков куски ветчины, чтобы их дергали собаки, поднимая переполох в домах. Или посылали приезжих, которые искали съемные квартиры, к воротам пресловутого Третьего отделения, мол, там свободных помещений сколько угодно.

Популярность уникального творческого союза под названием «Козьма Прутков» была так велика, что впоследствии, наряду с плодами их собственного творчества, им приписывали и чужие остроумные афоризмы и высказывания. Известно, что многие публицисты и писатели сознательно вкладывали в уста Козьмы Пруткова собственные мысли, предваряя их расхожим, проверенным и безотказным литературным приемом: «как сказал Козьма Прутков».

Известен так же и шуточный литературный перевертыш «Кузьма с Прудков», восходящий как к названию одного из исторических районов Петербурга — Прудкам, так и к имени нашего вымышленного героя.

Нарицательным стало не только имя Козьмы Пруткова, но и сама Пробирная палата, где он якобы служил. Достаточно вспомнить характерное восклицание неожиданно появившегося в Черноморском отделении «Геркулеса» незабвенного Остапа Бендера из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова о «непорядке в пробирной палатке».

Что же касается афоризмов самого Козьмы Пруткова, то их жизнь в повседневном обиходе становилась порой совершенно непредсказуемой. Известно, например, что после восстановления Зимнего дворца, жестоко пострадавшего в пожаре 1837 года, была изготовлена медаль, текст к которой будто бы предложил сам Николай I. На медали было написано: «Усердие все превозмогает». И трудно поверить в то, что император отдавал себе отчет в том, что это изречение принадлежит бессмертному Козьме Пруткову. Иначе оно вряд ли появилось бы на медали.

6

Через семь лет после смерти Алексея Константиновича Толстого, скончавшегося в 1875 году, родился его тезка по имени и фамилии, будущий крупный писатель Алексей Николаевич Толстой. В фольклоре, связанном с русской литературой, он известен как «Третий Толстой», третий после Алексея Константиновича и Льва Николаевича. Однако если верить легендам личной жизни Толстого, то его принадлежность к графскому роду Толстых многими исследователями жизни писателя ставится под сомнение. Формально отцом Алексея Николаевича Толстого был действительный тайный советник, обер-гофмаршал, президент придворной конторы и самарский уездный предводитель дворянства граф Николай Александрович Толстой. Однако некоторые биографы приписывают его отцовство неофициальному отчиму — Алексею Аполлоновичу Бострому. Мать Алексея Толстого, Александра Леонтьевна, к моменту рождения сына ушла от мужа к Бострому, хотя официально выйти за него замуж не могла из-за определения духовной консистории.

На этот счет есть свидетельства современников. Так историкам литературы известна дневниковая запись Бунина: «Вчера Алданов рассказал, что сам Алешка Толстой говорил ему, что он, Толстой, до 16 лет носил фамилию Бостром, а потом поехал к своему мнимому отцу графу Николаю Толстому и упросил узаконить его графом Толстым».

Высказывается на эту тему и советский писатель, бывший князь Сергей Михайлович Голицын в книге «Записки уцелевшего»: «Помню один рассказ дяди Альды из его архивных поисков. Где-то он раскопал копию обращения матери писателя А. Н. Толстого на царское имя: она просит присвоить ее малолетнему сыну фамилию и титул своего мужа, с которым не жила много лет. Выходило, что классик советской литературы вовсе не третий Толстой. Дядя показал этот документ Бончу. Тот ахнул и сказал: „Спрячьте бумагу и никому о ней не говорите, это государственная тайна“».

Публиковаться Алексей Толстой начал в 1908 году. До революции им было написано несколько повестей и рассказов, а также роман «Хромой барин». Однако в послереволюционном Петрограде жизнь Толстого складывалась непросто. Семья находилась на грани голода. Считали копейки. Однажды, если верить фольклору, Толстой отдал последние пятьдесят копеек какой-то цыганке, которая предложила ему погадать. И та предсказала Толстому, что он скоро станет богатым и знаменитым. Вскоре Толстой эмигрировал. В 1923 году советскому правительству удалось уговорить к тому времени уже знаменитого писателя вернуться на родину. Считалось, что это было большой идеологической победой большевиков.

Толстой тут же был обласкан советским правительством. Он получил все мыслимые и немыслимые привилегии любимца советской власти, в том числе личный автомобиль. Вокруг его черного «форда», часто стоявшего у Дома книги на Невском проспекте, всегда собиралась толпа любопытных. Особый интерес вызывали буквы «АНТ», которыми украсил машину известный писатель. Толстому откровенно нравилось совпадение его инициалов с начальными буквами фамилии, имени и отчества знаменитого авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева, чьи «АНТы» уже тогда соперничали с самолетами западных фирм.

Признательность Толстого советскому руководству и лично товарищу Сталину не знала границ. За два года до начала войны к очередному дню рождения Сталина он пишет статью в газету «Правда». Статья называется «За Родину! За Сталина!». Пройдет совсем немного времени, и это скромное поздравительное приветствие советского писателя Алексея Толстого превратится в боевой лозунг, с которым советскому солдату позволят положить жизнь на алтарь Отечества. Удачно найденный лозунг не будет забыт и после войны. Он превратится в ритуальную формулу любого советского застолья, будь то день рождения, свадьба или поминки.

Добавим, что, пожалуй, никто не сделал для зарождения и поддержания культа личности Сталина больше, чем Алексей Толстой своим литературным творчеством. На первом съезде советских писателей в 1934 году Толстой откровенно сформулировал свое окончательное отношение к литературе. Задачей писателей, говорил он, является поиск истины, а истина уже найдена в работах четырех гениев: Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

Преисполненный благодарности к партии и правительству, Толстой пишет роман «Хлеб», прославляющий деятельность Сталина в период Гражданской войны. Сохранилась легенда о том, как родился роман. Кто-то из информированных друзей предупредил Толстого, что в следственных органах готов материал для его ареста и что будто бы уже получено добро от самого Сталина. «Сколько у меня есть времени?» — спросил Толстой. «Два месяца». Толстой заперся в кабинете, и через два месяца роман был готов.

Далеко не глупый человек, Толстой все хорошо понимал. Известен рассказ литературоведа Марка Полякова о посещении им Толстого. За обедом Алексей Николаевич расхвастался: «Салат — с моей грядки. Морковь — сам вырастил. Картошка, капуста — все мое». — «А хлеб тоже ваш?» — неосторожно спросил Поляков. «Хлеб? Вон отсюда!» — рассвирепел Толстой.

Сохранилась и другая легенда. Когда сын Алексея Николаевича, будущий композитор Дмитрий Толстой, прочел роман, он будто бы набросился на отца с кулаками: «Как ты смог? — кричал он. — Ты оскорбил всех нас! Для чего ты это сделал?» И услышал в ответ: «Для того чтобы ты смог учиться в консерватории».

Во славу революции была написана Толстым и трилогия «Хождение по мукам». В фольклоре известна реакция самого Толстого на собственное произведение. Однажды его застали за чтением этого романа. Говорят, он читал и приговаривал: «Какой осел это писал?»

Затем из-под пера писателя появился роман «Петр Первый», талантливое художественное произведение, сумевшее оправдать любые, даже самые жестокие средства, применяемые Петром I ради достижения поставленной перед собой высокой цели. Сталину роман показался весьма актуальным. Впоследствии тот же Дмитрий скажет об отце: «Он продал душу дьяволу, и продал дорого». Наученная осторожности ленинградская интеллигенция осторожно окрестила Толстого «Красным Графом». Впрочем, в той же среде было у Толстого и другое прозвище: «Красный Шут». В народе ходил анекдот. Звонок в дверь квартиры Алексея Толстого. Выходит лакей: «Барина нет дома. Барин на партсобрании».

Между тем известно, что отношение Сталина к Алексею Толстому было двойственным. Похоже, что до конца он ему все-таки не доверял. Видимо, были какие-то основания. Интуитивно это почувствовал фольклор. Вот анекдот. На Красную площадь на белом коне въезжает генерал Деникин. Из толпы выбегает Алексей Толстой, бросается на колени и восклицает: «Ваше превосходительство, что здесь без вас было!!!»

Чаще всего Сталин Толстого терпел. Видать, был нужен. Когда ему говорили, что Алексей Толстой миллионер и надо бы прижать его налогами, он отвечал: «А у вас есть другой Толстой?» Сохранилась легенда о кремлевском банкете, куда был приглашен и Толстой. Писатель не преминул произнести благодарственный тост в честь своего благодетеля. Говорил долго, «употребляя все больше высоких эпитетов и превосходных степеней». Сталин, как всегда, ходил вдоль стола. Наконец, видно, даже ему надоел медовый поток восхвалений. Он остановился около Толстого, хлопнул его по плечу и, попыхивая трубкой, проговорил: «Хватит стараться, граф».

Однако это нимало не смущало самого Толстого. Его самоуверенность и апломб были безграничны. На карикатурах его рисовали толстым важным господином с уничижительной для того времени подписью: «Прохожий, стой! Се граф Толстой!». А он, нисколько не смущаясь, продолжал отвечать на телефонные звонки: «Граф Толстой слушает». Деловые записки он неизменно подписывал: «Депутат Верховного Совета СССР» — и был уверен в том, что его имя обладает неистребимой силой. Однажды Толстому высказали сомнение в том, что издание по фольклору, над которым работала в то время группа писателей, может быть вообще запрещено. Фольклор в то время не жаловали. Толстой успокаивал: «Подождите до осени, меня изберут академиком, и тогда легче будет продвинуть это дело». — «Но ведь могут и не избрать», — осторожно заметили Толстому. «Вы что — малахольный? — будто бы возмутился Толстой. — Это согласовано».

Современники относились к Толстому со сложным чувством. Вот что, по записям Исайи Берлина, говорила о нем Анна Ахматова, хорошо знавшая Алексея Николаевича: «Он был очень плодовитым и интересным писателем, эдакий мерзавец, полный шарма, человек неуемного темперамента. Способный воистину на все, он был фанатичным антисемитом, диким авантюристом и плохим другом».

Анна Андреевна знала, что говорила. А может быть, была свидетельницей скандальных происшествий с участием Толстого. Однажды в гости к Мандельштамам пришел писатель С. П. Бородин. Невесть как начавшаяся ссора закончилась скандалом. Случайно или нет, Бородин ударил жену поэта. Мандельштам тут же обратился в товарищеский суд писателей, председателем которого был Алексей Толстой. Суд решил примирить своих коллег и постановил, что «виноваты обе стороны». Однако это решительно не понравилось Мандельштаму, и он ударил Толстого по щеке, заявив при этом, что «наказал палача, выдавшего ордер на избиение его жены». Толстой взорвался и начал кричать, что «закроет перед Мандельштамом все издательства, не даст ему печататься и вышлет его из Москвы». В то время Мандельштамы жили то в Ленинграде, то в Москве.

Между тем слова Толстого не были пустой угрозой, связанной с эмоциональным всплеском. Он тут же побежал жаловаться Горькому. И Горький, если верить фольклору, поддержал Толстого: «Мы ему покажем, как бить русских писателей», будто бы сказал он. Это якобы и послужило причиной первого ареста Мандельштама. На этот раз все обошлось простой ссылкой. В то время такой род репрессий против интеллигенции считался еще «гуманным», к нему все уже давно привыкли, 1937 год еще не наступил.

С 1928 года Толстой жил в бывшем Царском, а в то время Детском Селе вместе со своей супругой Натальей Васильевной Крандиевской-Толстой, которую местные жители прозвали «Царскосельской Барынькой». По воспоминаниям Юрия Анненкова, Алексей Толстой в то время поражал всех безупречным знанием русского народного ненормативного языка. Как известно, в арсенале запретной, то есть нелитературной, лексики существовали так называемые «Малый и Большой матерные загибы Петра Великого». «Малый» будто бы состоял из 37 слов и был сравнительно неплохо известен многим представителям отечественной литературы. Но похвастаться знанием «Большого матерного загиба Петра Великого», в состав которого входило аж 260 нецензурных слов, мог далеко не всякий. Если верить фольклору, его знал наизусть только Алексей Николаевич, готовый каждый раз продемонстрировать это перед своими гостями.

Царскосельскому периоду биографии Алексея Толстого петербургский городской фольклор обязан появлением еще одной литературной легенды. Живя в пригороде, Толстой постоянно ездил к ленинградским друзьям и знакомым на собственной машине. И, как назло, надолго застревал перед опущенным шлагбаумом у железнодорожного переезда на станции Шушары. Избалованный судьбой писатель нервничал, негодовал, протестовал, но ничего не мог поделать с такой фатальной задержкой. Однажды, как рассказывает предание, он решил раз и навсегда заклеймить и опозорить это злосчастное место. Говорят, именно тогда он работал над «Золотым ключиком» и именно здесь, у шушарского шлагбаума, придумал крысе из знаменитой сказки имя Шушара.

Другая легенда из царскосельской жизни писателя связана с политической обстановкой предвоенного Советского Союза. Как известно, 23 августа 1939 года между Германией и Советским Союзом был подписан Договор о ненападении, хорошо известный как пакт Молотова — Риббентропа. Так вот, если верить легенде, в память о подписании этого пакта Сталину захотелось преподнести Гитлеру ценный подарок. Он долго сомневался, каким должен быть подарок. Наконец вызвал Алексея Толстого: «Вы понимаете в культуре, — сказал он ему, — так скажите, что советский народ должен подарить немецкому народу — своему брату навек, — и добавил, попыхивая трубкой и загадочно улыбаясь: — Со следующей недели?» Толстой жил в то время в бывшем Царском Селе и поэтому ответил то, что пришло ему сразу в голову: «Янтарную комнату». Сталин поругал его за такую расточительность, но с идеей согласился: «Только с одной поправкой: дарить немцам надо копию». И тут же были заказаны две копии. Остается только неизвестным, что подарили Гитлеру, а что осталось в Советском Союзе и где это находится. Если, конечно, верить фольклору.

7

Несмотря на то, что многочисленные видные, а зачастую и выдающиеся представители графского рода Толстых тесно и непосредственно связаны с Северной столицей политической, служебной, творческой или общественной деятельностью, памятников в привычном понимании этого слова ни одному из Толстых в Петербурге нет. Есть, правда, другие знаки внимания. Например, случайно названные после революции именем Льва Николаевича Толстого Архиерейская улица и некогда безымянная, неправильной формы площадь в Петроградском районе, на пересечении Каменноостровского и Большого проспектов, хотя ни с биографией писателя, ни с его творчеством эти городские объекты никак не связаны. Да еще в бывшем Царском Селе, ныне Пушкине, в честь Алексея Николаевича Толстого, который в этом городе жил с 1928-го по 1938 год, назван бульвар. Но это в Пушкине. В этой связи памятником всем Толстым в Петербурге представляется знаменитый дом, выходящий своими фасадами на набережную реки Фонтанки и бывшую Троицкую улицу, ныне улицу Рубинштейна. В архитектурной и градостроительной истории Петербурга он известен как Толстовский дом. По имени его заказчика и первого владельца — графа Михаила Павловича Толстого.

Согласно мощному и широко разветвленному генеалогическому древу рода Толстых, Михаил Павлович Толстой принадлежит к шестому поколению графской ветви Толстых. При этом он является пятиюродным братом Алексея Константиновича и Льва Николаевича Толстых и четвероюродным племянником Федора Ивановича Толстого — Американца. Его отцом был тайный советник граф Павел Дмитриевич Толстой, который, по обычаю того времени, зачислил сына в Пажеский корпус.

В 1865 году, по окончании обучения в Пажеском корпусе, Михаил Павлович был определен на службу в лейб-гвардии Гусарский полк. Это был привилегированный гвардейский полк с давней и героической историей. Полк был основан при Екатерине II. В память об императрице офицеры полка носили ташку — трапециевидную плоскую кожаную сумку на трех ремешках, пристегнутых к сабельной портупее. Ташка, или, как ее иногда называли, «кожаный карман», была предметом гордости гвардейцев. С наружной стороны она была покрыта сукном определенного цвета и богато расшита орнаментом с частично незавершенными фрагментами вышивки. Иногда ее украшали инициалами. Так вот, по преданию, образец ташки для лейб-гвардейцев вышивала сама Екатерина II, да не успела. Так, говорят, за шитьем и умерла. С тех пор и носили гвардейцы «незаконченную ташку», как они называли ее в своей среде.

Лейб-гусары квартировали в пригороде Царского Села — Софии, вблизи царскосельского дворца, и, в сущности, считались придворными. Поэтому они носили нарядную пышную форму с таким обилием позолоты, что частенько их дразнили «царскосельскими швейцарами». В изустном собрании гвардейского фольклора «Журавле» о них именно так и поется: «Разодеты, как швейцары, царскосельские гусары».

Было у них и еще одно характерное прозвище: «царскосельские извозчики». Происхождение этой обидной клички связано с досадным конфузом, который однажды произошел во время учений. На маневрах в Красном Селе конный полк царскосельских гусар во время учебной атаки позорно отступил перед пешим строем, за что навеки и был отмечен клеймом: «извозчики». Впрочем, этот конфуз никак не отразился на внешних проявлениях традиционной бравады и удальства молодых и заносчивых гусар.

Между тем городской фольклор свидетельствует о высокой репутации гусар в светском обществе. Так, например, когда хотели польстить человеку, то говорили: «Настоящий гусар». О них складывали пословицы и поговорки с непременным комплиментарным оттенком: «Если хочешь быть красивым, поступай в гусары»; «Каждый гусар хвастун, но не каждый хвастун гусар». В арсенале петербургской городской фразеологии сохранились и другие образцы идиоматических определений гусарского поведения: «гусарить» в современном «Большом словаре русской разговорной речи» означает вести беспечную разгульную жизнь, а «гусарство» на молодежном жаргоне, извлеченном нами из Интернета, переводится как «беспробудный кутеж, отчаянная лихость, бескорыстие, презрение к чинам, к накопительству». Правда, в том же упомянутом нами словаре есть и безжалостный эвфемизм «гусарский насморк». В народе так называется известная заразная венерическая болезнь.

Городской фольклор зафиксировал и особенные отношения гусар с горячительными напитками:

Эх ты, водка,

Гусарская тетка!

Эх ты, жженка,

Гусарская женка!

В том же «Журавле» о гусарах сказано: «Лейб-гусары пьют одно лишь шампанское вино». И действительно, о беспробудном пьянстве в Петербурге говорили: «Пить как гусары».

Если верить гвардейским легендам, с гусарами связано и происхождение известного тоста: «За женщин», произносимого практически за каждым застольем в любом обществе вплоть до наших дней. По легенде, однажды во время Заграничных походов 1812–1814 годов гусарский полк был расквартирован в местечке Аррас, вблизи женского монастыря. К тому времени мундиры гусар поизносились, и командир полка приказал изъять из монастырского склада сукно, предназначенное для монахинь. Более того, к шитью мундиров привлекли и самих монахинь. Тогда-то среди гусар распространился и со временем стал модным многословный витиеватый тост: «За французских женщин, которые нам пошили мундиры из своих риз». Со временем из тоста исчезло упоминание как о мундирах, так и о французских женщинах, и тост приобрел лаконичную законченную форму, сохранившуюся до сих пор: «За женщин».

Сохранился в народе и другой обычай, ведущий свое начало от гусар, если, конечно, верить фольклору. Это обычай пить на свадьбе вино из женской туфельки. На самом деле гусары пили не из туфельки. Они ставили на место пятки стопку водки. Считалось, что настоящий гусар должен выпить содержимое стопки, «держа туфельку за каблук и не расплескав ни капли божественной жидкости».

Впрочем, все это, когда складывались соответствующие обстоятельства, не мешало гусарам быть отважными воинами, верными солдатскому долгу и мужской дружбе. Особенно это касалось воинского долга. «Гусар, не убитый в тридцать лет, не гусар», — говорили они сами о себе. Справедливости ради заметим, что эта крылатая фраза, правда в более расширенном варианте, принадлежит Наполеону. Но значения это не имеет. Лингвистам хорошо известно, что многие устойчивые грамматические конструкции, прежде чем стать пословицами и поговорками, принадлежали какому-то конкретному автору.

Нам не известно о холостяцких гусарских похождениях Михаила Павловича Толстого, но то, что в 1877 году, в связи с началом русско-турецкой войны 1877–1878 годов, он был направлен в действующую армию и назначен командиром бригады Болгарского ополчения, характеризует его с самой наилучшей стороны. В боях при обороне Шипки Толстой был ранен. За мужество, проявленное при командовании передовой позицией при обороне Шипкинского перевала, он был пожалован орденом Святого Георгия 4-й степени. Позднее был награжден золотым оружием с надписью «За храбрость» и орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Признанием заслуг Толстого в освободительной войне болгарского народа считается и тот факт, что в 1902 году в составе официальной делегации Михаил Павлович присутствовал на открытии храма-памятника Рождества Христова на месте боев за Шипкинский перевал.

В Петербурге Толстые жили в доме № 27–29 на улице Моховой. Переезжать в дом, задуманный на участке, приобретенном Михаилом Павловичем на Троицкой улице, он не собирался. Этот дом должен был стать доходным.

8

К проектированию и строительству дома на Троицкой улице Михаил Павлович Толстой пригласил известного петербургского зодчего Федора Ивановича Лидваля.

Первые доходные дома как тип многоквартирного жилого дома, построенного специально для сдачи квартир в аренду, в Петербурге появились еще в XVIII веке, однако в то время здания лишь приспосабливались для этой функции. Целенаправленное массовое строительство доходных домов началось в городе с середины XIX века, особенно после отмены крепостного права в 1861 году, когда в России наметился небывалый экономический рост, стремительно начала развиваться промышленность, что вызвало неудержимый рост городского населения. На Петербург буквально обрушился поток пришлого населения: разнорабочих, ремесленников, торговцев и просто искателей счастья в иной жизни. Спрос на постоянное и временное жилье возрастал едва ли не с каждым днем. Достаточно сказать, что к 1917 году доходные дома в Петербурге составляли значительную часть городской застройки. Строительством доходных домов занимались многие ведущие архитекторы рубежа XIX–XX веков. Не был исключением и Лидваль.

К тому времени, когда он познакомился с Толстым, за плечами архитектора было уже звание академика архитектуры и строительство в Петербурге более десятка доходных домов. Это было время наибольшего творческого расцвета архитектора. В эти же годы, кроме многочисленных доходных домов, зодчий возводит дом Нобеля на Лесном проспекте и гостиницу «Астория» на Исаакиевской площади. Он становится модным. Ему отдают предпочтение многие состоятельные заказчики.

Федор Лидваль родился в Петербурге в июне 1870 года в семье обрусевших шведов. Как гласит семейная легенда, его отец Йон Петер Лидваль прибыл в российскую столицу из шведской деревни в 1859 году. Все его имущество составляло лишь легкий ранец за спиной. В Петербурге он основал швейную мастерскую по изготовлению мужского платья и ливрей, сменил свое крестьянское имя на более звучное Иоганн и перенес ударение в своей «шведской» фамилии с первого слога на второй, сделав ее более «русской».

Мастерская Лидваля приносила немалый доход. Благодаря своим связям Лидвалю удалось получить долгосрочный выгодный заказ. Он обшивал царскую семью, высших чиновников и дворцовую прислугу. Но и это еще не все. В то время форменную одежду должны были носить все — и гражданские, и военные. Клиенты не переводились. Вскоре Лидваль удостоился звания поставщика императорского двора.

После его смерти в 1886 году отлично функционировавшее предприятие, к тому времени получившее название «Торговый дом „Лидваль и сыновья“», возглавила его вдова Ида Амалия Лидваль, В 1900-е годы в мастерской работало более 150 человек. Фактически это была мини-фабрика, способная выпускать большое количество высококлассной одежды. По свидетельству современников, продукция Торгового дома «Лидваль» «по своему покрою являлась просто верхом портняжного искусства».

К концу XIX века перед Идой Лидваль остро встал вопрос о вложении накопленных средств в недвижимость. По совету своего сына Федора она приобретает участок земли на Каменноостровском проспекте с тем, чтобы выстроить доходный дом. Проект заказывает своему сыну, только что окончившему Академию художеств. Так Федор Лидваль реализует свой первый крупный архитектурный проект.

Дом строился с 1899-го по 1904 год на участке № 1–3 по Каменноостровскому проспекту. Здесь же жил и сам Федор Иванович. Его архитектурная мастерская находилась в корпусе, выходившем на Малую Посадскую улицу. Это был дом-комплекс, выходящий на две улицы. Впоследствии это стало визитной карточкой Лидваля. Чем сложнее выглядел контур пространства, тем интереснее становился проект. Дом на Каменноостровском сразу был принят петербургским обществом. Он принес архитектору широкую известность и признание товарищей по цеху.

Такая же характерная особенность проявилась и при строительстве дома Толстого. Участок, предоставленный для его строительства, был таким же «искривленным». Одной стороной он выходил на Троицкую улицу, другой — на набережную реки Фонтанки. Причем выходил не напрямую, а с некоторым изгибом. Он был асимметричен, и это давало возможность архитектору поэкспериментировать с пространством. При этом надо иметь в виду, что Троицкая улица и набережная Фонтанки не параллельны друг другу, а идут под углом, и довольно большим. В значительной степени благодаря этому зодчему удалось создать великолепную анфиладу внутренних дворов, окруженных фасадами, более похожими на фасады дворцовых особняков, нежели доходных домов. Условия проектирования и строительства были благодатными. На дворе стояли 10-е годы XX столетия. Пик популярности переживал архитектурный стиль модерн. Внутренние фасады Толстовского дома выглядели не столько дворовыми, сколько уличными, лицевыми. Не случайно в петербургском городском фольклоре, наряду со знаменитой улицей Зодчего Росси, по аналогии с ней, существует «улица Зодчего Лидваля», как именуют в народе систему знаменитых в Петербурге проходных дворов Толстовского дома.

Если верить городскому фольклору, Лидваль собирался освоить и противоположный участок Троицкой улицы. Дело в том, что графине Екатерине Леонидовне Игнатьевой, у которой Михаил Павлович Толстой приобрел участок на Троицкой улице, принадлежала часть территории с ее четной стороны. По замыслу Лидваля, там должен был появиться огромный корпус, соединенный с существующим домом арочным переходом через Троицкую улицу. Что помешало реализации этого величественного замысла — начавшаяся Первая мировая война, отсутствие финансирования или разногласия с заказчиком, — неизвестно.

После большевистского переворота в октябре 1917 года разорившийся в результате полного отсутствия заказов на строительство Лидваль покидает Россию и уезжает на свою историческую родину в Швецию. Там он продолжает архитектурную практику. В Швеции он участвовал в проектировании и строительстве более двадцати зданий, причем шестнадцать из них авторские. Однако ничего значительного, что могло бы стать примером для подражания, он уже не создает.

В авторитетнейшем петербургском архитектурном справочнике Б. М. Кирикова, изданном в 1996 году, значится 33 архитектурных сооружения, авторство которых принадлежит русско-шведскому архитектору Федору Ивановичу Лидвалю. Его русскость определяется местом его рождения, языком, на котором он говорил, культурой, в которой он воспитывался, и внесенным им личным вкладом в эту культуру. Но он швед по происхождению. Его родители шведы, он жил в шведской семье. Среди его заказчиков были самые известные представители шведской общины в Петербурге братья Нобели. Только для них Федор Лидваль построил шесть сооружений самого различного назначения, в том числе административное здание, особняк, производственные мастерские и даже жилой городок для рабочих.

Все это, вместе взятое, не могло не сказаться на творчестве архитектора. В начале XX века под влиянием шведской и, в особенности, финской архитектуры национального романтизма в архитектуре модерна возникло направление, получившее название «северный модерн». Основное развитие это направление приобрело в Петербурге. Проводником идей северного модерна стал представитель шведской диаспоры Петербурга Федор Лидваль.

Своеобразный шведский след оставил Федор Лидваль и в петербургском городском фольклоре. Если не считать небольших по протяженности боковых Шведского и Чебоксарского переулков, пешеходная Малая Конюшенная улица, как известно, никуда не ведет. Она тупиковая. В современном Петербурге она известна тем, что здесь особенно остро чувствуется шведское присутствие. На участке дома один располагается шведская церковь Святой Екатерины. У нее богатая история. Первый храм шведской кирхи был заложен по проекту Ю. М. Фельтена в 1767 году. Строительство длилось около двух лет, и в мае 1769 года церковь была освящена во имя святой Екатерины, — покровительницы Екатерины II, пожертвовавшей на строительство крупную сумму. Храм вмещал около 300 человек. Но к середине XIX века приходу стало тесно в старом храме, и на его месте появился новый, рассчитанный уже на 1200 человек. Автором проекта был академик К. К. Андерсон. Строительство началось 28 июля 1863 года, а освящение храма состоялось 28 ноября 1865 года. По некоторым данным, в 1905 году Ф. И. Лидваль несколько перестроил фасад и создал Екатерининский зал. 27 мая 2006 года во дворе дома 1/3 по Малой Конюшенной была открыта памятная доска, посвященная Ф. И. Лидвалю и К. К. Андерсону. В 1904–1905 годах на участке дома № 3 появился возведенный по проекту Ф. И. Лидваля доходный дом при церкви.

Все это, вместе взятое, дало основание петербургскому городскому фольклору назвать описанный нами участок Малой Конюшенной улицы «Шведским тупиком».

9

Согласно римской мифологии, у каждого уголка земли, здания или сооружения существовал свой добрый дух, считавшийся покровителем места. Древние римляне называли его genius loci, что в переводе с латинского означает «гений места». Первоначально его изображали в виде змеи на садовых стелах, декоративных обелисках и стенах домашних святилищ. Змея в античной культуре — символ подземного мира. Вылезающее из земных расселин существо воспринималось как древний хозяин обитаемого им места. Европейская культура Нового времени переосмыслила образ гения места. Он стал отождествляться не только с мифическими героями потустороннего мира, но и с конкретными зримыми образами реальных покровителей искусств — царей и императоров. Им ставились памятники с лапидарными посвящениями в виде имени или фамилии, причем, как правило, в дательном падеже: Екатерине II, Александру Благословенному. Это подчеркивало как исключительно уважительное к ним отношение, так и их статус духов-покровителей. Позднее этот статус приобрели и властители умов — поэты и философы.

В русской культуре первым и, кажется, единственным таким духовным покровителем конкретного места стал Пушкин. В фольклорной летописи поэта был памятник, установленный ему еще при жизни. Дело в том, что лицеисты пушкинского выпуска решили оставить по себе скромную память: в лицейском садике, около церковной ограды, они устроили небольшой пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами «Genio loci». По одной из легенд, памятник изготовил известный петербургский каменотес Самсон Суханов по просьбе лицеистов. По другой малодостоверной легенде, доска памятника «Гению места» будто бы была взята с памятника Александру I, установленному в Царском Селе после пожара дворца. И это не было случайностью. Александр I считался гением Царского Села.

Считается, что идея памятника «Гению места» принадлежала директору лицея Егору Антоновичу Энгельгардту, большому любителю всякой символики и эмблематики. Известно, что им придуман герб лицея, он же отлил чугунные кольца, которые сам лично раздал выпускникам первого выпуска. Да и памятник «Гению места», установленный лицеистами, был вторичен. Оказывается, возле дома Энгельгардта в Царском Селе еще до того стояла пирамида с надписью «Genio loci».

Памятник в лицейском садике простоял до 1840 года, пока дерн не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. В это время слава Пушкина гремела уже по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник не некому условному genio loci, а конкретному человеку — поэту Александру Пушкину, воздвигнутый якобы еще лицеистами первого, пушкинского, выпуска, которые уже тогда поняли значение своего однокашника. Правда, одновременно появлялись попытки адресовать этот памятник и другим персонажам истории. Так, поговаривали, что он воздвигнут в честь императора Александра I, основателя лицея и покровителя Царского Села.

Коротко напомним о дальнейшей, послепушкинской судьбе Царскосельского лицея и легендарного памятника. В 1843 году лицей перевели из Царского Села в Петербург, на Каменноостровский проспект, в здание, построенное в свое время архитектором Л. И. Шарлеманем для сиротского дома, лицей стал называться Александровским, в честь его основателя — Александра I. Своеобразный памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, еще несколько десятилетий украшал сад нового здания лицея. Дальнейшая его судьба не известна.

А теперь вернемся к истории Толстовского дома и родословной их славной фамилии.

Самым известным представителем рода Толстых в литературе является младший современник Алексея Константиновича Толстого — Лев Николаевич Толстой. Как утверждает электронная энциклопедия Википедия, Лев Николаевич Толстой является одним из наиболее широко известных русских писателей и мыслителей и почитается как один из величайших писателей мира. Лев Николаевич Толстой является прямым потомком известного нам сподвижника Петра I Петра Андреевича Толстого.

Лев Толстой не является персонажем петербургской истории, хотя многие сюжеты его романов «Война и мир», «Анна Каренина» и «Воскресение» происходят в Петербурге в той же степени, что и в Москве. Не говоря уже о задуманном и незавершенном романе «Декабристы», действие в котором по определению должны были происходить в Петербурге. В Северной столице Толстой бывал наездами и, как подсчитали историки его жизни, не более десяти раз. Может быть, поэтому в петербургском городском фольклоре он почти не упоминается. Разве что в последнее время появились «свидетельства» того, что во дворах Толстовского дома стал появляться его призрак, хотя на самом деле он здесь никогда не был. Напомним, что Лев Николаевич Толстой умер в 1910 году, за два года до окончания строительства нашего дома.

Эта легенда зафиксирована в воспоминаниях одного из жителей Толстовского дома, опубликованных в третьем томе исследований Марины Николаевны Колотило с характерным в контексте нашего повествования названием «Толстовский дом. Гений места». Если это так, то из этого можно сделать единственный вывод: гением места применительно к Толстовскому дому является собирательный образ некоего «Толстого», который в сознании обыкновенного обывателя в первую очередь ассоциируется с именем самого известного представителя этого славного графского рода, гениального писателя Льва Николаевича Толстого. Что ж, дай бог каждому петербургскому дому такого Гения места.

Великие бастарды

Правда и мифы рожденных вне брака

№ 8, 2014 г.

1

Едва ли не с началом царствования Петра I в русской общественной жизни появилось множество ярких и запоминающихся примет, демонстрирующих наступление Нового времени. Бритье бород и европейская одежда, ассамблеи и переход на новое летоисчисление не от сотворения мира, а от Рождества Христова, введение гражданского шрифта, появление первой общественной газеты и многое другое изменили не только внешний облик русского человека, но и его внутреннее содержание. Были и менее заметные приметы, которые, тем не менее, сыграли исключительно важную роль в формировании нового коллективного сознания россиян. С известной долей осторожности такой приметой можно считать и почти незаметно начавшееся изменение в отношении общества к бастардам, то есть детям владетельных особ или дворян, рожденным вне законного, освященного церковью брака. В отличие от Средневековой Европы, где, например, незаконнорождённые дети дворян получали пересечённый перевязью слева родительский герб, на Руси они не имели вообще никаких юридических или имущественных прав. Надо сказать, что и после Петра это неравенство продлится еще целых два столетия и будет окончательно отменено только в 1902 году, когда было установлено, что «внебрачный ребенок имеет право наследовать имущество своей матери и имеет право на ограниченное содержание от отца, если удавалось доказать происхождение от него ребенка».

Восстановление справедливости проходило столь медленно, что еще в пушкинские времена были хорошо известны рудименты старого феодального быта. Крепостническая Россия во главе с главным помещиком — царем, поигрывая в просвещенность и демократию в великосветских дворцах и особняках знати, цепко держалась средневековых правил в отношениях с низшими подданными. Одним из таких атавизмов было пресловутое право первой ночи, довольно широко распространенное в дворянско-помещичьей практике того времени. Не брезговали этим и высшие сановники. Феодальная мораль позволяла чуть ли не бравировать этим. Мнение помещиков в этой связи мало чем отличалось от мнения дворян. Рассказывают, что во время встречи Александра I с дворянами и купцами, которая состоялась в 1812 году в Москве, один помещик в пылу патриотического порыва воскликнул: «Кладем свои гаремы на алтарь отечества, государь. Бери всех, и Наташку, и Машку, и Парашку».

И действительно, помещичьи гаремы в России были явлением широко распространенным. Фигурально говоря, этот своеобразный социальный «институт» немало способствовал обороноспособности государства. Едва у какой-либо смазливой девки объявлялся жених, как его тут же отдавали в солдаты, а девица вольно, или невольно становилась очередным украшением сераля похотливого барина. Этот собственнический обычай успешно перенимали и городские вельможи, многие из которых были недавними выходцами из помещичьего сословия. В город из собственных усадеб выписывались служанки, кормилицы, актрисы для домашних театров и просто девицы для личных утех. Этого не стеснялись. Известно, что у канцлера Безбородко был гарем. Современники писали, что он чуждался светского общества и дам потому, что «подлинным романом» его жизни был гарем, всегда изобилующий наложницами и часто обновляемый. Многие его одалиски были иностранного происхождения. Их ему просто привозили в подарок из заграничных путешествий, как влиятельному лицу.

Были известны в Петербурге и другие гаремы. В некоторых из них насчитывалось до тридцати содержанок. Весь этот, что называется, обслуживающий персонал в полном составе сопровождал барина во всех его поездках. До сих пор в родовом имении Ганнибалов Суйде сохраняется память о любвеобильном «Черном барине». Многие современные суйдинцы считают, что в их жилах течет африканская кровь, и вполне откровенно называют себя внебрачными потомками Арапа Петра Великого.

В Средние века на Руси внебрачные дети назывались выродками, ублюдками, безбатешными или байстрюками. Вероятно, слово «байстрюк» произошло от западноевропейского «bastard», что в буквальном переводе означает гибрид или помесь, то есть потомство от скрещивания животных или растительных организмов, значительно отдаленных друг от друга в отношении родства. Первоначально это определение относилось и к человеку, рожденному от родителей двух разных племен.

Долгое время во всех странах, в том числе и в России, быть бастардом считалось позором, и не могло не отражаться на всей жизни несчастного. Считалось, что у бастардов нет, и не может быть чести, поэтому им запрещалось наследовать титулы и быть финансовыми, имущественными или политическими преемниками. Например, в 1730 году, после неожиданной смерти юного императора Петра II, Верховный тайный совет, бывший на тот момент высшим совещательным государственным учреждением Российской империи, категорически отказался признать императрицей дочь Петра I Елизавету Петровну. И сделано это было исключительно на том основании, что она родилась за три года до формального вступления в брак ее родителей — Петра I и Марты Скавронской, будущей императрицы Екатерины I. Согласно действующему на тот момент своду законов Московского государства, регулирующего различные области жизни, — Соборному уложению 1649 года, Елизавета считалась бастардом и потому не могла быть законной наследницей русского престола. «Не хотим на престоле выблядка!» — категорически заявили «верховники». И выбор пал на Анну Иоанновну. Она была племянницей Петра и законнорожденной дочерью царя Иоанна V. За чистотой династической крови в то время следили тщательно. Правда, не всегда это удавалось, но это уже, как говорится, другая история. А что касается Елизаветы Петровны, то она, в конце концов, станет императрицей, но произойдет это не скоро и только благодаря дворцовому перевороту, организованному ею при поддержке гвардейцев Преображенского полка. И через сто лет после только что описанных нами событий в отношении к бастардам мало что изменилось. Известно, например, что Александр Сергеевич Пушкин в одной из бесед задолго до брака мог сказать: «У меня детей нет, а всё выблядки».

Не менее драматично складывалась судьба и другого, если, конечно, верить фольклору, царственного бастарда — сына Екатерины II Павла Петровича, будущего императора Павла I. Его рождение окутано плотным покровом тайны, сквозь который все-таки просматривается имя юного красавца, камергера великого князя Петра Федоровича — Сергея Салтыкова. Поговаривали, будто бы он и был отцом Павла I. Правда, сохранилось также предание о том, что ребенок родился мертвым. В тот же день по приказу императрицы Елизаветы Петровны в деревне Котлы, вблизи Ораниенбаума, будто бы был найден подходящий чухонский мальчик, которым незаметно для Екатерины и заменили новорожденного. Все семейство этого ребенка со всеми крестьянами Котлов и пастором с семьей на другой день сослали на Камчатку, а саму деревню снесли и землю распахали.

Есть и другие косвенные доказательства происхождения Павла I от Сергея Салтыкова. Александр III, хорошо понимая нужды государства, и остро чувствуя настроения народа, сделал основой своего царствования мощную идею русификации страны. Это отвечало самым сокровенным стрункам русского народа. Пример подавал лично, за что получил характеристику «самого русского царя». Едва взойдя на престол, согласно одной легенде, он вызвал к себе в кабинет несколько особенно доверенных лиц и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I? «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», — ответили ему. «Слава тебе, Господи, — воскликнул Александр III, истово перекрестившись, — значит, во мне есть хоть немножко русской крови».

На это облегченное восклицание следует обратить особое внимание. По традиции, идущей с петровских времен, наследники российского престола заключали браки с представителями одной из германских династий. С одной стороны, такой порядок обеспечивал равнородность браков, но, с другой, приводил к уменьшению русской крови в жилах наследников. По официальным данным в Александре III было всего 1/64 русской крови. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно.

Между тем, по другой легенде, Павел был сыном самой царствующей императрицы Елизаветы Петровны. Будто бы, по невероятному стечению обстоятельств, и она в тот необыкновенный день родила сына и подменила им якобы мертворожденного ребенка Екатерины. По свидетельству современников, основания для такого мифа вроде бы были: едва мальчик Екатерины появился на свет, императрица приказала забрать его у родильницы, принести ей и, по утверждению фольклора, «сама исчезла вслед за ним». Екатерина снова увидела своего сына только через шесть недель.

Так или иначе, но страна полнилась слухами о том, что законный супруг Екатерины Петр Федорович собирается официально отказаться от своего отцовства и лишить Павла права на наследование престола. Не жаловала своего сына и мать. А после появления внука Александра по городу поползли новые слухи. Будто бы Екатерина стала подумывать о передаче престола ему. Существует устное предание, якобы было подготовлено даже завещание императрицы на этот счет.

Но и на этом не заканчиваются легенды и мифы о стерильной чистоте династической крови царского дома Романовых. Если верить фольклору, теперь уже «император Павел I хотел официально объявить о незаконности своего сына Николая, ставшего позднее императором Николаем I. Павел подозревал свою жену Марию Федоровну в интимной близости со слугой, гоф-фурьером Бабкиным». Так это или нет, сказать трудно, но многие современники единогласно утверждают, что император Николай Павлович был действительно очень похож на старшего лакея Придворного ведомства, отвечающего за сохранность и выдачу мундиров Даниила Григорьевича Бабкина.

Если верить фольклору, Павел I был отцом и других великих бастардов. Например, им считается крупнейший представитель петербургского классицизма в его наивысшей стадии — ампире архитектор Карл Росси. Согласно официальным данным, Росси родился в 1775 году в Неаполе. Его матерью была итальянская балерина Гертруда Росси, и отчимом — выдающийся балетный танцор Шарль Ле Пик. О биологическом отце будущего архитектора ничего не известно. Однако, по слухам отцом ребенка был наследник русского престола будущий император Павел I, сблизившийся с балериной не то во время ее гастролей в Петербурге, не то во время путешествия Павла Петровича по Европе.

В этом смысле Россия мало чем отличалась от других стран. С древнейших времен в мире широко известны многие имена в полном смысле слова великих бастардов. Это и древнекитайский мыслитель, основатель философской системы, известной как конфуцианство — Конфуций. Он был сыном 63-летнего военного и семнадцатилетней наложницы. Родителями великого итальянского художника бастарда Леонардо да Винчи были 25-летний нотариус и его возлюбленная, крестьянка Катерина. Бастардами не без веских на то оснований считаются знаменитый американский писатель Джек Лондон, нидерландский ученый и писатель Эразм Роттердамский, русский поэт Афанасий Фет и его современник и соотечественник — писатель и публицист Александр Иванович Герцен, композитор Александр Бородин и знаменитый детский писатель Корней Чуковский. Матерью последнего была крестьянка из Полтавской губернии Екатерина Осиповна Корнейчукова, работавшая горничной в Санкт-Петербурге в семействе Левенсонов. Она проживала в гражданском браке с их сыном, студентом Эммануилом Соломоновичем Левенсоном.

К особой категории следует отнести лиц, «незаконное» отцовство которых не только не имеет никаких более или менее правдоподобных доказательств, но не может быть таковым по определению, но которое, тем не менее, существует в рамках городского фольклора. Например, композитор Антон Григорьевич Рубинштейн современникам запомнился человеком «небольшого роста, коренастым, с огромной гривой волос». Он напоминал портреты знаменитого композитора Людвига ван Бетховена, внешний вид которого вполне соответствовал его демонической музыке.

Между тем, Бетховен умер в пятидесятисемилетнем возрасте за два года до рождения самого Рубинштейна. Несмотря на это в Петербурге Рубинштейна искренне считали незаконным отпрыском немецкой знаменитости. Рубинштейн не спорил. Видимо, ему, как композитору и музыкальному деятелю, льстила эта невероятно популярная легенда.

Надо сказать, и у него самого, как и у Бетховена, и в самом деле внешний вид был демоническим. Не случайно и его самого, и одно из самых знаменитых его произведений — оперу «Демон» в Петербурге называли: «Демон Антонович». Это необычное прозвище имеет свою легендарную историю. Случилось так, что в дирекцию Императорских театров одновременно принесли две партитуры оперы «Демон», написанные по одноименной поэме Лермонтова. Одну из опер сочинил Антон Григорьевич Рубинштейн, другую — известный в то время композитор-любитель барон Борис Александрович Финтенгоф-Шель. Утвердили и приняли к постановке оперу Рубинштейна, а их авторов с тех пор прозвали соответственно: «Демон Антонович» и «Демон Борисович».

2

Но вернемся в XVIII век, с которого мы начали наш рассказ. Постепенно уничижительные прозвища по отношению к незаконнорожденным детям начали уступать место более терпимым или, говоря современным языком, толерантным синонимам. Сначала их называли, пусть не сыновьями, но все-таки пасынками, словом однокоренным с «сыном» и близким ему по смыслу. При этом не следует забывать о такой важной составляющей бытовой культуры, как так называемая вульгарная или народная, этимология, которая утверждает, что пасынок это «сын папы» (разговорная форма — па), то есть сын папы официальных детей. Известно, что привилегию иметь детей вне брака, и тем более воспитывать их в родительском доме, общественное мнение признавало исключительно за сильным полом, и такое понятие как «масынки» не могло появиться в национальном языке по определению. Затем пасынки превратились в воспитанников. Термин закрепился и в какой-то момент стал даже модным. Воспитанниками оказывались те счастливцы, которых брали в семьи отцов на правах, говоря старинным языком, питомцев. Им давали образование и воспитание наравне с официальными детьми. Выдавали замуж или женили с хорошим приданым, обеспечивали сносное, а то и безбедное существование в будущем.

Однако социальный статус воспитателей далеко не всегда доставался биологическим отцам, которые прямо или косвенно признавали свое отцовство. Так, например, в монарших семьях существовал специальный институт «воспитателей», который был одновременно и сложен и до удивления прост. На роль воспитателей избирались наиболее доверенные и преданные приближенные, которые умели, что называется, держать язык за зубами. Однако и они не ускользали от пристального взгляда городского фольклора. Одним из таких доверенных лиц Екатерины II была ее фрейлина Анна Степановна Протасова. В свое время она была пристроена ко двору благодаря протекции фаворита императрицы Григория Орлова, имевшего к ней некоторое родственное отношение. О ее исключительно отталкивающей внешности неустанно злословили как при самом дворе, так и в городе. Говорили, что, когда однажды императрица решила выдать ее замуж за графа Моркова, так же не отличавшегося ни красотой, ни обаянием, то тот будто бы решительно отказался, прямо заявив Екатерине: «Она уродлива. Я безобразен. Мы только испортим людское племя». «Безобразная и черная, как королева Гаити», — называли ее современники.

Впрочем, это не помешало ей стать любимой фрейлиной Екатерины, ее верной и безоговорочно преданной наперсницей. Она была единственной, кто при Екатерине удостоился исключительно почетного звания «Фрейлина с портретом» и с гордостью носила на груди драгоценное миниатюрное изображение императрицы.

Анна Протасова выполняла самые деликатные поручения своей повелительницы. Городской фольклор приписывал ей роль «дегустатора» потенциальных любовников императрицы. Поговаривали, что она «определенным образом испытывала кандидатов, претендующих стать фаворитами Екатерины». О том, что стоит за этой витиеватой фразой, можно только догадываться. Кроме того, при дворе ходили легенды о том, что Протасова вместе с тремя своими племянницами воспитывает и двух дочерей самой Екатерины II, прижитых ею от Григория Орлова.

Одним из самых известных воспитанников в XVIII веке, согласно городскому фольклору был Иван Иванович Шувалов, слывший одним из самых просвещенных людей своего времени. При дворе Иван Иванович добился немалых успехов. Он был президентом Академии художеств, первым куратором Московского университета, покровительствовал просвещению.

Происхождение Шувалова окутано плотной завесой тайны. По некоторым слухам, распространявшимся в народе, он был сыном императрицы Анны Иоанновны и герцога Бирона. Ребенок родился, когда они были еще в Курляндии. Мальчика назвали Иваном, и во избежание скандала отдали в приличную семью капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Максимовича Шувалова, который дал ему не только свою фамилию, но и отчество. Добавить к этому что-нибудь определенное трудно, хотя известно, что другие сыновья Ивана Максимовича своего «брата» Ивана не признавали, и не называли его ни родным, ни двоюродным.

Однако сам Иван Иванович к семье относился всерьез, и в день рождения своей не то матери, не то мачехи — Татьяны Родионовны выпросил у императрицы Елизаветы Петровны подпись на указе об основании Московского университета, чему мы все, кстати, обязаны появлением на Руси праздника всех студентов — «Татьянина дня».

При императоре Николае I известных карьерных высот достиг адъютант графа Аракчеева Петр Андреевич Клейнмихель. До 1835 года он служил в Главном штабе дежурным генералом. Затем был назначен управляющим департамента военных поселений и закончил свою карьеру главноуправляющим путями сообщения и общественными зданиями. В 1837 году Клейнмихель был назначен руководителем восстановления Зимнего дворца после пожара, после чего получил официальный титул графа и неофициальное прозвище «Дворецкий». Клейнмихель отличался исключительной энергией в сочетании с редким невежеством. В петербургском городском фольклоре он остался наивным простачком, над которым мог посмеяться не только каждый начальник, но и всякий подчиненный.

В столице поговаривали, что возвышение Клейнмихеля, на самом деле, было исключительно заслугой его жены Клеопатры Петровны, которая «оказывала услуги любовницам царя», выдавая незаконнорожденных младенцев императора за своих детей. Известно, что Николай I, не отличавшийся целомудрием, обставлял свою жизнь целой системой неисправимо циничных эвфемизмов. Так, например, с легкой руки самого Николая Павловича его увлечения юными представительницами прекрасного пола в придворных кругах назывались «Васильковыми дурачествами».

Результатом одного из таких дурачеств стал так называемый «Пасхальный барон» Алексей Андреевич Пасхин, рожденный тайной фавориткой Николая I камер-фрейлиной Варварой Аркадьевной Нелидовой. Осведомленные современники острили, что усыновленного Клейнмихелем мальчика было бы правильнее называть не «кляйн-Михелем» (маленьким Михелем), а «кляйн-Николаусом» (маленьким Николаусом).

Еще одним воспитанником Клеопатры Петровны мог быть будущий генерал от кавалерии Ф. Ф. Трепов, занимавший должность петербургского градоначальника с 1873 по 1878 год. По свидетельству современников, это был честный, трудолюбивый и порядочный человек. Единственным недостатком, о котором судачил весь Петербург, была его беспросветная неграмотность. Говорили, что в слове из трех букв Трепов мог сделать четыре ошибки: вместо «ещё» петербургский градоначальник мог написать «исчо». Если верить фольклору, в жилах Федора Федоровича текла царская кровь. Будто бы он был внебрачным сыном самого императора Николая I.

Одной из наиболее известных воспитанниц в светском Петербурге XIX века была Идалия Григорьевна Полетика, сыгравшая, пожалуй, самую зловещую роль в истории с роковой дуэлью Пушкина. Это она, всячески поощряя ухаживания Дантеса за Натальей Николаевной, устроила на своей квартире их свидание, о котором тут же, не без ее участия, стало известно Пушкину. Это положило начало известным трагическим событиям, которые закончились трагической дуэлью и смертью поэта.

Многие пытаются отыскать корни коварного поведения Полетики в совершенно необъяснимой ненависти ее к Пушкину, которая началась при жизни поэта и продолжалась всю долгую жизнь Идалии, странным образом распространяясь на пушкинское творчество, на памятники ему, буквально на все, что с ним связано. Согласно одной из легенд, более чем через пятьдесят лет после смерти Пушкина, узнав об открытии в Одессе одного из первых в России памятников поэту, она, живя в то время в Одессе, и будучи уже далеко не молодой женщиной, отправилась к памятнику только затем, чтобы прилюдно плюнуть к его подножию. И, говорят, собиралась даже поехать в Москву, где так же собирались открыть памятник поэту, чтобы сделать то же самое. Даже к концу своей долгой жизни, когда посмертная слава Пушкина, казалось бы, достигла своего апогея, Полетика называла его рифмоплетом. Загадка этой ненависти становится предметом специальных исследований, в то время как фольклор предлагает свои варианты ответов.

Согласно одному преданию, Пушкин как-то смертельно обидел Идалию, когда они втроем — он, она и Наталья Николаевна — ехали в карете на великосветский бал. Некоторые рассказчики добавляют при этом одну существенную деталь. В карете было не трое, а двое: Пушкин и Идалия. И в эту злосчастную поездку Идалия сделала попытку сблизиться с Пушкиным. А тот отказался. Будто бы это и привело пылкую женщину в бешенство.

Согласно другому преданию, Пушкин однажды написал в альбом невзрачной Идалии любовное стихотворение. И хотя на улице было лето, пометил его первым апреля. Об этом, и вправду, бестактном поступке стало известно в свете, и Полетика уже никогда не смогла простить Пушкину такой безжалостной насмешки. Организованная ею встреча Натальи Николаевны и Дантеса была якобы ее местью за ту самую смертельную обиду. Причем, поступок Идалии был поистине коварным. Дело в том, что приглашение предполагало исключительно личную встречу Натальи Николаевны и Идалии в доме последней. И только, когда Наталья Николаевна прибыла к Полетике, она поняла всю подлость и гнусность затеянной интриги. В совершенно пустой гостиной она застала ожидающего ее Дантеса.

Появление на свет обладательницы такого редкого для России экзотического имени, как Идалия, связано с романтическими страницами биографии известного русского дипломата, светского льва и неисправимого волокиты Григория Александровича Строганова. Достаточно сказать, что читающая публика считала его одним из прообразов байроновского Дон-Жуана.

Так вот, в бытность послом в Испании этот русский Дон-Жуан влюбился в жену камергера королевы Марии I португальскую красавицу графиню д’Эга. К чести Строганова надо сказать, что после смерти жены графа, влюбленные обвенчались. Но дочь их, названная именем одной из почитаемых в Испании католических святых Идалией, появилась на свет все-таки задолго до законного брака и потому считалась побочной, незаконнорожденной. В свете ее стыдливо называли «воспитанницей» Григория Александровича. Ее полное имя было Идалия Мария. Фамилия же ей досталась от мужа, полковника Кавалергардского полка А. М. Полетики.

К сказанному следует добавить, что граф Григорий Александрович Строганов был в двоюродном родстве с матерью жены Пушкина Натальи Николаевны. Таким образом, Идалия и Наталья Николаевна были троюродными сестрами.

Идалия Полетика была не первым воспитанником в графском роду Строгановых. Согласно метрическим книгам села Новое Усолье Пермской губернии, будущий архитектор Андрей Воронихин родился 17 октября 1759 года в семье крепостного графа А. С. Строганова — Никифора Степановича Воронихина. Эти сведения впервые были опубликованы внучатым племянником архитектора в конце XIX века. Между тем, петербургская молва еще в начале того же XIX века упорно считала архитектора внебрачным сыном графа Строганова. Поводом для таких слухов служили многие широко известные тогда факты из жизни Воронихина, свидетелем которых был, что называется, весь Петербург. Воронихин жил и воспитывался в доме Строганова. Строганов покровительствовал ему в получении важнейших правительственных заказов. Участию графа в судьбе Воронихина приписывали успешное его продвижение по службе в Академии художеств. Никому не известный среди профессиональных архитекторов Воронихин, не без участия графа, как считали в Петербурге, неожиданно для всех выиграл конкурс на строительство Казанского собора, в то время как в нем участвовали такие известные и прославленные зодчие как Камерон, Тома де Томон и Кваренги.

Но, главное, что произошло в судьбе бастардов, так это то, что многие незаконнорожденные дети переставали быть безродными существами. С отцами и их кровными, а порой старинными и благородными родами их зачастую начали связывать довольно зримые прочные нити. В России складывалась традиция давать бастардам собственные фамилии, пусть даже усеченные. В значительной степени это поднимало авторитет бастардов в общественном мнении. Фамилии были настолько легко читаемыми и понимаемыми, что не вызывали никаких сомнений в происхождении их носителей. Дети Романа Воронцова стали Ронцовыми, сын Александра Долгорукова — Рукиным, дочь Екатерины II от Григория Потемкина — Темкиной, сын Николая Репнина — Пниным, сын Голицына — Лицыным, Елагина — Агиным и так далее. Такой вариант родственных связей по смыслу был даже более значимым, чем левосторонняя перевязь на гербах знатных европейских особ, предоставляемых ими своим незаконнорожденным детям. Герб имел только официальное, или должностное, хождение, фамилией же пользовались в повседневном обиходе.

Впрочем, привилегия получить урезанную фамилию отца доставалась далеко не всем детям, рожденным вне брака. Более того, отцовство многих из них их матерями скрывалось так тщательно, что подлинное происхождение предполагаемых бастардов оставалось тайной за семью печатями и надолго, если не навсегда, оставалось исключительным достоянием фольклора. Например, в 1912 году, когда у Ахматовой и Гумилева родился сын Лев, известный в городском фольклоре по ласковому прозвищу «ГумиЛевушка», в Петербурге родились две устойчивые легенды, одна невероятнее другой. То у Ахматовой был роман с поэтом Александром Блоком, то с императором Николаем II, от которого у нее появился ребенок. Легенду не опровергали. Это добавляло острой таинственности в складывающийся загадочный облик поэтессы. Причем, интересно, что сама Ахматова в то время как близкую связь с Блоком категорически отрицала, интимные отношения с императором старательно обходила выразительным молчанием. А вот Эмма Герштейн, одна из самых авторитетных советских литературоведов и современница поэтессы в книге «Из записок об Анне Ахматовой» писала: «Она ненавидела свое стихотворение „Сероглазый король“, потому что ее ребенок был от Короля, а не от мужа». Можно сослаться и на вышедший в 1934 году в Берлине роман художника Юрия Анненкова под названием «Повесть о пустяках». В нем он тоже коснулся этой пикантной темы: «вся литературная публика в дореволюционные годы судачила о близости Николая II и Ахматовой». Известно и то, что Николай Степанович Гумилев к своему единственному сыну относился исключительно холодно, как бы демонстрируя тем самым сомнительность своего отцовства.

3

Как можно понять из многочисленных биографий Петра I, несмотря на то, что будто бы существовал даже некий «Постельный реестр», куда царевы денщики и адъютанты тщательно вписывали имена всех женщин, с которыми у него были, или предполагали быть близкие отношения, количеством внебрачных детей Петра никто не интересовался. Да они, по всей видимости, и не могли поддаться учету, а тем более подсчету. Дальнейшей судьбой доступных прелестниц, которым было приказано «стелить постель» самодержавному монарху, вряд ли кто-нибудь, включая самого императора, интересовался. С абсолютной уверенностью, можно только сказать, что их было много. Одни предполагают, что сотни, другие — тысячи. Не забудем при этом, что Петр I был едва ли не самым любимым персонажем петербургского городского фольклора. И тут мы вступаем в область легенд и мифов.

Особое место в ряду славных имен русских полководцев XVIII–XIX веков занимает имя Петра Александровича Румянцева. Он считается первым теоретиком военного искусства в России, которому, как неоднократно утверждал Суворов, в стране не было равных. Кроме того, по признанию самого А. В. Суворова, Румянцев был его непосредственным учителем.

Согласно петербургским легендам, Румянцев был сыном самого Петра I, которому приглянулась красавица из старинного боярского рода Матвеевых — Марфа. Мальчик родился едва ли не накануне смерти императора и будто бы был назван Петром в честь своего подлинного отца. А за полгода до этого Петр I выдал боярыню Марфу замуж за своего денщика Александра Румянцева. Надо сказать, что молва не пощадила супружескую пару и заговорила о их вызывающем социальном неравенстве. Да и разница в возрасте молодых вызывала подозрение в добровольности их женитьбы. Марфа была на двадцать лет младше своего жениха.

Так или иначе, но легенда о царственном происхождении полководца находила все больше и больше подтверждений в жизни. К Румянцеву благоволили все прямые наследники Петра. Говорили, что императрица Елизавета Петровна, считала его своим сводным братом, а Петр III будто бы признавал в нем своего сводного дядю. Только Екатерина II испытывала к Румянцеву откровенную неприязнь. Ее можно понять. В ее жилах не было ни капли романовской крови.

В Петербурге в царственное происхождение Петра Александровича Румянцева верили. В 1818 году обелиск «Румянцева победам», посвященный полководческим талантам Петра Александровича Румянцева, перенесли с Марсова поля на василеостровскую набережную Невы. Вновь установили его напротив памятника Петру I, стоявшему на противоположном берегу. И тогда заговорили о том, что сделано это не случайно, а для того, чтобы напомнить о родственной связи того и другого.

Еще одним косвенным доказательством происхождения Румянцева от Петра I может служить и его необузданное поведение в личной жизни. Еще в юности он совершал такие предосудительные поступки, что «выведенный из терпения отец графа принужден был собственноручно высечь сына, в ту пору уже полковника, розгами». Тот принял это «с покорностью», но поведения не изменил. Говорят, что, встречаясь с «неуступчивостью облюбованных им красавиц», он не останавливался даже перед прямым насилием и частенько «торжествовал над непреклонными» прямо на виду собравшихся вокруг солдат.

В конце концов, Румянцев женился, но и тогда позволял себе заводить бесчисленные любовные истории. С семьей виделся редко, а сыновей не всегда узнавал в лицо.

Слава о его интимных приключениях пережила полководца. Сохранилась резолюция Александра I на жалобе одного генерала, который доносил, что Кутузов «ничего не делает, много спит, да не один, а с молдаванкой, переодетой казачком, которая греет ему постель». «Румянцев в свое время возил и по четыре. Это не наше дело…» — написал император.

Петербургский городской фольклор связывает с Петром I и фрейлину «при дворе пяти императоров», статс-даму и кавалерственную даму Ордена Святой Екатерины 1-й степени княгиню Наталью Петровну Голицыну, урожденную Чернышеву. Будто бы она происходила из рода так называемых новых людей, появившихся в начале XVIII века в окружении Петра Великого.

Согласно одной их легенд, Пушкин однажды был приглашен погостить в доме Натальи Петровны. В течение нескольких дней он жил у княгини и, обладая горячим африканским темпераментом, не мог отказать себе в удовольствии поволочиться за всеми юными обитательницами гостеприимного дома. Некоторое время княгиня пыталась закрывать глаза на бестактные выходки молодого повесы, но, наконец, не вытерпела и, возмущенная бесцеремонным и вызывающим поведением гостя, с позором выгнала его из дома. Смертельно обиженный, Пушкин будто бы поклялся когда-нибудь отомстить злобной старухе и якобы только ради этого придумал всю повесть.

Трудно сказать, удалась ли «страшная месть». Княгине, в ее более чем преклонном возрасте, было, видимо, все это глубоко безразлично. Однако навеки прославить Наталью Петровну Пушкин сумел. В год написания повести Голицыной исполнилось девяносто четыре года. Скончалась она в возрасте девяноста семи лет в декабре 1837 года, ненадолго пережив обессмертившего ее поэта. В Петербурге Голицыну иначе как «Пиковой Дамой» не называли. Сохранились в Петербурге и два характерных микротопонима. Так, дом № 10 по Малой Морской улице, где проживала Наталья Петровна, в истории города навсегда остался «Домом Пиковой дамы». А пересечение улиц, на углу которых стоит «Дом Пиковой дамы», в фольклоре известен как «Пиковый перекресток».

Наталья Петровна была дочерью дипломата и сенатора графа Петра Григорьевича Чернышева от брака с Екатериной Андреевной Ушаковой, а дедом ее по мужской линии был денщик Петра I, представитель небогатой и незнатной дворянской фамилии Григорий Петрович Чернышев. Стремительный взлет карьеры императорского денщика начался, когда Петр I женил его на своей любовнице, семнадцатилетней красавице Евдокии Ржевской, «Авдотьи-бой-бабы», как называл ее сам царь. Это обстоятельство породило легенду о том, что родившийся вскоре у молодоженов мальчик, на самом деле был сыном императора. Тем более, что любовные отношения Петра и Евдокии едва ли не демонстративно продолжались и после ее замужества.

Таким образом, согласно городскому фольклору, Наталья Петровна была внучкой первого российского императора и основателя Петербурга. Во всяком случае, в ее манере держаться перед сильными мира сего, в стиле ее деспотического и одновременно независимого поведения в повседневном быту многое говорило в пользу этого утверждения. Ее обеды почитали за честь посещать члены царской фамилии, а ее сын — знаменитый московский генерал-губернатор В. Д. Голицын — не смел сесть в присутствии матери без ее разрешения.

Наталья Петровна при каждом удобном случае старалась тонко намекнуть на свое легендарное происхождение. Так, когда ее навещал император или какие-либо другие члены монаршей фамилии, обед сервировался на серебре, якобы подаренном Петром I одному из ее предков.

Свою независимость княгини проявлялся во всем. Однажды ей решили представить военного министра, графа Чернышева, который возглавлял следственную комиссию по делу декабристов. Он был любимцем Николая I и перед ним все заискивали. «Я знаю только того Чернышева, который сослан в Сибирь», — неожиданно грубо оборвала представление княгиня. Речь шла об однофамильце графа — декабристе Захаре Григорьевиче Чернышеве, осужденном на пожизненную ссылку.

Справедливости ради надо сказать, что княгиня Наталья Петровна чтила не только свое собственное легендарное происхождение, но и происхождение своего мужа, фамилию которого носила. Она считала, что выше рода Голицыных нет ничего на свете. Голицыны и в самом деле происходили от второго сына великого князя литовского Гедемина. Фамилия Голицыных пошла от князя Михаила Ивановича Булгака, скончавшегося в 1479 году. Он носил прозвище Голица, которое, по преданию, произошло от привычки князя носить железную перчатку только на одной руке, другая оставалась голой. Наталья Петровна так часто напоминала о древности рода своего супруга домашним, что иногда это приводило к курьезам. Однажды она рассказывала своей племяннице об Иисусе Христе в таких восторженных тонах, что та прервала ее вопросом: «А Христос тоже из рода Голицыных?» Эту легенду в Петербурге пересказывали на все лады. Вариантов ее множество. Вот еще один. Однажды старая графиня молилась на коленях. К ней подошла внучка и спросила: «Бабушка, почему ты на коленях?» — «Молюсь Богу». — «Разве Бог выше Голицыных?» — удивилась девочка.

К многочисленным потомкам Петра I фольклор относит и известного театрального и художественного деятеля Сергея Павловича Дягилева. Как утверждают историки, Дягилев происходил из старинного рода мелкопоместных дворян. Однако если верить семейным легендам, род Дягилевых корнями своими уходил в первые годы существования Петербурга. Дягилевы считали себя незаконными отпрысками императора Петра I.

По воспоминаниям современников, Сергей Павлович действительно чем-то походил на основателя Петербурга. Да и среди друзей его часто называли Петром Первым. Впрочем, очень может быть, что это могло относиться к другим личным качествам Сергея Павловича. Во всяком случае, известно, что наряду с «Петром Первым», его называли и «Наполеоном».

В середине XVIII века в Петербурге были хорошо известны братья Мелиссино: Иван Иванович и Петр Иванович. Оба были высокого роста, и оба осанкой, манерами и всем своим внешним видом напоминали Петра I. По преданию, один из них — Петр Иванович — даже позировал скульптору Этьену Фальконе при его работе над памятником основателю Петербурга — «Медным всадником». Официальным отцом братьев считался придворный «греческий лекарь» Иван Афанасьевич Мелиссино, знатный род которого происходил с Кефалонии и Крита. Во времена Петра I он прибыл в Россию из Венеции. О матери братьев никаких достоверных сведений нет. Скорее всего, ею была одна из фавориток Петра, которую он выдал замуж за лекаря. При этом обеспечил и карьерный рост самого Мелиссино, который вскоре стал вице-президентом Коммерц-коллегии. Однако при дворе никто не сомневался в подлинном отцовстве обоих братьев.

Между тем, если верить петербургскому городскому фольклору, самым известным потомком Петра I, рожденным вне брака, считается выдающийся ученый с мировым именем, поэт и просветитель Михаил Васильевич Ломоносов.

Согласно официальным сведениям, Ломоносов родился в деревне Денисовка (ныне село Ломоносово) Холмогорского района Архангельской губернии в семье зажиточного помора. В девятнадцать лет юноша пешком отправился в Москву и поступил учиться в Славяно-греко-латинскую академию. С 1736 года Ломоносов учился в Петербурге, в университете при Академии наук, затем продолжил образование за границей. В 1741 году он возвращается в Петербург и начинает работать в Академии наук в качестве адъюнкта физического класса. С 1742 года он уже профессор (академик) химии.

Между тем существует легенда о происхождении «великого помора». Она родилась не сегодня. Старые люди рассказывали, что царь Петр, не раз ездивший с обозами архангельских богатеев в Поморье, во время одного из таких путешествий, остановился ненадолго в рыбачьем поселке Усть-Тосно, что некогда находилось на Шлиссельбургском тракте, по которому шли обозы из Архангельска в Петербург. Ныне поселок не существует, в XX веке он слился с селом Ивановским. В Усть-Тосно царь познакомился с юной холмогорской красавицей Еленой Сивковой. В 1711 году Елена родила мальчика, которому царь, каким-то образом извещенный об этом, несказанно обрадовался. Известно, что Петр всю жизнь мечтал о наследнике. Отношения с единственным сыном от первой жены Евдокии Лопухиной, царевичем Алексеем, у Петра не сложились, а Марта Скавронская, будущая императрица Екатерина I рожала ему только девочек. По одной из версий, именно поэтому Петр так долго — более десяти лет — не короновал ее как императрицу. Открыто признать новорожденного своим сыном Петр, понятно, не мог, и тем не менее, все сделал, чтобы обеспечить мальчику более или менее достойную жизнь. Вот почему он приказал выдать Елену замуж за жителя села Денисовка Василия Дорофеева, который и стал официальным отцом ребенка. А фамилию Михаил получил от двинского земского старосты Луки Ломоносова, под попечительство которого по приказу царя будто бы была отдана молодая семья.

Вскоре Василий Дорофеев запил, повторяя во время диких запоев одно и то же: «Как вспомню Тосно, так на душе тошно». Однажды, «озверев от злобы и охмелев после масленичного пьяного разгула», он до смерти забил свою жену, а вскоре и умер сам. Есть, впрочем, легенда о том, что отец Ломоносова не умер, а погиб в море во время рыбачьего промысла. Это случилось, когда Ломоносов ушел из дома, и чувство вины уже никогда его не покидало. Однажды, находясь в Германии, он увидел сон. Будто судно отца потерпело кораблекрушение. Во сне он четко увидел место, где произошла трагедия. А через несколько дней он случайно повстречался со своими земляками — поморами. Ломоносов рассказал о своем чудесном сне, и указал точные координаты гибели отцовского судна. Еще через какое-то время он узнал, что затонувшее судно нашли, и именно там, где он указал.

С поморской легендой о происхождении Ломоносова перекликается петербургское предание о том, что перед самой кончиной, на смертном одре, Петр будто бы рассказал о своем незаконнорожденном сыне главе Священного Синода. Взяв с него клятву свято хранить государеву тайну, Петр просил избавить Михайлу Ломоносова от «тлетворного раскольничьего влияния», предоставив ему возможность покинуть Поморье. Известно, что Поморский край был краем раскольников, и хорошо известно исключительно отрицательное отношение Петра к этой секте.

Последняя воля умирающего монарха была добросовестно исполнена. В 1730 году в Архангельской городской канцелярии Михайле Ломоносову, специально туда вызванному, выдали личный паспорт. Факт сам по себе удивительный, поскольку такой привилегией пользовались люди исключительно дворянского происхождения. Паспорт давал право его владельцу беспрепятственно передвигаться по всей территории Российской империи. Так, если верить фольклору, Ломоносов очутился в Москве и едва ли не сразу по прибытии поступил в Славяно-греко-латинскую академию. А вскоре Академии наук в Петербурге потребовались на обучение «способные юноши», которых набирали в Москве, и среди которых оказался Ломоносов.

В 1986 году на Университетской набережной Васильевского острова, рядом со зданием Академии наук, которой Ломоносов отдал всю свою творческую жизнь, по проекту скульпторов Б. А. Петрова и В. Д. Свешникова был установлен памятник великому ученому. В связи с этим в фольклоре, заговорили о том, что старинная легенда о Ломоносове как сыне Петра I, наконец-то нашла подтверждение. Не случайно, утверждала городская молва, у авторов памятника возникла идея установить его напротив «Медного всадника», чтобы отец и сын вечно смотрели друг на друга, публично, при всем честном народе признав, таким образом, так долго скрываемое собственное родство.

Есть, впрочем, и другие косвенные доказательства кровного родства Ломоносова с Петром I. Во-первых, как утверждают современники, внешность Ломоносова совпадала с описанием внешности Петра I. И, во-вторых, это его характер, в котором гордость граничила с гордыней и заносчивость скорее напоминала высокомерие. Якоб Штелин отмечал, что образ жизни Ломоносова был, как и у Петра, «простонародный», а умственные качества отличались «жадностью к знаниям и стремлением к открытию нового». Он был, как и его биологический отец, «неотесанный, с подчиненными и домашними строг и отличался стремлением к превосходству и пренебрежением к равным».

А вот что о Ломоносове писал Пушкин, который вполне мог встречаться с людьми, хорошо знавшими его: «Он везде был тот же: дома, где его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в академии, где, по свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть».

Известно, что «на работе» в Академии у Ломоносова складывались весьма неприязненные отношения с коллегами, большинство из которых были иностранцами. Однажды фаворит Елизаветы Петровны и покровитель Ломоносова Иван Иванович Шувалов, которому постоянно приходилось улаживать его «академические» скандалы, не выдержал и в сердцах воскликнул: «Мы тебя отставим от Академии». Если верить фольклору, Ломоносов, отличавшийся сложным, неуживчивым характером и доставлявший в связи с этим немалые хлопоты властям предержащим, с ответом не замедлил: «Нет, — возразил он, — разве что Академию отставите от меня». Да и личные качества Ломоносова не всегда отвечали представлениям общества о высокой порядочности и нравственности. В XVIII веке на углу Среднего проспекта Васильевского острова находилась старинная корчма, в стенах которой долгое время жила легенда, будто бы именно здесь, находясь однажды в стесненных денежных обстоятельствах, Ломоносов пропил академический глобус.

Доказательством царственного происхождения Ломоносова мог бы стать его огромный архив, содержавший значительное количество писем от царствующих особ. Но после смерти ученого архив таинственным образом исчез, возможно, не без участия этих особ, и именно по этим причинам. Сохранились только легенды. Согласно одной из них, Елизавета Петровна в письмах к Ломоносову обращалась к нему: «Дорогой брат».

Похоронен Ломоносов на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Над его могилой установлен памятник, который хранит еще одно косвенное подтверждение легендарного происхождения великого бастарда. Дело в том, что в многословном торжественном тексте эпитафии, сочиненной академиком Якобом Штелиным, указано только имя и фамилия погребенного. Отчество, которое, согласно русской православной традиции, должно быть в подобных случаях обязательно указано, отсутствует. Скорее всего, во исполнение воли Петра Великого «свято хранить государеву тайну». А может быть, и во имя непреодолимого соблазна авторов памятника намекнуть на эту тайну будущим поколениям.

4

В начале 1770-х годов в Париже неожиданно появилась некая молодая красивая женщина, княжна Тараканова, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Григорьевича Разумовского и, следовательно, — за якобы законную наследницу русского престола. В это легко было поверить. Дети Елизаветы Петровны от Разумовского действительно существовали. Будто бы когда-то они были отправлены на родину отца — Украину — и со временем там основали целый род «побочных царственных потомков». Впоследствии некоторые из них перебрались в Петербург и будто бы жили на Васильевском острове. Фамилия их созвучна с фамилией княжны, только переделана на украинский лад — Дарагановы.

Поддержанная политическими силами, враждебными России, самозванка становилась опасной. По поручению Екатерины II граф Алексей Орлов разыскал ее в Италии, увлек молодую красавицу, с помощью клятв и обещаний непременно жениться заманил в Россию и… сдал властям. Жестоко обманутая женщина была заточена в Петропавловскую крепость. К тому времени беременная от графа Орлова, доведенная до отчаяния постоянными допросами, нечеловеческими условиями содержания в каземате и сознанием безысходности своего положения, она заболела чахоткой и в 1775 году умерла. В Петропавловской крепости, внутри Алексеевского равелина, в маленьком треугольном садике будто бы сохранились и следы ее захоронения — небольшой холмик, по местным легендам, принадлежащий могиле княжны Таракановой. Если верить легендам, ночные сторожа и сегодня пугаются женского плача, который в полуночной тишине можно легко расслышать сквозь крепостные стены. Будто бы это стенания погибшей от туберкулеза княжны. Иногда на мрачном фоне каменных стен можно увидеть ее бледный призрак. Однако существует романтическая легенда, что умерла она вовсе не от чахотки, а утонула во время страшного наводнения 1777 года в каземате, из которого «ее забыли или не захотели вывести».

Эта легенда была столь популярна, что со временем возникла легенда о том, как она сложилась. Русско-украинский писатель XIX века Григорий Данилевский излагает ее в нашумевшем в свое время романе «Княжна Тараканова». «Фельдмаршал Голицын обдумывал, как сообщить императрице о кончине Таракановой. Он взял перо, написал несколько строк, перечеркнул их и опять стал соображать. „Э, была, не была! — сказал он себе. — С мертвой не взыщется, а всем будет оправдание“. Князь выбрал новый чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и, тщательно выводя слова неясного старческого почерка, написал: „Всклепавшая на себя известное Вашему величеству неподходящее имя и природу, сего, четвертого декабря, умерла нераскаянной грешницей, ни в чем не созналась и не выдала никого“. — „А кто из высших проведает о ней и станет лишнее болтать, — мысленно добавил Голицын, кончив это письмо, — можно пустить слух, что ее залило наводнением. Кстати же, так стреляли с крепости и разгулялась Нева…“ Так сложилась легенда о потоплении Таракановой», — заканчивает Данилевский.

Впрочем, старые люди говорили, что не утонула принцесса Владимирская Елизабет, а по Петербургу ходит. По одной из легенд, ее призрак с ребенком на руках можно было увидеть в Чесменском дворце, одно название которого напоминает о коварной затее графа Орлова-Чесменского, сгубившего жизнь молодой девушки.

Есть своя легенда о гибели княжны Таракановой и за границей. Иностранные писатели уверяют, что когда адмиральский корабль вместе с пленницей вышел в море, коварный граф Орлов привел ничего не подозревавшую княжну на то место, где был приготовлен специальный люк. Люк неожиданно «опустился, и она погибла в море».

Расплата Орлова за подлость по отношению к Таракановой, жестоко и низко им обманутой, была тяжела и мучительна. Екатерина II как императрица, сухо поблагодарив Орлова за оказанную услугу, как женщина не могла простить ему подлости по отношению к даме. Орлов был удален от двора. Хотя внешне Екатерина продолжала относиться к нему милостиво и принимала, но понять и оценить поступка «честолюбца, предавшего полюбившую его женщину и из холодного расчета поправшего чувство любви», не могла. Если верить преданиям, она предложила Орлову посетить узницу в крепости и сделать ей подлинное предложение руки и сердца взамен и в оправдание коварного признания в Италии. Говорят, Орлов был вынужден подчиниться, но в крепости встретил полное презрение. Гордая красавица прогнала его с проклятиями.

Предание рассказывает, что в конце жизни граф томился в тоске, и ему по ночам являлась несчастная женщина, которую он погубил. Тяжела была и смерть Орлова, случившаяся в Москве, а предсмертные муки — особенно ужасны и невыносимы. По преданию, чтобы крики его не были слышны на улице, «исполин времен» приказывал своему домашнему оркестру играть непрерывно и как можно громче.

Так случилось, что Алексей Орлов дважды оказывал Екатерине II весьма сомнительные услуги. Еще до пленения княжны Таракановой он оказался замешанным в трагической кончине Петра III. Все это отразилось не только на личной судьбе самого Орлова, но и на судьбе его потомков. Говорят, его дочь Анна не вышла замуж, добровольно взяв на себя грехи отца, и решила искупить их своей смертью. По легенде, на последнем причастии она будто бы выпила отравленное вино. Но сразу не умерла, и по слухам, была похоронена заживо. Во всяком случае, когда в 1934 году вскрыли ее гробницу, то с ужасом увидели, что тело графини находится в странном положении: «руки разбросаны, волосы растрепаны, а черное платье на груди разодрано в клочья».

Между тем, легендарная жизнь княжны Таракановой продолжалась. В 1810 году в Москве, в келейном безмолвии Иоанновского монастыря скончалась престарелая монахиня Досифея, светское прошлое которой было покрыто таинственным мраком неизвестности. По Москве ходили темные слухи о том, что это некая княжна Тараканова, которую еще в прошлом веке заточила сюда императрица Екатерина II, усмотрев в ней серьезную претендентку на престол. Некоторые говорили, что да, это та самая Тараканова, но в монастырь удалилась она сама, дабы «не сделаться орудием в руках честолюбцев». А еще шептались, что старый граф Алексей Орлов, один из самых ярких представителей екатерининских вельмож, под конец своей жизни побаивался ездить мимо Иоанновской обители, убежденный в том, что в монастырских стенах живет жертва его жестокого обмана.

Сказать с полной определенностью, кем же на самом деле была московская монахиня Досифея, трудно. Но некоторые обстоятельства позволяют думать, что московской молве нельзя отказать в проницательности. Сразу после смерти Екатерины II в Иоанновский монастырь зачастили сановные гости. Сам митрополит Платон неоднократно по большим праздникам приезжал поздравлять Досифею. А когда таинственная монахиня мирно скончалась, на ее похороны собралась вся московская знать.

5

Рассказ о незаконнорожденном сыне Екатерины II Алексее Григорьевиче Бобринском начнем с легенды появления на свет самой императрицы.

Полное имя Екатерины II до ее приезда в Россию и принятия православия было Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская. Она была немецкой принцессой и происходила одновременно из герцогского — по отцу и княжеского — по матери старинных, но небогатых германских родов. О ее происхождении существуют две легенды. По одной из них, по материнской линии Екатерина II происходит от самого великого князя Ярослава Ярославича Тверского, брата Александра Невского.

По другой легенде, отцом будущей русской императрицы был видный деятель русского просвещения Иван Иванович Бецкой. Так что крови в ней перемешано много — и русской, и польской, и литовской, и датской, и шведской. Не удивительно, что еще в детстве, если, конечно, верить фольклору, маленькая принцесса, Софья-Фредерика-Августа Ангальт Цербстская услышала от какого-то странствующего монаха предсказание, что, в конце концов, она «наденет на голову корону великой империи, которой в настоящее время правит женщина».

Впрочем, обе легенды, скорее всего, имеют официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови.

Иван Иванович Бецкой был внебрачным сыном генерал-фельдмаршала князя Ивана Юрьевича Трубецкого, попавшего во время Северной войны в плен к шведам. Матерью Бецкого, по одной версии была шведская баронесса Вреде, по другой — графиня Шпарр. Есть, впрочем, и третья версия, согласно которой его мать вообще была девицей «простого звания». При рождении ребенок получил урезанную фамилию отца, как это было в то время принято. Бецкой получил прекрасное образование, много путешествовал по Европе.

По слухам того времени, разъезжая по Европе и встречаясь с «различными европейскими знаменитостями», Бецкой однажды был удостоен встречи с Иоганной Елизаветой Ангальт-Цербстской. Она была женой коменданта города Штеттина принца Ангальт Цербстского. На тот момент супруги находились в разладе, и Иоганна большую часть времени проводила в заграничных поездках. Владелица едва заметного на карте Германии герцогства, как свидетельствуют современники, относилась к русскому вельможе настолько милостиво, что в Европе заговорили об их интимной связи. С Бецким Иоганна Елизавета встретилась в Париже, но рожать поехала к своему формальному мужу в Штеттин. Там и появилась на свет София-Августа, ставшая в святом крещении Екатериной Алексеевной.

А когда Анна Иоанновна, по воле судьбы, выбрала дочь Иоганны Елизаветы в жены своему племяннику, наследнику престола Петру Федоровичу, то легенда о том, что отцом будущей императрицы Екатерины II был Бецкой, распространилась и в Петербурге. Легенда получила чуть ли не официальную поддержку. Еще бы! Ведь Бецкой был побочным сыном русского князя Трубецкого, а это значит, что императрица была немкой только наполовину. При дворе это представлялось исключительно выгодной версией. Это вполне согласовывалось с уже известной нам легендой, согласно которой в жилах Иоганны Елизаветы течет капля крови великого князя Ярослава Ярославича Тверского.

В пользу версии об отцовстве Бецкого говорит и семейное предание внуков секретаря Бецкого, согласно которому, «входя в комнату к Ивану Ивановичу, государыня целовала у него руку». Есть и другая легенда. Будто бы однажды во время назначенного ей врачами кровопускания Екатерина II, обращаясь к лейб-медику, воскликнула: «Пусть из меня вытечет вся немецкая кровь и останется одна русская». Легенды легендами, но при желании многие находили портретное сходство между императрицей и ее легендарным отцом Иваном Ивановичем Бецким.

Сохранились и другие любопытные свидетельства современников на этот счет. Например, во время венчания сына Екатерины II цесаревича Павла с Марией Федоровной Бецкой держал венец над новобрачным.

Между тем, в 1762 году, при воцарении Петра III на русском престоле, Бецкой был востребован своей исторической родиной и вызван в Петербург. Здесь он был приближен Екатериной II. В 1763 году Бецкой предложил грандиозный проект реорганизации всей системы российского народного образования и воспитания. В рамках этого проекта были основаны Воспитательный дом, Смольный институт, училище при Академии художеств и другие учебные заведения.

Смольный институт среди них стал самым знаменитым. В Петербурге его основателя прозвали: «Бецкой — воспитатель детской». В моде была веселая песенка:

Иван Иванович Бецкий,

Человек немецкий,

Носил парик шведский.

Воспитатель детский

Через двенадцать лет

Выпустил в свет

Шестьдесят кур

Набитых дур.

В другом варианте той же самой песенки «набитые дуры» еще и «монастырские куры», что более соответствовало истине. Во-первых, выпускницы Смольного института для благородных девиц были не такими уж дурами, а во-вторых, сам институт первоначально, пока для него не было построено специальное здание, располагался в монастырских кельях Смольного собора. Да и роль самого Бецкого, как воспитателя, «наседки» при «монастырских курах» в этом варианте выглядит более яркой.

В Петербурге память о Бецком сохраняется не только в фольклоре. В Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры у его могилы находится пристенный памятник. В 1868 году в саду бывшего Воспитательного дома, ныне находящегося на территории Педагогического университета имени А. И. Герцена, ему был установлен бюст, исполненный скульптором Н. А. Лаверецким. Бронзовая скульптура Бецкого находится и в композиции памятника Екатерине II в сквере перед Александринским театром.

А теперь перейдем непосредственно к Екатерине II и ее внебрачному сыну Алексею Бобринскому. Род графов Бобринских ведет свое происхождение с 1762 года. Его родоначальником стал Алексей Григорьевич, побочный сын Екатерины II от Григория Орлова. Рождение Алексея Бобринского окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Мальчик родился 11 апреля прямо в Зимнем дворце — резиденции императора Петра III, законной супругой которого и была Екатерина. Буквально до последнего мгновения ей удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Григорьевич Шкурин то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, «дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц».

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом «посторонние лица». В Петербурге было хорошо известно, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет оказался безупречно точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало, «оделась и вышла ему навстречу».

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Между прочим, по распоряжению Екатерины младенец был отдан тому самому Шкурину, в семействе которого он и воспитывался наравне с его собственными сыновьями. Вскоре после рождения мальчику дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душами. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному. Согласно другой — от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого отца.

В 1790-х годах по проекту архитектора Луиджи Руска для Алексея Григорьевича Бобринского Екатерина II перестраивает старинный особняк на Галерной улице. Своим дворовым фасадом дворец Бобринского выходит на Адмиралтейский канал, из которого, как утверждают легенды, во двор особняка первоначально был прорыт канал для захода мелких судов. Впоследствии канал засыпали.

Судя по фольклору, Екатерина не забывала свое чадо, рожденное вне брака. Одна из легенд утверждает, что во дворце Бобринских, хранятся несметные сокровища Екатерины, спрятанные ею невесть когда. Эта маловероятная легенда, тем не менее, имела свое продолжение уже в наше время. Покинувшие Россию после октябрьского переворота наследники Алексея Григорьевича Бобринского однажды будто бы предложили советскому правительству указать место хранения клада. Большевики отказались, якобы не согласившись с условиями Бобринских — отдать им половину сокровищ. Современные обитатели дворца утверждают, что клад тщательно охраняется. Во всяком случае, время от времени во дворце появляется призрак некоего сурового монаха в черном капюшоне, неслышно вышагивающего темными вечерними коридорами.

6

Один из интереснейших русских библиофилов и коллекционеров, всю свою жизнь посвятивший собранию рукописей, писем, семейных реликвий и других предметов, связанных с жизнью и творчеством А. С. Пушкина, Александр Федорович Отто родился в Петербурге, точнее в Царском Селе при обстоятельствах настолько загадочных, что они породили немало легенд. Будто бы ребенка нашли однажды на рассвете, подброшенным у одной из садовых скамеек Александровского парка. Отцом ребенка, согласно придворным легендам, был великий князь, будущий император Александр II, а матерью, понятно, одна из молоденьких фрейлин, имя которой навеки затерялось во тьме истории. Фамилию Отто получил от своей воспитательницы и крестной матери, хотя и не был ею усыновлён. Поговаривали, что о тайне рождения подкидыша доподлинно знал лишь воспитатель наследника престола Василий Андреевич Жуковский, но и он сумел сохранить дворцовый секрет, хотя юношеская, подростковая, а затем и взрослая дружба сына Жуковского, Павла, и нашего героя могла пролить кое-какой свет на происхождение Александра Федоровича.

В Петербурге Отто окончил гимназию, университет, затем побывал за границей, после чего жил некоторое время в Москве. С 1872 года Александр Федорович Отто окончательно обосновался в Париже. В это время он познакомился с И. С. Тургеневым и стал его литературным секретарем. Во Франции, не без влияния Тургенева, у Александра Федоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом.

С легкой руки самого Отто, появилась легенда, ореол которой сопровождал его всю долгую жизнь. Отто утверждал, что нашли его не в Александровском парке Царского Села, а под чугунной скамьей памятника лицеисту Пушкину, в церковном садике, который в народе известен под именем «Ограда», хотя на самом деле памятник поэту появился через много лет после рождения коллекционера. Мол, именно поэтому в нем с рождения зародилась беззаветная любовь к Пушкину. Теперь уже и фамилия Отто, доставшаяся ему от крестной матери, его не устраивает, она ему кажется чужой и нерусской. Он взял псевдоним и начал подписываться: Александр Отто-Онегин, но затем решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но вдали от родины истинному петербуржцу и это кажется не вполне достаточным. Иногда он позволял себе представляться: «По географическому признаку Александр Невский».

В 1883 году от Павла Васильевича Жуковского в руки Отто попали письма Пушкина к его отцу, затем все бумаги Василия Андреевича, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отто, или, как он сам ее называл, «музейчик», очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его парижскую квартиру на улице Мариньян, 25, вблизи Сены (отсюда каламбур, привязавшийся к собирателю, который будто бы ведет себя со своим бесценным богатством, как собака на сене) начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей «музейчика» впоследствии рассказывал, как он впервые пришел к собирателю. «С какого места начинается собственно музей?» — спросил он. «Вот кровать, на которой я сплю, — ответил Александр Федорович, — а прочее — все музей». Только литературное собрание музея включало более 800 названий, в том числе все прижизненные издания произведений Пушкина, почти полное собрание литературы о Пушкине, изданной в XIX веке, альманахи времен Пушкина, переводы его произведений, альбомы с вырезками журнальных и газетных статей и так далее, и так далее. В первые годы после революции квартира коллекционера стала служить символом России и духовным прибежищем для эмигрантов. В специальном альбоме, который завел Отто, оставили свои автографы Иван Бунин, Константин Бальмонт, Тамара Карсавина, Александр Керенский, Николай Рерих и многие другие общественные деятели и представители русской культуры.

Трепетное, восторженное отношение ко всему, что касается творчества великого поэта, не могло не перейти на саму личность Пушкина. Похоже, что Александр Федорович задним числом почувствовал себя в какой-то степени ответственным даже за то, что произошло в январе 1837 года. Сохранилось предание, что через пятьдесят лет после трагедии Отто посетил Дантеса и без всяких обиняков прямо спросил его, как он пошел на такое? Дантес будто бы обиделся и удивленно воскликнул: «Так он бы убил меня!»

В 1908 году весь свой богатейший архив Отто передал в дар Пушкинскому дому Академии наук. Официальная передача затянулась на многие годы, а после известных событий 1917 года в России, стало казаться, что она уже никогда не состоится. Но Отто остался верен своему решению. Он письменно подтвердил законность состоявшейся в 1908 году договоренности. Однако при жизни коллекционера реализовать передачу собранного Отто материала так и не удалось. В 1925 году Александр Федорович скончался. Когда вскрыли завещание, то выяснилось, что не только все свое имущество, но и все свои деньги Александр Федорович оставил Пушкинскому дому. Коллекция была передана в Ленинград в 1927 году.

К сожалению, единое когда-то собрание впоследствии было разобщено. Часть экспонатов передали в Москву, в Государственный музей А. С. Пушкина, часть — в Библиотеку Академии Наук, часть — в Государственный Эрмитаж. В 1995–1997 годах в Пушкинском Доме была организована выставка «Тень Пушкина меня усыновила…», посвящённая юбилею Пушкинского Дома и 150-летию со дня рождения А. Ф. Онегина. На выставке музейные коллекции были временно воссоединены.

7

Если верить городскому фольклору, бастардом был старший брат В. И. Ленина Александр Ульянов, который стал героем петербургского городского фольклора, благодаря одной из самых нетрадиционных фольклорных версий случившейся Октябрьской революции. Оказывается, его младший брат Владимир, ставший известным благодаря своему партийному псевдониму Ленин, якобы задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного Александра.

Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина, Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая фрейлина завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром — в честь отца. А через три года «скромный учитель» Илья Николаевич Ульянов получает назначение на должность инспектора народных училищ Симбирской губернии, затем, в 1874 году — директора народных училищ всей Симбирской губернии.

Далее события, как и положено в легенде, развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его отец. В качестве участника подготовки этого покушения Александр Ульянов был судим и приговорен к смерти. Накануне казни к нему приехала мать. Но перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить своего сына, если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов каяться отказался, и был казнен. После этого Владимиру Ленину будто бы ничего не оставалось, как мстить не только за мать, но уже и за брата.

Впрочем, если верить еще одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Оказывается, Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова. Их семьи жили в одном доме, и роман Каракозова с Марией Александровной Ульяновой в то время ни для кого не был секретом.

Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II. По рассказам современников, Илья Николаевич его не только не любил, но даже не признавал своим сыном. Александр родился шестипалым, а это считалось дьявольской метой. Кроме того, в детстве он упал с обрыва, в результате чего стал горбатым. Есть свидетельства того, что и мать его не жаловала, и будто бы именно она однажды, в порыве ненависти, сама «случайно обронила его с крутого берега».

Все это не могло не сказаться на характере мальчика. В нем родились два противоположных чувства — ненависть к одному предполагаемому отцу и восхищение «подвигом» другого, тоже предполагаемого. В конце концов такая раздвоенность и привела его к террору.

В 1883 году Александр окончил Симбирскую классическую гимназию с золотой медалью и поступил на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Там он проявил большие научные способности. Так, уже на III курсе за самостоятельную работу по зоологии Александр получил еще одну золотую медаль. В 1886 году вместе с революционером-народником Петром Шевыревым Ульянов организовал нелегальную «Террористическую фракцию» партии «Народная воля», которая объединяла главным образом студентов Петербургского университета. В 1887 году Александр Ульянов написал программу «Террористической фракции». На деньги, вырученные от продажи его золотой медали, была приобретена взрывчатка для бомбы.

9

Итак, согласно петербургскому городскому фольклору, после казни Александра Ульянова, его младший брат Владимир Ульянов начал методичную подготовку страшной мести династии Романовых за поруганную честь матери и гибель брата. Однако не все так просто. «Мы пойдем другим путем!» — воскликнул он, узнав о гибели брата. И действительно, большевики, во главе которых стоял Ленин, в отличие от народовольцев и эсеров, отрицали индивидуальный террор как средство борьбы с царями и их приспешниками. Они предпочли придти к власти путем революционного переворота, в результате которого будет физически уничтожен весь господствующий класс во главе с царствующей семьей. Так в октябре 1917 года в России начиналась эпоха массового террора. Возглавили этот, пользуясь современной терминологией, проект два человека — Владимир Ленин и Лев Троцкий. После физической смерти одного и политической гибели другого продолжил их дело Иосиф Сталин. Из этих трех демонов революции, если, конечно, верить фольклору, Сталин был бастардом, а Троцкий внуком бастарда.

Подлинная фамилия Троцкого — Бронштейн. О том, как появился его знаменитый псевдоним, сохранилась легенда. Однажды он попал в тюрьму, где надзирателем оказался его однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. В тюрьме в основном сидели политические, товарищи по борьбе, и Лев Давидович Бронштейн решил, что по выходе на свободу они унесут с собой память о ненавистном надзирателе, фамилия которого будет ассоциироваться с ним — Львом Давидовичем Бронштейном. Тогда он будто бы и решил взять себе партийный псевдоним — Троцкий.

Лев Бронштейн родился пятым ребенком в семье богатых землевладельцев-арендодателей Давида Леонтьевича Бронштейна и его жены Анны Львовны Бронштейн, урожденной Животовской. На протяжении чуть ли не целого столетия эти биографические сведения ни у кого не вызывали никаких сомнений. Но вот в середине девяностых годов XX века литературовед Александр Лацис опубликовал гипотезу, которую поддержали некоторые пушкинисты и литературоведы, в том числе Владимир Козеровецкий и Лев Аннинский. Согласно этой маловероятной гипотезе, Лев Троцкий — якобы является внуком великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.

Смысл этого литературоведческого предположения, которое мы позволили себе рассматривать, не более чем еще одну фантастическую легенду о Пушкине, сводится к тому, что одной из многочисленных мимолетных любовниц Пушкина однажды стала прелестная полька Анжелика Дембинская, продавщица билетов передвижного зоопарка, посетившего Петербург. В пресловутом «Донжуанском списке», составленном в относительном хронологическом порядке, по годам, Анжелика, по мнению пушкинистов, числится под литерами «N.N…», между «Катериной II» — Екатериной Карамзиной и «Кн. Авдотьей» — Евдокией Голицыной. Анжелика родила дитя, которое по просьбе Пушкина отдали в семью Раевских. Помните: «У меня детей нет, а всё выблядки»? Раевский поручил ребенка французу Фурнье, который в их семье был учителем. Тот отвез младенца под Полтаву, где полковой священник выписал метрику. Фамилию мальчику дали матери — Дембинский. Мальчик вырос, получил образование, стал секретарем Раевского и вскоре закрутил роман с одной из родственниц генерала. В 1846 году в результате этого романа на свет появилось еще одно незаконнорожденное дитя. Для него нашли надежные, непьющие руки в еврейской семье Бронштейнов. Мальчика, внука Пушкина, назвали Давидом. Он-то и стал отцом Троцкого-Бронштейна.

Среди прочих аргументов в пользу этой фантастической легенды ее авторы напоминают, что Давид назвал своих детей так же, как звали детей в семье Пушкина, — Александр, Лев, Ольга. У Пушкина и Льва Троцкого были одни и те же якобы врожденные заболевания: нервный тик в левом углу рта, подагра, близорукость, болезни желудка и так далее.

Между тем Лев Давидович был одним из крупнейших политических деятелей революционной России XX столетия, наиболее яркой фигурой первых лет советской власти. Он был активным участником Октябрьской революции 1917 года, руководил Петроградским советом, возглавлял наркомат иностранных дел, занимал другие важнейшие государственные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной Армии и в организацию обороны страны в Гражданскую войну. О том, какой противоречивой популярностью пользовался Троцкий в народе, говорят его прозвища: «Красный Лев», «Красный фельдмаршал», «Демон революции», «Иудушка Троцкий» и пр.

Во внутрипартийных дискуссиях Троцкий был непримирим, всегда имел собственное мнение, за что, в конце концов, был подвергнут острой критике, его исключили из партии и выслали сначала в Алма-Ату, а в 1929 году — за границу. В 1939 году, живя в изгнании, Троцкий основал 4-й Интернационал, что в Советском Союзе было расценено как покушение на завоевания Октябрьской революции и дискредитацию большевистской партии. В 1940 году в результате террористической акции, организованной и успешно проведенной тайными сотрудниками НКВД, Троцкий был убит ледорубом в личном кабинете, в собственном доме в Мексике.

Троцкий был пламенным и талантливым оратором. На его выступления собирались тысячи слушателей. Однако к тому, что он говорил, относились с известным мужицким недоверием и подозрительностью. В 1920-х годах среди пролетарского населения советской России было широко распространено крылатое выражение «Свистит, как Троцкий». Впрочем, оно не вполне точно отражало подлинное отношение слушателей к ораторам, подобным Троцкому. В арсенале городского фольклора имеется другой вариант этого выражения, где слово «свистит» заменено более точным, хотя и вульгарным синонимом. Кстати, в Большом словаре русского жаргона фамилии Троцкий соответствует синоним «Болтун». Понятно, что к многочисленным однофамильцам того самого, конкретного Троцкого этот синоним никакого отношения не имеет.

В Петербурге с Троцким связана любопытная легенда, которая витает над одним из крупнейших универмагов города — Домом ленинградской торговли, или ДЛТ, как его более часто привычно называют петербуржцы. Аббревиатура ДЛТ появилась в 1965 году, когда на базе нескольких магазинов по продаже промышленных товаров была организована разветвленная торговая фирма «Дом ленинградской торговли».

Между тем, интригующая аббревиатура, легко сходящая за известные инициалы Льва Давидовича Троцкого, породила множество ассоциаций. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Уж если и называть таким образом торговое заведение, то уж никак не Дом ленинградской торговли (ДЛТ), а Ленинградский дом торговли (ЛДТ). Но, как на зло, Лев Давидович Троцкий объявляется врагом народа и изгоняется из священных рядов большевистской партии. И если оставить безупречно правильную аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП(б), да еще в недавнем прошлом и председателю Петросовета? За это можно и поплатиться. И тогда, в непростых условиях беспощадной и бескомпромиссной идеологической борьбы якобы и пошли на дешевый трюк, поступившись общепринятой логикой и обыкновенными правилами письма.

Но если Лев Троцкий, согласно фольклору, был всего лишь внуком бастарда, то Сталин, по интригующим и не менее фантастическим легендам, был бастардом в первом поколении.

Согласно официальным сведениям, Сталин родился в семье сапожника и швеи — Бесо и Кеке Джугашвили. Отец Сталина, как утверждала его мать, был «жестоким пьяницей и постоянно пил». Правда, поговаривали, что подлинным его отцом был некий «богатый торговец и местный чемпион по борьбе». Позже ходили и другие легенды о настоящем отце Иосифа. Судя по фольклору, он и сам этого не отрицал, и с интересом рассматривал все версии — от Александра III до Пржевальского.

Почетный член Академии наук и почетный гражданин Петербурга, известный путешественник и исследователь Средней Азии Николай Михайлович Пржевальский стал героем петербургского городского фольклора, благодаря своему удивительному внешнему сходству с Иосифом Сталиным, особенно заметным при взгляде на памятник Пржевальскому в Александровском саду. Причем, интересно, что заметили это сходство только после смерти вождя всех народов и покровителя всех путешественников в 1953 году, хотя памятник установлен давно, в 1892 году. Это и понятно. Изображения вождя, еще совсем недавно тиражируемые в миллионах экземплярах на бумаге, холсте, в камне и бронзе, начали постепенно исчезать с улиц и площадей Ленинграда. А тут, в самом центре, на видном месте, и так похож.

И родилась одна из самых невероятных ленинградских легенд. Будто бы однажды, путешествуя по Средней Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной Георгиевной — будущей матерью Сталина, и осчастливил ее, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка. Поди проверь. Но вот уже многие годы у основания памятника великому путешественнику появляются букетики цветов. Говорят, их приносят пожилые женщины — верные и твердые последовательницы Сталина.

Смущает только верблюд у подножия памятника. Карликового размера чуть ли не миниатюрный верблюд прилегший отдохнуть на землю у подножия памятника, кажется случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Таким, впрочем, верблюд казался и при установке памятника. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще тогда указывало городским властям на нецелесообразность образа «корабля пустыни» в непосредственной близости с морским символом Петербурга — Адмиралтейством. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества. На настойчивые вопросы туристов: «А верблюд-то почему?», современные молодые экскурсоводы со знанием дела отвечают: «А это символ долготерпения русского народа». И рассказывают легенду о каком-то «придурковатом полковнике», который в 1950-х годах, проходя Александровским садом к Главному штабу, где ему довелось служить, у памятника Пржевальскому переходил на строевой шаг и отдавал честь великому путешественнику.

Говорить об отношении советского человека к Сталину не просто. С одной стороны мы знаем о беззаветной преданности «отцу народов», образцы которой в миллионах экземплярах плакатов и газет тиражировала советская пропагандистская машина, с другой — в арсеналах городского фольклора сохранились примеры иной «любви» к «вождю всего прогрессивного человечества». Начнем с того, что эта любовь была, что называется, взаимной. Говорят, будто во время похорон Надежды Аллилуевой Сталин сказал: «Она умерла, и вместе с ней — последние теплые чувства к людям». Еще рассказывают, что в ожидании демонстрации трудящихся, стоя на трибуне мавзолея, он говорил своим соратникам: «Сейчас бараны пойдут».

Пренебрежение к людям, как правило, характерно для уголовников. Не случайно Сталин в криминальной среде пользовался известным авторитетом. Там его почтительно называли: «Ус», «Усатый» или «Пахан». Памятуя о прошлом экспроприатора Кобы, в этом не было ничего удивительного. Уголовники гордились им и любили выкалывать на груди его профиль. И если попадали в руки милиции, и их начинали бить, то тут же рвали рубашки на груди. Знали: бить по Сталину не будут, не важно, из страха, или из почтения.

Образ пахана в облике Сталина смыкается с образом Антихриста, каким видели Сталина еще в начале XX столетия. Известно, что существует множество гипотез, касающихся тайны Тунгусского метеорита, поразившего воображение землян в 1908 году. Но в народе падение метеорита объясняли более чем просто. Это знак беды, «предвестник пришествия в Россию Антихриста». Таким Антихристом и был Сталин, о котором еще при первом аресте писали в протоколах осмотра арестованного Иосифа Джугашвили: «на ноге не хватает одного пальца». А это, как хорошо знали в народе, и считалось одной из главных примет Антихриста.

Вот какой титул придумал для Сталина Владимир Аршакуни: «Гиениальный вождь каннибалиссимус Сталин». Эта виртуозная литературная конструкция прекрасно корреспондирует простонародному анекдоту, родившемуся в рабочей курилке. «Папа, кто такой Сталин?» — «Наш вождь». — «А я думал, что вожди бывают только у дикарей».

Сталин умер при загадочных, до сих пор не вполне ясных обстоятельствах 5 марта 1953 года. По сложившейся языческой большевистской традиции его тело было выставлено рядом с Лениным в Мавзолее на вечное всеобщее обозрение. Однако в 1961 году на съезде КПСС его решили вынести из мавзолея и похоронить у Кремлевской стены. Сделать такое неожиданное предложение делегатам съезда поручили главе ленинградской партийной делегации. Слово предоставили старейшей большевичке. С трибуны съезда она продемонстрировала на весь мир пример социального заказа на фольклор. Обращаясь к делегатам, престарелая революционерка дребезжащим голосом рассказала, что вчера ночью к ней во сне явился незабвенный Владимир Ильич Ленин и сказал, что ему не хочется лежать рядом с человеком, принесшим столько горя народу. Понятно, что после этого кремлевский зал разразился громом одобрительных аплодисментов.

Вздох облегчения, с которым была встречена смерть Сталина, был не сразу услышан в море искреннего плача, разлившегося по стране. Но, в конце концов, и он дошел до слуха рыдающего человечества. По-разному это отразилось в фольклоре. Приведем анекдот: Когда Сталина внесли в мавзолей, Ленин сказал: «Никогда не думал, что ЦК партии подложит мне такую свинью». Вслед за Лениным высказался и народ: «Сталин умер, ну и культ с ним!»

9

Из бастардов, оставивших значительный след в русской культуре и одновременно ставших героями петербургского городского фольклора, следует отметить два имени. Это поэт Василий Андреевич Жуковский и художник Орест Адамович Кипренский. Они были современниками, и даже родились с разницей всего в один год. Оба были неисправимыми романтиками. Один в поэзии, другой — в живописи.

Поэт, переводчик, один из основоположников романтического направления в русской литературе Василий Андреевич Жуковский родился при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых красивых легенд старого Петербурга. Один крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» — «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась», — пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин, как оказалось, шутить не собирался, и когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», — сказал он, легко толкнув девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

В 1783 году она родила мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец не хотел. И Бунин нашел выход. В то время у него жил небогатый киевский купец А. Г. Жуковский. Его уговорили усыновить сына Сальхи и Бунина. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия — Жуковский. А заодно и отчество — Андреевич.

Перед смертью Бунин во всем признался своей законной жене и попросил позаботиться о сыне. Супруга согласилась. Она отдала мальчика в Благородный пансион при Московском университете, директором которого был в то время старый знакомый покойного Бунина.

В Петербург Жуковский впервые попал в 1796 году. В начале 1820-х годов оказался на придворной службе на самых разных должностях — сначала чтецом при вдовствующей императрице Марии Федоровне, а затем воспитателем наследника престола — будущего императора Александра II.

В литературе Жуковский прославился своими поэмами и балладами. Особенно известными стали патриотическое стихотворение «Певец во стане русских воинов» и романтическая поэма «Светлана». Поэма посвящалась племяннице Жуковского Александре Воейковой. После этого в Петербурге ее прозвали «Светланой». Такое же прозвище присвоили и самому Жуковскому, в то время когда он был членом литературного кружка «Арзамас». Жуковский был искренним и преданным другом Пушкина. Он исключительно много сделал для поэта и его семьи в последние дни его жизни и особенно после его кончины.

В 1841 году отношения Жуковского с императорской семьей ухудшились, и он попросился в отставку. Затем уехал за границу. Умер в Баден-Бадене. Прах поэта перевезли в Петербург и захоронили в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры. Над могилой Жуковского установлен памятник в виде саркофага, исполненный скульптором П. К. Клодтом. На памятнике обстоятельная надпись: «В память вечную знаменитого певца в стане Русских воинов Василия Андреевича Жуковского, родившегося в Белеве 29 генваря 1783, скончавшегося в Бадене 12 апреля 1852 года. Воздвигнут стараниями и приношениями почитателей бессмертных трудов его и дарований». И, как оказалось впоследствии, это тоже одна из легенд, которая настигла Жуковского в его посмертной жизни. Как мы уже знаем, поэт родился не в городе Белеве, а в селе Мишенском.

Известный художник, основоположник романтизма в русской портретной живописи XIX века Орест Адамович Кипренский родился в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Он был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова от дворовой женщины Анны Гавриловой. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенды о происхождении необычной фамилии, имени и отчества художника. По одной из них, первоначально фамилию мальчику дали по селу Копорье, где ребенка крестили — Копорский. Затем Дьяконов выдал Анну замуж за дворового человека Адама Карловича Швальбе, который усыновил мальчика, дал ему отчество, но отказался дать свою фамилию. Фамилия Копорский была изменена на Кипренский, когда способного ребенка в возрасте шести лет по ходатайству его биологического отца Дьяконова отдали в Академию художеств. Будто бы от кипрея, известного в народе как копорский чай. Напомним читателю, что и название села Копорье произошло от того же кипрея, из листьев которого в старину изготавливали чай. Помните старинную поговорку: копорское крошево и кисло и дешево?

По другой легенде, фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты — Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

В Академии художеств Кипренский проявил блестящие способности. В то же время юноша отличался взрывным свободолюбивым характером, за что частенько получал порицания. Из-за того же характера, если верить фольклору, однажды жизнь Кипренского могла резко измениться. Он чуть не бросил учебу в Академии. Произошло это будто бы из-за страстной любви к некой барышне, которая в присутствии молодого штатского художника неосторожно заявила, что обожает военных. Кипренский тут же подал заявление о зачислении на военную службу. И сделал это, как утверждает легенда, самым экстравагантным способом. Во время парада войск на площади у Зимнего дворца, в мундире воспитанника Академии художеств, он бросился к ногам лошади императора Павла I. Дерзкий и неожиданный поступок юноши так напугал Павла, что он приказал гвардейцам оттащить «этого сумасброда». Понятно, что после этого ни о каком прошении в адрес императора не могло быть и речи. Считается, что только это и спасло русскую живопись от потери одного из своих виднейших представителей.

10

Строго определенные границы заданной темы, связанной исключительно с Петербургом и только с его городским фольклором, не позволили автору расширить список подлинных или предполагаемых бастардов, сыгравших более или менее значительную роль в истории нашего города. Но даже представленный в узких рамках журнального очерка список впечатляет размахом общественной деятельности носителей этого некогда уничижительного статуса — бастарда. Среди них есть коронованные и титулованные особы, признанные гении, аристократы духа и законченные авантюристы, врожденные карьеристы и бессребреники. Все они, обедненные родительским и общественным вниманием, тем не менее, обогатили нашу цивилизацию бескорыстным служением и беспрецедентными творческими открытиями.

И не только. Выходя замуж или женившись, они основывали новые или продолжали старые роды, становились носителями широко известных и знаменитых фамилий. Например, многочисленные потомки Ломоносова породнились с Раевскими, Орловыми, Волконскими, Гагариными, Кочубеями. И без того ветвистые генеалогические древа, от поколения к поколению разрастаясь, давали новые и новые побеги, вселяя надежду на непрерывность и бесконечность бытия, в заданном векторе которого бастарды занимают равные со всеми остальными почетные места. Остается только надеяться, что эти звенья не будут нами же вырваны из общей цепи, как это уже не однажды бывало в истории.

Лермонтовские адреса фольклорной летописи Петербурга

№ 10, 2014 г.

1

Как это ни грустно констатировать, плодоносные зерна Золотого века русской литературы прорастали на почве, щедро удобренной прахом предшественников. Державин благословил Пушкина, «в гроб сходя», негасимая звезда Лермонтова вспыхнула на небосводе отечественной поэзии на следующий день после трагической гибели Пушкина.

Лермонтов был младшим современником Пушкина. К моменту его трагической гибели Лермонтову исполнилось 22 года.

Как утверждает современный школьный фольклор, «Лермонтов родился у бабушки в деревне, когда его родители жили в Петербурге». Как всегда, и в этой шутке есть значительная доля правды. Лермонтов рано остался без родителей и в детские годы воспитывался у своей бабушки со стороны матери — Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожденной представительницы древнего дворянского рода Столыпиных. Бабушка была женщиной властной, а порой и жесткой, особенно по отношению к крепостным. В ее имении Тарханах, где воспитывался юный поэт, бывали случаи продажи крестьян, ссылки их в Сибирь, сдачи в солдаты. Но внука своего она любила беззаветно и в его юношеские годы сопровождала во всех перемещениях по стране, включая поездку на Кавказ для поправления здоровья Мишеньки. Даже когда Лермонтов приехал из Москвы в Петербург и поступил учиться в Школу гвардейских подпрапорщиков, бабушка сняла квартиру поблизости от школы, там же, на Мойке. Затем поселилась в доме № 61 по Садовой улице, так же в снятой специально квартире к очередному приезду Арсеньевой в Петербург.

Михаил Лермонтов происходил из старинного шотландского рода, один из представителей которого поручик не то Георг, не то Джорж Лермонт служил наемником в польской армии. В 1613 году он был взят в плен русскими при захвате крепости Белая и в числе прочих поступил на службу к царю Михаилу Федоровичу. Вскоре плененный поручик перешел в православие и под именем Юрия Андреевича стал родоначальником русской дворянской фамилии Лермонтовых. В чине ротмистра рейтарского строя он погиб при осаде Смоленска в 1634 году.

В свою очередь этот предок Лермонтова вел свое происхождение от некоего полумифического Томаса Лермонта, в роду которого, как утверждают легенды, еще в далеком XIII веке был шотландский поэт, «получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы». У Лермонтова этот волшебный дар проявился столь рано, что уже к семнадцати годам в его творческом багаже было около трехсот написанных стихов, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ.

Впрочем, существует еще одна легенда, в которую поэт верил в ранней юности. Будто бы его родословная ведет свое начало от испанского государственного деятеля начала XVII века Франсиско Лермы. Эти фантазии отразились в написанной им драме «Испанцы».

В юношеские годы Лермонтов любил сравнивать свою будущую судьбу с судьбой английского поэта Джорджа Байрона, покорившего своим творчеством всю Европу и считавшегося в то время образцом для всех поэтов. В «Автобиографических заметках» Лермонтов прямо писал о сходстве своей биографии с биографией британского лорда: «Его матери в Шотландии предсказала старуха, что он будет великий человек и будет два раза женат». Во время кавказского путешествия его бабушке некая старуха действительно предсказала то же самое про него.

Я молод; но кипят на сердце звуки,

И Байрона достигнуть я б хотел;

У нас одна душа, одни и те же муки;

О если б одинаков был удел!..

Стихи, написанные Лермонтовым в 16-летнем возрасте, окажутся прямо-таки пророческими. В 1832 году в училищном манеже Школы гвардейских подпрапорщиков лошадь ударит Лермонтова в правую ногу и расшибет ее до кости. После этого Лермонтов долго прихрамывал, что вновь сближало его со своим кумиром, который, как известно с рождения хромал, что в свете придавало ему еще больше романтического шарма.

В сложной и довольно запутанной системе генеалогических связей русских дворянских родов Лермонтов приходился пятиюродным братом жене Пушкина Наталье Николаевне.

В еще более давнем родстве, уходившем своими корнями за древнее, смутное и едва различимое десятое колено, Лермонтов находился в родстве и с самим Пушкиным. Правда, это не более чем предположение, которое в известных обстоятельствах вполне могло бы стать легендой. Дело в том, что дед Лермонтова Иван Боборыкин был женат дважды. Одной из его жен была Евдокия Пушкина. А вот от какой жены родилась мать Лермонтова, до сих пор так и не установлено. Если от Евдокии, то Михаил Юрьевич Лермонтов является племянником Александра Сергеевича Пушкина в одиннадцатом колене. Впрочем, ни Пушкин, ни Лермонтов об этом ровно ничего не знали. Как не догадывалась о своем пятиюродном брате и Наталья Николаевна.

2

Как мы уже говорили, один из первых петербургских адресов Лермонтова находится на Садовой улице, в доме № 61. В XIX веке дом принадлежал княгине Шаховской и имел адрес: Третья Адмиралтейская часть, четвертый квартал, № 307. Во времена Лермонтова дом был трехэтажным, четвертый и пятый этажи надстроили соответственно: в 1875 году по проекту архитектора Ф. И. Черненко и в 1903-м — по проекту архитектора Л. П. Андреева. До 1917 года эта часть современной Садовой улицы называлась Большой Садовой.

Впервые в Петербург Лермонтов приехал в 1832 году, бросив учебу в Московском университете. Выданное ему свидетельство говорит об увольнении из Университета «по прошению», то есть по собственному желанию. Однако, если верить преданиям, прошение было вынужденным из-за «частых столкновений с московскими профессорами». Свое образование он собирался продолжить в столичном университете. Но петербургские чиновники отказались засчитать Лермонтову два года его учебы в Москве, и тогда Лермонтов решил избрать военную карьеру. Осенью того же года «недоросль из дворян Михайла Лермонтов» был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

История этого известного военного заведения восходит к 9 мая 1823 года, когда приказом императора Александра I в Петербурге была основана Школа гвардейских подпрапорщиков для обучения молодых дворян, «поступавших в гвардию из университетов или частных пансионов и не имевших военной подготовки». Первоначально школа располагалась в казармах лейб-гвардии Измайловского полка на набережной Фонтанки, 120. С 1825 года школе предоставляется дворец графов Чернышевых, сооруженный архитектором Жаном Батистом Мишелем Валлен-Деламотом в 1766–1768 годах на Мойке у Синего моста. Построенный в формах раннего классицизма, он принадлежал к числу лучших творений этого зодчего.

В 1839–1844 годах придворным архитектором А. И. Штакеншнейдером на месте дворца Чернышева был построен Мариинский дворец. Дворец строился в качестве своеобразного подарка императора Николая I своей любимой дочери Марии к ее бракосочетанию с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским. Между прочим, если верить легендам, внешний облик великой княгини Марии Николаевны архитектор пытался придать внутренней архитектуре знаменитой ротонды дворца. Насколько это удалось, сказать трудно, но современники вроде бы это сходство улавливали. В 1845 году молодые поселились во дворце.

Через десять лет Николай I умирает, а еще через четыре года перед окнами Мариинского дворца появляется конный монумент царя. И тогда, согласно распространенной в свое время в Петербурге легенде, впервые увидев памятник, стоящий спиной к окнам ее покоев, Мария вдруг решила, что отец отвернулся именно от нее. Усомнившись в искренности чувств давно почившего родителя, она навсегда покинула дворец. Долгое время он пустовал, пока в 1884 году не был приобретен в казну. Его приспособили для заседаний Государственного совета.

Прошло еще два десятилетия, и Мариинский дворец вновь окутывает загадочный флер романтической легенды. На этот раз она связана с таинственными слухами о любви наследника престола цесаревича Николая к юной балерине Мариинского театра Матильде Кшесинской. Согласно этой легенде, будучи уже императором, Николай II одаривал свою прекрасную фаворитку особняками, один из которых стоял напротив Зимнего дворца на Петербургской стороне. Между Зимним дворцом и особняком Кшесинской был якобы проложен подземный ход. Говорили, что до самого начала строительства особняка император пытался отговорить свою возлюбленную от переезда на противоположный берег Невы и даже предлагал ей поселиться в Мариинском дворце. Но, как рассказывает легенда, капризная дама не согласилась на это предложение, сославшись на то, что два императора на своих бронзовых конях уже повернулись спиной к Мариинскому дворцу, и ей вовсе не хочется, чтобы к ним присоединился третий. К памятнику императору Николаю I, о котором, если, конечно, верить фольклору, говорила великая княгиня Мария, Матильда Кшесинская присовокупила и памятник Петру I, расположенный по другую сторону Исаакиевского собора, но тоже обращенный спиной к Мариинскому дворцу.

С тех пор Мариинский дворец вплоть до настоящего времени продолжает обслуживать административные нужды государства. В 1906–1907 годах архитектор Л. Н. Бенуа перестраивает интерьеры дворца для размещения в нем Государственной думы. В советское время Мариинский дворец занимал Исполнительный комитет Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся. Сегодня в нем работает петербургская Городская дума.

Но вернемся в год поступления Михаила Лермонтова в Школу гвардейских подпрапорщиков. Необузданный и вызывающе дерзкий характер «недоросля из дворян» очень скоро проявился и здесь. Согласно некоторым легендам, находясь в школе, Лермонтов написал первую в подобном жанре кадетскую песню «Звериада», которую затем распевали выпускники всех петербургских кадетских училищ и варианты которой во множестве ходили в списках по Петербургу. В «Звериаде» высмеивались все должностные лица училища, начиная с прислуги и кончая директором.

Название скандальной песни восходило к давним неписаным обычаям школы. Согласно этим, как они выражались, «славным училищным традициям», подразумевалось полное подчинение младших «школьников» первого года обучения старшим, перешедшим во второй год обучения. Все это регулировалось исторически сложившимися правилами. Юнкера младшего курса с момента появления в училище назывались «сугубыми зверями» и поступали в полное распоряжение старшего курса. В школе были даже разные лестницы для старших, именовавшихся «корнетами», и младших «зверей». Из четырех дверей, ведших в спальни, где юнкера располагались повзводно, две были «корнетскими». Зеркала-трюмо, стоявшие там, вообще принадлежали только старшим. Пользоваться ими младший курс не имел права. То же самое относилось и к курилке, где на полу имелась борозда, по преданию, проведенная шпорой Лермонтова и потому именовавшаяся «Лермонтовской». За эту сакральную черту «зверям» доступ был просто запрещен. Кроме того, юнкер первого года обучения был обязан выполнить беспрекословно все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение.

Лермонтову приписывается и авторство некоторых куплетов уникальной рукописной поэмы под названием «Журавель», начинавшейся словами: «Соберемся-ка, друзья, / И споем про журавля. / Жура-жура, жура мой, / Журавушка молодой». Более двух столетий среди кадет, солдат и офицеров училищ и гвардейских полков из поколения в поколение передавались эти зарифмованные казарменные байки и шутки. Куплеты посвящались почти всем гвардейским полкам и военным училищам России. Поэма постоянно совершенствовалась и дополнялась. Но куплеты, становясь составной частью собственно поэмы, тем не менее не прекращали своей самостоятельной жизни. В устах петербуржцев XVIII, XIX и начала XX века они становились пословицами, поговорками, прибаутками, дразнилками, которыми широко пользовались в обществе. Вот только некоторые из них: «Вечно весел, вечно пьян ее величества улан»; «Все измайловские рожи на кули овса похожи»; «Лейб-гусары пьют одно лишь шампанское вино»; «Разодеты, как швейцары, царскосельские гусары». И так далее в том же духе.

Кроме Лермонтова, авторство отдельных куплетов «Журавля» в разное время приписывалось Г. Р. Державину, А. И. Полежаеву и другим представителям военной молодежи, ставшим впоследствии знаменитыми поэтами. Однако кто бы ни были подлинные авторы куплетов «Журавля», они сумели сохранить пословичную форму и глубоко фольклорный характер первоначальных устных текстов. Всего в полном тексте «Журавля», говорят, было более ста куплетов. Поэма начиналась традиционным былинным зачином:

Соберемся-ка, друзья,

И споем про журавля.

Начнем с первых мы полков —

С кавалергардов-дураков.

Кавалергарды-дураки

Подпирают потолки.

Не забудем так же и того, что Школа гвардейских подпрапорщиков была мужским закрытым учебным заведением, в котором кипящие в юношеских жилах возрастные страсти не могли найти иного выхода, как в запретных любовных играх между сверстниками. За это строго наказывали вплоть до отчисления из училища. Но, как известно, запреты никогда ни к чему хорошему не приводили. Более того, мальчики демонстративно гордились предоставленными им возможностями на время становиться девочками. Об этом можно судить по сохранившимся текстам фривольных кадетских песен, приводить которые мы не будем из-за их избыточной откровенности.

По окончании школы корнет Лермонтов был зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк. Характер его не изменился. Его не покидали юнкерский разгул и забиячество. Он ни в чем не отставал от товарищей, являлся первым участником во всех холостяцких пирушках и похождениях. Этому в немалой степени способствовали давние гвардейские традиции, царившие в полку. Полк формировался из дворян, «лучшими людьми других армейских полков и иностранцами красивой наружности и высокого роста». Полковой эскадрон и его конвойные команды несли охрану императорских величеств. Квартировал Гусарский полк в пригороде Царского Села — Софии, вблизи загородной царской резиденции, и постоянно участвовал в официальных церемониях и дворцовых развлечениях. Придворные балы, концерты, парковые затеи и празднества не обходились без участия лейб-гусар. Прилипшее к ним прозвище «Царскосельские швейцары» вполне соответствовало не только их общественному статусу и пышному раззолоченному виду их парадных мундиров, но и поведению.

Вот как характеризует гусар герой пушкинской повести «Выстрел» Сильвио: «Вы знаете, что я служил в*** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня как на необходимое зло…» Пушкин знал, что писал. Напомним, что, еще будучи лицеистом, он дружил с офицерами Гусарского полка и хотел даже после окончания учебного заведения поступить в этот полк.

Таким же гулякой рисует героя поэмы «Тамбовская казначейша» штаб-ротмистра Гарина и Лермонтов. Правда, Гарин офицер Уланского полка, но в контексте нашего рассказа это не имеет значения:

Он был мужчина в тридцать лет;

Штаб-ротмистр, строен, как корнет;

Взор пылкий, ус довольно черный;

Короче, идеал девиц,

Одно из славных русских лиц.

Он все отцовское именье

Еще корнетом прокутил;

С тех пор дарами Провиденья,

Как птица Божия, он жил.

Кстати, это тот Гарин, который играл в карты с тамбовским казначеем и однажды выиграл у него… жену.

Кроме того, как вспоминал Фаддей Булгарин, в большой моде тогда было вызывающее, демонстративное, так называемое «буйство» в общественных местах. Выражалось оно в разных поступках. Например, считалось геройством «наступить на ногу человеку, лично неприятному, и не извиниться; говорить дерзости в глаза начальству; хлопать или шикать в театре наперекор общему мнению». Только благодаря гусарам петербургская мифология обогатилась такими фразеологизмами с негативным оттенком, как «гусарить», «пить как гусары» и даже «гусарский насморк» — эвфемизм, означающий случайно подхваченную венерическую болезнь, как бы облагороженную своеобразно понятым общественным статусом лейб-гвардейцев. А ведь в николаевское время только в Петербурге и его ближайших окрестностях квартировали аж 12 гвардейских полков.

Ко всему сказанному добавим, что моральная атмосфера, царившая в императорской гвардии, в которую окунулся Михаил Лермонтов по окончании школы, мало чем отличалась от жизни кадет в закрытых военных заведениях. В Гусарском полку он вел себя так же вызывающе, как и в школе, за что неоднократно попадал под арест. Например, ему ничего не стоило оскорбить острой, а чаще всего ядовитой и злой эпиграммой кого-нибудь из знакомых, а потом ждать, когда тот оскорбится и начнет выяснять с ним отношения.

3

Провокационная армейская жесткость полковых гусарских обычаев в известной степени смягчалась близостью столицы, куда часто отлучался Лермонтов для посещения театров, светских собраний и литературных салонов. Салоны в те времена занимали заметное место в культурной жизни Петербурга. Их посещение порой становилось едва ли не обязательным признаком общественного признания, паролем в клановой системе «свой — чужой».

Между тем первые впечатления от Северной столицы у Лермонтова были тягостными:

Там жизнь грозна, пуста и молчалива,

Как плоский берег Финского залива.

Тональность этих строчек станет определяющей практически во всем творчестве Лермонтова, хотя позже он назовет Петербург «совершенно европейским городом и владыкой хорошего тона». Но пока:

Увы! как скучен этот город

С своим туманом и водой!..

Куда ни взглянешь, красный ворот,

Как шиш, торчит перед тобой;

Нет милых сплетен — все сурово,

Закон сидит на лбу людей.

Одним из самых «петербургских» произведений Лермонтова считается его неоконченный роман «Княгиня Лиговская». Действие романа разворачивается в совершенно конкретных и реальных декорациях Петербурга — на Невском и Вознесенском проспектах, Екатерининском канале и Миллионной улице. Героиня романа жила на Фонтанке, в доме № 32. В петербургском городском фольклоре этот дом, перестроенный уже после гибели поэта архитектором А. И. Штакеншнейдером для графа Г. Г. Кушелева-Безбородко, связан и с другим произведением Лермонтова — «Героем нашего времени». До сих пор в литературном Петербурге его называют «Домом Печорина».

В историю русской литературы вошел и особняк пушкинского приятеля Василия Васильевича Энгельгардта на Невском проспекте, 30, в помещениях которого ныне находится Малый зал консерватории имени М. И. Глинки. Энгельгардт славился своим острым языком, сочинял забавные куплеты, которые распространял в устной и письменной форме по всему Петербургу. Он был известным меценатом и организатором модных маскарадов. События драмы Лермонтова «Маскарад» происходят именно здесь.

Известный исследователь творчества Лермонтова Ираклий Андроников рассказывает легенду о том, что перед отъездом на Кавказ Лермонтов заехал проститься с друзьями в гостеприимный дом Карамзиных на Моховой улице, 41. Там, стоя у окна, он будто бы загляделся на проплывающие над Фонтанкой весенние тучи. И будто бы тут же сочинил и прочитал стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,

С милого севера в сторону южную.

Однако негативное отношение к Петербургу как таковому вовсе не означало отрицания его светского общества, к соприкосновению с которым Лермонтов инстинктивно стремился. Посещение литературных салонов, светских раутов и вечеров входило в обязательный ритуал этого общения.

Хозяйкой одного из салонов, которые посещал Лермонтов, была Александра Осиповна Смирнова-Россет. В пушкинское время на участке № 48 по Литейному проспекту стоял дом Апраксиной. Сюда в 1832 году, сразу после свадьбы въехала молодая чета Смирновых-Россет. До этого Александра Осиповна Россет, будучи фрейлиной императрицы, жила то в Зимнем, то в Аничковом дворце. Любовь к литературе и искусствам в ней зародились еще в учебных классах Екатерининского института, который она закончила. Став фрейлиной, она ухитрялась время от времени устраивать литературные собрания в тесных казенных фрейлинских комнатах Зимнего дворца. А когда вышла замуж за чиновника Министерства иностранных дел Николая Михайловича Смирнова и переехала в собственную квартиру на Литейном, то стала собирать своих друзей — литераторов и художников — уже регулярно.

В 1828 году с Александрой Осиповной Смирновой-Россет познакомился Пушкин, с которой затем долгие годы постоянно общался. Среди ее друзей были: Петр Андреевич Вяземский, Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович Тургенев и многие другие лучшие представители русской культуры. Она была исключительно наблюдательна и умна, ее остроумия побаивались сильные мира сего, а ее тонкий поэтический вкус изумлял и восхищал ценителей литературы.

Как утверждают современники, все поэты желали с ней сблизиться, быть для нее необходимыми собеседниками, а может быть, и не только собеседниками. Не избежал этого желания и Лермонтов. Александре Осиповне он посвятил грустные стихи:

В просторечии невежды

Короче знать я вас желал,

Но эти сладкие надежды

Теперь я вовсе потерял.

Без вас — хочу сказать вам много,

При вас — я слушать вас хочу,

Но молча вы глядите строго,

И я, в смущении, молчу!

Что делать? — речью безыскусной

Ваш ум занять мне не дано…

Все это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно.

В этом стихотворении столько недосказанности и недомолвок, что невольно приходит на память бытовавшая в Петербурге легенда о тайной страсти, плодом которой будто бы стала дочь Смирновой и Лермонтова, которой мать присвоила символическое имя — Надежда.

По материнской линии Александра Осиповна происходила из старинного грузинского рода Цициановых. Ее отцом был французский эмигрант О. И. Россет, служивший в начале XIX века комендантом одесского порта.

По-разному называли друзья эту замечательную женщину. С одной стороны она была «Смирнихой» или «Смирнушкой», с другой — «Своенравной Россети», «придворных витязей гроза». Но и в том, и в другом случае она оставалась «Донной Соль». Буквально все современники отмечали ее острый язык, и поэтому прозвище Донна Соль, данное ей в значении: «лучшая представительница общества», частенько воспринималось и в смысле: острая приправа. Не зря поэт Востоков воскликнул однажды:

Вы — Донна Соль, подчас и Донна Перец!

Но все нам сладостно и лакомо от вас.

В скобках заметим, что прозвище Донна Соль — это всего лишь остроумный каламбур, этимологически восходящий к имени главной героини популярной на русской сцене драмы Виктора Гюго «Эрнани» — Donna Sol. К русскому названию пищевой приправы это имя никакого отношения не имеет, хотя происхождение и того и другого одно и то же и напрямую связано с названием центрального тела Солнечной системы — Солнца.

Но и перечисленный нами список поэтических характеристик, адресованных этой удивительной женщине, далеко не полон. Можно добавить, что некоторые считали ее «синим чулком», в то время как другие — «академиком в юбке».

Между тем она обладала сложным и противоречивым характером, что и отразилось в городском фольклоре. В петербургских великосветских салонах ее одновременно называли и Южная Ласточка, и Северная Рекамье. Известная французская красавица Жюли Рекамье была хозяйкой знаменитого литературно-политического салона в Париже. Ее благосклонности тщетно домогались многие представители высшего света, однако она умела держать дистанцию и предпочитала верную дружбу случайным связям с временными любовниками.

Среди театральных, музейных, выставочных и других художественных адресов Петербурга на площади Искусств есть и литературные. В первую очередь это дома № 3, № 5 и № 4, в которых последовательно жили известные меценаты, музыканты и музыкальные деятели, братья, графы Михаил и Матвей Юрьевичи Виельгорские. Последний из этих домов — № 4, так и вошел в историю Петербурга под названием «Дом Виельгорского». Один из братьев, Матвей Юрьевич, известный виолончелист, был среди учредителей Русского музыкального общества. Другой — Михаил Юрьевич Виельгорский, композитор-любитель и хозяин литературно-музыкального салона, был ближайшим другом Пушкина. По общему мнению, он слыл одним из самых заметных представителей пушкинского Петербурга.

«Гениальнейший дилетант», как характеризовали его практически все современники, Михаил Виельгорский был сыном польского посланника при екатерининском дворе в Петербурге. При Павле I Михаил Виельгорский отмечается знаком высшего расположения императора: вместе с братом его пожаловали в кавалеры Мальтийского ордена. Виельгорский широко известен в масонских кругах Петербурга как «Рыцарь Белого Лебедя», он состоял «Великим Суб-Префектом, Командором, а в отсутствие Великого Префекта правящим капитулом Феникса». В его доме проходили встречи братьев-масонов ордера.

Кроме масонских собраний, Виельгорский устраивал регулярные литературные вечера. На них бывали Гоголь, Жуковский, Вяземский, Пушкин, Глинка, Карл Брюллов и многие другие представители русской культуры того времени, в том числе и Михаил Лепмонтов. Дом его на углу Михайловской площади, как тогда называлась площадь Искусств, и Итальянской улицы в Петербурге называли «Ноевым ковчегом». Многие произведения литературы, если верить преданиям, увидели свет исключительно благодаря уму, интуиции и интеллекту Михаила Юрьевича. Рассказывают, что однажды он обнаружил на фортепьяно в своем доме оставленную случайно Грибоедовым рукопись «Горя от ума». Автор комедии к тому времени еще будто бы не решился предать ее гласности, тем более отдать в печать. И только благодаря Виельгорскому, который тут же по достоинству оценил ее и «распространил молву о знаменитой комедии» по Петербургу, Грибоедов решился ее опубликовать.

Известно также предание о том, что, склонный к мистике, старый масон Михаил Виельгорский поведал Пушкину историю об ожившей статуе Петра, которая так поразила поэта, что не давала ему покоя вплоть до известной осени 1833 года, когда в болдинском уединении он начал писать поэму «Медный всадник». Во время страшного наводнения 1824 года Пушкина в Петербурге не было, и многочисленные, исключительно важные подробности стихийного бедствия, которые он включил в поэму, так же поведал ему Михаил Виельгорский.

Посещал Лермонтов и салон княгини Евдокии Ивановны Голицыной. Она была дочерью сенатора Измайлова, вышедшей замуж за известного в Петербурге «дурачка» князя Голицына и вскоре оставившая его. Голицына вошла в петербургскую мифологию благодаря предсказанию, под впечатлением которого прожила всю свою долгую жизнь и которое было широко известно в пушкинском Петербурге. Некая цыганка еще в юности предсказала княгине, что та умрет ночью, во сне. И тогда в качестве борьбы со смертью Авдотья Голицына выбрала простой и, как оказалось, вполне эффективный способ. Княгиня перестала спать по ночам, отсыпаясь днем и организуя светскую жизнь в собственном доме с наступлением ночи.

Ее дом на Миллионной улице, 30 славился роскошью и гостеприимством. В разное время, кроме Лермонтова, его посещали Петр Вяземский и Василий Жуковский, Александр Грибоедов и Александр Пушкин и Александр Тургенев. В Петербурге Голицыну прозвали: Княгиня Полночь, Принцесса Ночи, по-французски Princesse Nocturne. Ни разу она не изменила своему образу жизни, ни разу не дала смерти застать себя врасплох. Даже для Петербурга, жизнь которого отличалась многообразием и изощренностью, такое времяпрепровождение было столь необычно, что ее ночные собрания не раз вызывали подозрение Третьего отделения. Княгиня посмеивалась и продолжала бурную ночную жизнь.

А дальше легенда приобретает характер восточной притчи. Как это обычно бывает, все когда-нибудь кончается. И смерть, которую так боялась с юности Княгиня Полночь, наконец пришла и за ней. Но, как рассказывают об этом петербургские легенды, «переступив порог голицынского дома, она сама устрашилась своей добычи. Смерть увидела перед собой разодетую в яркие цвета отвратительную, безобразную старуху».

Славился в Петербурге своим литературным салоном и особняк графа Лаваля на Английской набережной, 4. Иван Степанович Лаваль был сыном французского виноторговца, бежавшим в Россию из революционной Франции. Он начал свою карьеру на новой родине преподавателем Морского корпуса. Графский титул, которым он рекомендовался в Петербурге, был получен за крупную денежную ссуду, выданную им будущему королю Франции, находившемуся тогда в изгнании. Богатство, вывезенное из Франции, позволило молодому французу купить один из самых роскошных петербургских особняков на престижной Английской набережной.

Но подлинная карьера графа Лаваля началась, когда он получил звание церемониймейстера, орден Александра Невского и чин действительного тайного советника, позволившие ему войти в большой свет Петербурга. Это совпало со временем, когда граф обратил на себя внимание юной красавицы, внучки богатейших русских купцов Александры Козицкой. Девушка без памяти влюбилась в миловидного француза. Но к тому времени ее родители уже присмотрели для нее видного жениха, русского посланника в Турине князя Белосельского-Белозерского, и поэтому ни о каком французском графе и слушать не хотели. Иностранцу было отказано в доме, а сама Козицкая едва ли не была посажена под замок.

Тогда она решилась подать прошение самому Павлу I. Как рассказывает легенда, царь велел выяснить, на каком основании отказано французу. Мать девушки решительно заявила, что «француз чужой веры, никто его не знает и чин у него больно мал», на что Павел отрезал: «Во-первых, он христианин, во-вторых, я его знаю, в-третьих, для Козицкой у него чин достаточный, и потому обвенчать». После этого на Лаваля посыпались царские милости. Если верить петербургскому городскому фольклору, Александра Григорьевна Лаваль и впоследствии была столь же решительна и самоотверженна. Она искренне сочувствовала декабристам и, по преданиям того времени, лично вышивала для них знамя. В петербургском свете ее называли «Лавальша-бунтарша».

После женитьбы Лаваль перестроил особняк на Английской набережной. Проект перестройки выполнил соотечественник графа архитектор Тома де Томон, так же в свое время бежавший в Россию от Великой французской революции. Впоследствии, если верить преданиям, его еще раз перестроил архитектор Андрей Воронихин. Дом Лаваля стал одним из известнейших литературных салонов Петербурга. Здесь бывали Александр Пушкин, Александр Грибоедов, Адам Мицкевич, позже — Михаил Лермонтов, Федор Толстой. Дочь Лавалей — Екатерина Ивановна — вышла замуж за Сергея Трубецкого, будущего руководителя декабрьского восстания на Сенатской площади. Отсюда Екатерина Ивановна последовала за своим мужем к месту его ссылки, в Сибирь.

Но вернемся к событиям трагического января 1837 года. Уже вечером 27 января по Петербургу разнеслись слухи о смертельном ранении поэта. Слухи были настолько тревожными, что многим казалось, будто поэт уже умер, и толпы петербуржцев собирались у дома на Мойке, 12, чтобы оплакать его и проститься с ним. Вот почему молодой корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Лермонтов, которого следует считать первым человеком, воздвигнувшим посмертный памятник своему бессмертному предшественнику, назвал свое стихотворение не «На смерть поэта», каким мы его знаем, а «Смерть Поэта». Стихи были написаны 28 января.

Лермонтов в те дни болел и из дому не выходил. О последствиях трагической дуэли он узнал от доктора Арендта, который его лечил. Стихи Лермонтова тут же распространились в списках по всему Петербургу. Об этом позаботились его товарищи. Правда, это была первая часть знаменитого стихотворения. Вторая, заключительная часть, гневная и обличительная, начинавшаяся с прямого и недвусмысленного обращения: «А вы, надменные потомки…», появилась позже, уже после смерти Пушкина, в первой половине февраля. Она стала откликом на попытки некоторых друзей поэта оправдать Дантеса, который, по их мнению, следуя законам чести, якобы не мог не стреляться.

На смерть Пушкина в те скорбные дни откликнулись многие стихотворцы. Специалисты насчитывают более тридцати. Среди них были такие известные поэты, как Тютчев, Жуковский, Кольцов, Баратынский. Но только Лермонтову удалось добиться таких высот, которые и ставят его стихотворение в один ряд с памятниками в привычном для нас понимании этого слова. Кроме своей впечатляющей поэтической образности, эти стихи обладают еще одним несомненным качеством, сближающим их с монументальными памятниками. Они зрительны, если не сказать, скульптурны. Всмотритесь в первые строчки:

Погиб Поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

4

Первая дуэль Лермонтова, как известно, произошла из-за ссоры с сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Это случилось на балу в доме графа Лаваля. Француз обвинил поэта в распространении о нем сплетен. Эрнесту де Баранту стала известна эпиграмма Лермонтова:

Ах, как мила моя княгиня!

За ней волочится француз.

Далее в этом задорном экспромте идут малоприличные строчки, которые, возможно, особенно оскорбили чувствительное сердце француза:

У нее лицо как дыня,

Зато…. как арбуз.

Это случилось 16 февраля 1840 года. Героиней эпиграммы стала юная «княгиня» Машенька Щербатова, в которую был влюблен Лермонтов. Впрочем, любовь была не особенно серьезной и даже нежелательной. Во всяком случае, в Петербурге ходили разговоры о том, что, «избегая уз брака», Лермонтов на коленях умолял свою бабушку Елизавету Алексеевну Арсеньеву не разрешать ему этого брака. Однако юный «француз», который, как сказано в эпиграмме, за ней «волочился», оскорбился всерьез. Слово за слово, и Лермонтов «бросил перчатку» Баранту. Ходили слухи и о других подлинных причинах дуэли. Будто бы там же, на маскараде, «прикинувшись незнающим, Лермонтов сильно задел одну высокопоставленную особу», чуть ли не одну из дочерей самого императора Николая I. Этого сильные мира сего ему простить не могли и натравили на него несчастного де Баранта.

Так это было на самом деле или иначе, сказать с определенностью трудно, но поединок состоялся уже через два дня, 18 февраля 1840 года, в 12 часов дня, на Парголовской дороге, недалеко от Черной речки, где ровно три года назад был смертельно ранен Пушкин.

К счастью, первая лермонтовская дуэль закончилась ничем. Если не считать, что за нее Лермонтов был арестован и помещен в Ордонансгауз — Комендантское управление, располагавшееся на Садовой улице, 3. Это еще один петербургский адрес Лермонтова, впрочем, более известный не тем, что здесь поэт отбывал наказание, а тем, что однажды здесь его посетил известный художественный критик В. Г. Белинский, уже тогда по достоинству оценивший поэтический дар юного Михаила Лермонтова.

Вторая и последняя дуэль Лермонтова оказалась для него смертельной. Она состоялась чуть более чем через год, 15 июля 1841 года, на Кавказе, в Пятигорске, куда Лермонтов был выслан из Петербурга по личному распоряжению Николая I. Лермонтов дрался со своим старинным другом Николаем Мартыновым, с которым учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и с которым поссорился во время одной из встреч по пути на Кавказ. По одной из легенд, ссора произошла из-за женщины.

В этом контексте приобретает мистический характер выбор места для дуэли. Стрелялись на склоне горы с загадочным названием Машук. Происхождение этого топонима среди местных жителей окутано старинными легендами. По одной из них, однажды хан Золотой Орды Каплан Гирей внезапно напал на Кабарду и стал нещадно грабить и убивать мирных жителей. Жертвой насильника стала невеста джигита по имени Машук, который среди местного населения выделялся необыкновенной силой и завидным мужеством. Он решил отомстить за смерть невесты. Но силы оказались неравными, и в конце концов джигит был окружен многочисленным ханским войском. Не желая сдаваться, он спрыгнул со скалы на острые камни и погиб. По преданию, в его честь и была названа гора.

После гибели Лермонтова в Петербурге появились легенды, одна невероятнее другой. Говорили о заговоре, организованном самим императором, о кольчуге, надетой якобы на Мартынова, и даже о каком-то казаке, скрывавшемся в кустах, который и сделал роковой выстрел, прервавший земную жизнь поэта. Так это или нет, доподлинно неизвестно, но когда Николаю I доложили о гибели Лермонтова, именно он будто бы проговорил: «Собаке — собачья смерть».

Между тем Николай Мартынов доживал свой век в Киеве и, как утверждает фольклор, поражал всех знакомых удивительно «траурными глазами». Искупить свою вину перед убитым им другом ему так и не удалось. Если верить киевским легендам, Лермонтов до самой смерти Мартынова «приходил к нему по ночам и кивал при луне у окна головою».

Лермонтов погиб в возрасте 26 лет. Это даже гораздо меньше возраста Иисуса Христа, в котором тот был распят. В этой связи мистически пророческим выглядит рисунок герба древнего рода Лермонтовых. Щит герба представляет собой золотое поле, в котором «поставлено остроконечием вверх стропило черного цвета с тремя на нем золотыми четырехугольниками; под стропилом черный цвет». Согласно представлениям средневековых мистиков, черный цвет в геральдической символике означает землю и могильный холод.

Но и это еще не все. Внизу щита имеется девиз: «Sors mea Jesus», то есть «Судьба моя Иисус». Чего в этом девизе больше: божественного дара пророчествовать или обещания ранней смерти, остается только гадать.

5

В середине XIX века Ее величество Судьба оказалась традиционно безжалостной по отношению к русским поэтам. Пушкину она отпустила 37 лет жизни, Грибоедову — 34 года, Лермонтову — 26 лет. Мало для жизни, еще меньше — для творчества и совсем ничего — для признания и популярности. Гении Славы окрыляли прижизненный творческий путь поэта недолго. С дней скорбного прощания с Пушкиным, когда Петербург узнал о стихотворении юного Михаила Лермонтова «Смерть Поэта», до рокового выстрела Мартынова прошло всего чуть более четырех лет. Остальная слава досталась ему посмертно.

Первым памятником, установленным поэту в Северной столице, стал небольшой бюст, открытый в 1896 году по решению Городской думы. Малозаметный памятник, выполненный по модели скульптора В. П. Крейтана и архитектора Н. В. Максимова, находится в Александровском саду, у фонтана перед зданием Адмиралтейства. Бронзовая скульптура высотой чуть более одного метра установлена на четырехгранном фигурном пьедестале из красного полированного гранита. Общая высота памятника составляет около трех с половиной метров. На лицевой грани постамента высечено лаконичное посвящение Города Поэту: «Михаилу Юрьевичу Лермонтову. Г. С.-Петербург. 2-го октября 1814–15 июля 1841».

В начале второго десятилетия XX века, когда с трагической гибели Михаила Юрьевича Лермонтова прошло уже более полувека, в Петербурге, несмотря на начавшуюся Первую мировую войну, началась широкая подготовка к празднованию 100-летия со дня рождения поэта. Готовились юбилейные конференции и праздничные мероприятия, издавалась многочисленная художественная и научная литература о жизни и творчестве поэта, подготавливалось юбилейное издание его произведений, закладывались монументальные памятники.

Кроме всего перечисленного, Петербург решил увековечить имя поэта и в городской топонимике. Для этого выбрали три улицы, идущие следом друг за другом от Офицерской, ныне Декабристов, улицы до Обводного канала: Большую Мастерскую и Могилевскую улицы и Ново-Петергофский проспект. Их объединили в одну магистраль и назвали Лермонтовским проспектом. Выбор не был случайным. Во-первых, в доме № 8 по Большой Мастерской улице Лермонтов неоднократно бывал у своего родственника Н. В. Арсеньева, и, во-вторых, в 1839 году сюда, как мы уже говорили, была переведена Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, которую в свое время окончил Лермонтов. Ее современный адрес: Лермонтовский проспект, 54.

У школы богатый именной список. В 1859 году ее переименовали и присвоили имя императора Николая I. Она стала называться: Николаевское училище гвардейских юнкеров. В 1864 году училище было преобразовано в Николаевское кавалерийское училище. В 1883 году в училище стараниями генерал-майора А. А. Бильдерлинга был открыт первый в России музей Лермонтова. Музей просуществовал вплоть до революции, затем был расформирован, а его коллекции переданы в Пушкинский Дом. В октябре 1917 года было расформировано и само училище.

В том же 1914 году планировалось и открытие перед зданием училища памятника поэту. Помешала война, и памятник торжественно открыли только в 1916 году, приурочив это событие к 75-летию со дня смерти поэта. Памятник представляет собой бронзовую скульптуру сидящего поэта в гусарском мундире, установленную на пьедестале красного полированного гранита. На лицевой стороне постамента укреплен барельеф с изображением античных воинских доспехов в окружении венков славы. На тыльной стороне памятника перечислены самые известные произведения Лермонтова: «Мцыри», «Бородино», «Герой нашего времени», «Демон» и другие. Перед памятником устроена небольшая площадка, которая завершается с задней стороны полуциркульной гранитной скамьей. По бокам установлены красивые светильники в форме ваз на львиных лапах. Автор памятника — скульптор Б. М. Микешин.

Наконец, в 1962 году на фасаде дома № 61 по Садовой улице была укреплена мемориальная доска из полированного красного гранита, изготовленная по проекту архитектора М. Ф. Егорова. Доска украшена барельефом поэта, выполненным скульптором Н. В. Дыдыкиным. Текст мемориальной доски сообщает, что «в этом доме жил Михаил Юрьевич Лермонтов в 1836–1837 гг. Здесь им написано стихотворение „Смерть поэта“». Добавим, что именно здесь Лермонтова застало потрясшее его трагическое известие о смерти Пушкина, побудившее поэта написать это бессмертное стихотворение.

В настоящее время обсуждается вопрос о создании в стенах исторического дома мемориального музея Лермонтова. И если это когда-нибудь случится, то открытие такого музея вполне может стать событием масштаба, достойного памяти поэта, чья личная жизнь, творческая биография и богатая мифология, как мы видим, тесно связаны с историей Санкт-Петербурга.

Финно-угорский окрас петербургского городского фольклора

№ 2, 2015 г.

1

Задолго до формального образования в XIII веке на северо-западе так называемой Водской пятины Новгородской земли территория, расположенная на огромном пространстве Приневской низменности вдоль всего южного побережья Невы и Финского залива, была заселена. Административно-территориальная единица пятина, то есть «пятая часть земли», применялась в различных славянских государствах, в том числе в Новгородской Руси, с глубокой древности. Новгородская Водская пятина получила свое название по финно-угорскому народу водь, проживавшему на этих землях. Наряду с племенем водь здесь издревле обитали и многие другие финно-прибалтийские или финно-угорские племена: ижора, карела, меря, чудь, а все Приневье на местных языках называлось Inkerinmaa (земля Инкери), то есть земля вдоль реки Ижоры (финское — Inkerejri). Кстати, древние славяне этот край так и называли — Ижорская земля, то есть земля вдоль реки Ижоры, по-фински: Inkerejki.

До сих пор лингвисты не пришли к общему мнению об этимологии гидронима Ижора. Одни утверждают, что он восходит к понятию «извилистая», другие считают, что он означает «грубый, неприветливый», третьи переводят как «прекрасная земля». Есть и другие, столь же противоречащие друг другу мнения.

Позже, когда Приневье стало провинцией Шведского королевства, появилось название Ингерманланд, которое широко бытовало в первой четверти XVIII века. По поводу этого шведского названия Приневского края существует одна красивая легенда. Будто бы «Ingermanland» — это «Земля людей Ингигерд». То есть людей шведской принцессы Ингигерд, дочери короля Олафа Шведского, которая была выдана замуж за великого князя киевского Ярослава Мудрого. Она-де и получила в удел весь этот край во главе с городом Ладогой, или, как его называли шведы, Альдейгьюборгом, в качестве свадебного подарка от русского князя. Позже Ладогу шведы переименовали в Альдейгьюборг, а Ингигерд — в Анну. После смерти ее даже канонизировали, а земля Инкери (Inkerinmaa) превратилась в страну Ингигерд — Ингерманландию.

Впрочем, и на этом не кончаются попытки народной интерпретации этого топонима. По одной из легенд, этимология Ингерманландии восходит к имени князя Игоря. Правда, в легенде не уточняется, какого Игоря, то ли великого князя киевского, правившего в IX веке, то ли Игоря Святославича, новгород-северского князя, совершившего в 1185 году неудачный поход против половцев и ставшего благодаря этому героем «Слова о полку Игореве». Так или иначе, но все известные нам легенды о происхождении финского топонима «Ингерманландия» связаны как с финнами, так и с русскими князьями и княжнами. В связи с этим интересно напомнить, что такие видные русские историки, как Василий Ключевский и Михаил Покровский, были сторонниками так называемой «финно-угорской» теории, согласно которой русский народ является «сплавом разноплеменных элементов, где почти 80 % приходится на финский субстрат». Невольно приходит на память петербургский аналог известной московской пословицы «Поскреби любого русского и обнаружишь татарина»: «Поскреби любого петербуржца и обнаружишь чухонца». Не случайно этнографы утверждают, что у русского человека мама — славянка, а папа — финн. Те же вполне откровенные намеки можно услышать в известной старинной поговорке «Меря намерила, да чудь начудила».

Западная граница Ингерманландии проходила по реке Нарва, восточная — по реке Лава, южная — по реке Луга, северная — по реке Сестра. С 1228-го по 1581 год Ингерманландией владел Великий Новгород, затем Ижорская земля была оккупирована шведами. В 1703 году возвращена России и с 1708 года вошла в состав Петербургской губернии. Первым губернатором Ингерманландии стал ближайший сподвижник Петра I Александр Данилович Меншиков. Он же был единственным, кому в 1707 году был присвоен почетный титул герцога (князя) Ижорского.

Появление финно-угорских племен в Европе относится к 1 тысячелетию до нашей эры. В те далекие времена, как считает современная наука, они покинули свою прародину в предгорьях Алтая и двинулись на северо-запад в поисках более удобных мест обитания. Две тысячи лет назад финно-угорские племена пересекли Уральский хребет и расселились на огромной территории Восточной Европы, навеки метя географические реалии нового ареала расселения топонимическими метами с финно-угорскими корнями. Напомним, что даже такие привычные и кажущиеся русскими гидронимы рек Москва и Волга, по мнению некоторых лингвистов, имеют угро-финские корни. И на территории современного Петербурга и Ленинградской области абсолютное большинство названий рек, озер и возвышенностей имеет финское происхождение. Этимология топонимов Нева, Нарва, Охта, Вуокса, Ладожское озеро и Лахтинский залив, Пулковские, Лемболовские и Дудергофские высоты и многие другие, о чем мы будем говорить ниже, до сих пор напоминает о давнем финском присутствии в Приневье.

Кроме топонимических следов, многочисленные напоминания об аборигенах этого края присутствуют в низовой, народной культуре. Например, еще в 1930-х годах среди местных ижорцев бережно соблюдался «старинный обычай брить наголо волосы жене перед первой брачной ночью». Этот свадебный ритуал связан с памятью о легендарных предках современных ижорцев — гуннах, вождь которых великий Аттила, по преданию, погиб от руки плененной им готской девушки, задушившей его в первую брачную ночь своими волосами. Напомним, что ижорцы свято верят в то, что они прямые потомки тех самых гуннов, которые не раз одерживали блестящие победы над великим Римом. Современное название своего народа они выводят из безупречной, как они утверждают, лингвистической цепочки: хунны — гунны — угры — ингры — инкери — ижоры.

О древности местных народов говорят и дожившие до нас свидетельства об их языческом прошлом. Так, вблизи города Сосновый Бор еще недавно был известен так называемый «звонкий валун». При ударе по нему другим камнем будто бы «исполнялись желания». Надо было только найти этот «звонкий валун», или «камень счастья», как их называли в народе. Видимо, такие валуны долгое время служили надежными фетишами. Подобный камень был известен и в Кингисеппском районе. Согласно верованиям местных жителей, этот камень надо было «ласково погладить ладонями и попросить о помощи». Тогда камень «запоет и все исполнит». Далее легенда приобретает драматический характер. Однажды появился «жадный русский» и, хотя в доме у него всего было вдоволь, стал требовать от камня золото. Но камень молчал. «Тогда русский развел огромный костер и вылил на камень воды. Треснул камень и не поет с тех пор, пропало крестьянское счастье на ингрийском берегу».

Напоминанием о языческом поклонении камням финно-угорскими племенами может служить и легенда о пушкинском замысле поэмы «Руслан и Людмила». Известно, что среди жителей Старого Петергофа бытует удивительная легенда о необыкновенном валуне, с незапамятных времен намертво вросшем в землю. В свое время какой-то неизвестный умелец превратил этот памятник ледникового периода в человеческую голову — некий символ вечной мудрости и невозмутимого покоя. В народе этот валун получил несколько прозвищ, в том числе «Голова», «Старик», «Адам». Как утверждают обыватели, каменная голова постепенно уходит в землю, становится все меньше и меньше, но происходит это так неуловимо медленно, а голова столь велика, что жители полны несокрушимой уверенности, что их городу ничто не угрожает, пока эта чудесная скульптура видна над поверхностью земли.

Говорят, во время одного из посещений Пушкиным Старого Петергофа около этой легендарной головы и родился замысел поэмы. Причем не только замысел, но и образ доброго волшебника с говорящим именем Финн.

О счастливой жизни финских племен до прихода иноземцев рассказывает и финская легенда о причинах начала Северной войны между Швецией и Россией. Война разразилась из-за Сампо. По одним легендам, это волшебная мельница, по другим — нечто вроде финского бога Аполлона. Согласно легенде, некогда на финской земле был рай земной. «Ничего люди не делали, все делало Сампо: и дрова носило, и дома строило, и кору на хлеб мололо, и молоко доило, и струны на кантелу навязывало, и песни пело, а люди только лежали перед огнем да с боку на бок поворачивались; всего было в изобилии». Но однажды боги рассердились на финнов, и «Сампо ушло в землю и заплыло камнем». Тогда люди решили разбить камень, трудились долго, но до Сампо так и не добрались, а только навалили груды каменьев на нашу землю. Со временем о Сампо проведали сначала шведы, а потом и вейнелейсы, вот они и бьются за обладание Сампо.

В устье Вуоксы, на территории современного Приозерска древние карелы еще семьсот лет назад основали город-крепость Кякисалми, что в переводе означает «Кукушкин пролив». Если верить местному фольклору, крепость была вдоль и поперек изрезана подземными ходами, которые вели в некий подземный город. По преданию, строить крепость там, «где трижды прокукует кукушка», было указано свыше. В Новгородской летописи крепость упоминается по имени народа, издревле населявшего эти места, — Корела.

Сохранились следы языческого прошлого финно-угорских народов и в мифологии Обводного канала, едва ли не в самом центре Петербурга. В XVIII веке среди петербуржцев бытовали мрачные легенды о том, как давным-давно, задолго до рождения Петербурга, еще в 1300 году, во время основания в устье Охты шведской крепости Ландскроны тамошние солдаты убили деревенского колдуна и принесли в жертву дьяволу нескольких местных карелок. Как утверждают легенды, «едва святотатство свершилось, по ночному лесу разнесся ужасающий хохот и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель».

Долгое время это место было неизвестно. Просто из поколения в поколение местные жители передавали, что шведы некогда «осквернили древнее капище», и место стало проклятым, хотя повторимся, никто не знал, где оно находится. Но вот в самом начале XIX века эти мрачные легенды напомнили о себе. При рытье Обводного канала строители отказались работать, ссылаясь на «нехорошие слухи» об этих местах. Говорят, руководивший строительством генерал-лейтенант Герард заставил рабочих возобновить строительство только силой, примерно и публично наказав одних и сослав на каторгу других.

А еще через сто лет на участке Обводного канала, ограниченном Боровым мостом и устьем реки Волковки, стали происходить странные и необъяснимые явления. Все мосты на этом участке канала стали излюбленными местами городских самоубийц. Их буквально тянуло сюда неведомыми потусторонними магнетическими силами. Самоубийства происходили с поразительной регулярностью и с постоянным увеличением их количества в каждом следующем году. По городу поползли слухи, что Дух Обводного канала будет требовать жертвы каждые три года. И действительно, если верить статистике, большинство самоубийств происходило в год, число которого оканчивается на цифру «3» или кратно трем. Профессиональным мистикам и духовидцам вспомнилось, что в волшебном арсенале старинных финских поверий цифра «3» самая мистическая.

Через много лет будто бы явилось и подтверждение этой древней тайны. В 1923 году в районе современного автовокзала на Обводном канале строители жилого дома наткнулись под землей на странные, испещренные непонятными надписями гранитные плиты, расположенные в виде круга. Как утверждает городской фольклор, это были следы древнего языческого капища, оскверненного некогда теми самыми шведскими солдатами. Надписи на плитах напоминали старинные изображения лабиринта. На память приходили давние предания о том, что в этом районе в древние времена находились-таки некие лабиринты, или узелки, как их называли финны в старину. В их представлении узелки связывают богов с миром живых и миром мертвых.

Русские появились в Ингрии почти одновременно с норманнами в VIII–IX веках. Северная война, по убеждению политически прозорливого Петра I, должна была восстановить историческую справедливость. Уже в самом начале войны войскам Петра I удалось овладеть шведской крепостью Ниеншанц.

История крепости на левом берегу реки Охты, при впадении ее в Неву, началась в те стародавние времена, когда на древнем торговом пути «из варяг в греки» новгородцы построили сторожевой пост, вокруг которого возникло поселение под названием Канец. В 1300 году, как об этом свидетельствует Софийская летопись, этот сторожевой пост захватили шведы и переименовали в Ландскрону. В 1301 году сын Александра Невского Андрей отвоевал его у шведов, но через два с половиной столетия шведы вновь возвратили себе этот важный стратегический пост. Теперь они возвели здесь портовый город Ниен и крепость для его защиты — Ниеншанц. К началу XVIII века крепость представляла собой пятиугольное укрепление с бастионами и равелинами, орудия которых контролировали всю панораму обоих невских берегов.

Если верить старинным преданиям, стены шведской крепости Ниеншанц были выкрашены в красный цвет. Это один из цветов трехцветного национального флага ингерманландцев, символика которого означает: желтое поле — достояние, хлеб — изобилие; голубые полосы — вода, Нева, озера; красный цвет — символический образ власти. Эти же символические цвета присутствуют и в историческом гербе Ингерманландии.

2

Допетербургская и раннепетербургская история взаимоотношений русских с финно-угорскими племенами отмечена как историческими фактами сотрудничества, так и мистическими легендами о появлении в будущем на невских берегах «стольного града», его сказочном возведении, равно как и о его возможном затоплении водами Невы.

Согласно одной из многочисленных легенд, петербургский Александро-Невский монастырь построен на том месте, где перед сражением со шведами старейшина земли Ижорской легендарный Пелконен, в крещении Филипп Пелгусий, увидел во сне святых Бориса и Глеба, которые будто бы сказали ему, что «спешат на помощь своему сроднику», то есть Александру.

В свое время Пелгусий крестился и принял имя Филипп, однако летописи упорно называли его прежним, языческим именем. Кстати, согласно одной из легенд, местечко Пелла, расположенное в тридцати километрах от Петербурга, на левом берегу Невы названо в честь того самого Пелгусия, хотя, согласно другому старинному преданию, Пеллой эта местность была названа еще Петром I в честь одноименного пролива между двумя маленькими островками на Ладожском озере. Есть и третье предание. Будто бы имение это названо Екатериной II в честь древней столицы Македонии Пеллы, где родился великий полководец Древнего мира Александр Македонский.

Ижорцы во главе с Пелгусием участвовали в обороне Новгородского края как «береговая стража». Однажды на рассвете июльского дня, будучи в дозоре на берегу Финского залива, Пелгусий увидел шведские воинские корабли, которые шли Невой к устью Ижоры. Там шведы, видимо, решили сделать остановку. «Уведав силу ратных», Пелгусий спешно прибыл в Новгород и сообщил князю Александру Ярославичу о грозящей опасности. Его соплеменники в это время продолжали вести активную разведку, а затем под руководством своего старейшины участвовали в разгроме шведов в Невской битве.

Описанный в летописи фрагмент Невской битвы переплетается с известным фольклору вещим сном Пелгусия, в котором ему привиделся будущий Петербург. Во сне он увидел «сквозь рассеивающийся туман прекрасные постройки вокруг. На берегу, где он лежал, два маяка горящими факелами освещали площадь, а за ней — здание несказанного великолепия: широкая лестница, и над нею белые колонны держат кровлю, украшенную фигурами богов наподобие храмов, какие, сказывают, видели на греческой земле… Напротив мыса, за рекой, высилась крепость с высоким шпилем, а на другом берегу Невы — прекрасный дворец». Затем появился «гигантский флот. На головном фрегате высокого роста державный князь стоял, путь указывал. А за ним святые Борис и Глеб на ладье. Они подплыли к Пелгусию и вещали: „Знай, Пелгусий, что пройдут столетья, и на этих берегах будет прекрасный град, столица всей земли русской. И во все века твои правнуки будут жить на этих берегах вместе с православными русичами. А сейчас иди защищать эту землю от посягательства иноземцев. Скачи к родственнику нашему князю Александру, пускай подымает рати новгородские! И ты собирай свое“. Между тем туман сгустился, и видение исчезло, а на месте увиденного города появились „свейские корабли“. Тогда-то и понял Пелгусий, что надо об этом сообщить князю Александру. И он вскочил на коня и поскакал в Новгород».

Между тем легенда о видении стольного града, увиденного Пелгусием во сне, была не единственной в этом роде.

Если верить фольклору, еще в I веке христианской эры среди аборигенов приневского края родилась легенда о появлении здесь, на топких берегах Невы, в далеком будущем столичного города. Вот как об этом рассказывается в анонимном произведении XVIII века «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»: «По вознесении Господнем на небеса, апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых Киевских горах, где ныне град Киев, водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о благочестии, а по пришествии — в великий Славенск (Новгород), от великого Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской, отшед около 60 верст <…> водрузил жезл свой в Друзино (Грузино). <…> От Друзина святый апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море, и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербург, не без благословения его апостольского, были. Ибо <…> издревле на оных местах многажды видимо было света сияние». Согласно некоторым легендам, апостол Андрей добрался до самого Валаама и там, на берегу озера, якобы водрузил еще один крест — каменный — и истребил капища местных богов Велеса и Перуна, обратив в христианство языческих жрецов.

Этот мистический сюжет через много веков получил неожиданное продолжение. Местные легенды утверждают, что в год начала Северной войны, а это всего лишь за три года до основания Петербурга, «чудесный свет, издревле игравший над островами невской дельты, необыкновенно усилился». И вновь в местном фольклоре заговорили о «столичном граде», должном появиться на месте божественного свечения.

Как мы знаем, в мае 1703 года эти пророческие сны стали явью. Город на берегах Невы рос так стремительно, что просто глазам не верилось. Среди матросов на Троицкой пристани и торговцев Обжорного рынка из уст в уста передавалась финская легенда о том, что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом.

Известный историк и краевед Петр Николаевич Столпянский рассказывает эту легенду так: «Петербург строил богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города — пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом — та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом — и третий дом съедает злая пучина. Тогда богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в черных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел».

В середине XIX века эту романтическую легенду вложил в уста героя своей повести «Саламандра» писатель князь Владимир Одоевский. Вот как она трансформировалась в повести. «Вокруг него (Петра) только песок морской, да голые камни, да топь, да болота. Царь собрал своих вейнелейсов (так финны в старину называли русских) и говорит им: „Постройте мне город, где бы мне жить было можно, пока я корабль построю“. И стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает, и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет еще города. „Ничего вы не умеете делать“, — сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю». По большому счету так оно и было. В отличие от абсолютного большинства городов мира, на становление которых были отпущены столетия, Петербург действительно возник сразу, практически на пустом месте. Легенды из ничего не рождаются. Для их появления должны быть основания.

Одновременно с легендами созидательного характера вспоминались и зловещие предсказания, связанные с древними обитателями этого края. Будто бы еще в 1703 году местный финский рыбак, показывая Петру I на Заячьем острове березу с зарубками, до которых доходила вода во время наводнений, предупреждал, что здесь жить нельзя, что со временем ему «воздастся за дерзость». Ответ монарха был, как всегда, скор и категоричен: «Березу срубить, крепость строить».

Другая легенда повествует о древней ольхе, росшей на Петербургской стороне, у Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году произошло чудо: в Сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить ее, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

И еще. По старинному финскому преданию, около крепости стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами, проповедовал первым обитателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, вспять побежит Нева, и поднимутся воды морские выше этой старой ивы. И старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Петр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил день, предсказанный старцем, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.

Рассказывали в старом Петербурге и легенду о трех чухонских старцах, языческих жрецах, которые по священной сосне, стоявшей на берегу Невы, «определяли время грядущих бедствий, наводнений и других природных катаклизмов». Но так как эта сосна мешала строительству, Петр лично, «кряхтя и матерясь при этом», срубил ее. Если верить фольклору, жрецы в ответ на поругание святыни ответили проклятием строящемуся городу и предсказали ему «черную судьбу». Петр молча выслушал жрецов и приказал отрубить им головы.

В петербургской городской фразеологии все эти предсказания и пророчества вылились в чеканную формулу активного неприятия петровских реформ, символом которых стала Северная столица Российской империи: «Петербургу быть пусту».

3

Топонимические следы финского присутствия на карте Петербурга, о которых мы уже упоминали, не изгладились до сих пор. Многие из них обросли многочисленными легендами, связанными с фольклорными попытками объяснить те или иные названия, в разное время и по разным причинам подвергшиеся за три столетия неизбежной русификации.

Самой ранней по времени возникновения и наиболее близкой к историческому центру окраиной Петербурга на юго-западе является Автово. Автово выросло из старинной небольшой финской деревушки Аутово или Акуктово. Как полагают исследователи, эти топонимы, известные еще по шведским топографическим планам XVII века, идут от финского слова «ауто», что значит «пустошь».

К концу XVIII века название деревушки окончательно русифицировалось и приобрело современное звучание: Автово. Этот факт в фольклоре связывается с одним из самых страшных стихийных бедствий, обрушившихся на Петербург, — наводнением 1824 года. Во время этого наводнения Аутово было совершенно уничтожено. Александр I встретился с его жителями, объезжая наиболее пострадавшие районы. Как гласит предание, плачущие разоренные крестьяне тесным кольцом обступили императора. Вызвав из толпы одного старика, государь велел ему рассказать, кто что потерял при наводнении. Старик начал так: «Все, батюшка, погибло! Вот у афтова домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтова двух коней, четырех коров затопило, у афтова…» — «Хорошо, хорошо, — нетерпеливо прервал его царь, — это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда-то и объяснили императору, что старик употребил слово «афтово» вместо «этого». Царь искренне рассмеялся и «приказал выстроить на высокой насыпи» красивую деревню и назвать ее Афтово. Затем уже это название приобрело современное написание.

Сегодня Автово — это вполне сложившийся городской жилой район, постоянные жители которого не без гордости утверждают, что «Автово — это во!», а «тот, кто в Автове живет, сытно ест и сладко пьет».

С Автовом в юго-западной части Петербурга соседствует жилой район с историческим названием Ульянка. Как утверждают исследователи, это название произошло от финской деревушки Уляла, которая, согласно географическому чертежу Ижорской земли, находилась в Дудергофском погосте, восточнее Стрелиной мызы, приблизительно на том месте, где расположена современная Ульянка.

Согласно одной из легенд, восходящей к эпохе Петра I, в нескольких верстах от Автова, недалеко от Петергофской дороги, царь заложил Юлианковскую Святого Петра Митрополита церковь в честь победы над шведами. Ее так и называли «Юлианковская» или «Ульянковская». Дорога к ней шла мимо знаменитого «Красного кабачка», любимого места разгульных холостяцких попоек питерских гвардейцев. Иногда в литературе можно встретить упоминание о церкви «за Красным кабачком». Это и есть наша «Ульянковская церковь». Постепенно вокруг нее сложилась слободка, по церкви будто бы и названная Ульянкой.

По другой легенде, тот же император Петр Алексеевич, проезжая однажды этими пустынными местами, «повстречал одинокую молодуху». «Как звать-то тебя?» — обрадованный встречей, спросил царь. «Ульяна», — потупилась смущенная баба. С тех пор это место зовут Ульянкой.

Есть, впрочем, и третья легенда. На самом краю Петергофской дороги, на обочине безымянной деревушки в несколько дворов, еще при Петре Великом некая Ульяна завела кабачок, пользовавшийся широкой известностью у путешественников. Не раз бывал в нем и сам царь. От той легендарной Ульяны будто бы и пошло название целого района.

Место это пользовалось популярностью уже в первые годы существования Петербурга. Владельцы загородных имений — Панины и Воронцовы, Шереметевы и Головины, Шуваловы и Чернышевы — обязаны были осушать болота, разбивать сады и благоустраивать дороги. Иностранные путешественники единодушно сравнивали поездку из Петербурга в Петергоф мимо садов в «изящном английском роде» и «великолепных дворцов» с приятным переездом из Парижа в Версаль. Пользовались славой эти места и у петербуржцев. Особенно прославилась развилка Петергофского и нынешнего Таллинского шоссе, ныне проспекта Маршала Жукова. В народе ее называют «Привал». Здесь во время длительных переходов останавливались на краткий отдых квартировавшие в Петергофе гвардейские полки. Здесь любила устраивать шумные привалы Екатерина II, возвращаясь с удачной охоты в стрельнинских лесах.

На южной окраине Ульянки находится бывший дачный поселок, а ныне исторический район Петербурга Лигово. Он хорошо известен историкам с 1500 года. Свое название поселок ведет от речки Лиги, как в древности называлась река Дудергофка. В переводе с финского «лига» — это грязь, лужа. С 1710 года Лигово было приписано к личным владениям Петра I. Долгое время здесь селились дворцовые служащие.

В XIX веке здесь находились так называемые Новые места, на которых отводились участки для частного строительства. Даже построенная в 1903 году деревянная церковь Преображения Господня вблизи железнодорожной станции Лигово называлась «Церковью на Новых местах».

В августе 1918 года в Петрограде эсером Канегиссером был убит председатель Петроградского ЧК М. С. Урицкий. В целях увековечения его памяти поселок Лигово был переименован в Урицк.

Лигово давно уже полностью слилось с Ульянкой. Видимо, это обстоятельство повлияло на своеобразный характер фольклора, подчеркивающего некоторую собственную ущербность, малость и незначительность. Трудно сказать, чего из этого набора больше в идиоме «Фигово Лигово», бытующей среди современных обитателей бывшего Лигова.

В 1963 году, согласно тогдашнему Генеральному плану развития Ленинграда, Урицк был включен в черту города и потерял свое самостоятельное значение. Формально исчез и старый топоним Лигово.

Однако эта топонимическая утрата коснулась только реки, некогда переименованной в Дудергофку, и района, объединенного с Ульянкой. На территории собственно Петербурга следы финской Лиги прочно укоренились в названии широко известного Лиговского проспекта и в городском фольклоре, связанном с ним.

Задолго до возникновения Петербурга по трассе будущего Лиговского проспекта проходила старинная Большая Новгородская дорога, связывавшая Новгород и Москву с многочисленными малыми поселениями в устье Невы. Новгородская дорога шла по самой возвышенной, а значит, и наиболее сухой части этого края. В этом можно убедиться и сегодня. Посмотрите с Лиговского проспекта в сторону отходящих от него улиц и переулков. Все они, включая Невский проспект, сбегают вниз.

В 1718–1725 годах из речки Лиги по трассе будущего проспекта был прорыт канал для питания фонтанов Летнего сада. По обеим сторонам канала были проложены пешеходные мостки. Образовавшуюся таким образом улицу вдоль канала назвали Московской, по Москве, куда вела бывшая Большая Новгородская дорога. Одновременно улицу называли Ямской, от известной Ямской слободы, существовавшей вблизи дороги.

После разрушительного наводнения 1777 года, когда фонтаны Летнего сада погибли и их решили уже не восстанавливать, Лиговский канал утратил свое значение. За ним перестали следить, и он превратился в хранилище нечистот и источник зловония. Петербургская идиома «Лиговский букет» рождена устойчивым запахом застойной воды Лиговского канала.

Начиная с 1822 года и вплоть до конца столетия в названии улицы присутствует главная ее составляющая — «Лиговский». Изменялся только ее статус. Улицу последовательно называют сначала Лиговским проспектом, затем набережной Лиговского канала и, наконец, в 1892 году Лиговской улицей.

В 1891 году значительная часть канала была забрана в трубу. Над ней проложили так называемые «Лиговские сады» или «бульвары». Очень скоро это название станет нарицательным. Им будут обозначать места скопления всяческой шпаны, хулиганов, проституток и других асоциальных элементов.

С этих пор репутация Лиговского проспекта стремительно падает. Этапы этого падения отмечены яркими метами петербургско-ленинградского фольклора: «лиговский хулиган», «лиговская шпана», «б… лиговская» — идиомы, хорошо известные не только окрестным жителям, но и всему городу.

В 1920-х годах на «Лиговке», или «Лигов-стрит», как ее тогда называли, в помещениях гостиницы «Октябрьская» вблизи Невского проспекта было организовано Городское общежитие пролетариата, куда свозили на перевоспитание всех отловленных в Петрограде беспризорников. По неизлечимой в то время страсти всякое название превращать в аббревиатуру, общежитие называли ГОП (Городское Общежитие Пролетариата), а их малолетних обитателей — «гопниками». Очень скоро эти маленькие полуголодные разбойники стали притчей во языцех всего и без того неспокойного города. Они вызывали постоянную озабоченность властей и неподдельный страх обывателей. Следы этого перманентного состояния сохранились в городской фразеологии — от формулы социальной обстановки на Лиговке: «Количество гопников определяется в лигах» — до непритворного изумления: «Вы что, на Лиговке живете?!» В те же 1920-е годы Лиговка превратилась в общегородской центр сбыта наркотиков. Наркоманы называли его «Фронтом» — на «Фронте» можно было легко приобрести кокаин «в любых количествах и в любое время».

На Лиговке или «Лигавке», как презрительно любили произносить с непременным ударением на втором слоге петроградцы, обыкновенные добропорядочные граждане старались не появляться. Зато с удовольствием пересказывали о ней анекдоты. Один из них был более чем самокритичным: «Пристала на Лиговке брюнетка. Через час будет считать мои деньги своей собственностью». Согласно другому анекдоту, общество «Старый Петербург» ходатайствовало о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговка» — в честь Лиги Наций, с которой, как известно, отношения у Советского Союза в то время складывались не самым лучшим образом.

В начале 1950-х годов представился удобный случай попытаться изменить репутацию Лиговской улицы путем изменения названия. Страна готовилась отметить 10-летие знаменитой Сталинградской битвы. В 1952 году Лиговской улице вернули ее былой статус и переименовали. Она стала Сталинградским проспектом.

Трудно сказать, как повлияло новое название на имидж улицы, но не прошло и четырех лет, как в сравнительно либеральной атмосфере так называемой хрущевской «оттепели» ей вернули старинное название. Она вновь стала Лиговским проспектом.

Не менее многочисленные следы финского присутствия заметны и на северных окраинах Петербурга. Принято считать, что топоним Парголово происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от собственного финского имени Парко.

Между тем петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Как известно, Парголовская мыза включала в себя три селения: Суздальская слобода, Малая Вологодская слобода и Большая Вологодская слобода. При Петре их стали называть Первым, Вторым и Третьим Парголовом. По легенде, они получили свои названия оттого, что здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.

Но есть еще одно предание. Согласно ему, во время одного из сражений Петр I якобы почувствовал себя плохо. У него так закружилась голова, что он не мог «мыслить и соображать». Тогда он собрал своих военачальников и признался: «У меня ПАР в ГОЛОВЕ». От этих слов и ведет-де Парголово свое непривычное для русского слуха название.

Сохранилась в народе и более древняя легенда о том, что Парголово будто бы происходит от финского слова «пергана», что в переводе значит «черт». В старину эта местность была покрыта густыми лесами, которые «наводили на жителей суеверный страх». Говорили, что в непроходимых чащобах водятся черти.

С 1870 года, после постройки Финляндской железной дороги, Парголово приобретает статус дачной местности. Популярность ее лесов и парков стремительно растет. Тогда же за Парголовом закрепляются устойчивые названия: «Чухонская», «Русская» или «Парголовская Швейцария». С 1963 года Парголово входит в черту Петербурга.

Название современного жилого района Коломяги унаследовано от финской деревни Коломяки, известной еще с XVII века. По одним предположениям, этот топоним связан с особенностями горы, на которой она расположена. По-фински «коло» означает углубление, пещера, дупло, а «мяки» — холм или горка. Правда, другие выводят этимологию названия из другого финского корня: «колоа», что значит — окорять, или очищать от коры. Если это так, то Коломяки возникли на пустопорожнем месте, куда крестьяне приходили в поисках древесного материала для обеспечения своего промысла.

В первой половине XVIII века финская деревня была заселена русскими крестьянами. К этому времени окончательно сложилась русская редакция старинного финского топонима: Коломяги.

Долгое время Коломяги оставались дачной местностью со своими романтическими легендами. Так, например, аллея из райских яблок, остатки которой можно обнаружить и сегодня, называлась «Аллеей любви». Как утверждают старожилы, по ней с незапамятных времен проходили жених и невеста после венчания. Обычай этот утрачен, однако все свидания в Коломягах и сегодня назначаются именно здесь.

Массовое жилищное строительство в Коломягах началось только в 1980-х годах. Тогда этот район считался довольно удаленным от города, без удобных современных транспортных средств. Поэтому первоначальные оценки в фольклоре были далеко не лестными. «Бедняги Коломяги», — иронизировали над собой и над своим новым местожительством первые переселенцы из центральных районов Ленинграда.

Территория в северо-западной части Петербурга на северном берегу Финского залива издавна была заселена финно-угорскими народами. Одно из рыбацких поселений под названием Сартон-Лаксы было известно задолго до основания Петербурга. В буквальном переводе этот старинный топоним означал: «залив» или «бухта». Некогда эта мелководная часть залива была дном древнего Литоринового моря.

Уже в первой четверти XVIII века местность привлекает внимание своим удобным расположением на самом берегу залива. Здесь возникает усадьба Петра I «Ближние дубки». Однако финское название местности не приживалось. При произношении оно очень напоминало «Чертову Лахту», как, впрочем, иногда и называют ее петербуржцы. К середине XVIII века финское название сократилось до одного слова и окончательно русифицировалось: Лахта.

Дважды Лахта вошла в историю Петербурга в связи с именем его основателя. В ноябре 1724 года здесь, у Лахтинского поселка, стоя по пояс в воде, Петр спасал тонущих моряков, после чего простудился, что, как уверяет официальная историография, стало причиной его скорой кончины. Второй раз история Лахты пересеклась уже с посмертной жизнью Петра. В конце 1760-х годов здесь, в двенадцати верстах от Петербурга, был обнаружен гранитный монолит, который после двухлетней обработки стал основанием для памятника Петру на Сенатской площади. В Лахте, на месте этого монолита, ныне плещется глубокое озеро. Окрестные жители называют его «Петровским» или «Каменкой». Долгое время связь с именем Петра I поддерживалась легендой о сосне, будто бы посаженной самим царем. Ее так и называли: «Петровская». В 1924 году она упала. В 2000 году мемориальную сосну восстановили.

В 1938 году вместе с изменением статуса старинного поселения ему было присвоено новое название: поселок городского типа Лахтинский.

В 1960-х годах северо-западные границы Ленинграда расширились, и поселок вошел в черту города. С этого времени формально топоним Лахта утратил свое самостоятельное значение и сохраняется исключительно в качестве мемориального топонимического памятника.

Сегодняшние жители Лахты гордятся своей малой родиной. В известной речовке не чувствуется никакой обделенности или тем более ущербности. Напротив, в ее интонациях можно легко обнаружить чувство определенной петербургской общности:

Ох ты! Ах ты! — парни с Лахты,

Ах ты! Ох ты! — девки с Охты!

Упомянутая в речовке Охта — это один из старейших районов города на правом берегу Невы, расположенный по обе стороны реки Охты на месте старинной шведской крепости Ниеншанц. «Охта» предположительно переводится с финского как «закат», «запад». В то же время некоторые историки считают, что название реки Охты по-фински означает «Медвежья речка». Не мудрствуя лукаво, фольклор предлагает свои варианты.

Во время осады Ниеншанца, рассказывает героическая легенда времен Северной войны, Петр I стоял на левом берегу Невы и грозил кулаком той стороне, которую долго не мог взять: «ОХ, ТА сторона!»

Живет в Петербурге и другая легенда. Будто бы однажды царь на лодке перебрался на правый берег Невы, где поселились работные люди Партикулярной верфи, обслуживавшие пильные, гонтовые и другие заводы. Но едва он вылез из лодки, как провалился в непролазную грязь. Когда же вернулся во дворец и рассказывал своим приближенным о случившемся, то шутливо ворчал, скидывая промокшую одежду: «ОХ, ТА сторона!» С тех пор, мол, и стали называть эту городскую окраину Охтой.

Петербургские старожилы рассказывают и третью легенду. На Охте один из проспектов был выложен булыжником, да так, что лучше бы остался немощеным. Весь он был в рытвинах, ухабах, яминах и колдобинах. Охта потому так и называется, что пока проедешь по ней, не раз подпрыгнешь да воскликнешь: «Ох! Ты! ОХ! ТА!»

Традиционно сложившиеся лингвистические модули оказались столь универсальными, что как нельзя кстати подошли и для современного конструирования. Реклама изобретенной питерским ликеро-водочным заводом (ЛИВИЗом) водки «Охта» проста и доступна пониманию: «Ах ты! ОХТА!» Тем более что реклама сопровождается запоминающимся двустишием:

Начинался Питер с Охты,

Пей, покуда не засох ты.

Сюда «на вечное житье» из Московской и некоторых других северных губерний сгоняют крестьян. Еще в пушкинские времена их называли «охтинские поселенцы». В Петербурге охтяне славились как хорошие плотники, перед талантом которых преклонялся сам Петр I. Двери в домах «охтинских поселенцев» были низкими, и чтобы войти в дом, надо было наклонить голову. Это житейское обстоятельство неожиданно сыграло положительную роль в формировании репутации охтян. Петру приписывали крылатую фразу: «Кто вздумает войти в дом к охтинскому плотнику, не поклонившись, оставит на своем лбу памятку».

Самый южный и наиболее удаленный от центра города район Петербурга раскинулся на месте старинного, еще допетербургского финского поселения Купсино, упоминаемого на шведских картах 1676 года. Этимология этого топонима уходит в глубь веков и окончательной расшифровке не поддается. Скорее всего, его происхождение таится в географических или геологических особенностях равнинной, болотистой местности. Может быть, поэтому вокруг непонятного топонима складываются легенды. Согласно одной из них, в этих местах останавливались отдохнуть после долгой дороги заезжие купцы перед тем, как войти в Петербург. Потому, дескать, и названа так эта местность. По другой, сюда сгоняли скот для продажи на питерские скотобойни, и здесь заключали акты на продажу и владение скотом, или купчие крепости, от которых будто и пошло русское название местечка. Понятно, что все эти легенды относятся к области так называемой вульгарной этимологии, но они устойчивы и имеют хождение до сих пор.

В начале петербургского периода истории Купсино принадлежало Александро-Невскому монастырю, а затем было передано в собственность царевичу Алексею Петровичу. Возможно, уже тогда предпринимались неосознанные попытки русифицировать финское название. Во всяком случае, в документах того времени наряду с финским Купсино встречается русское Купчино.

Тема удаленности Купчина от центра Петербурга породила целую серию крылатых слов и выражений, которые доминируют как в местном, так и в общегородском фольклоре. «Даже из Купчина можно успеть», — шутят петербуржцы, когда хотят сказать, что времени еще вполне достаточно. А весь так называемый большой Петербург, в представлении купчинцев, это «граждане и гражданки от Купчина до Ульянки».

Самым подходящим сокращением для топонима Купчино оказалось буквенное обозначение далекой Китайской Народной Республики — КНР. Постоянные жители Купчина расшифровывают эту аббревиатуру со знанием дела: «Купчинская Народная Республика», то есть район, предназначенный для простого народа. Для менее щепетильных можно сказать и по-другому: «Купчинский Новый Район». Впрочем, вся народная микротопонимика Купчина так или иначе ориентируется исключительно на дальние страны и континенты: «Рио-де-Купчино», «Купчингаген», «Нью-Купчино» и даже «Чукчино».

Свою отчужденность от исторического центра купчинцы стараются выразить всеми возможными формами фольклора:

Маленький мальчик по имени Витя

Где-то нашел кусок динамита.

Грохот раздался на улице Салова —

Попу нашли через месяц в Шувалове.

На улице Салова

Девочка Рита

Ухо чесала

Куском динамита.

Взрыв раздается

На улице Салова —

Уши в Обухове,

Ноги в Шувалове.

Но еще более, чем удаленность, огорчает купчинцев оторванность и даже некоторая изолированность их района, граничащая с отчуждением от метрополии. «Где родился?» — «В Ленинграде». — «А где живешь?» — «В Купчине». Ощущение провинциальной обособленности заметно даже в местной микротопонимике. Дома № 23–1 и 72 при въезде на Бухарестскую улицу в обиходе известны как «Купчинские ворота» в «Купчинград». Некоторой компенсацией за такую ущербность выглядит, если можно так выразиться, «двойное гражданство», присвоенное себе купчинцами. Живут они на самом деле в Петербурге, а Купчино для них всего лишь «спальный район».

Жизнь Купчина в городском фольклоре продолжается. Так, воздушные пешеходные мосты на пересечении Белградской и Будапештской улиц с проспектом Славы в народе получили прозвища «Краб» и «Креветка». А резко отрицательное отношение к ним горожан выразилось в общем фольклорном имени — «Чертовы мосты». Известно, что так назывались три чрезвычайно опасных для перехода моста в Альпах через перевал Сен-Готард, с трудом преодоленные русскими войсками во время знаменитого Швейцарского похода Суворова в 1799 году.

Ближайший к южной границе Петербурга поселок городского типа — Шушары. Это современное название происходит от названия старинной финской деревушки Суосаари, что значит «болотистый остров» (suo — «болото», saari — «остров»). В Шушарах находится одна из крупнейших в Петербурге сортировочных железнодорожных станций. Отсюда известная в тюремном жаргоне идиома «зашушарить», то есть украсть. На сортировочной горке в Шушарах безжалостно грабят и разворовывают железнодорожные вагоны. Вместе с тем в городском жаргоне известен и изящный экзотический микротопоним, которым охотно пользуются местные жители: «Рио-де-Шушаро».

Известна легенда о происхождении имени знаменитого сказочного персонажа — крысы Шушары. В 1923 году советскому правительству удалось уговорить вернуться на родину писателя Алексея Николаевича Толстого, с 1918 года находившегося в эмиграции. Красный Граф, как его тут же окрестили в России, с 1928 года жил в Детском Селе и обладал всеми привилегиями любимца советской власти, в том числе и автомобилем. Живя в пригороде, писатель постоянно ездил к ленинградским друзьям и знакомым на собственной машине. И, как назло, постоянно и надолго застревал перед опущенным шлагбаумом у железнодорожного переезда на станции Шушары. Избалованный судьбой писатель нервничал, негодовал, протестовал, но ничего не мог поделать с такой фатальной задержкой. Однажды, как рассказывает предание, он решил раз и навсегда заклеймить и опозорить это злосчастное место. Говорят, именно тогда он работал над «Золотым ключиком» и именно здесь, у шушарского шлагбаума, придумал крысе из знаменитой сказки имя Шушара.

Купчино и Шушары объединяет старинная речка Волковка. В письменных источниках Волковка впервые упоминается в переписной окладной книге Водской пятины Великого Новгорода за 1500 год под названием Сетуй. Этимология этого топонима изучена недостаточно. Ясно только то, что Сетуй — это русифицированный вариант названия реки, известной по старинным шведским картам как Сутила. По одним предположениям, в переводе с вепсского языка Сетуй означает «Волчий ручей», по другим — «Говенный ручей», что, кстати, вполне совпадает с современными нелицеприятными прозвищами Волковки: «Говнотечка» или «Речка-говнотечка». Напомним, что и сегодня справочная литература по Петербургу характеризует Волковку как реку, «сильно загрязненную промышленными и бытовыми стоками». Так что эта длинная, чуть ли не наукообразная аттестация вполне адекватна микротопонимам, которыми широко пользуются местные жители в повседневной разговорной речи.

В начале XVIII века старинную речку Сетуй уже называли Черной речкой. Рек и протоков с таким названием в Петербурге того времени было несколько. Происхождение этого топонима восходит к особенностям донного грунта, благодаря которому вода в реке выглядит темной.

После сооружения Обводного канала, разделившего некогда 17-километровую Черную речку на две неравные доли, ее южную часть переименовали в Волковку, от Волковой Деревни, раскинувшейся на ее берегах, а северную назвали Монастыркой, по Александро-Невскому монастырю, мимо которого она протекала.

В 1970-х годах, во время массового жилищного строительства в Купчине, Волковка частично была засыпана, а частично забрана в искусственные берега вновь прорытого Волковского канала. С этого времени топоним Волковский канал получил право на официальное хождение. Однако сегодняшнему жителю Купчина уже практически невозможно разобраться, где кончается собственно река и где начинается искусственный канал. И то и другое в обывательском сознании слилось. И то и другое получило одинаковые фольклорные наименования: «Волковка», «Волкуша», «Купчинка».

Не проданная, не купленная,

Не брошенная на кон,

Старинная мыза Купчино

Стояла здесь испокон.

Не зная вражды и брани,

Среди болот и снегов

Финские хуторяне

Чтили своих богов.

И веровали в приметы,

В домашний очаг и дым.

И древняя речка Сетунь

Благоволила к ним.

И никому не снилось,

Чтобы однажды вдруг

Купчино превратилось

Из Купчина в Петербург.

История не религия.

В ней вере цена на грош.

Среди петровских реликвий

Купчина не найдешь.

Подумаешь, чья-то малость

В темени старины.

Но вот и она осталась

На карте иной страны.

О, магия топонимии,

От Охты до Коломяг

В каждом почти что имени

Дыхание финских саг.

Владеющих этим даром

Хранят от меча и огня

И Автово, и Шушары,

И Мойка — по-фински Мья.

От Ладоги до Онеги,

До самых петровских врат

Как памяти обереги

Они до сих пор стоят.

4

Угро-финские языковые меты щедро разбросаны по всей территории Петербурга. Финский залив и Финляндский вокзал далеко не единственные напоминания об аборигенах этой земли. В начале XVIII века район от Мойки в сторону современной Дворцовой площади, где находилась Финская слобода, называли «Финскими шхерами». До сих пор обжитые берега Ижоры в народе известны как «Чухляндия». Да и саму реку иначе как Чухонка в просторечии не именуют.

Легенды о названии реки Мойки в первую очередь связаны со звуковыми ассоциациями. Уж очень соблазнительно вывести этимологию слова «Мойка» от глагола «мыть». Тем более что само название «Мойка» восходит к более раннему — Мья. А та, в свою очередь, — к древнему финскому слову «мую», что, кстати, переводится как «грязь» или «слякоть». То есть Мойка — это просто мутная, грязная речка. Старые легенды об этом противоречивы и противоположны по смыслу. С одной стороны, говорили, что в старину эта протока служила «единственно для мытья белья», с другой — некоторые исследователи считают, что старинная русская пословица «Беленько умойся», имевшая широкое распространение в раннем Петербурге, имела парадоксальный смысл: «Вымарайся в мутной тинистой воде речки Мьи». И современные частушки особенного разнообразия в смысл привычного названия также не вносят:

Как-то раз мальчишка бойкий

Искупался прямо в Мойке.

Мойка моет хорошо:

Весь загар с него сошел.

Название реки Карповка восходит к финскому Korpi, что переводится, по одним источникам, как «Лесная речка», по другим — «Воронья речка». Это будто бы хорошо укладывается в логику наименований старинных географических объектов, названных древними финнами. Однако русские предпочитают связывать Карповку с неким подлинным Карпом или Карповым. В повести известного в середине XIX века автора исторических романов Константина Петровича Масальского «Быль 1703 года» рассказывается захватывающая история любви юной шведской красавицы Христины и русского боевого офицера Карпова. После падения Ниеншанца Христина, ссылаясь на приказ генерал-губернатора Петербурга А. Д. Меншикова о защите и покровительстве местного населения, не уходит вместе со шведским гарнизоном, а остается в завоеванном русскими крае. Она выходит замуж за подполковника Карпова, и влюбленные поселяются на собственной мызе невесты на берегу безвестной глухой речки. Если верить этой романтической истории, то речка именно с тех пор и называется Карповкой.

Не вполне ясна и этимология официального названия Невы. Одни связывают его с финским словом «нево», то есть болото или топь. Другие — со шведским «ню», переводимое как «новая». Третьи обращают внимание любознательных знатоков на то, что в глубокой древности и вплоть до XII века и Ладожское озеро, и река Нева назывались одним словом «Нево» в значении — море.

Финны старательно подчеркивали свою самостоятельность и автономность, и даже Петербург называли по-своему — «Пиетари». Авторитет трудолюбивых и добросовестных финских крестьян в Петербурге был настолько высоким, что среди русских молочниц сложилась языковая традиция произносить «молоко», «масло», «сливки» с подчеркнуто финским акцентом. Это должно было продемонстрировать высокое качество своего товара. Широко распространенный в Петербурге XIX века образ девушки-молочницы с Охты был запечатлен Пушкиным в «Евгении Онегине»:

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Кроме молока, финские крестьяне снабжали постоянно растущее население столицы и другими продуктами как животноводства, так и земледелия. Постепенно складывался так называемый «Финский пояс Петербурга», обитатели которого, или «пригородные чухны», как их называли в обиходной речи, долгое время довольно успешно справлялись с этой задачей.

Финские крестьяне были постоянными и непременными участниками всех, особенно зимних, петербургских народных гуляний. Извозчики наезжали в Петербург на две короткие Масленичные недели со своими легкими расписными, празднично украшенными санками, которые, как и их возниц, петербургские обыватели называли «вейками» — от финского слова veikko, что в переводе означает «друг», «товарищ», «брат». Если верить официальной статистике, на Масленицу 1910 года в Петербург съехалось 4755 извозчиков-веек. Считалось, что не прокатиться на Масленице, как тогда говорили — «на чухне», все равно что и самой Масленицы не видеть. Это было красиво и весело. А главное — дешево. Дешевле, чем у русских ямщиков. Плата за проезд в любой конец города составляла тридцать копеек.

Широкой известностью пользовалась в Петербурге поговорка финских легковых извозчиков, которую, коверкая язык, любили повторять горожане: «Хоть Шпалерная, хоть Галерная — все равно рицать копеек». В доказательство сравнительной доступности финских извозчиков приводился анекдот о своих, доморощенных «Ваньках»: нанимает одна дамочка извозчика, чтобы доехать от Николаевского вокзала до Николаевского моста. «Ванька» за такой пробег требует полтинник. «Помилуй, господь с тобой! — восклицает барыня. — Полтинник? Двугривенный! Тут два шага». А «Ванька» ей в ответ: «Широко шагаешь, барыня, штаны порвешь». А тут тридцать копеек. И в любой конец города.

«Вейки» в Петербурге были любимыми персонажами городского фольклора. До сих пор от старых людей можно услышать: «Расфуфырился, как вейка», «Вырядился, как вейка». Их называли «желтоглазыми» или «желтоглазыми гужеедами», чаще всего не понимая этого насмешливого, а порой и бранного прозвища. На самом деле оно появилось еще в первой половине XVIII века и к собственно финнам не имело никакого отношения. В 1735 году был издан указ, обязывающий всех петербургских извозчиков красить свои экипажи в желтый цвет.

О финнах ходили добродушные анекдоты. Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну как, — спросили его приятели, когда тот вернулся, — понравилось?» — «Понравилось-то, понравилось, только вот ничего не понял». — «?!» — «Выходит поп и, обращаясь к толпе, кричит: „Крестовский остров“, а толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров“». Русские хохочут над простодушным финном, которому в обыкновенном «Христос воскрес — воистину воскрес» слышатся названия островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

До сих пор в Петербурге бытует ругательство «чухна парголовская». Впрочем, скорее всего, оно имеет не национальный, а территориальный характер, по типу «шпана лиговская». Хотя не исключено, что этимология ругательства иная. В арсенале городского фольклора имеются самые неожиданные варианты ругани: от пренебрежительного «чухна» и раздражительного «сатана-пергана», где русское и финское имя дьявола, черта соединено в единую и неделимую фразеологическую конструкцию, до оскорбительного «вейки — от х… шейки».

Финское присутствие в Петербурге подчеркивалось в фольклоре еще с XVIII столетия. Сам Петербург в разное время и с разными оценочными акцентами в обиходной речи назывался то «Финским болотом», то «Финополисом». Тщетно пытаясь противопоставить инородческому Петербургу «русскую Москву», наши доморощенные петербургские славянофилы даже придумали ругательное прозвище «Финский Петербург», а известный архитектурный стиль, получивший в начале XX века прописку в Петербурге под названием северный модерн, за свои откровенно северные, финские истоки приобрел прозвище: «чухонский модерн». Район Большой Конюшенной улицы вокруг Финской церкви в самом центре Петербурга назывался «Финским уголком» или «Маленькой Финляндией». В районе пригородного поселка Токсово проживали так называемые «комендантские финны», то есть финские крестьяне, приписанные к Петропавловской крепости и подчиненные ее комендантам.

Если верить одному из раешных стихов, прилюдно исполнявшихся во время народных гуляний на балаганах, финны, наряду, конечно, с немцами и евреями, были повсюду:

Праздники минули,

Теплые ветры подули,

Началось переселение

На летнее положение;

Все спешат наудачу

Нанять дачу.

Да только куды ни глянь —

Все дрянь:

Черной речкой немцы завладели,

В Павловске евреи засели.

А с другой стороны чухонские иностранцы,

Господа финляндцы,

Так за последние годы носы подняли,

Что спустить их не пора ли?

Подвели под столицу

Чухонскую границу.

На русские товары,

Словно с угару,

Такие пошлины наложили,

Словно войну объявили, —

По примеру Бисмарка.

Небу стало жарко!

Эх, кабы русские догадалися,

В долгу не осталися,

Да на русскую ржицу,

Овес да пшеницу

Пошлины наложили —

Чухны шалить бы забыли!

А теперь

Смотрит чухна, как зверь!..

По-русски не понимает,

Русских денег не принимает.

Давно забрали Фонтанку, канал да Неву —

Ау!..

А теперь старается,

К Волге-матушке пробирается.

Хочет в чухонские лапы

Захватить весь путь богатый.

Пока русские зевают —

Чухны свое дело знают,

Всюду залезают,

Все поедают.

Давно известно,

Им дома голодно и тесно.

А уж что «трихина», что «фина»,

Цена едина,

Одним клеймом клеймится,

На потребу не годится.

Впрочем, ни враждой, ни ненавистью, ни антагонизмом это не назовешь. Поиски общих корней на ярко выраженном фоне общей судьбы иногда приводят к неожиданным результатам. Местные финны утверждают, что пословица «Почем фунт лиха?» этимологически восходит к финскому слову «liha», что означает обыкновенное «мясо». Окрестные финны в избытке завозили его на питерские рынки и фунтами продавали горожанам. Видимо, фунт мяса стоил не так дешево, если в фольклоре финское «liho» могло трансформироваться в русскую «беду» или «несчастье».

5

История официальных российско-финляндских отношений восходит к началу XIX века и по сути своей является лишь составной частью давнего и сложного русско-шведского военного противостояния, которое началось еще в XIII столетии. В XII–XIV веках территория Финляндии принадлежала шведам. Тогда же Швеция предпринимала неоднократные попытки завоевать и новгородские земли. Эти попытки были отражены Александром Невским. Но войны России со Швецией за обладание балтийским побережьем продолжались. Они проходили в 1656–1658, 1700–1721, 1741–1743, 1788–1790. Наконец в результате войны 1808–1809 годов Финляндия была присоединена к России.

Если верить фольклору, все началось буквально с анекдота. Дело происходило в 1807 году в Тильзите, во время личной встречи Наполеона и Александра I. Разговор зашел о предыдущей русско-шведской войне 1788–1790 годов, когда, как рассказывал Александр французскому императору, сражения велись так близко к русской столице, что канонада была отчетливо слышна в Зимнем дворце. «Многие дамы, — продолжал Александр, — просто перетрусили». — «Война войною, но пугать петербургских дам — это совсем не дело, — озабоченно сказал Наполеон. — В крайнем случае надо занять Финляндию и прекратить это». Русский царь задумчиво посмотрел на французского императора и согласился. Так, если верить фольклору, была решена участь финнов.

В декабре 1917 года советское правительство в рамках объявленного большевиками права наций на самоопределение предоставило Финляндии независимость. Однако капиталистический путь развития, выбранный Финляндией, не устраивал большевиков. Близость страны с враждебным, как тогда считалось, политическим строем ко второму по значению городу в Советском Союзе — Ленинграду — казалась просто опасной. Достаточно напомнить, что из-за этой близости в Генеральном плане развития Ленинграда 1936 года предусматривался перенос административного центра города на менее опасную южную окраину — к Средней Рогатке. Общественное мнение Советского Союза исподволь подготавливалось к возможной войне. Поэтому когда в ноябре 1939 года было широко объявлено, что крохотная Финляндия начала войну, «обстреляв советских пограничников, имея целью захват Ленинграда», в эту легенду многие поверили.

Между тем подлинные причины финской кампании были иными. Война с Финляндией началась в полном соответствии с секретными протоколами о разделе сфер влияния в Европе, подписанными между Советским Союзом и Германией в Москве в августе 1939 года. Эти протоколы полностью соответствовали стремлению Москвы к расширению своих границ до пределов границ Российской империи по состоянию на октябрь 1917 года. Война началась 30 ноября 1939 года и закончилась 12 марта 1940 года мирным договором и установлением новой границы между государствами. Часть финляндской территории, в том числе города Выборг и Териоки, отошли к Советскому Союзу.

Бывший финский дачный поселок Териоки находился на северном берегу Финского залива, в пятидесяти километрах от Петербурга. После того как в ходе советско-финской войны поселок был захвачен войсками Красной армии, он получил статус города, с последующим — в 1948 году — переименованием в Зеленогорск.

Застарелые пороки

Отравляют ядом мозг.

Мы решили Териоки

Превратить в Зеленогорск.

У империи под боком

Ни к чему словарный хлам.

Сапогом по Териокам,

Сапогом по именам.

Сраму мертвые не имут.

Им что Запад, что Восток.

В их могилах что им имя

Угро-финских Териок.

Псковичи и новгородцы,

Новобранцы из селян.

Что им финны? Инородцы,

Малый брат больших славян.

Не даются нам уроки.

Смотрим вдаль. А все не впрок.

Териоки. Териоки.

Не уйти от Териок.

Среди местных жителей живет любопытная легенда. Известно, что в обозе Красной армии, которая, согласно планам советского руководства, в результате успешной операции должна была уже в первые дни войны войти в столицу Финляндии Хельсинки, следовало сформированное в Москве новое коммунистическое финское правительство во главе с Куусиненом. Однако очень скоро стало ясно, что до Хельсинки красноармейцам не дойти. На какое-то время правительственный обоз застрял в Териоках. В Москве нервничали, не зная, что делать с финским правительством на территории Советского Союза. В этой ситуации и было будто бы решено на всякий случай повысить административный статус Териок. Таким образом, если верить фольклору, обыкновенный дачный поселок стал городом.

Шквал спешных переименований буквально обрушился на Карельский перешеек. Финские Райвола, Куоккала, Келломяки, Койвисто, Ялкала, Нейвола, Оллила в один миг превратились в Рощино, Репино, Комарово, Приморск, Ильичево, Горьковское, Солнечное. Та же участь постигла сотни, если не тысячи других малых и больших населенных пунктов.

Обезлюдело, обездолило,

Затерялось в лесной глуши.

Без чухонцев поселок Оллила —

Тело бренное без души.

Только слышится звездной полночью

Тихим шепотом в пустоту:

Называют поселок Солнечным,

Как подкидыша-сироту.

Будто нет родового имени.

Все подернуто пеленой —

То ли плесенью, то ли инеем,

То ль предсмертною сединой.

Родовое имя поселка Солнечное — Оллила — происходит от имени финского предпринимателя Олли Уллберга, проживавшего в Петербурге. На его средства была построена железнодорожная платформа. Безликое Солнечное появилось в 1948 году. Официально переименование обосновывалось тем, что селение располагалось в «самом южном и высоком» месте Курортного района Ленинграда. Между тем существует легенда, что поселок назван так, потому что Горький впервые читал свою пьесу «Дети солнца» на даче Репина Куоккала вблизи Оллилы.

Кстати, и старинную Куоккалу, название которой лингвисты возводят или к финскому koukku (рыболовный крючок), или к kuokka (мотыга), постигла та же участь. Она была переименована в Репино.

Считается, что Советский Союз в той зимней войне победил. Однако ни понесенные человеческие потери, ни политические цели, которые так и не были достигнуты, об этом не говорят. Не говоря о том, насколько бездарно Красная армия провела эту военную кампанию. Армия великой страны с населением более ста сорока миллионов человек оказалась практически беспомощной против страны с четырехмиллионным населением. Тысячи советских солдат остались навеки лежать в промерзших болотах Карельского перешейка, или «Финского Крыма», как его называют в народе. Многие погибали от так называемой «белой смерти», пугавшей красноармейцев своей неожиданностью. В лесах находили множество мертвых солдат, павших от точного попадания в грудь финского ножа, прицельно брошенного из укрытия, как правило, располагавшегося в ветвях вековых елей. Финские ножи после войны стали популярны и прочно вошли в уголовный обиход и оставили известный след в дворовом фольклоре:

Когда я был мальчишкой,

Носил я брюки клеш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож.

В память о той войне в народе такие ножи прозвали «финками».

Зимняя война закончилась подписанием 12 марта 1940 года в Москве мирного договора между Советским Союзом и Финляндией, согласно которому в составе СССР оказалась большая часть территорий Карелии, возвращенных России после завершившего Северную войну Ништадтского мира 1721 года и находившихся до 1917 года в составе России.

Границ не знали. И не мерили

Ни расстояний, ни дорог.

По бывшей едем, по империи

От Куоккал до Терийок.

И всюду русские названия

На привокзальных площадях.

И то, что гости мы незваные,

Уже не держится в умах.

Ни звука, жеста или мимики.

И лишь над зеленью садов

Молчанье финской топонимики

В ответ на ругань поездов.

6

Советско-финская военная кампания 1939–1940 годов и последовавшая затем Великая Отечественная война 1941–1945 годов, в которой Финляндия выступала на стороне Германии, позволили Советскому Союзу пойти по испытанному пути тотального насильственного переселения неугодных народов, подозреваемых в сотрудничестве с фашистами, на новые необжитые территории северных и восточных регионов огромной страны. В Ленинграде и Ленинградской области тогда проживало около 130 тысяч финнов. Сначала в 1942 году финнов депортировали «в связи с обстоятельствами военного времени», затем как «политически неблагонадежных». Первая массовая этническая депортация была проведена по постановлению бюро Ленинградского обкома ВКП(б) от 4 марта 1935 года «О выселении финского населения из приграничной полосы». В ходе ее депортировали около 30 тысяч финнов-ингерманландцев. Затем в 1942 году, когда, по данным НКВД, было депортировано около 28 тысяч ингерманландских финнов. И наконец, 7 мая 1947 года Совет Министров СССР издает распоряжение, на основании которого Леноблсовет спешно принимает решение: «Об удалении из Ленинградской области лиц финской национальности и ингерманландцев».

Только после смерти «любимого отца всех народов» Сталина началось постепенное возвращение выживших в изгнании стариков, их поседевших детей, немолодых внуков и юных правнуков на историческую родину. Но лишь в июле 1993 года наконец вышло постановление Верховного Совета РФ «О реабилитации российских финнов». Как утверждают в обществе финнов-ингерманландцев «Инкерин Лиитто», в родные места вернулись около 30 тысяч финнов. Что мы можем им предъявить? Что показать? Чем встретить?

Седые, как ветхие пряди

Старух без ума и без сил,

Ступени старинных усадеб,

Развалины брошенных вилл.

Стоят молчаливые вязы,

Стволы погрузившие в мох, —

Могучие некогда стражи,

Свидетели давних эпох.

Им видятся белые стяги

В глубинах озерных зеркал.

Но кто приведет их к присяге

И кто их на слушанья ждал?

И нет доказательства, кроме

Следов незалеченных ран.

Гремит по дорогам Суоми

Победная поступь славян.

Что еще? Разве что исторически сформировавшуюся и чудом сохраненную угро-финскую петербургскую топонимику да городской фольклор, сложившийся вокруг нее за три с лишним столетия нашей общей истории и судьбы. Все остальное, надо надеяться, со временем на этой благодатной почве прорастет, взрастет, зацветет и заколосится.

Таинство рождения и тайна смерти в городском фольклоре

№ 4, 2015 г.

1

Кажется, в истории возникновения и становления нашей цивилизации нет более интригующей загадки, над которой не одно тысячелетие ломает голову человечество, чем таинство рождения и тайна смерти. По сути, это наивная попытка найти ответ на вечный вопрос: откуда мы и куда идем. И действительно, что есть более загадочное, чем переход из одного состояния — небытия — в другое, прямо противоположное — бытиё и, наоборот, уход из бытия в небытиё. Как это появиться из Ничего и уйти в Ничто? Как могут эти два полярно противоположные состояния быть одновременно и совместимы, и несовместимы? Удивительное единство противоположностей. И при этом для того, чтобы родиться, надо, чтобы в разных местах и в различное время совпало невероятное количество самых различных обстоятельств, а для того, чтобы умереть, необходимо только одно — родиться, из чего следует, что вероятность рождения ничтожно мала, в то время как смерть для всех неизбежна и обязательна. Тогда зачем? И что есть этот оксюморон, это сочетание несочетаемого?

Однажды на заре цивилизации эти неразрешимые противоречия породили такой удивительный культурологический феномен, как фольклор. Какие только сказки и небылицы не придумало человечество, чтобы объяснить самому себе рождение человека. И из головы Зевса. И из пены морской. И из праха земного. И из ребра Адамова. И даже от непорочного зачатия. Правда, во всех случаях не без обязательного вмешательства «искры божьей». Заданная творческая инерция оказалась так велика, что необыкновенные рассказы о загадочном появлении человека продолжали рождаться даже тогда, когда формальный механизм воспроизводства, выработанный и заложенный Природой, был понят. Правда, теперь уже не о непосредственном факте появления на свет, а вокруг него. И не в форме сказочных мифов, а в виде правдоподобных легенд и преданий.

Со смертью гораздо сложнее. Непонимание абсолютного прекращения существования продолжается до сих пор, хотя человечество и старается утверждать обратное. Может быть, именно поэтому легенд, связанных со смертью и ее последствиями, в городском фольклоре значительно больше, чем мифологии вокруг фактов рождения.

Обостренное отношение петербургского фольклора к эсхатологическим сюжетам вполне объяснимо. Во-первых, и сам город, как некогда и Человек, родился на пустом безжизненном месте, из ничего, по воле одного-единственного человека, откуда, между прочим, и пошло трагическое непонимание его необходимости на безлюдной окраине государства. Впрочем, и этого человека, как мы увидим из дальнейшего изложения, многие современники считали Антихристом. И, во-вторых, с самого своего рождения Петербург был подвергнут такой невиданно мощной атаке различных прорицателей, провидцев и ведунов, предвещавших скорый конец новой столице от стихийных бедствий и космических катаклизмов, что отголоски этих пророчеств, перемешанных с проклятиями, можно при остром и непреодолимом желании услышать и сегодня. Проклятие, брошенное в адрес Петра не то царевичем Алексеем, вздернутым по приказу отца на дыбу, не то отставленной и заточенной им же в монастырь своей первой супруги царицы Евдокии Федоровны: «Петербургу быть пусту!», до сих пор ласкает слух явных и тайных недругов Северной столицы. Так что соблазн связать рождение и смерть города с рождением и смертью человека был достаточно велик, тем более что Петербург строился не столько для жизни обывателя, сколько для управления государством. А государство это олицетворял один-единственный человек — государь.

Петербург — город непростительно юный. По сравнению с историей цивилизации его возраст ничтожно мал. В этом смысле он даже не сравним с другими городами подобного столичного ранга. Но даже его городской фольклор обладает огромным циклом легенд и преданий, связанных с рождениями и смертями своих исторических героев и персонажей.

2

Первой смертью, взбудоражившей Петербург толками и пересудами, стала гибель сына Петра I царевича Алексея в застенках Петропавловской крепости, куда он, обвиненный в государственной измене, по приказу отца был заточен в 1718 году. После нечеловеческих пыток, в которых участвовал сам Петр, царевич скончался. По городу распространяется молва, что его придушили подушкой по личному приказанию отца.

Еще одну легенду о смерти царевича Алексея записывает в своих «Table talk» («Застольных беседах») А. С. Пушкин. «Царевича Алексея положено было отравить ядом. Денщик Петра I Ведель заказал оный аптекарю Беру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав для чего требуется яд, разбил склянку об пол. Денщик взял на себя убиение царевича и вонзил ему тесак в сердце».

Наконец, сохранилась легенда, восходящая своими корнями к ветхозаветным дохристианским временам. Согласно этой легенде, Петр принес своего старшего сына в жертву Петербургу. И будто бы, если верить еще одной страшной легенде, сам, лично отрубил ему голову. При этом Петр якобы преследовал и другие, более прагматичные цели. Смерть прямого, но нежеланного наследника открывала путь к престолу его второму сыну, малолетнему Петру Петровичу, который не прервал бы, как искренне верилось царю, его дело после его смерти. Как известно, судьба распорядилась иначе. И второй сын Петра I вскоре умер.

По личному указанию Петра царевича Алексея торжественно похоронили в еще не достроенном к тому времени Петропавловском соборе. В народе ходили слухи, что Петр велел похоронить сына в соборе будто бы затем, чтобы все ходили и топтали прах предателя дела отца своего. А когда величественный и прекрасный собор освятили, в народе родилась еще одна легенда. Будто бы мощная островерхая колокольня собора не что иное, как кол на могиле непокорного царевича, дабы крамола, исходящая из его праха, никогда не смогла бы распространиться на святой Руси.

Через семь лет Петербург постигла смерть уже самого Петра.

Петр I, пожалуй, был единственным русским царем, так щедро и столь искренне обласканным вниманием соотечественников — современниками при жизни и потомками посмертно. Государственная историография, мало того, что следовала за ним буквально по пятам, но, выражаясь фигурально, опережала каждый его шаг. Героизация личности великого реформатора началась еще при его жизни и продолжается до сих пор. Но параллельно с официальной в народе слагалась и другая, своя, потаенная история Петра I. Она складывалась из таинственных преданий, замысловатых легенд и невероятных мифов. И если официальные жития монарха смахивали на триумфальные реляции, в которых даже поражения выглядели победами, то в фольклоре жизнь Петра по драматизму обстоятельств, нечеловеческому накалу страстей и остроте ситуаций вполне могла соперничать с трагедиями, вымышленными для актерских игр слугами Мельпомены.

Следуя неумолимой логике античной драмы, действие начиналось с пролога, в котором боги предсказывали рождение Петра Великого. В петербургском фольклоре сохранилась легенда, восходящая к Московской Руси царя Алексея Михайловича. В то время в Москве жил известный ученый человек, «духовный муж», прославившийся в хитроумной науке предсказания по звездам, Симеон Полоцкий. 28 августа 1671 года Симеон заметил, что недалеко от Марса появилась необыкновенно яркая звезда. На следующее утро звездочет отправился к царю Алексею Михайловичу и поздравил его с сыном, якобы зачатом в прошедшую ночь «во чреве его супруги царицы Натальи Кирилловны». В те времена предсказания, основанные на наблюдениях звезд, выглядели достоверными и считались весьма серьезными, и Алексей Михайлович не усомнился в пророчестве. И правда, спустя девять месяцев, 28 мая 1672 года, царица уже мучилась в родах. Но Симеон с необыкновенной твердостью сказал, что еще двое суток царица должна страдать. Между тем роженица так ослабела, что ее, в преддверии возможной смерти, причастили святых тайн. Но и тогда Симеон Полоцкий утешал царя, утверждая, что Наталья Кирилловна будет жива и через пять часов родит сына.

Еще через четыре часа Симеон бросился на колени и стал молить Бога, чтобы царица еще не менее часа терпела и не разрешалась от бремени. «О чем ты молишь? — вскричал „тишайший“ царь, — царица почти мертва». — «Государь, — проговорил Симеон, — если царица родит сейчас, то царевич проживет не более пятидесяти лет, а если через час — доживет до семидесяти». Увы, именно в этот момент родился царевич, крещенный Петром — именем, определенным, как гласит то же предание, Симеоном Полоцким. Как известно, Петр умер в январе 1725 года в страшных муках, не дожив нескольких месяцев до 53 лет. Но к этому мы еще вернемся.

Если не считать горстки единомышленников, Петр действительно был одинок среди явных и скрытых, а то и просто откровенных врагов реформ, затеянных им на Руси. Против него была старая патриархальная Москва, за плечами которой стояла многовековая феодальная традиция замкнутого, обособленного от мира дремотного неторопливого существования. Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы в Лефортовской слободе. Уж не немец ли и сам Петр? Рождались легенды.

Действительно, поговаривали, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время — сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. И тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. Да ведь оно и видно: государь жалует иностранцев и всегда добрее к ним, чем к русским.

Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, более правдоподобная, по мнению рассказчиков, легенда о том, как во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне. И как же этому не поверить, если, возвратившись из-за границы в Москву накануне нового, 1699 года, царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов своих родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта. Одно слово — немчин. Или еврей, поговаривали, крестясь, обыватели. А если не то, не другое, то значит Антихрист. И город его новый на финских болотах — город Антихриста, потому что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом. Вот как об этом рассказывается в одной финской легенде:

«Петербург строил богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города — пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом — та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом — и третий дом съедает злая пучина. Тогда богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в черных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел».

Между тем недолгий век великого императора подходил к концу. Беспорядочная и сумбурная походная жизнь, неумеренное употребление спиртных напитков, откровенное пренебрежение своим здоровьем — все это не могло в конце концов не сказаться. Смерть уже давно подсматривала за ним из-за угла, стояла, что называется, на карауле, терпеливо ожидала своего часа. Прозорливые и проницательные медики давно уже ее отчетливо различали. Еще в далеком 1714 году они считали Петра неизлечимо больным «вследствие несоблюдения диетических правил и неумеренного употребления горячих напитков». О его пьянстве сказывали, что «царь весь мир переел, переводит добрые головы, а на его кутилку и перевода нет». К ужасу окружающих, сбывалось страшное пророчество Симеона Полоцкого: Петру не суждена долгая жизнь.

Он часто болел. Его психика находилась на грани срыва. Он боялся высоких открытых помещений. Если верить молве, он приказывал с помощью парусины занижать потолки и с помощью выгородок превращать огромные залы в низкие и тесные палатки. С пугающей периодичностью повторялись припадки необузданного буйства, с которыми умела справляться только его верная супруга Екатерина. Глубокой осенью 1724 года Петр, проплывая на ялике мимо тонущего судна, первый бросился спасать моряков. По пояс в воде он боролся за жизнь каждого матроса, пока все они не оказались в безопасности. В результате — жестокая простуда, усугубившая общее болезненное состояние.

Умер Петр 28 января 1725 года рано утром в ужасных, нечеловеческих страданиях на руках Екатерины… и в полном душевном одиночестве. Широко известна легенда о том, как перед самой кончиной Петр слабым голосом потребовал аспидную доску и непослушной рукой выцарапал на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука не повиновалась. Не было сил. Или дело вовсе не в силах? Может быть, в последний момент угасающим умом всесильный и могущественный монарх понял, что «отдать все» некому? В таинственный мрак небытия он погружался в полном одиночестве.

Две посмертные легенды наиболее точно характеризуют отношение народа к этому необыкновенному человеку — в меру грешному и в меру святому. С одной стороны, многие прочно связали смерть Петра с крупнейшим стихийным бедствием первой четверти XVIII века — осенним петербургским наводнением 1724 года. То Бог прислал волну за окаянной душой Антихриста. Хорошо известно, что в определенных кругах Петра называли «окаянным, лютым, разбойником церковным и двоеглавым зверем», присвоившим себе главенство и над церковью, и над государством, Антихристом, рожденным «тишайшим царем» Алексеем Михайловичем от второй жены, а значит, в блуде. Потому и умер он не как все люди по промыслу Божьему, но как Антихрист, отравленный такими же, как он, Антихристами. И действительно, согласно одной маловероятной легенде, Петра отравили, предложив ему попробовать новый сорт конфет. Буквально через несколько часов у него началась рвота, онемение в руках и жжение в животе. А к утру он скончался.

В Петербурге поговаривали о давнем пророчестве некоего старца, который еще мальчику Петру предсказывал, что смерть придет к нему в виде дерева, посаженного вверх корнями. Незадолго до смерти царя, согласно одной малоизвестной легенде, в Летнем саду садовник, шутки ради, посадил два деревца — сосенку и дуб — ветками в землю. Видел ли это царь, неизвестно, а вот ведь скончался всего через несколько дней после того.

С другой стороны, жила в народе героико-романтическая легенда о том, что их император погиб от борьбы со слепой стихией, спасая во время бури тонущих людей — любимых сынов его России.

3

После Петра, не оставившего прямых наследников, на русский престол вступила его супруга, бывшая ливонская пленница, успевшая до Петра побывать в мужских объятиях Шереметева и Меншикова, Екатерина I. Царствовала она недолго, чуть более двух лет, и умерла 6 мая 1727 года. За несколько дней до своей кончины Екатерина увидела сон. Во сне она сидит за столом в окружении придворных. Вдруг «появляется тень Петра, одетая, как одеваются древние римляне. Петр манит к себе Екатерину. Она идет к нему, и они уносятся под облака». Оттуда она бросает взор на землю и видит там своих детей среди шумно спорящей между собой толпы разноплеменных народов. Екатерина просыпается и пытается истолковать этот сон. Да, похоже, она скоро умрет, и «по смерти ее в государстве будут смуты».

Екатерина I скончалась то ли от «сильного ревматизма», то ли от «нарыва в легких». Вместе с тем появились слухи о какой-то «обсахаренной груше, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Если верить фольклору, мистическое предчувствие смерти настигло и императрицу Анну Иоанновну, скончавшуюся 17 октября 1740 года. За несколько дней до этого по Петербургу распространились слухи о некой таинственной процессии, которая вышла из-под арки Адмиралтейства, проследовала до ворот Зимнего дворца и скрылась в них. В руках шедших были факелы, ярким светом озарявшие улицу.

Между тем ни один дворцовый караульный ничего не видел. И только случайные прохожие, заметив траурное шествие, торопливо перекрестившись, пугливо прятались в подворотнях. Это было первое предчувствие смерти.

Еще через несколько дней во дворце произошло, как говорили современники, «неразгаданное явление». Однажды за полночь, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, а дежурный офицер уселся отдохнуть, часовой вдруг скомандовал: «На караул!» Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, ходила взад и вперед по зале. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается выяснить о намерениях императрицы. Тут он встречает фаворита Анны Иоанновны герцога Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, — отвечает тот, — я только что от государыни. Она ушла в спальню». — «Взгляните сами, — возражает офицер, — она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», — говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтобы на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… сталкивается со своим двойником. «Дерзкая!» — говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят, как стоят две Анны Иоанновны, и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня произносит: «Это моя смерть» — и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна умирает.

Тема отравления, начало которой в фольклоре положила смерть царевича Алексея, коснулась и дочери Петра I императрицы Елизаветы Петровны, которая умерла в день Рождества Христова 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней предсказала Ксения Блаженная. Не обошлось и без предположений самого невероятного характера. В народе говорили, что Елизавета была отравлена немецкими шпионами по приказу прусского короля, «поставленного победоносными русскими войсками в ходе Семилетней войны в безвыходное положение».

К посмертным легендам о Елизавете Петровне мы еще вернемся.

Как известно, 28 июня 1762 года при поддержке гвардейских полков супруга царствующего императора Петра III Екатерина объявила себя правящей императрицей. Император Петр III был низложен, арестован и доставлен в Ропшинский дворец. Через несколько дней во время обеда будто бы произошла драка бывшего императора с пьяными охранниками во главе с Алексеем Орловым, во время которой Петр Федорович, согласно распространившейся в народе молве, был убит обыкновенной столовой вилкой. По официальному заявлению дворцового ведомства, смерть императора наступила внезапно «от геморроидальных колик».

Насильственная смерть Петра III, и без того легендарная, окружена таинственным ореолом. Рассказывают, например, что убийство в Ропше странным образом увидел из Стокгольма знаменитый шведский ученый, почетный член Петербургской Академии наук, теософ-мистик Эммануил Сведенберг.

Тело покойного в простом наряде голштинского офицера три дня показывали народу. Вскоре всех солдат, некогда специально выписанных из Голштинии, посадили на корабли и отправили на родину. Но в море их настигла жестокая буря, и многие утонули. Оставшиеся в живых спасались на прибрежных скалах, и пока кронштадтский губернатор переписывался с Петербургом об их судьбе и запрашивал, можно ли им оказать помощь, все они погибли.

Тем временем в народе заговорили о чудесном спасении Петра III. Одну из легенд приводит историк А. С. Мыльников. «Когда государь умер, в тогдашнее время при погребении государыня не была, а оной отпущен и ныне жив у римского папы в прикрытии, потом-де он оттуда вошел в Россию, набравши партию». А когда, продолжает легенда, осматривали гроб, то нашли в нем вместо императора «восковую статую». Через 11 лет, как об этом «вспомнил» Гаврила Романович Державин, на свадьбе Павла Петровича, во время поздравлений Екатерины II в адрес новобрачных, вдруг появился и уселся за стол оживший отец великого князя, умерший более десяти лет тому назад император Петр III.

В естественную смерть императора Петра III никто не хотел верить. Когда Екатерина II собиралась пригласить в воспитатели своему сыну Павлу Петровичу лучших людей Европы, то многие, получившие личное приглашение императрицы, в том числе Дидро, д’Аламбер и некоторые другие, отказались, вспомнив о манифесте, в котором смерть Петра III приписывалась геморроидальному приступу. Да и сам Павел Петрович не верил в смерть своего отца. Говорили, что первый вопрос, который при восшествии на престол он задал графу Гудовичу, был: «Жив ли мой отец?»

Император Петр III умер, не успев короноваться. Это не давало ему посмертного права быть похороненным в усыпальнице русских императоров — Петропавловском соборе. Именно поэтому в 1796 году его сын император Павел I решил исполнить ритуал посмертной торжественной коронации. Петр III был извлечен из могилы в Александро-Невской лавре и перед перезахоронением коронован в Петропавловском соборе. Говорили, что Павел «еще до коронации снял свою шпагу, взошел в алтарь, вынес корону и надел ее на череп своего отца».

А теперь, как мы и обещали, вернемся к легендам о Елизавете Петровне. Широкому распространению на Руси мистической секты так называемых «духовных христиан», или скопцов, способствовала легенда о таинственном конце ее царствования. Будто бы она была на троне только два года. Затем, передав правление любимой фрейлине, похожей на нее, переоделась в нищенское платье и ушла из Петербурга. Где-то в Орловской губернии она встретилась с «людьми божьими», как их называли в народе, и «познала истинную веру». Елизавета поменяла имя на Акулину Ивановну и осталась жить со скопцами.

А Петр Федорович, как сказано в той же легенде, был оскоплен еще во время учебы в Голштинии. Вот почему, продолжает легенда, по возвращении в Петербург и женитьбе на будущей русской императрице Екатерине II он не мог выполнять супружеские обязанности, о чем без устали судачили не только во дворце, но и во всем Петербурге. Будучи арестованным и сосланным в Ропшу, Петр Федорович, в то время уже Петр III, сумел поменяться одеждой со своим караульным, тоже скопцом, и сбежал из-под ареста к Елизавете Петровне, то есть Акулине Ивановне. Там он якобы назвал себя Кондратием Селивановым и таким образом стал «отцом-основателем русского скопчества».

Для большей достоверности всей этой невероятной истории были использованы петербургские скопцы. По их утверждению, им будто бы удалось обратить в свою веру лакея Петра III, который подтвердил, что «Селиванов действительно император и что он его сразу узнал, как только увидел». Ко всему сказанному добавим, что Селиванов был одним из нескольких десятков самозванцев, выдававших себя за императора Петра III. Среди этих десятков самым известным был Емельян Пугачев. В народе ходили слухи, что все эти три лица — Селиванов, Пугачев и Петр III — суть одно и то же, что это Спаситель, который вырос у немцев, а затем пришел к нам царствовать под именем Петра III. А потом уже, после чудесного спасения, скрывался под разными именами.

Между тем место свергнутого Петра III заняла его более удачливая супруга Екатерина II. Ее полное имя до прибытия в Россию и принятия православия было Софья Фредерика Августа. Она была немецкой принцессой и происходила одновременно из герцогского — по отцу и княжеского — по матери старинных, но небогатых германских родов. Правда, есть две легенды. Согласно одной из них, отцом будущей русской императрицы был Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Во время путешествия по Европе он познакомился с будущей матерью Софьи Фредерики Августы, влюбился в нее, вступил в интимную связь, в результате которой на свет и появился ребенок. Но это только легенда, скорее всего имеющая официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови. Согласно другой, совсем уж маловероятной легенде, по материнской линии Екатерина II происходит от самого великого князя Ярослава Ярославовича Тверского, брата Александра Невского. Так что крови в ней перемешано много — и русской, и польской, и литовской, и датской. Неудивительно, что еще в детстве, если, конечно, верить фольклору, маленькая принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская услышала от какого-то странствующего монаха предсказание, что в конце концов она «наденет на голову корону великой империи, которой в настоящее время правит женщина».

Смерть Екатерины II фольклор связал с ее бывшим любовником Станиславом Понятовским. Став польским королем, он послал в подарок императрице золотой трон. По другой легенде, этот трон был вывезен Суворовым из Варшавы при покорении одного из польских восстаний. Так или иначе, но в 1795 году, после последнего, третьего раздела Польши Екатерина будто бы велела проделать в этом троне отверстие и пользовалась им как стульчаком. Но в этом, скорее всего, сказывалось отношение Екатерины не к Понятовскому, а к Польше. Как известно, оно было весьма негативным. Согласно одной из легенд, на этом импровизированном унитазе будто бы императрица и скончалась.

Единственный ребенок Екатерины II, будущий император Павел I был ее сыном от Петра III. Однако этот факт официальной биографии Павла Петровича едва ли не с самого его рождения опровергается не только фольклором, но и многочисленными свидетельствами современников, включая прозрачные намеки самой Екатерины. Согласно легендам, отцом Павла I был юный красавец Сергей Салтыков. Бытовала, впрочем, еще одна, совсем уж невероятная, скорее похожая на вымысел, легенда о том, что матерью ребенка была императрица Елизавета Петровна. Легенда основана на том факте, что едва ребенок увидел свет, как царствующая императрица велела его унести от матери и, по утверждению фольклора, «сама исчезла вслед за ним». Екатерина снова увидела младенца только через шесть месяцев.

А еще рассказывали, что младенец появился на свет вообще мертвым, и его тогда же будто бы заменили родившимся в тот же день в деревне Котлы под Ораниенбаумом «чухонским ребенком». Для сохранения тайны все семейство этого мальчика, а заодно и крестьяне Котлов вместе с пастором, «всего около 20 душ», на другой же день в сопровождении солдат были сосланы на Камчатку, а деревня Котлы была снесена, и земля распахана.

Царствование Павла I было столь же драматичным, как и коротким. Как известно, однажды он встречался с монахом Авелем, прозванным в народе «Вещим». При встрече Авель «сделал лично императору Павлу страшное предсказание»: «Коротко будет царствование твое, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Серафима Иерусалимского от неверных слуг мученический конец примешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь».

Чем меньше времени оставалось до начала следующего, XIX столетия, тем острее и болезненнее воспринимал Павел таинственную мистику случайных примет и неожиданных предзнаменований. В 1799 году к нему приходила цыганка, гадала на кофейной гуще и объявила, что императору осталось царствовать только три года, а через три года «он окончит свою жизнь».

Тревожное ожидание рубежа веков для многих петербургских мистиков закончилось разочарованием. Ничего не произошло. Более или менее спокойно прошел и весь 1800 год. Но вот в самом конце, накануне Рождества, по городу распространились зловещие слухи о некой юродивой со Смоленского кладбища, которая пророчила императору Павлу Петровичу столько лет жизни, сколько букв в изречении над главным фасадом Михайловского замка: «ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ». Выходило 47. Павел родился в 1754 году. Сорок седьмой год его жизни выпал на 1801 год. Весь Петербург занимался мистическими подсчетами. Цифра 47 буквально преследовала обывателей, вызывая неподдельный ужас. Оказывается, если сосчитать количество дней от 20 сентября — даты рождения цесаревича — до вступления его на престол 6 ноября, то и тут окажется ровно столько же — 47. Есть от чего свихнуться. Впоследствии эта мистическая логика получит дальнейшее развитие. Четверка в числе «47» станет знаковой. Время царствования Павла Петровича составит 4 года, 4 месяца и 4 дня. И убит он будет в ночь на 12 марта, то есть три четверки составят день его смерти.

Павел был убит заговорщиками, действовавшими при молчаливом согласии старшего сына императора, сразу же после смерти отца заступившего на престол под именем Александра I. Этот трагический факт мучил Александра всю жизнь, и когда в 1825 году он скончался, в народе родилась легенда о сибирском старце Федоре Кузьмиче — якобы бывшем императоре Александре Павловиче. Будто бы чтобы вымолить у Бога прощение за участие в заговоре против своего отца, он «решил взять на себя великий подвиг — удаление в Сибирь». Правда, согласно некоторым малоизвестным легендам, прежде, чем отправиться в Сибирь, Александр скитался не то где-то на Дону, не то вообще в Англии.

Живет в Петербурге и другая легенда. Будто бы саркофаг Александра I в Петропавловском соборе Петербурга, в отличие от других захоронений, совершенно пуст. Якобы это было установлено некой комиссией еще в 1920-х годах. Но, как говорится в легенде, никаких документов вскрытия и тем более его очевидцев до сих пор не обнаружено. Впрочем, и на этот счет существует еще одна романтическая легенда. Будто бы угрызения совести мучили Александра I до такой степени, что он даже после смерти боялся лежать рядом с убиенным императором Павлом I и просил верного Аракчеева предать его земле в другом месте. Преданному царедворцу удалось-таки вывезти тело монарха в свое имение в Грузине и похоронить там, в местном соборе. Однако достоверность и этого предания доказать невозможно. Во время последней войны все в Грузине было уничтожено.

Есть и другая легенда, согласно которой, да, саркофаг Александра I пуст. Пуст с 1866 года, когда тело его было секретно извлечено из гробницы и «предано земле на кладбище Александро-Невской лавры».

Были и другие легенды, связанные со смертью императора. По одной из них, Александр, мучимый своим невольным участием в убийстве отца, покончил жизнь самоубийством. По другой легенде, его собирались убить, и когда он случайно узнал об этом, переоделся с часовым и ушел в неизвестном направлении. По третьей, он бежал по подземному ходу к морю, где его ожидала английская яхта, на которой он уплыл в Европу.

Остается сказать, что через десять лет после официально объявленной смерти Александра I в Сибири и в самом деле объявился некий неизвестный старец, «не помнящий рода своего». Лицо и осанка его напоминали облик императора Александра Павловича. По Сибири ходили легенды о необыкновенном даре чудесного видения, которым обладал старец. Так однажды он зашел в незнакомую избу и попросил «вылить на него бочку воды». Хозяйка удивилась столь необычной просьбе, но отказать старцу не могла. А потом узнала, что именно в этот день в далеком Петербурге тушили пожар Апраксина двора. В разговорах старец рассказывал о придворной жизни так, будто сам принимал в ней участие. В его бумагах впоследствии было обнаружено брачное свидетельство на имя Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. А еще в Сибири живет легенда о неком солдате, уроженце Петербурга, который служил здесь. Будто бы однажды он случайно столкнулся с Федором Кузьмичом, взглянул на него и тут же упал в обморок. А потом признался, что узнал в старце государя Александра Павловича, с которым ему довелось видеться раньше в Петербурге.

Смерть старца Федора Кузьмича сопровождалась необыкновенным небесным явлением. В час кончины старца над кельей, где он жил, если верить старым преданиям, появилось небесное сияние. Старец Федор Кузьмич никогда не признавался, кто он есть на самом деле. И тем не менее на кресте, установленном над его могилой, было написано: «Здесь погребено тело Великого Благословенного (выделено мною. — Н. С.) старца Федора Кузьмича, скончавшегося января 1864 года». Напомним, что императора Александра I в народе называли «Благословенным».

Рождение Николая I, сменившего Александра I на русском престоле, окутано флером дворцовой тайны. Если верить фольклору, Павел I чуть ли не прилюдно обвинял свою супругу Марию Федоровну в интимной близости со слугой, гоф-фурьером Даниилом Бабкиным, отвечавшим в дворцовом ведомстве за сохранность и выдачу мундиров. Да и современники единогласно утверждали, что император Николай Павлович был действительно очень похож на него.

Тридцатилетнее царствование Николая I закончилась таинственной смертью императора, которую фольклор прочно связал с поражением России в Крымской войне. Миллионная армия русских так ничего и не смогла сделать с семидесятитысячным турецким экспедиционным корпусом. Крымская война привела практически к полной дипломатической изоляции России. Великобритания и Франция воевали на стороне Турции. Внешняя политика России оказалась ошибочной. Внутренняя жизнь крепостнического государства характеризовалась экономической отсталостью, что во время войны проявилось особенно ярко. Итог тридцатилетнего царствования был ужасен.

На другой день после получения из Крыма депеши о поражении Николай I, по преданию, вызвал своего личного врача — немца Мандта, и будто бы заявил ему: «Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобой поговорить доверительно. Ход войны раскрыл ошибочность моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания изменяться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит тот поворот. Ему это будет сделать легче, столковавшись с неприятелем. Дай мне яд, который позволит расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков». Мандт согласился, но поставил якобы условие: обязательно довести об этом до сведения наследника, чтобы его самого не обвинили в отравлении. Надо сказать, Мандту это не помогло. Легенда о том, что «немец залечил царя до смерти», еще долго жила в Петербурге.

Между тем Николай I согласился с условиями врача. Затем лег в постель и больше не вставал. Согласно последней воле усопшего, труп не вскрывали и тело не бальзамировали. Видимо, из опасения, что тайна смерти императора будет раскрыта.

4

К середине XIX века интерес городского фольклора к рождениям и смертям царствующих особ практически сошел на нет. Легенд и преданий на рассматриваемую нами тему, связанных с именами императоров последнего периода русской истории Александра II, Александра III и Николая II, нет. Однако внимание к теме не исчезло. Более того, оно стало более пристальным, поскольку расширился круг объектов этого внимания, включавший в себя все новые и новые персонажи истории Петербурга. Любимцами фольклора становились поэты и писатели, архитекторы и скульпторы, ученые, политические и общественные деятели.

С известной долей условности к последней категории можно отнести знаменитую княжну Елизабет Тараканову, легенды о рождении и смерти которой вошли в золотой фонд петербургской мифологии.

В Петербург слухи о загадочной женщине, которая в Париже выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, впервые просочились в середине 1770-х годов. Очень скоро слухи о самозванке были подхвачены стоустой молвой и превратились в одну из самых популярных и интригующих легенд о молодой красавице, несчастной жертве великосветских интриг, вынужденной скрываться за границей, поскольку она-де представляет исключительную угрозу императрице Екатерине II, легитимность царствования которой в обществе подвергалась серьезным сомнениям. В ее жилах не текло ни капли русской крови, да и на престол взошла в результате заговора против законного императора, внука Петра I. А тут дочь Елизаветы Петровны! Да еще внучка великого императора и основателя Петербурга!

В 1742 году императрица Елизавета действительно вступила в тайный брак с Алексеем Григорьевичем Разумовским. Официальное мнение, согласно некоторым источникам, сводилось к тому, что легенда о княжне Таракановой появилась на свет только благодаря досадному стечению обстоятельств и достойной сожаления путанице в произношении русско-украинских фамилий. У Алексея Григорьевича Разумовского на самом деле были племянники по фамилии Дараганы, или Дарагановы, которых он воспитывал в Швейцарии. Иностранцам было легко переделать Дарагановых в Таракановых и сложить стройную и правдоподобную легенду об их происхождении. Тем более что дети от морганатического брака императрицы Елизаветы, согласно легендам, все-таки были. Их своевременно отправили на родину Разумовского, Украину, и там они будто бы даже образовали целый род царственных потомков. Последние представители этого рода якобы в середине XIX века перебрались в Петербург, и их можно было встретить на Васильевском острове. Фамилия их, как рассказывает легенда, переделанная на украинско-польский лад, оставалась все же очень похожа на фамилию пресловутой княжны.

По другой же легенде, императрица Елизавета действительно родила дочь от Разумовского, которую в возрасте двух лет будто бы отправили подальше от Петербурга, на Украину, к родным Разумовского, казакам Дараганам, в их поместье Дарагановку. В народе оно было более известно по другому названию — Таракановка. Когда же слухи об этом дошли до столицы, девочку тут же будто бы окрестили «Тьмутараканской княжной». По имени Татьяны или Татианы Тмутараканской — легендарной дочери черниговского князя Мстислава Владимировича Храброго. Тмутаракань — один из древнейших городов Таманского полуострова, входивший в состав Киевской Руси. В описываемое нами время точное расположение Тмутаракани еще не было известно, и в русской разговорной речи слово Тмутаракань произносилось как Тьмутаракань и ассоциировалось с чем-то недосягаемо далеким и неизвестным, сродни за семью морями, неизвестно где, обычно с пренебрежительным оттенком — как синоним слова «глушь» или «тьма». У богобоязненных людей это вызывало недоверие, ужас и страх.

Но продолжим наш рассказ. Деликатное поручение — обезвредить подлую авантюристку — Екатерина дала командующему русской эскадрой на Средиземном море графу Алексею Орлову. Он должен был выследить самозванку и «любой ценой» доставить в Россию. По-солдатски прямолинейный Орлов слишком буквально понял указание императрицы. Он влюбил в себя несчастную женщину, соблазнил обещаниями жениться, заманил на корабль и доставил в Петербург.

Сохранилась неправдоподобная и страшная легенда, которую неоднократно эксплуатировали иностранные писатели. На адмиральском корабле, рассказывает эта легенда, был устроен специальный люк. Когда эскадра вышла в Северное море, граф Орлов подвел влюбленную в него княжну к известному ему месту и поставил на замаскированную крышку люка. Сработало секретное устройство, люк опустился, и княжна Тараканова исчезла в морских глубинах.

Между тем по прибытии в Петербург княжна была препровождена в Петропавловскую крепость. Жестоко обманутая красавица, к тому времени еще и беременная от графа Орлова, оказалась в сырых казематах русской Бастилии. Начались непрекращающиеся допросы. Доведенная до отчаяния нечеловеческими условиями заключения, мучительными допросами и сознанием безвыходности своего положения, она заболела чахоткой и 4 декабря 1775 года умерла, так и не покинув места своего заточения. Однако существует романтическая легенда о том, что она не умерла от болезни, а погибла. Но произошло это не в 1775 году, а через два года, во время сильнейшего наводнения 1777 года в каземате, из которого ее «забыли или не захотели вывести».

По другой легенде, накануне наводнения ее все-таки вывели из Петропавловской крепости, и она долгое время томилась вместе со своим ребенком в подвалах загородного дворца Потемкина на левом берегу Невы. К концу XIX века покинутый к тому времени дворец обветшал, крыша его обрушилась, все пришло в запустение. Только таинственные тревожные тени пугали редких случайных посетителей. В ночном сумраке старинного парка слышались стоны. Иногда появлялся загадочный призрак молодой женщины с ребенком на руках.

Через сто лет фольклор вновь вернулся к теме посмертной жизни. На этот раз ее героем стала известная террористка, правнучка графа Кирилла Разумовского и дочь петербургского гражданского губернатора Софья Перовская. За участие в подготовке нескольких покушений на Александра II и руководство последним, совершенным 1 марта 1881 года, когда император был смертельно ранен, она была приговорена к смертной казни и через несколько дней повешена на плацу Семеновского полка вместе с другими участниками покушения. Однако в народе долгое время жила легенда, что вовсе не была повешена Софья Перовская на Семеновском плацу, что «жива она — не жива, но только призрак ее появляется» в Петербурге.

И действительно, если верить городскому фольклору, каждый год 1 марта, когда в Петербурге еще темно, а на улицах пусто, когда ветер и мокрый снег глаза слепит, на крутом мостике Екатерининского канала появляется Софья Перовская. Как тогда, когда она, взмахнув белым платком, «сигнал подала, чтобы бомбу бросали под черные сани императора».

Еще один террорист — Александр Ульянов — стал героем петербургского городского фольклора благодаря одной из самых нетрадиционных фольклорных версий случившейся Октябрьской революции. Оказывается, его брат Владимир Ильич Ленин якобы задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного Александра. Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина, Мария Бланк, по происхождению еврейка, приняла крещение.

Став фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III, хорошенькая Мария Бланк завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром. Будто бы в честь биологического отца.

Далее события, как и положено в фольклоре, развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его отец. В качестве участника подготовки этого покушения Александр Ульянов был судим и приговорен к смерти. Накануне казни к нему приехала мать. Перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить «своего сына», если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов каяться отказался и был казнен.

Впрочем, если верить еще одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Как известно, Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова. Их семьи жили в одном доме, и роман Каракозова с Марией Александровной Ульяновой в то время ни для кого не был секретом. Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II. По рассказам современников, Илья Николаевич Ульянов его не только не любил, но даже не признавал своим сыном.

На рубеже XX и XXI веков страшный мотив террора стал доминирующим не только в официальном отражении реальной жизни, но и в городском фольклоре.

Осенью 1910 года на территории Удельного скакового ипподрома, что располагался на бывшем Комендантском поле, проходил 1-й Всероссийский праздник воздухоплавания. По программе один из первых русских авиаторов Лев Макарович Мациевич должен был совершить несколько показательных полетов. 24 сентября во время одного из таких полетов аэроплан Мациевича рухнул.

Между тем в Петербурге родилась любопытная легенда о гибели Мациевича. Будто бы ему, члену партии эсеров, незадолго до праздника воздухоплавания было дано задание: убить премьер-министра П. А. Столыпина, даже если при этом придется погибнуть самому. Согласно легенде, Мациевич отказался от роли камикадзе, после чего по указанию руководства партии эсеров ему тайком повредили самолет, который и «сломался в воздухе». Есть, правда, и другая версия той же легенды. Будто бы Мациевич сам покончил с собой после того, как отказался подчиниться партийной дисциплине.

5

Интерес фольклора к творческим личностям возрастал не в последнюю очередь в связи с ростом их общественной значимости. Например, имя поэта Ивана Семеновича Баркова гремело по всей читающей России. Его эротические, а порой и просто непристойные стихи ходили в списках. Запрет на их публикацию лишь подогревал интерес к ним. Известно, что Пушкин искренне ценил талант Баркова и откровенно мечтал о том времени, когда можно будет, не таясь, читать стихи поэта.

Согласно преданиям, именно этот великий похабник и замечательный поэт придумал знаменитую по своей лаконичности надпись к памятнику Петру I на Сенатской площади: «Петру Первому Екатерина Вторая». Будто бы за это императрица выдала ему сто целковых, что по тем временам было целым состоянием. Рассказывают, что через несколько дней друзья и собутыльники великого гуляки и пьяницы решили узнать, куда он собирается вложить такие немалые деньги. В ответ Барков торжественно продекламировал экспромт:

Девяносто три рубли

Мы на водку впотребли.

Остальные семь рублей

Впотребли мы на б…

Об этой истории сохранилась и другая легенда. Будто бы в конкурсе на надпись к памятнику, объявленном Екатериной, действительно победил Барков. Но, учитывая специфичные особенности его личности, результаты конкурса решили не предавать огласке. Однако надпись использовали. Когда, к своему немалому удивлению, Барков увидел на пьедестале памятника Петру I хорошо знакомый родной текст, то тут же сбегал за кистью и краской и вслед за словами «Петру Первому Екатерина Вторая» приписал: «обещала, но не дала», напомнив таким откровенно двусмысленным образом не только об обещанном якобы гонораре, но и о личных качествах любвеобильной государыни. Похоже, он никогда себе не изменял.

Как утверждает фольклор, Барков покончил жизнь самоубийством. Говорят, при нем нашли записку: «Жил грешно и умер смешно». Согласно другой легенде, он умер от жестоких побоев в публичном доме. Можно только догадываться, кто и из-за кого избивал поэта. Перед смертью Барков успел произнести с горькой иронией ту же самую фразу: «Жил грешно и…». Но есть и третья, пожалуй, самая невероятная легенда, которая, впрочем, легко вписывается в причудливую канву непутевой жизни Ивана Баркова. Будто бы находясь в сильном опьянении, он пошел в отхожее место и не вернулся. Говорили, что там и утонул. Было ему всего тридцать шесть лет.

Особенно благоволил фольклор к скульпторам и архитекторам, не в последнюю очередь и потому, что их творчество было осязаемо, оно было на виду и, что называется, открыто для обсуждения. Легенды и предания рождались чаще всего из этого.

О первом директоре учрежденной Екатериной II Императорской Академии художеств Александре Филипповиче Кокоринове сохранилось предание. Будто однажды во время посещения академии Екатериной II случилось неприятное происшествие. Императрица случайно вымазала платье о свежевыкрашенную стену. Тут же последовал выговор архитектору, а тот, не выдержав этого, той же ночью повесился на стропилах под куполом академии. Есть, впрочем, и другая легенда. Якобы Кокоринов был обвинен в растратах, что и послужило причиной самоубийства.

На самом деле Кокоринов скончался от «водяной болезни», которой он многие годы страдал, был исповедан в Симеоновской церкви и погребен на старейшем в Петербурге Сампсониевском кладбище на Выборгской стороне. Однако и на этот счет существует легенда. Будто бы родственники архитектора хотели замять историю его самоубийства, так как церковь отказывала самоубийцам в похоронах по христианскому обряду. Они обратились к «некоему церковному иерарху, и тот вошел в положение». Архитектору устроили достойные похороны и в бумагах написали, что он «умер от водянки».

Легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств дожила до наших дней. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры академии, нет-нет да раздаются редкие и непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, тень легендарного архитектора бродит по чердакам и лестничным переходам некогда построенного им здания.

В Академии художеств, которой руководил Кокоринов, преподавал скульптор Михаил Иванович Козловский. После его смерти в стенах академии зажила мрачноватая легенда о том, что по ночам, во время сильных наводнений, призрак скульптора приходит к дверям академии и стучится, прося отворить ему. Разобрать человеческий голос в шуме дождя и ветра трудно, но швейцары утверждают, что при желании можно распознать слова: «Я стучу, я — скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворяй».

Козловский действительно был похоронен на Смоленском кладбище, на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств. В 1930-х годах его прах был перенесен в Некрополь мастеров искусств Александро-Невской лавры. А легенда до сих пор бытует среди сотрудников и студентов академии. Будто бы и сейчас нет-нет да и постучит в дверь преподаватель академии из XVIII века Михаил Козловский.

В Петербурге об архитекторе Воронихине громко заговорили с началом строительства Казанского собора. Согласно метрическим книгам села Новое Усолье Пермской губернии, Андрей Воронихин родился 17 октября 1759 года в семье крепостного графа А. С. Строганова — Никифора Степановича Воронихина. Эти сведения впервые были опубликованы внучатым племянником архитектора в конце XIX века. Между тем петербургская молва еще в начале того же XIX века упорно считала архитектора внебрачным сыном графа Строганова. Поводом для таких слухов служили многие широко известные тогда факты из жизни Воронихина, свидетелем которых был, что называется, весь Петербург. Воронихин воспитывался в доме Строганова. Строганов покровительствовал ему в получении важнейших правительственных заказов. Участию графа в судьбе Воронихина приписывали успешное его продвижение по службе в Академии художеств. Никому не известный среди профессиональных архитекторов Воронихин, не без участия графа, как считали в Петербурге, неожиданно для всех выиграл конкурс на строительство Казанского собора, в то время как в нем участвовали такие известные зодчие, как Камерон, Тома де Томон и Кваренги.

Столь же легендарной, как и рождение архитектора, стала его безвременная кончина. Умер зодчий неожиданно, в возрасте пятидесяти четырех лет, и обстоятельства его смерти до сих пор окутаны тайной. Одни утверждают, что архитектор упал замертво от случившегося апоплексического удара во время работы в павильоне «Мавзолей Павла I» в Павловском парке, другие, что он просто покончил с собой. Понятно, что причины предполагаемого самоубийства ни тогда, ни теперь никем не называются.

Впрочем, и сама легенда о самоубийстве архитектора и в самом деле вызывает серьезные сомнения, тем более что прах его покоится на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, хотя известно, что православная церковь отказывала самоубийцам в похоронах в оградах городских кладбищ.

Не обошел своим вниманием фольклор и судьбу архитектора Огюста Монферрана, по проекту которого строился Исаакиевский собор. Собор строился так долго, что, встречаясь друг с другом, петербуржцы вместо приветствия обменивались очередными слухами. «Говорят, приезжий ясновидец предсказал Монферрану смерть сразу же после окончания строительства собора». — «То-то он так долго строит».

Монферран действительно умер едва ли не сразу после окончания строительства Исаакиевского собора. По преданию, в торжественный день освящения храма император Александр II в присутствии двора, многочисленных вельмож и приглашенных сделал будто бы замечание архитектору «за ношение усов» — привилегию, которой пользовались исключительно военные. «Пораженный неприязненным отношением императора, Монферран почувствовал себя дурно», ушел домой и спустя месяц умер. Будто бы от этого.

Согласно другому, столь же интригующему преданию, смерть зодчего наступила по другой причине. В скульптурном декоре Исаакиевского собора есть группа христианских святых, почтительным наклоном головы приветствующих появление Исаакия Далматского, святого, которому посвящен собор. Среди них есть и скульптурное изображение Монферрана с моделью собора в руках — своеобразный автограф зодчего — прием, широко известный в мировой архитектурной практике. Во время освящения храма один из приближенных угодливо обратил внимание императора на то, что все святые преклонили головы перед Исаакием Далматским и только архитектор, преисполненный гордыни, не сделал этого. Государь ничего не ответил, однако, проходя мимо архитектора, руки ему не подал и не проронил ни слова благодарности. Тот не на шутку расстроился, ушел домой до окончания церемонии, заболел… и через месяц скончался.

Действительной причиной смерти Монферрана, по свидетельству его лечащего врача, стал «острый приступ ревматизма, наступивший после перенесенного воспаления легких». В завещании Монферран просил похоронить себя под сводами своего главного детища — Исаакиевского собора. Если верить фольклору, ему, католику по вероисповеданию, было отказано в погребении в православном храме. В Исаакиевском соборе состоялась только панихида. Затем тело зодчего обнесли вокруг собора. Отпевание же происходило в католическом костеле Святой Екатерины на Невском проспекте. Вскоре вдова Монферрана увезла его тело во Францию. Впоследствии могила зодчего затерялась. И место его погребения до сих пор остается неизвестным.

Между тем, если верить современному городскому фольклору, призрак великого зодчего время от времени появляется на ступенях православного собора. Фольклор утверждает, что темными ночами его можно увидеть прогуливающимся под колоннами в темном, похожем на пальто сюртуке. Правда, если начать вглядываться в тень зодчего пристальнее, она исчезает.

Связь творения со смертью его создателя красной нитью пронизывает многие сюжеты городского фольклора. Вот и автор декоративного убранства Аничкова моста знаменитый скульптор Клодт, по утверждению молвы, не избежал этой участи. Находясь на мосту, обыватели пытаются разгадать тайну смерти скульптора. Ее напрямую связывают со скульптурой моста. Будто бы однажды, услышав от некоего «доброжелателя», что у двух из четырех коней отсутствуют языки, скульптор так расстроился, что замкнулся, стал сторониться друзей, в конце концов заболел и вскоре умер. Будто бы от этого.

И архитектор Антоний Томишко, если верить фольклору, пострадал от своего детища — следственной тюрьмы «Кресты», которую он построил на набережной правого берега Невы. По окончании строительства архитектор был вызван на доклад к императору. «Я для вас тюрьму построил», — не очень удачно сформулировал свою мысль зодчий. «Не для меня, а для себя», — раздраженно прервал его царь. Если верить преданию, архитектор был заживо замурован в одной из камер, дабы никому не достался секрет планировки знаменитой тюрьмы. Согласно многочисленным и противоречивым тюремным толкам, количество камер в «Крестах» колеблется от четырехсот до тысячи. Причем при попытках назвать точную цифру всегда говорят о 399 или 999, никогда не пользуясь круглыми числами. А та, о которой умалчивают, как раз и есть легендарная гробница несчастного архитектора.

В 1893 году Россию потрясла смерть Петра Ильича Чайковского. Тайна внезапной смерти пятидесятитрехлетнего, полного физических и творческих сил композитора вот уже больше столетия будоражит умы соотечественников. По официальной версии, Петр Ильич Чайковский умер от холеры, проболев всего несколько дней. Поздним вечером 20 октября 1893 года, по окончании концерта, в окружении близких друзей, разгоряченный выпавшим на его долю успехом, он, согласно преданию, зашел в ресторан Лернера, который располагался в то время в помещениях знаменитой в пушкинское время кондитерской Вольфа и Беранже, что на углу Невского и Мойки. Попросил подать стакан воды. «Извините, кипяченой нет», — ответили ему. «Так подайте сырой. И похолодней», — нетерпеливо ответил композитор. Сделав всего один глоток, он поблагодарил официанта и вернул стакан. Глоток воды якобы оказался роковым. Сохранилась легенда, что вода была кем-то отравлена сознательно — не то злодеем, не то завистником.

Однако есть и другая, совершенно скандальная легенда, утверждающая, что Чайковский умер не от холеры, которая осенью 1893 года и в самом деле свирепствовала в Петербурге, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, который, согласно одной из версий, сымитировал приступы холеры.

Вот как, если, конечно, верить фольклору, это произошло. Будучи, как известно, человеком нетрадиционной сексуальной ориентации, он якобы «оказывал знаки внимания маленькому племяннику одного высокопоставленного чиновника». Узнав об этом, дядя мальчика написал письмо самому императору и передал его через соученика Чайковского по Училищу правоведения Николая Якоби. Тот, усмотрев в этом скандале «угрозу чести правоведов», собрал товарищеский суд и пригласил на него композитора. Решение собрания было категоричным: либо публичный скандал, после которого неминуемо последует судебное решение о ссылке композитора в Сибирь и несмываемый позор, либо яд и смерть, которая этот позор смоет. Правоведы якобы «рекомендовали второй выход, что он и исполнил».

Городской фольклор не обошел своим вниманием и первого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова, якобы незаконнорожденного сына самого Петра I. Одним из доказательств чего должны служить памятники тому и другому, будто бы намеренно, для напоминания потомкам, установленные друг против друга по обе стороны Невы.

Легенда о происхождении великого «помора» родилась не сегодня. Старые люди рассказывали, что царь Петр не раз ездил с обозами архангельских богатеев в Поморье. Во время одного из таких путешествий царь познакомился с холмогорской красавицей Еленой Сивковой. В 1711 году, ровно через девять месяцев после посещения Петра, Елена родила мальчика.

Вскоре муж Елены Сивковой запил, а потом и умер. Он не мог пережить неверность своей жены, у которой был сын не от него. Однажды, «озверев от злобы и охмелев после очередного масленичного пьяного разгула», он до смерти забил свою жену, а вскоре умер и сам. Михайло остался сиротой. О дальнейшей судьбе мальчика рассказывают другие легенды.

Согласно одной из них, перед самой кончиной, уже находясь на смертном одре, Петр будто бы рассказал о своем незаконнорожденном сыне главе Священного Синода. Взяв с него клятву хранить молчание, Петр просил избавить Михайлу Ломоносова от «тлетворного раскольничьего влияния», которое было сильно в Поморье, и предоставить ему возможность покинуть Архангельскую губернию.

Это была последняя воля умирающего, и по русской традиции она была исполнена. В 1730 году в Архангельской городской канцелярии Михайле Ломоносову, специально туда вызванному, выдали личный паспорт. Факт сам по себе удивительный, поскольку такой привилегией пользовались люди исключительно дворянского происхождения. Паспорт давал право его владельцу беспрепятственно передвигаться по всей территории Российской империи. Так, если верить фольклору, Ломоносов очутился сначала в Москве, а затем — в Петербурге.

6

После революции 1917 года тема смерти в фольклоре приобрела еще более зловещий характер. Вновь, как и в XVIII веке, на первый план выходят убийства и отравления, в которых, как утверждает фольклор, явно или тайно, непосредственно или опосредованно замешано государство. Причем интересно отметить, что в то время как мотив смерти достигает своего абсолютного превалирования, тема рождения полностью угасает.

Первой смертью, поставившей под сомнение ее естественность, стала кончина сорокаоднолетнего Александра Блока, случившаяся в августе 1921 года. По официальному заключению, Блок умер от воспаления внутренней оболочки сердца. Болезнь давала о себе знать давно. Друзья советовали лечиться. Горький даже обращался к Ленину с просьбой отпустить его для лечения за границу. Не разрешили. Как в свое время и Пушкину, выезд за границу Блоку был заказан. Узнав об этом, он будто бы грустно проговорил, что только «смерть будет заграницей, в которую каждый едет без разрешения».

Смерть Блока окутана тайной, и хотя ушел он из жизни «при нотариусе и враче», диагноз, установленный официально, не мог, по мнению многих, привести к летальному исходу. По одной из легенд, он умер от передозировки кокаина. Известно, что в начале XX века наркотики начали входить в повседневный быт широких кругов населения, в первую очередь среди творческой или, точнее, богемной его части: артистов, художников, поэтов. В воспоминаниях и мемуарах представителей Серебряного века русской культуры о наркотиках говорится так же часто и с таким же обыкновением, как о посещениях концертов и светских раутов.

По другим слухам, распространявшимся в то время в Петрограде, Блок сошел с ума. Эти сплетни почему-то были выгодны советской власти. Во всяком случае, сообщения о «предсмертном помешательстве» Блока в печати появлялись.

Между тем литературная общественность была уверена, что смерть Блока была закономерной. Будто бы это была расплата за создание «Двенадцати». Похоже, он и сам это хорошо понимал. Рассказывали, что в разговоре с Георгием Ивановым Гумилев будто бы сказал, что, написав «Двенадцать», Блок «вторично распял Христа и еще раз расстрелял государя». А на робкое замечание Иванова, что стихи все-таки гениальные, добавил, что тем хуже для него, мол, дьявол тоже гениален.

Через четыре года, в 1925 году, ушел из жизни еще один кумир читающей публики, Сергей Есенин. Есенин приехал в Ленинград утром 24 декабря и поселился в номере гостиницы «Интернационал», как тогда назывался «Англетер». А через четыре дня, утром 28 декабря, его нашли в номере гостиницы мертвым. Накануне, 27 декабря, в том же номере он написал свое последнее стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья», что позволило властям опубликовать официальное сообщение о добровольном уходе из жизни известного поэта. Если уж и не от разочарования в жизни, то от перепоя. Не зря же по городу ходила шитая белыми нитками легенда о шумной встрече Рождества в номере у поэта. В народе в легенду не верили, подозревали, что авторов ее следовало искать в Большом доме на Литейном. Тем более что в литературных кругах Ленинграда было известно, что «все служащие гостиницы утверждали, что у Есенина побывало немного посетителей, и не один из них не упоминал о многолюдной вечеринке».

Да и вся история со смертью поэта вызывала серьезные подозрения. В самоубийство не верили. Родилась своя, народная версия этой неожиданной и загадочной кончины молодого, находившегося на вершине славы поэта, крайне раздражавшего власть имущих.

Согласно легенде, Есенина арестовали сразу же по приезде в Ленинград, 24 декабря. Поэта доставили в Большой дом и подвергли допросу с пристрастием. Что-то искали, к чему он будто бы был причастен. От побоев там же в одном из кабинетов он будто бы и скончался. 27 декабря ночью тело Есенина привезли в «Англетер» и, как утверждает легенда, «повесили», сымитировав самоубийство. Сделано это было так грубо и цинично, что исполнителям даже не пришло в голову придать событиям некоторую достоверность. Достаточно сказать, что устроители инсценировки самоубийства в «Интернационале» не позаботились даже о том, чтобы фамилия Есенина оказалось в списке проживавших в те дни в гостинице. В то же время, как стало известно совсем недавно, все, кто так или иначе соприкасался с Есениным в последние дни его жизни — от лучшего друга до водителей такси, — были тайными агентами ГПУ.

В 1927 году скончался крупнейший русский психиатр и психолог Владимир Михайлович Бехтерев. Бехтерев прожил долгую жизнь и умер в достаточно преклонном возрасте. Тем не менее в Ленинграде долгое время жила легенда, ставившая под сомнение, казалось бы, естественную смерть ученого.

Дело в том, что Бехтерев умер в Москве, где принимал участие в работе Первого Всесоюзного съезда невропатологов и психиатров. Согласно официальной версии, ученый скончался от острого желудочно-кишечного заболевания. Однако есть и другая версия его смерти. Чуть ли не накануне своей кончины Бехтерев был вызван в Кремль. Ему предложили провести медицинское освидетельствование самого Сталина. Согласно легенде, закончив обследование, ученый неосмотрительно предположил, что «вождь всех времен и народов» страдает паранойей — болезнью, мягко выражаясь, несовместимой с работой на посту главы государства и партии. Как утверждает фольклор, такое признание явилось роковой ошибкой и привело к смерти ученого. Будто бы ему в этом помог сам Сталин.

Немало легенд породила и смерть Максима Горького, которую так же фольклор связал с иезуитским коварством Сталина. Поползли слухи, что Горького отравили. Якобы ему прислали коробку конфет, которыми он тут же угостил двух санитаров. Через некоторое время умер и сам писатель, и оба санитара. Утверждали, что конфеты прислал лично Сталин. Такая нелепая, шитая белыми нитками версия, если верить той же легенде, была специально запущена сотрудниками НКВД, чтобы скомпрометировать саму идею отравления, поверить в которую всемирное сообщество было в то время готово.

Еще через несколько лет с именем Сталина фольклор свяжет и смерть вдовы Ленина Надежды Константиновны Крупской, которой верный последователь ее мужа не раз намекал, что если она не прекратит его критиковать, то партия «подберет другую вдову для Ленина».

Крупская умерла накануне своего семидесятилетия. По официальной версии, от желудочного отравления. Фольклор утверждает, что это произошло после того, как она отведала торт, присланный ей Сталиным. Торт будто бы был пропитан ядом.

Апофеозом борьбы Сталина с критиками его политики или кажущимися ему претендентами на его роль в истории стала смерть Сергея Мироновича Кирова, убийство которого фольклор до сих пор приписывает кремлевским интригам «лучшего и любимейшего друга всего человечества». Киров был убит 1 декабря 1934 года в коридоре Смольного. С мрачным юмором в ленинградских коммуналках рассказывали анекдот. На следующий день после убийства на заседании президиума ЦК ВКП(б) Сталин невнятно и с сильным акцентом проговорил: «Товарищи, вчера в Ленинграде убили Кирова». Вздрогнув от неожиданности и ничего не расслышав, Буденный спросил: «Кого убили?» — «Кирова», — так же невнятно повторил Сталин. «Кого-кого, Иосиф Виссарионович?» — «Кого-кого, — передразнил Сталин. — Кого надо, того и убили».

Кремлевским интригам приписывает фольклор и гибель летчика-испытателя Валерия Чкалова. Его профессиональное мастерство и необыкновенный характер Сталин высоко ценил. Однажды он даже предложил ему высокий государственный пост руководителя самого НКВД. Чкалов отказался. Да и трудно сегодня сказать, всерьез ли «вождь всех народов» рассматривал кандидатуру обыкновенного испытателя на столь ответственный пост. Однако если верить фольклору, предложение Сталина сыграло самую зловещую роль в жизни испытателя. В 1938 году во время испытания одного из новейших типов самолета комбриг Валерий Чкалов погиб. Говорят, авария была устроена по личному приказанию Берии, руководившего в то время тем самым зловещим ведомством, руководство которого будто было предложено Чкалову.

Есть, впрочем, еще одна легенда, иллюстрирующая степень интриганства, царившего в кремлевских коридорах власти. Согласно этой легенде, на самом деле смерть летчику планировал Сталин. На следующий день после рокового полета Чкалов будто бы был приглашен на охоту. Там он и «должен был погибнуть от так называемого обратного выстрела». Для этого было все подготовлено, вплоть до специально изготовленной пули. Да вот Берия опередил.

7

До сих пор, рассматривая заданную нами тему смерти, мы опирались на свидетельства, если можно так выразиться, сторонних наблюдателей. Это был, что называется, взгляд извне. Как мы видели, таких свидетельств в городском фольклоре накопилось довольно много. Они бесценны. И каждое в отдельности. И в совокупности. Но все они не идут ни в какое сравнение с единственным наблюдением за процессом умирания изнутри, с другой, так сказать, заинтересованной стороны. В арсеналах городского фольклора оно сохранилось благодаря легенде о смерти крупнейшего ученого, первого русского нобелевского лауреата, физиолога Ивана Петровича Павлова.

Умер Павлов при обстоятельствах самых загадочных. Однажды почувствовал обыкновенное «недомогание гриппозного характера». Зная о своем организме больше, чем кто-либо, а «скроен» он был, по мнению современников, «более чем на сто лет», значения болезни не придал. Однако поддался уговорам родных и врача пригласил. Между тем вскоре недомогание отступило, Павлов почувствовал себя хорошо, был необыкновенно взволнован и возбужден. Ему вспрыснули морфий, он успокоился и уснул. Во сне и умер.

Но и тут родилась легенда о том, что умереть ему помогли. Будто бы с помощью яда. В преддверии 1937 года органам НКВД вовсе не нужен был человек, который оставался единственным, кто «открыто критиковал сталинские злодеяния». Вот только две выдержки из его писем в советское правительство: «К сожалению, я чувствую себя по отношению к Вашей революции почти прямо противоположно Вам. Меня она очень тревожит… Многолетний террор и безудержное своеволие власти превращает нашу азиатскую натуру в позорно рабскую. А много ли можно сделать хорошего с рабами?» И вторая: «Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было».

Но и этого для демонстрации своих взглядов ему казалось недостаточным. Никогда не носивший орденов Российской империи, после Октябрьского переворота 1917 года он публично гулял по городу, надев дореволюционный парадный мундир и все свои ордена, останавливался около каждой церкви и крестился.

После его смерти люди при встрече друг с другом говорили, что «умер последний свободный гражданин России». И передавали друг другу легенду о том, как умирал великий ученый. Он собрал всех своих учеников и стал диктовать ощущения человека при переходе из одного мира в другой. Последними его словами были: «Ну вот, коллеги, я и умер, — но тут же тихо продолжил: — Но заметьте, щетина и ногти у меня продолжают расти». В этот момент, как утверждает легенда, в дверь постучали. Некий посетитель просил Павлова принять его. Ему вежливо отказали: «Академик Павлов занят. Он умирает».

Мифология петербургского дна

№ 6, 2015 г.

1

В 1842 году в Париже вышел в свет роман французского писателя Эжена Сю «Парижские тайны», в котором практически впервые были блестяще изображены картины парижского «дна» на фоне романтической истории из жизни богатых и бедных. Роман приобрел невиданную известность и популярность во всем мире. Как единодушно отмечали литературные обозреватели, интригующая тема судьбы социальных низов стала популярной. Один за другим выходят романы-подражания с однотипными названиями: от «Лондонские тайн» и «Киевских трущоб» до «Тайн Нижегородской ярмарки».

На русский язык «Парижские тайны» были изданы в переводе В. Строева менее чем через два года после выхода парижского оригинала. В пишущем и читающем Петербурге роман вызвал буквально взрывной интерес к злачным, асоциальным местам собственного города. Почва была хорошо подготовлена. Достаточно сказать, что в это же время Н. А. Некрасов готовил к изданию сборник «Физиология Петербурга». Да и многие русские читали французский роман Эжена Сю в оригинале. В газетах и журналах стали публиковаться многочисленные социально заостренные фельетоны и очерки из жизни нижних слоев петербургского общества. Даже Федор Михайлович Достоевский в литературном фельетоне «Петербургские сновидения в стихах и прозе» осторожно не то оправдывается, не то признается: «Если бы я был не случайным фельетонистом, а присяжным, всегдашним, мне кажется, я бы пожелал обратиться в Эжена Сю, чтоб описать петербургские тайны». Наконец, с заметным опозданием в двадцать лет, во многом по образцу «Парижских тайн» был написан роман Всеволода Крестовского «Петербургские трущобы». Долгие годы мучившая петербургского обывателя жажда была удовлетворена. Впервые опубликованный в журнале «Отечественные записки» в 1864 году, роман на долгие десятилетия стал одним из самых знаменитых произведений на тему «сытых и голодных».

Благодаря конкретно обозначенным и математически точно очерченным Крестовским границам района Сенного рынка от Фонтанки до Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), в рамках которых разворачивается и происходит буквально все действие романа, Сенная площадь приобрела в сознании петербуржцев дополнительную скандальную известность — клеймо, избавиться от которого она не может до сих пор. Несмотря на неоднократно предпринимаемые многочисленные меры самого различного толка и характера — административные, социальные, архитектурные и другие, вплоть до переименования площади и переноса рынка с одного места на другое.

На Сенной старинной площади

Меты прожитых веков.

Запах сена. Ржанье лошади.

Бранный гомон ямщиков.

Крики утренних торговок.

Чад полуночной корчмы.

Дух осенних заготовок

В предвкушении зимы.

От такого наваждения

На Сенной спасенья нет.

Как ночное наводненье

Призрак вяземских кадет.

Многорукий и столицый,

Нереальный и земной

Облик рыночной столицы

Проступает на Сенной.

И до утреннего часа

Берегут его от зла

Купола Сенного Спаса

И его колокола.

И живет поныне площадь

Как поэма между строк.

Может, все намного проще?

Нет, не проще, видит Бог.

2

История Сенной площади восходит к первым десятилетиям Петербурга. В 1736 году сгорел один из первых городских рынков, который располагался на углу современной Дворцовой площади и Невского проспекта. На нем, кроме всего прочего, торговали дровами и сеном. Тогда, «пожарного страха ради», выбрали пустырь, расположенный подальше от города, вырубили редкий лес и там определили место нового рынка. В 1739 году территория, на которой возник рынок, получила первое официальное название: Большая площадь.

В середине XVIII века Большая площадь представляла собой два участка, на одном из которых торговали лошадьми, телятами и другой живностью, а на другой — сеном, соломой и дровами. С тех пор и вплоть до 1784 года на топонимических планах Петербурга одновременно соседствовали несколько вполне соответствующих выполняемым функциям площади названий: Сенная площадка, Конная площадка и Сенная и Дровяная площадка.

Вместе с тем, наряду с этими многочисленными официальными и полуофициальными топонимами, с 1764 года становится известным и современное название: «Сенная площадь».

К тому времени площадь в сознании петербуржцев уже прочно ассоциировалась с рынком. Постепенно рынок расширил ассортимент торговли, стал универсальным и приобрел славу одного из самых известных и популярных в городе. Его стали называть «Брюхо», «Чрево» или «Утроба Петербурга». Громкая слава обеспечивалась крайне демократическими формами торговли. Здесь не было разделяющих прилавков, закрытых лавок. Торговали с рук, лотков, тачек, телег или просто разложив товар на земле. На рынке имелся так называемый «Обжорный ряд» — засаленные деревянные столы, за которыми «подпорченными яйцами, судаками и треской с душком, вареной картошкой и полусгнившими фруктами» могли пообедать приезжие провинциалы и бездомные петербуржцы.

Некоторые преимущества подобной формы торговли не искупали ее отрицательных сторон. Рынок превращался в средоточие бездомных бродяг и нищих, уголовников, воров, проституток и других деклассированных элементов. Рынок становился опасным центром антисанитарии, источником инфекционных болезней и эпидемий.

В 1883–1885 годах в целях упорядочения торговли на Сенной площади были установлены четыре остекленных металлических павильона, изготовленные по проекту архитектора И. С. Китнера, которые должны были обеспечить на рынке некоторое санитарное благополучие. Однако это не помогало, и в 1930-х годах павильоны были разобраны, а рынок переведен на новое место вблизи Сенной площади. Однако площадь все равно ассоциировалась с рынком, чему способствовала неуправляемая и неистребимая нелегальная торговля с рук. Рядом с площадью процветал вещевой рынок, известный как «Толкучка» или «Толчок». Сама Сенная площадь в народе получила прозвище «Базарная» или даже «Помойка». Во время блокады Сенная площадь была прозвана «Голодным рынком».

В 1952 году Сенная площадь была переименована в площадь Мира. В этой связи вспоминаются знаменитые некрасовские строки:

Вчерашний день, часу в шестом

Зашел я на Сенную.

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Но оказалось, что и после изменения названия прежние устойчивые ассоциации, связанные с Сенной площадью, сохранились и за площадью Мира, хотя они и приобрели в городском фольклоре необходимые и неизбежные черты современности:

Вчерашний день, часу в шестом

Зашел на площадь Мира.

Там били женщину кнутом

Сотрудники ОВИРа.

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистел, играя.

И Музе я сказал: гляди —

Она невыездная.

Почему били на площади Мира, понятно. Это парадоксы генетической памяти. Известно, что на Сенной площади, рядом с Гауптвахтой еще в XIX веке стоял эшафот, на котором публично, в назидание другим, с применением телесных наказаний карали мелких преступников: карманных воришек, незарегистрированных проституток, хулиганов, а также продавцов-обманщиков. Причем последних наказывали обязательным кнутом. Это были так называемые «торговые казни». Но и аббревиатура знаменитого в 1970-е годы Отдела виз и разрешений (ОВИР) здесь вовсе не ради звонкой рифмы. В 1970-е годы ОВИР располагался на Сенной площади. Кроме того, унизительные отказы в постоянных или временных поездках за границу, регулярно выдаваемые ОВИРом, в советские времена зачастую выглядели болезненнее физических унижений XIX столетия. Справедливости ради, современным читателям следует объяснить и такое понятие, как «невыездная». На советском новоязе так называли людей, которым государство отказывало в праве выезда за границу.

Становилось все яснее и яснее, что с площадью, которая давно уже стала притчей во языцех всего города, надо было что-то делать.

В 1991 году площади вернули ее старинное название: Сенная. А вскоре началась ее реконструкция. В 2002 году с площади наконец убрали все временные сооружения, в том числе строительную технологическую шахту метрополитена, ее замостили и восстановили металлические торговые павильоны в тяжеловесном стиле нагроможденных друг на друга железнодорожных пакгаузов. Свободные пространства между павильонами заставили столь же тяжелыми, стилизованными под каретные колесные пары с рессорами металлическими скамьями. На некогда огромном пространстве площади возникло непривычное для традиционной петербургской градостроительной практики ощущение тесноты.

В 1753–1756 годах на Сенной площади был построен Успенский собор, более известный в народе под именем Спас на Сенной или Сенной Спас. Если верить молве, к проектированию собора приложили руку архитекторы Б. Ф. Растрелли и А. В. Квасов. По преданию, храм был основан известным богачом купцом Саввой Яковлевым на месте старинной деревянной церкви. Церковь была покрыта так называемым «яковлевским железом», специально завезенным с уральских заводов потомков Саввы Яковлева.

Об этом одном из самых богатых откупщиков Савве Яковлевиче Яковлеве ходили в Петербурге самые невероятные легенды. Его хорошо знали еще по первоначальному прозвищу Собакин. Но случилось так, что среди петербургских дворян уже был один Собакин. Он был богат, тщеславен и высокомерен. Если верить городскому фольклору, однажды ему, представителю знатного рода, показалось оскорбительным носить одну фамилию с каким-то безродным купчишкой. И он потребовал, чтобы тот сменил фамилию. Яковлев вынужден был подчиниться, и из Собакина сделался Яковлевым, взяв фамилию по собственному отчеству, как это было принято в то время: сын Яковлева, то есть Яковлев сын.

В народе о Савве Яковлеве добром не отзывались. Так, рассказывали, что в день восшествия на престол Екатерины II он якобы ослушался ее приказа и отказался отпускать народу водку даром. Екатерина приказала объявить ему свое неудовольствие. Затем родилась легенда о пудовой чугунной медали, которая, как говорили в Петербурге, была пожалована Савве Яковлеву с приказанием носить на шее по праздникам. Так или иначе, но когда Савва Яковлев скончался, на его надгробии в Александро-Невской лавре кто-то будто бы оставил эпитафию:

Пожил, поворовал Савва —

Конец, и Богу слава!

Спас на Сенной находился в углу площади, на месте нынешнего наземного вестибюля станции метро «Сенная площадь». Говорят, что при сооружении церкви основная мысль художника заключалась в том, чтобы в плане церковь представляла изображение «орла, собирающего под свои крылья птенцов». Кто были эти «птенцы», можно понять из дореволюционной традиции, которую свято чтили прихожане «Сенного спаса». Ежегодно торгующие на Сенной площади служили в соборе две панихиды: 1 марта в день трагической кончины от рук террористов императора Александра II в 1881 году и в день отмены крепостного права — 19 февраля. Служили перед иконой святого князя Александра Невского, на которой было написано: «Царю-мученику, Освободителю от торгующих на Сенной площади бывших крепостных крестьян вечная память».

Рядом с храмом стояла сорокаметровая трехъярусная колокольня с колоколом в 542 пуда весом. Только язык колокола весил более 17 пудов. На колоколе была сделана надпись: «Асессора Саввы Яковлева в церкви Успения Пресвятой Богородицы, что на Сенной». Этот колокол был знаменит. О нем в Петербурге ходили легенды. Говорили, что при жизни Саввы Яковлева, «очень тщеславного человека, вышедшего из крестьян Тверской губернии, звонили в этот колокол только тогда, когда он это дозволял, и будто бы язык к чему-то прикрепляли особой цепью, которую Яковлев запирал замком, а ключ держал у себя и выдавал его, когда хотел».

В 1961 году собор Спаса на Сенной был взорван. По слухам, главный архитектор Ленинграда Валентин Каменский в тот день допоздна сидел в своем кабинете и с ужасом ожидал команды из Москвы о начале операции по сносу церкви. В это время в другом кабинете находился один из секретарей горкома, некий Сергей Березников, который будто бы еще накануне получил телеграмму об отмене решения о сносе церкви, но обнародовал ее почему-то только на следующий день. А накануне ночью взрывники уже сделали свое дело. Старожилы рассказывают, будто перед взрывом в небе над церковью можно было увидеть некое подобие крестов. Было ли это божьим знаком, предупреждением, сказать трудно, но с тех пор место это в народе считалось «нечистым». Заговорили о «дурной» энергетике всей площади, которой с благоустройством никогда не везло, и она всегда поражала петербуржцев своим безобразным состоянием.

На месте взорванной церкви был построен наземный вестибюль станции метро «Сенная площадь». О некогда одном из главных храмов столицы будто бы забыли. Вновь вспомнить о Спасе на Сенной заставили трагические обстоятельства. 10 июня 1999 года, в 19 часов 40 минут, в момент наибольшего скопления людей рухнул козырек станции метро «Сенная площадь». По официальным сведениям, семь человек погибли. Многие были ранены. Свидетели трагического обвала утверждают, что падение козырька сопровождалось какой-то мистикой. Создавалось впечатление, что на козырек кто-то «надавил сверху». Кто? И за что? И замолкали, вслушиваясь в комментарии знатоков: «Вестибюль станции метро углом заходит как раз на фундамент порушенной церкви».

Но вернемся в первую половину XIX столетия. В июне 1831 года во время эпидемии холеры на Сенной площади произошло событие, оставившее заметный след в петербургской истории и известное как «Холерный бунт». Из-за отсутствия эффективных средств борьбы с холерой полиция была вынуждена всех, у кого подозревали это страшное заболевание, в специальных каретах отправлять в холерные бараки. Это породило слух, что врачи специально отлавливают больных, чтобы ограничить распространение эпидемии. Возникли стихийные бунты. Разъяренная толпа останавливала медицинские кареты и освобождала задержанных. В холерной больнице, что располагалась в доме № 4 Таирова переулка, были выброшены из окон несколько врачей. Волнения на Сенной приобрели такой размах, что пришлось прибегнуть к помощи регулярной армии. Руководил действиями войск лично Николай I. Позже появилась легенда о том, как царь без всякой охраны, несмотря на отчаянные мольбы приближенных, в открытой коляске въехал в разъяренную толпу и «своим громовым голосом» закричал: «На колени!» Согласно легенде, ошеломленный народ «как один человек опустился на колени» и таким образом был усмирен.

В Зимнем дворце приближенные, восхищенно внимая последним сообщениям с Сенной площади, рассказывали захватывающую легенду о том, как император на глазах толпы схватил склянку Меркурия, которым тогда лечили холеру, и поднес ее ко рту, намереваясь показать народу вдохновляющий пример мужества. В это мгновение к нему буквально подскочил лейб-медик Николай Федорович Арендт со словами: «Ваше величество, вы лишитесь зубов». Государь грубо оттолкнул медика, сказав при этом: «Ну, так вы сделаете мне челюсть». И залпом выпил всю склянку, «доказав народу, что его не отравляют».

По другой легенде, Николай выпил стакан «невской воды», пытаясь доказать толпе, что она безвредна. По третьей, император разразился в толпу отборным русским матом, после чего перекрестился на церковь Спаса на Сенной и крикнул: «На колени!» Толпа повиновалась.

Усмирение «Холерного бунта» считалось одним из самых знаковых событий николаевского царствования. Во всяком случае, в композиции памятника императору на Исаакиевской площади один из четырех барельефов посвящен истории лета 1831 года на Сенной площади, наряду с такими важными событиями, как подавление восстания декабристов и издания полного Свода законов Российской империи.

Упомянутый выше короткий коленный Таиров переулок, в прошлом Сенной, а ныне переулок Бринько, под прямым углом объединяет Сенную площадь с Садовой улицей. В середине XIX века он был известен несколькими дешевыми домами терпимости, наиболее известным из которых являлся дом Де Роберти. Пожалуй, этим он и был широко известен в Петербурге. Да еще частым упоминанием в художественной литературе. С Таировым переулком можно встретиться в «Петербургских трущобах» Крестовского, в «Преступлении и наказании» Достоевского, в многочисленных бытописательских очерках. Напоминает о нем и городской фольклор. Вот только один куплет, исполняемый на мотив широко известной песни «Бублички»:

Ночь надвигается, фонарь качается,

На город падает ночной покой.

Лишь я немытая, тряпьем прикрытая,

Семьей забытая, здесь на Сенной.

Но нам прежде всего Таиров переулок интересен тем, что в прежние времена именно здесь располагалась так называемая «сенная площадка», на которой и велась торговля этим столь необходимым для тогдашнего Петербурга продуктом. И выбор этого места не был случаен. Оно находилось ближе всего к третьей, последней заставе перед въездом в Петербург по Царскосельской дороге, как тогда назывался современный Московский проспект. Так что название площади, а затем и рынка, на котором первоначально торговали не только сеном, но и дровами, и соломой, ведется от этого Сенного переулка.

Забегая несколько вперед, скажем, что и сама Сенная площадь долгое время считалась пограничной зоной при въезде в Петербург. В 1816–1817 годах архитектор Луиджи Руска реализовал проект частичной переделки здания Спаса на Сенной. Вход в церковь он украсил многоколонным портиком с фронтоном, симметрично повторяющим очертания портика Гауптвахты, возведенной им же в эти же годы. Таким образом была создана архитектурная композиция, художественно оформившая въезд в центр города и утраченная с потерей церкви. Так что предполагаемое восстановление Успенского собора станет одновременно и актом справедливости по отношению к градостроительным традициям исторического Петербурга.

Между тем напомним, что прямоугольная Сенная площадь всегда являлась частью Садовой улицы, которую в народе называют «Улицей рынков». И действительно, кроме Гостиного двора, на ней находились Апраксин, Щукин, Никольский, Мучной, Щепяной, Сенной, Александровский, Покровский, Лоцманский и другие менее известные рынки, большинство из которых не дожили до нашего времени.

С 1923-го по 1944 год Садовая улица называлась улицей 3 Июля, в память о демонстрации, устроенной в этот день 1917 года большевиками против Временного правительства. Об этом топонимическом курьезе в городском фольклоре известно по многочисленным анекдотам. Вот один, опубликованный в безобидном сатирическом журнале «Бегемот» в 1926 году: «Где он поморозился-то?» — «И не говорите. На улице Третьего Июля, и в самой горячей сутолоке — на углу Сенной».

Сенная площадь наряду с ближайшим Апраксиным рынком, или Апрашкой, и сегодня остается одной из самых «горячих» точек Садовой улицы. Вот и современная частушка утверждает то же самое:

Не ходи в Апраксин двор,

Там вокруг на воре вор.

Отправляйся на Сенную,

Там обвесят и надуют.

3

Определенную печать криминально-авантюрной особости Сенной площади придает непосредственная близость к ней территории бывшей Вяземской лавры. Историю лавры следует начать с 80-х годов XVIII века. В то время на правом берегу Фонтанки, среди ухоженных садов и роскошных особняков Чернышева и Воронцова, Юсупова и Апраксина оставался незастроенным только один участок южнее Сенной площади, между современным Московским проспектом и Гороховой улицей. Участок принадлежал известной помещице Тверской губернии Агафоклеи Александровны Шишковой, в замужестве Полторацкой.

Биография Шишковой заслуживает того, чтобы посвятить ей несколько строк этого очерка. Она была супругой мелкопоместного украинского дворянина М. Ф. Полторацкого, обладавшего необыкновенным голосом. Это его случайно услышал граф Алексей Разумовский, привез в Петербург и сделал директором придворной певческой капеллы. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и однажды удостоилась даже кисти самого Д. Г. Левицкого. При этом, как утверждает молва, не умела ни писать, ни читать. Разучилась. По легенде, в молодости ей удалось подделать духовное завещание одного из своих дальних родственников. Она разбогатела, но едва не попала под суд. Выкрутилась, но дала обет никогда не брать перо в руки.

Вместе с тем в Петербурге она была широко известна своим необыкновенным властолюбием и жестокостью. Среди домашних иначе чем «Генеральша Полторацкая» ее не называли. Говорят, она не могла спокойно заснуть, если слух ее не насладится криком избиваемого человека. Причем приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей. В столице ее прозвали Петербургской Салтычихой, от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году Салтычиха за свою жестокость была осуждена на заключение в монастырскую тюрьму, где и скончалась. Имя ее стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и «Петербургскую Салтычиху». Говорят, едва взошел на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, «велел наказать ее публично на Дворцовой площади». Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились посмотреть на экзекуцию. Полторачиха в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих людей, она спросила: «Куда бежите, православные?» — «На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь», — ответили ей. «Ну что ж, бегите, бегите», — смеясь, говорила им вслед помещица.

По другой легенде, Полторачиху будто бы должны были за ее жестокость публично выпороть плетьми на Сенной площади. Узнав об этом, она пришла в ярость, приказала заложить коляску и «вихрем понеслась по площади на четверке своих коней», крича: «Подлецы! Прежде чем меня выпорют, я вас половину передавлю!» Так что ее репутация в народе вполне соответствовала будущей репутации будущей Вяземской лавры.

Как мы уже знаем, в Петербурге Агафоклея Полторацкая владела огромным участком, простиравшимся в границах Обуховского (ныне Московского) проспекта, Гороховой улицы, реки Фонтанки и Садовой улицы. В 1790-х годах часть этого участка выделяется дочери Полторацких Елизавете Марковне, которая вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.

К концу XVIII века Полторацкие выстроили на своем участке три близких по архитектуре дома фасадами на Фонтанку. В городском фольклоре они известны как «Три сестры». Один из них прославился, войдя в петербургскую летопись как дом известного общественного деятеля А. Н. Оленина. Но всю территорию освоить не удалось, и в середине XIX века участки за садами этих трех домов были проданы князьям Вяземским. Князья решили застроить их доходными домами. Это им вполне удалось. Очень скоро число длинных двухэтажных зданий было доведено до тринадцати.

В них за незначительную плату одновременно могли находиться до двадцати тысяч человек. В основном это были бродяги, нищие, воры, проститутки, бандиты, бездомные и другие подобные типы, кого скоро весь Петербург стал иронически называть «вяземскими кадетами».

Печально знаменитые ночлежки «Вяземской лавры», или просто Вяземки, приобрели славу самых страшных трущоб дореволюционного Петербурга. Все корпуса имели свои доморощенные топонимы: «Столярный», «Корзиночный», «Тряпичный», «Четвертные бани», «Малый» и «Большой Полторацкий» и так далее. Один из корпусов вдоль Обуховского проспекта, как называлась в то время часть современного Московского проспекта, был известен как Обуховский дом. В одном из домов жили сами Вяземские. Этот дом известен под названием «Сухаревка» или «Фонталочный дом» — от просторечного произношения названия Фонтанки, куда выходил его главный фасад. Свои характерные имена имели и места общих сходок обитателей лавры: «Малинник», «Садок», «Клоповник». Чайная на территории лавры, столики в которой наполовину были заняты штатскими чинами сыскной полиции, называлась «Мышеловка». Посетители знали, что за ними следят и что они могут быть в любой момент арестованы. Однако знали и то, что «Вяземская лавра» была зоной, где устанавливались свои, воровские законы и куда городские власти и блюстители порядка заходить побаивались.

Преступность, разврат и антисанитария в лавре достигали чудовищных размеров. Шутливый, иронический фольклорный топоним «Вяземская лавра», придуманный по аналогии с Александро-Невской лаврой, стал нарицательным и попал в анналы отечественной фразеологии. Так, в словаре «Ходячие и меткие слова», вышедшем в 1896 году, эта идиома дана в значении: «Притон, населенный лицами, не претендующими на получение Монтионовской премии за нравственную безупречную жизнь». Некогда популярная и ныне совершенно забытая премия в то время во Франции присуждалась именно «за добродетель и нравственную безупречную жизнь». Напомним, что до революции в России были всего четыре крупнейших мужских православных многолюдных монашеских монастыря, заслуживших почетного наименования лавры: Киево-Печерская, Троице-Сергиева, Почаевско-Успенская и Александро-Невская. И только петербуржцы утверждали, что есть и пятая, имея в виду «Вяземскую лавру» у Сенной площади.

Сложившаяся в лавре к началу XX века ситуация испугала даже ее владельцев. В 1912 году князья Вяземские предложили Городской думе снести лавру. А на ее месте проложить улицу. Появилось даже название — Вяземская. Однако начавшаяся Первая мировая война, а затем и разразившаяся революция помешали реализации этого плана. Конец Вяземской лавре пришел только в 1920-х годах, уже при советской власти.

Ныне на территории бывшей «Вяземской лавры» расположены корпуса современного Сенного рынка.

4

Сенная площадь с прилегающей к ней «Вяземской лаврой» была далеко не единственным злачным местом в Петербурге. Дурная слава сложилась и у района вдоль Лиговского проспекта, особенно вблизи Московского вокзала, от площади Восстания до Обводного канала.

Лиговский проспект как транспортная магистраль намного старше Петербурга. Задолго до возникновения Северной столицы по трассе будущего Лиговского проспекта проходила старинная Большая Новгородская дорога, связывавшая Новгород и Москву с многочисленными малыми поселениями в устье Невы. Новгородская дорога шла по самой возвышенной, а значит, и наиболее сухой части этого края. В этом можно убедиться и сегодня. Посмотрите с Лиговского проспекта в сторону отходящих от него улиц и переулков. Все они, включая Невский проспект, сбегают вниз.

В 1718–1725 годах из речки Лиги по трассе будущего проспекта был прорыт канал для питания фонтанов Летнего сада. По обеим сторонам канала были проложены пешеходные мостки. Образовавшуюся таким образом улицу вдоль канала назвали Московской, по Москве, куда вела бывшая Большая Новгородская дорога. Одновременно улицу называли Ямской, от известной Ямской слободы, существовавшей вблизи дороги.

После разрушительного наводнения 1777 года, когда фонтаны Летнего сада погибли и их решили уже не восстанавливать, Лиговский канал утратил свое функциональное значение. За ним перестали следить, и он превратился в отстойное хранилище нечистот и источник зловония. Ироническая петербургская идиома «Лиговский букет» рождена устойчивым запахом застойной воды Лиговского канала.

Начиная с 1822 года и вплоть до конца столетия в названии улицы присутствует главная ее составляющая: «Лиговский». Изменялся только ее статус. Улицу последовательно называют сначала Лиговским проспектом, затем набережной Лиговского канала и, наконец, в 1892 году Лиговской улицей.

В 1891 году значительная часть канала была забрана в трубу. Над ней проложили так называемые «Лиговские сады», или «Бульвары». Очень скоро это название станет нарицательным. Им будут обозначать места скопления всяческой шпаны, хулиганов, проституток и других асоциальных элементов, которых стали называть «Лиговским сословием». В 1913 году сентябрьский номер «Петербургского листка» писал: «Хулиганы, известны под именем „Лиговское сословие“. В траншеях между насыпями земли можно ежедневно наблюдать их оргии, пьянство, игры в карты. Из траншей то и дело слышится непечатная брань и дикие просвисты». С 1913 года мало что изменилось. Разве что были засыпаны траншеи. Лиговка и в советские времена представляла собой нешуточную опасность для обывателя. Сергей Довлатов рассказывает характерный анекдот. Приехал майор в часть. Дневальный его не пускает. Майор кричит: «Я из штаба части!» Дневальный в ответ: «А я с Лиговки!»

Репутация Лиговского проспекта стремительно падала. Этапы этого падения отмечены яркими метами петербургско-ленинградского фольклора: «лиговский хулиган», «лиговская шпана», «б… лиговская» — идиомы, хорошо известные не только окрестным жителям, но и всему городу. К сожалению, имидж Петербурга как портового города со всеми доступными дешевыми удовольствиями поддерживается до сих пор. Вот анекдот, придуманный в Ленинграде. Заспорил грузин с ленинградцем, где эхо лучше — в Грузии или в Ленинграде. Поехали в Грузию. Пошли в горы. Крикнули: «Б…-и-и-и-и…» И в ответ услышали многократное: «Б… б… б…» Вернулись в Ленинград. Встали посреди Исаакиевской площади: «Б…-и-и-и-и…» И через мгновение услышали со стороны Московского вокзала: «Идем…»

До сих пор о дамах легкого поведения или опустившихся женщинах говорят: «Как с Московского вокзала». Их легко было отличить по внешнему виду. Серые спившиеся лица, нагловатые ищущие взгляды, показное равнодушие. Большинство из них теснились на трамвайной остановке, что позволяло при неожиданном появлении стражей порядка оправдываться: «Я не такая, я жду трамвая».

Известен анекдот, ставший одной из лиговских легенд. Одна старая дама часто говорила: «Я никогда не пойду гулять по Лиговке, потому что меня там изнасилуют». В конце концов она рискнула пойти погулять по Лиговке. Вернулась домой и повесилась. Оставила записку: «Я никому не нужна, меня даже на Лиговке не изнасиловали».

Вблизи Лиговского проспекта, в районе Чубарова, ныне Транспортного, переулка группировалась так называемая «Чубаровская шпана». До революции это была малозаметная рабочая окраина, ничем не выделявшаяся среди прочих. Однако в 1920-х годах близость печально знаменитых в криминальной биографии Ленинграда Лиговского проспекта и Московского вокзала сказалась и на судьбе переулка.

Летом 1926 года Лиговский проспект стал свидетелем драматического происшествия, потрясшего все население Ленинграда. Хулиганы, среди которых был даже комсомольский вожак с завода «Кооператор» некто Константин Кочергин, остановили в Чубаровом переулке двадцатилетнюю Любу Белякову, силой затащили в сад завода Сан-Галли, что на Лиговке, и изнасиловали. Глумились над девушкой с особой жестокостью более двух десятков мерзавцев, выстроившихся в живую очередь. История эта нашла отражение в песенном фольклоре. Приводим отдельные строки хулиганской песни. От остальных воздерживаемся в силу их исключительно циничной откровенности.

Двадцать два веселых хулигана

Девушку поймали у фонтана.

………………………………………

Началась веселая игра.

Очередь двадцатого настала,

Девушка без памяти лежала.

Платье порвано…

И так далее.

В декабре 1926 года состоялся суд над «Чубаровцами», как стали называть молодых насильников в городской печати. Процесс был показательным. В значительной степени именно это обстоятельство стало причиной довольно жестких приговоров. Семеро были приговорены к расстрелу, остальные — к разным срокам заключения. Понятие «чубаровщина» стало нарицательным. На базарах и в вагонах пригородных поездов уличные барды и менестрели той поры со слезой в голосе распевали жалостливую песню о бедной провинциалке, приехавшей, на свою беду, в Ленинград:

Двадцать лет жила я в провинции,

В деревеньке веселой росла.

Там училася и не знала забот,

Я примерной девчонкой была.

Всем известная жизнь в провинции

Тяжела и довольно темна.

Ленинград славился ведь науками,

Порешила поехать туда.

Но не знала я, что там в городе

Много подлостей, кроме наук.

Что там люди есть, что звереныши,

И там много жестоких мужчин.

Вот идет толпа, подошла ко мне,

Точно звери схватили меня.

Насмехалися, издевалися

И навек загубили меня.

Песня, скорее всего, появилась несколько позже, уже после того, как свершилось правосудие. В ней ярко выражено всеобщее осуждение преступников. В то же время нельзя забывать, что еще совсем недавно многие видные деятели большевистской партии стремились внедрить в сознание юного поколения революционные идеи свободной любви, не отягощенной буржуазной моралью. Молодежь была взращена и воспитана на книгах и публичных выступлениях яростного проповедника новой социалистической этики половых взаимоотношений Александры Михайловны Коллонтай. Особенно пылко она пропагандировала «крылатого эроса революции», который должен был способствовать скорейшему появлению все новых и новых строителей коммунизма. Чему же удивляться, если на суде Кочергин мог наивно воскликнуть в адрес несчастной жертвы насилия: «Она же наш товарищ по классу и должна была помочь нашему половому удовлетворению».

10 сентября 1935 года Чубаров переулок был переименован в Транспортный. Будто бы из-за близости Московской линии Октябрьской железной дороги.

К тому времени Лиговка превратилась в общегородской центр сбыта наркотиков. Наркоманы называли его «Фронтом» — на «Фронте» можно было легко приобрести кокаин «в любых количествах и в любое время». В Петрограде на мотив популярного «Чижика-пыжика», окончательно потерявшего первоначальную связь с кадетами Училища правоведения, распевали песенку, которая могла соперничать с популярностью небезызвестного жареного цыпленка:

Чижик-пыжик, где ты был?

На Фонтанке кофе пил.

Кофе?! Кофе?! Врешь ты, брат!

Ты ведь пил денатурат.

Ой, не бейте! Ой, скажу!

Пил не кофе, а ханжу!

Стали Чижика ловить,

Чтобы в клетку посадить.

«Ханжа» здесь, скорее всего, искаженное название сока недозрелых зерен мака, макового молочка — ханки, из которой изготовляются наркотики. Торговля ханкой на черном рынке была в то время довольно распространенной.

Но и кроме ханки, покупателю предлагался целый набор кокаинового порошка в самом широком ассортименте. Эта «серебряная пыль» продавалась в так называемых «кулечках-фунтиках» и носила самые разные названия: «марафет», «белая фея», «антрацит», «кокс», «нюхара», «кикер».

На Лиговке, или «Лигавке», как презрительно любили произносить с непременным ударением на втором слоге петроградцы, обыкновенные добропорядочные граждане старались не появляться. Зато с удовольствием пересказывали о ней анекдоты. Один из них был более чем самокритичным: «Пристала на Лиговке брюнетка. Через час будет считать мои деньги своей собственностью». Согласно другому анекдоту, общество «Старый Петербург» ходатайствовало о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговка» — в честь Лиги Наций, с которой, как известно, отношения у Советского Союза в то время складывались не самым лучшим образом.

В начале 1950-х годов представился удобный случай попытаться изменить репутацию Лиговской улицы путем изменения названия. Страна готовилась отметить 10-летие знаменитой Сталинградской битвы. В 1952 году Лиговской улице вернули ее былой статус проспекта и переименовали. Она стала Сталинградским проспектом.

Трудно сказать, как повлияло новое название на имидж улицы, но не прошло и четырех лет, как в сравнительно либеральной атмосфере так называемой хрущевской «оттепели» ей вернули старинное название. Она вновь стала Лиговским проспектом.

5

Послереволюционные 20-е годы отмечены в Петрограде-Ленинграде заметным пиком преступности. Благодаря городскому фольклору на криминальной карте Петербурга-Петрограда отмечены довольно многие точки социальной напряженности.

С конца XVIII века берега Пряжки начинают осваиваться: на них возводят корпуса и жилые дома работников завода Берда. А в начале XX века пролетарская Пряжка приобрела среди горожан дурную славу. Это был один из бандитских районов, куда благовоспитанные и законопослушные обыватели в темное время суток заходить побаивались. В петербургском городском фольклоре сохранился один из вариантов известной блатной песни, которая посвящена Пряжке:

Петроградские трущобы,

А я на Пряжке родился,

И по трущобам долго шлялся,

И грязным делом занялся.

Имел я нож, имел отмычки,

Имел я финское перо, —

И не боялся ни с кем стычки,

Убить, зарезать хоть бы что!

И на квартирку я нарвался,

Сломал я множество замков;

Одну старушку я зарезал —

И вот, громила, я каков!

И заимев тысчонок двести,

Купил огромный барский дом,

И рысаков орловских пару,

И содержанок целый дом.

На рысаках я разъезжался

По островам и кабаре,

Домой я поздно возвращался

К своей красавице жене.

В 1840 году в Петербурге было учреждено так называемое Исправительное заведение для лиц «предерзостных, нарушающих благонравие и наносящих стыд и зазор обществу». В уставе были определены и причины помещения в Исправительное заведение. Для женщин: «брошенный ребенок, обращение непотребства в ремесло, самовольная отлучка из дома и развратная жизнь… неповиновение родительской власти, самовольное открытие бордели, дерзкое обращение с мужем»; для мужчин: неплатёж налогов и упорное пьянство.

Заведение находилось в подчинении тюремного ведомства и располагалось на набережной реки Пряжки, в здании, построенном архитектором Л. И. Шарлеманем. Там же была открыта временная лечебница для «чернорабочих с общими болезнями». Она-то впоследствии и была переименована в больницу имени Николая Чудотворца, по церкви, находившейся на территории больницы. Это была психиатрическая лечебница, которую как только не называют в городе: «Дом хи-хи», «Страна дураков», «Конгресс КПСС». Но самое распространенное прозвище этого печального заведения — «Пряжка». «Пряжка» не только одна из самых известных в городе лечебниц подобного рода, но, пожалуй, и единственная, которая вызывает исключительно отрицательные ассоциации. Во всяком случае, сомнения в чьих-то умственных способностях петербуржцы выражают вполне однозначно и конкретно: «Ты что, с Пряжки?!» или «Смотри, попадешь на Пряжку».

На Петроградской стороне наводили ужас на окружающих бандитские сообщества: «Дворянские», «Гайда» или «Гайдовцы», «Ждановские», «Роща» или «Рощинские». В одной из песен того времени рефреном звучали устрашающие строчки:

По одной стороне Гайда

Свищет, идет.

По другой стороне Роща

Бить всех спешит.

В названиях бандитских групп представлена вся топонимика Петроградского района. Большая Дворянская, Гдовская и Рощинская улицы, Ждановская набережная. И даже Кронверкский проспект вблизи темного Александровского парка и не блещущего доброй репутацией Народного дома.

Свои молодежные хулиганские группировки были на Выборгской стороне: «Фризовские» и «Сампсоньевские»; орудовали «Вознесенцы» на Вознесенском проспекте, «Владимирцы» — на Владимирском, «Песковцы» — на Песках, «Питерская саранча» — на пустырях в районе Рижского проспекта. Практически в каждом районе были свои бандиты и хулиганы:

Как у Нарвских у ворот

Ходит в панике народ:

От шпаны прохода нет

Ни в кино, ни в домпросвет.

Не менее дурной славой пользовался среди населения и Фонарный переулок. Добропорядочные обыватели побаивались и сторонились его. Он и в самом деле становился очагом уголовщины центрального района города:

В Фонарном переулке труп убитого нашли.

Он был в кожаной тужурке с большой раной на груди.

Он лежит и не дышит на холодной земле.

Двадцать ран имеет на усталой голове.

Про Большой Казачий переулок, в советское время переименованный в переулок Ильича, со знанием дела говорили: «В переулок Ильича не ходи без кирпича». Такой же славой пользовалась и Наличная улица на Васильевском острове, постоянные жители которого хорошо знали, что «на улицу Наличную не ходи с наличными».

Особой славой пользовались в Петербурге хулиганы с Васильевского острова — «Васинские» и «Железноводские» с острова Голодай. У них были старые традиции, уходящие корнями к романтическим приключениям знаменитого разбойника по кличке Чеснок, чьи подвиги воспевались в уличных песнях:

Вот вечер наступает,

Чеснок идет домой,

А васинские парни

Кричат: «Чеснок, постой!»

Чеснок остановился.

Все васинцы кругом.

«Деритесь чем хотите,

Но только не ножом!»

В 1798–1812 годах в Большой Коломне, на пересечении Садовой улицы и Английского проспекта по проекту архитектора И. Е. Старова была возведена церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Вскоре вокруг церкви возникла площадь, которая в 1822 году получила официальное название Покровская. В народе она приобретает широкую известность как Покровка. В надписи к известной лубочной картинке «Как мыши кота погребают» упоминается и Покровка: «Мыши с Покровки несут морковные похлебки».

В 1920-х годах вокруг Покровской церкви шумел оживленный толкучий рынок со всеми приметами уголовного мира послереволюционной неразберихи. В петербургской лексике тех лет появилась идиома «Покровская шпана», при одном упоминании о которой коломенские законопослушные обыватели прятались в подъездах.

У подъездного трамвая

Сидит Дунька Чумовая —

Ногу чешет, ногу чешет,

Ногу чешет и хохочет,

На трамвае ехать хочет

До Покровки, до Покровки.

Собирательное название всех подростковых хулиганских групп в устах благовоспитанных граждан превратилось в обыкновенное ругательство: «Питерская шпана».

Ленинградская шпана —

На троих одна штана.

Один носит, другой просит,

Третий в очередь стоит.

Руководили бандитскими группами отъявленные головорезы, прозвища которых с неподдельным страхом в глазах произносили обыватели: Сашка Седой, Пан Валет, Ванька Советский, Ванька Чугун, Ленька Пантелеев. Было у них в народе и собирательное имя: «Дети Лиговки».

Несмотря на то, что преступность носила общегородской характер, у каждого района были свои, доморощенные криминальные герои, следы уголовной деятельности которых до сих пор сохранились в петербургском фольклоре.

Романтическим флером окутана бандитская биография обыкновенного василеостровского уголовника Моти Беспалого, который, рассказывали, грабил только так называемых «зажиревших буржуев-нэпманов». Сохранилась легенда, что однажды этот милый «робин гуд» ради какой-то бедной старушки, у которой в «германскую войну» убили сына, ограбил ювелирный магазин. Затем нанизал золотые украшения на веревочку и подбросил старушке в форточку. К той же веревочке был привязан червонец, на котором Мотя собственноручно написал: «Где Бог не может — там Мотя поможет». Весть об этой филантропической выходке Моти Беспалого мгновенно облетела весь город, а текст Мотиной записки превратился в поговорку. Возможно, именно эти легендарные герои становились примерами для подражания для других «благородных» грабителей:

В Ленинграде на вокзале

Обокрали «Пищетрест».

И на двери написали:

«Кто не трудится — не ест».

Городскому фольклору была хорошо знакома и популярная варшавско-одесско-петербургская воровка Софья Блюнштейн, в девичестве — Шейндли Сура Лейбовна Соломоник, известная по прозвищу Сонька Золотая Ручка. Она была столь знаменита, что одна ассоциация с ее именем давала право на известность. Так, в память о Соньке одна питерская дама, специализировавшаяся на краже меховых изделий, была прозвана Меховой Ручкой. А в Одессе Бронзовой Рукой называли ее сына Мордуха, такого же афериста, как и мать.

Была лихая Сонька Ручка Золотая,

Но судьба-злодейка снова вбила клин.

Брошенная всеми, такая молодая,

Везли ее этапами на остров Сахалин.

В народе сочиняли песни и о нашумевшем в свое время бандите Леньке Пантелееве:

Ленька Пантелеев — сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и мороз,

Сразу видно, что матрос.

Кто еще так ловок? — Посуди сама!

Сходят все девчонки от него с ума.

Редкой изобретательностью отличались ночные разбойники послереволюционного Петрограда. Возглавлял их атаман Иван Больгаузен. О них рассказывали чудеса. Будто бы они, огромного роста, в погребальных саванах, которые шила пассия атамана, с пружинами, привязанными к ногам, неожиданно выскакивали из-за заборов или выпрыгивали из окон пустующих домов и вновь подскакивали на своих пружинах до верхних этажей.

Эх, яблочко

На подоконничке.

В Петрограде появились

Покойнички.

Они прыгают,

Скакают

И догола раздевают

У прохожих на виду.

Знаменитая блатная песня «Кирпичики», может быть, и рассказывает о подвигах банды Ивана Больгаузена:

Эту песенку про кирпичики

В Ленинграде поет каждый дом.

В переулочке с милой дамочкой

Шел отлично одетый пижон.

А навстречу им в переулочке

Трое типов каких-то идут:

«Разрешите-ка папиросочку!

Не считайте, товарищ, за труд».

А на ней была шубка беличья,

Воротник на ней был из бобра.

И как вынул он портсигарчик-то —

В нем без малого фунт серебра!

У налетчиков глаза мутные.

Тут они отдавали приказ:

«Вы присядьте-ка на кирпичики,

Расшнуруем ботиночки с вас».

Кавалер хотел воспротивиться,

Но с блатными шутить ведь нельзя:

Кирпичом дадут по затылочку —

Разлетится в куски голова.

Жаль, что не было здесь фотографа,

А то был бы прекрасный портрет:

Дама в шапочке без рубашечки,

А на нем и кальсончиков нет.

В заключение этой главы отметим одну особенность криминальной биографии Петербурга. Если в начале XX столетия в названиях бандитских группировок была отражена вся исключительно городская топонимика, то в конце века ее место заступила география всей России. Появились так называемые «Черные», «Ростовские», «Брянские», «Воркутинские», «Казанские». Наиболее мощной по численности и влиянию была бандитская группировка выходцев из Тамбова — «Тамбовская».

Захватил «тамбовский» спрут

Город наш геройский.

Скоро Питер назовут

«Петербург-Тамбовский».

По Неве плывет «трамвай»

В сторону Рамбова.

В Питере опять шуруют

Бандиты из Тамбова.

6

В декабре 1917 года при СНК РСФСР была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, сокращено — ВЧК. Это был первый карательный орган советской власти. Достаточно вспомнить послереволюционную поговорку: «ЦК цыкает, а ЧК — чикает». В обязанности Чрезвычайной комиссии была вменена борьба с беспризорщиной, которую, впрочем, как это всем было хорошо понятно, они сами и породили, расстреливая направо и налево взрослое население. В городском фольклоре ВЧК была переименована в ДЧК, то есть «Детская чрезвычайка». Ею и вправду очень долго пугали детей:

Мальчик просит папу, маму:

«Дайте сахар и чайку». —

«Замолчи, троцкист поганый!

Отведу тебя в ЧеКу».

Можно напомнить и о судьбе дома № 3 по улице Ткачей, в котором до революции находилось общежитие рабочих фабрики Максвеля. В обиходной речи он известен как «Красный дом», не только по цвету стен, выложенных красным неоштукатуренным кирпичом, но и по событию, вошедшему в историю рабочего движения под названием «Сражение в Красном доме». В ночь на 17 декабря 1898 года рабочие оказали сопротивление полиции, явившейся арестовать их забастовавших товарищей. В 1930–1940-х годах в бывших фабричных казармах Максвеля была устроена детская пересыльная тюрьма. Условия содержания малолетних преступников в этом заведении были, вероятно, такими, что его очень скоро окрестили «Домом палачей», адрес которого в Ленинграде был достаточно хорошо известен: «Улица Ткачей, дом палачей».

Между тем нельзя забывать и того, что благодаря деятельности пресловутой ВЧК в стране была создана целая сеть воспитательно-трудовых учреждений для малолетних беспризорников, лишенных родителей и домашнего очага. Их свозили с вокзалов и тюрем, из распределительных пунктов и отделений милиции, из притонов во время ночных облав. Так было и в послереволюционном Петрограде. Некоторые воспитательные и трудовые дома создавались на базе дореволюционных благотворительных домов призрения, некоторые возникали вновь. Однако, если верить городскому фольклору, и те, и другие становились предметом серьезной озабоченности как местных жителей, так и городских властей.

В конце XIX века в помещениях современной гостиницы «Октябрьская», располагающейся на Лиговском проспекте, было организовано Государственное общество призора (ГОП) для попечения и заботы о брошенных и неимущих. Сюда доставляли беспризорных детей и подростков, занимавшихся мелким грабежом и хулиганством. После Октябрьской революции 1917 года на Лиговке, или Лигов-стрит, как ее тогда называли, в том же здании было организовано Государственное общежитие пролетариата для тех же целей. В 1920-х годах сюда свозили на перевоспитание всех отловленных в Петрограде беспризорников. По неизлечимой в то время страсти всякое название превращать в аббревиатуру общежитие называли ГОП (Городское Общежитие Пролетариата). В народе звучную аббревиатуру расшифровывали: «Гостиница Обездоленного Пролетариата». А малолетние обитатели ГОПа в городском фольклоре получили прозвище «гопники».

Сделаем небольшое, но необходимое отступление. Этимология слова «гопник» известна давно. По Далю, «гопник» происходит от слова «гоп», что значит «прыжок, скачок или удар», а «гопнуть» — «прыгнуть или ударить». В дальнейшем филологи расширили характеристику понятия «гопник». Этим словом стали обозначать «агрессивно настроенных подростков, близких к криминальному миру либо с криминальными чертами поведения». Говоря проще, этим термином метили «мошенников, налётчиков, погромщиков и хулиганов».

Есть, впрочем, еще одно, на этот раз уголовное происхождение наших «гопников». Будто бы это слово восходит к «гопу», что на уголовном жаргоне означает «ночлежка, место, где можно переночевать воровской или грабительской группе». Из всего этого следует, что если мы говорим о петербургском городском фольклоре, то имеем в виду исключительно наших питерских гопников.

Очень скоро эти маленькие полуголодные «наши гопники» стали притчей во языцех всего и без того неспокойного города. Они вызывали постоянную озабоченность властей и неподдельный страх обывателей. Следы этого перманентного состояния сохранились в городской фразеологии — от формулы социальной обстановки на Лиговке: «Количество гопников определяется в лигах» — до непритворного изумления: «Вы что, на Лиговке живете?!»

Еще один детский приют для беспризорников был открыт в сентябре 1920 года в здании бывшего коммерческого училища на пересечении Старо-Петергофского проспекта и Курляндской улицы. Это была «Школа социально-индивидуального воспитания имени Достоевского для трудновоспитуемых». Аббревиатура этого учреждения ШКИД или ШКИДА придумана самими «трудновоспитуемыми». Вероятно, это сокращенное название бывшим беспризорникам напоминало нечто знакомое, свое. Оно было созвучно словечкам из богатого арсенала уличного жаргона: «шкет» и «шкода». На воровском дворовом сленге эти жаргонизмы означают соответственно «молодец, удалец» и «озорной, проказливый, шаловливый человек».

Иногда ШКИД расшифровывают: «Школа Кадетства И Дарования». Напомним, что кадет — слово французское. В буквальном переводе оно означает «младший». В дореволюционной России так назывались воспитанники привилегированных закрытых средних военно-учебных заведений — кадетских корпусов. Обязательным элементом кадетской формы был штык, который будущие офицеры носили на поясе. В городе воспитанников военных училищ дразнили: «Кадет на палочку надет». Иногда эта дразнилка приобретала рифмованный вид:

Кадет на палочку надет.

Палочка трещит,

Кадет пищит.

Чаще всего дразнилки содержали в себе шуточные характеристики, свойственные тем или другим кадетским корпусам. Так василеостровские кадеты обменивались друг с другом веселыми кличками: «Морские — воровские», «Горные — задорные», «Сухопутные — беспутные». А если при всем при этом учесть, что в народе «кадет» считается аббревиатурой и расшифровывается: «КАзенные ДЕТи», то предложенная фольклором расшифровка ШКИД как «Школа Кадетства И Дарования» вполне уместна.

Впрочем, впоследствии для многих поколений советских педагогов и их воспитанников аббревиатура «ШКИД» стала символом революционной перековки асоциальных элементов общества в достойных представителей новой социалистической России. Но общество об этом узнало не сразу, а только после выхода в свет одноименной книги Леонида Пантелеева и Григория Белых — бывших воспитанников «Республики Шкид», или «ШколИмДоста» (Школа имени Достоевского), как они называли свою alma mater. А в 1920-х годах обитатели Коломны вздрагивали при одном упоминании о воспитанниках школы Достоевского. У всех на слуху в то время была новая блатная песня, героями которой были обитатели дома № 19 по Старо-Петергофскому проспекту:

С Достоевского ухрял

И по лавочкам шманал.

На Английском у Покровки

Стоят бабы, две торговки,

И ругают невпопад

Достоевских всех ребят.

7

Николай Павлович Анциферов, этот удивительный неутомимый исследователь души Петербурга, наш первый петербурговед и непревзойденный знаток петербургской литературной топографии, ссылаясь на Достоевского, назвал Сенную площадь «притягательным центром для сил зла». В этой связи в контексте нашего очерка заслуживает внимания еще один адрес, находящийся буквально рядом и с Сенной площадью, и с Вяземской лаврой. По сути, это одна огромная зона влияния Сенной площади. Речь идет о знаменитой, овеянной мистической тайной Ротонде в доме на углу Гороховой улицы и набережной Фонтанки. Непосредственно к теме нашего повествования Ротонда никакого отношения могла бы и не иметь, если бы не одно обстоятельство.

Ротонда находится внутри дома Евментьева (набережная Фонтанки, 81) и представляет собой круглое в плане помещение трехэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенной колоннами на первом этаже и пилястрами — на третьем.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов Ротонда приобрела репутацию одного из самых мистических адресов социалистического Ленинграда. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме, выстроенном якобы специально для сатанинского храма, еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы, таинственные знаки на стенах и масонские эмблемы, просматриваемые в элементах чугунных решеток балюстрады. По другим легендам, в помещениях дома Евментьева одно время располагался известный публичный дом, куда будто бы не раз захаживал небезызвестный Григорий Распутин, живший недалеко отсюда на Гороховой, 64.

Стены Ротонды, выкрашенные в традиционный грязно-зеленый советский цвет всех без исключения парадных и подъездов жилых домов, сверху донизу были заполнены граффити на самые различные темы — от милых интимных записочек с номерами домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым небесным силам, молитвенных стихов и смиренных просьб к Богу. Считалось, что всякий, сумевший оставить запись на стене Ротонды, тем самым духовно очищался.

Если верить питерской мифологии, Ротонда является одной из самых мистических точек в Петербурге. Здесь можно встретиться с Люцефером, исполняющим желания на «Лестнице дьявола», ведущей в никуда. Можно дойти до «Окна самоубийц» на верхней площадке с замурованной дверью, в которую можно войти юношей и выйти стариком. Знатоки уверяют неофитов, что в Ротонде есть даже тайный вход в параллельный мир. В петербургском городском фольклоре Ротонду называют «Центром мироздания». Поклонники потусторонних тайн и загадок утверждают, что в разных концах Северной столицы находятся шесть таинственных мест, подобных Ротонде. Если пять из них соединить диагональными линиями, то в центре пересечения окажется Ротонда. А это совсем рядом с «центром для сил зла», что, по Достоевскому, находится на Сенной площади.

А теперь снова обратимся к бессмертному роману «Преступление и наказание». Вот что говорит Достоевский устами Сони Мармеладовой, которая, впрочем, тоже преступила христианскую заповедь, став проституткой. Но именно она настоятельно требует от Раскольникова идти в этот «центр для сил зла»: «Поди сейчас же, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись всему свету, на все четыре стороны и скажи всем вслух: „Я убил!“ Тогда Бог опять тебе жизни пошлет». И Раскольников покаялся. Напомним, что преступная мысль убить старушку-процентщицу созрела в голове Раскольникова именно на Сенной площади.

Прошло около ста пятидесяти лет со времени выхода в свет романа «Преступление и наказание» и более полувека, когда и нас посетила чудовищная мысль «убить» Успенский собор. Теперь, следуя заветам Достоевского, нам остается покаяться и восстановить справедливость. Тем более что в настоящее время рассматриваются проекты очередной реконструкции Сенной площади, в том числе возвращения ей главной архитектурной доминанты — церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы, широко известной в народе как Спас на Сенной.

Фольклор мест общего пользования

№ 11, 2015 г.

1

Испокон веков в человеке уживались два противоположных внутренних состояния. С одной стороны, это было желание создать свой собственный, личный мир и замкнуться в нем, обеспечив таким образом естественное право на индивидуальность. С другой — это право противоречило непреодолимому стремлению выйти за пределы ограниченного малого пространства, влиться в общий большой мир, стать его частью, или, говоря современным языком, социализироваться. Долгое время возможностей для этого античная цивилизация практически не предоставляла. Исключение составляли разве что городские форумы — торговые площади, являвшиеся центрами общественной жизни римского полиса. Но там социальный статус легко определялся по одежде и поэтому сдерживал свободное общение между людьми.

Пожалуй, первыми городскими объектами, известными еще с античного Рима, которые положили начало делению территории обитания человека на личное и общественное пространство, стали бани. Старые древнегреческие бани, предназначенные исключительно для духовного и физического очищения тела, римлянами были превращены в одну из форм времяпрепровождения и общения. Это была своеобразная социальная революция, позволившая выйти из замкнутого личного пространства в общественную среду, не разграниченную социальным статусом присутствующих.

Средневековая бытовая культура эту социальную роль общественных бань на долгое время утратила. Во всяком случае, свидетельства существования общих бань в повседневном европейском городском быту того времени практически отсутствуют.

В отличие от Западной Европы, в Древней Руси бани были настолько широко распространены, что заслужили обязательного упоминания о них многими иностранными путешественниками. Например, о русских банях писал английский поэт и дипломат, автор описания Русского царства в XVI столетии Джильс Флетчер: «Вы нередко увидите, как они для подкрепления тела выбегают из бань в мыле и, дымясь от жару, как поросенок на вертеле, кидаются нагие в реку или окачиваются холодной водой, даже в самый сильный мороз». В XVII веке ему вторит британский аристократ Чарльз Карлейль, приближенный английского короля Карла II, посланный им в 1663 году к царю Алексею Михайловичу: «Нет города в их стране, где бы не было общественных и частных бань, так как это почти всеобщее средство против болезней». По свидетельству фольклора, доказательством того, что Лжедмитрий II не был русским, считается тот факт, что он не только отказывался осенять себя крестным знамением, но не спал после обеда и не ходил в баню.

Иностранцы, побывавшие на Руси, единогласно отмечали необыкновенную страсть русских к бане, в которой мылись не менее одного-двух раз в неделю, что было совершенно необычно для тогдашней Европы. Но не только экзотика, связанная с совместным мытьем мужчин и женщин или купанием в ледяной воде после парилки, привлекала чужеземцев в русской бане. Они давно подметили, какое значение придают русские люди лечению многих болезней с помощью бани. Датский посланник в Петербурге Юст Юль, вторя своим давним, уже упомянутым нами предшественникам, писал: «У русских во всей их стране всего три доктора, лечат они от всех болезней и прибегают к ним все, как больные, так и здоровые». Далее Юст Юль перечисляет этих «докторов»: баня, водка и чеснок. Но при этом особо подчеркивает, что «первый доктор — это баня».

Культ общественных бань дожил до XVIII века и получил дальнейшее развитие в Петербурге. История петербургских бань тесно связана с рекой Мойкой. Эта река в дельте Невы, протяженностью свыше пяти километров, вытекает из Фонтанки возле Летнего сада и втекает в Неву у самого ее устья. Легенды о названии реки в первую очередь связаны со звуковыми ассоциациями. Уж очень соблазнительно вывести этимологию слова «Мойка» от глагола «мыть». Тем более что само название «Мойка» восходит к более раннему топониму Мья. А Мья, в свою очередь, — к древнему финскому слову «мую», что, кстати, переводится как «грязь» или «слякоть». То есть Мойка — это просто мутная, грязная речка. Старые легенды об этом противоречивы и противоположны по смыслу. С одной стороны, говорили, что в старину эта протока служила «единственно для мытья белья», с другой — некоторые исследователи считают, что старинная русская пословица «Беленько умойся», имевшая широкое распространение в раннем Петербурге, имела парадоксальный смысл: «вымарайся в мутной, тинистой воде речки Мьи». И современные частушки особенного разнообразия в смысл привычного названия также не вносят:

Как-то раз мальчишка бойкий

Искупался прямо в Мойке.

Мойка моет хорошо:

Весь загар с него сошел.

Надо сказать, легенды о том, что на берегах Мойки в раннем Петербурге строились общественные бани и потому, дескать, речка эта называется Мойкой, живут до сих пор. Впрочем, известно, что легенды на пустом месте не рождаются. Издревле бани на Руси считались одним из обязательных элементов быта. Бани устраивались практически при каждом доме, будь то в большом городе или убогой деревеньке.

Естественно, что и в Петербурге строительству бань придавалось большое значение, не говоря уже о том, что Петр I извлекал из этого определенный доход для государственной казны, так как бани облагались значительным налогом. Только из официальных источников известно, что уже в 1707 году бани стояли на Адмиралтейском дворе и вблизи Гавани, причем как солдатские, так и торговые, то есть общие. В первой четверти XIX века в Петербурге насчитывалось около пятидесяти торговых бань, в то время как количество домашних уверенно приближалось к полутысяче.

В XX веке строительство бань приобрело новое качество. К их проектированию привлекались видные архитекторы, а их внешнему облику придавалось преувеличенное значение. Они в полном смысле слова становились общественными сооружениями общегородского значения. Не случайно городской фольклор так точно сформулировал отношение петербуржцев к этому своеобразному общественному социальному институту: «Без Петербурга, да без бани нам как телу без души» и «Когда б не питерские бани, мы б все давно уже пропали».

Красная нить «банной» темы легко прослеживается и в современном фольклоре. Известная дворовая дразнилка питерской детворы «Улица Мойка, дом помойка, третий бачок слева» напичкана буквально теми же аналогиями и ассоциациями. Долгое время за Мойкой вообще было закреплено прозвище: «Мойка-помойка».

Из наиболее известных городскому фольклору петербургских бань считается баня в Фонарном переулке, построенная в 1870–1871 годах по проекту архитектора П. Ю. Сюзора. Бани, принадлежали купцу 2-й гильдии М. С. Воронину. В свое время они были знамениты своим великолепным убранством — мраморными ваннами, зеркалами, пальмами. Внутри бани поражали посетителей бьющими фонтанами, мраморными бассейнами, отдельными номерами из пяти комнат. Бани считались лучшими в Европе. В народе их называли «Воронинские», «Бани на Фонарях» или просто «Фонари». Бани пользовались популярностью. Однако слава о них ходила не самая лестная.

В первую очередь это связано с репутацией самого Фонарного переулка. Известно, что к началу XX века количество открытых публичных домов в Петербурге перестало поддаваться точному подсчету. Появились целые районы красных фонарей. Один из наиболее известных очагов свободной любви располагался вблизи Невского проспекта, в Фонарном переулке. Первые сведения о Фонарном переулке, который протянулся от набережной реки Мойки к набережной современного канала Грибоедова, относятся к концу 1730-х годов. Тогда он назывался Голицыным переулком. С 1769 года его статус повысился. Переулок стал называться Материальной улицей, так как здесь, на Мойке, разгружались строительные материалы, поступавшие в город водным путем. Затем его переименовали в Фонарный, снова вернув ему давний статус переулка. Название производили то ли от местного Фонарного питейного дома, то ли из-за фонарных мастерских, находившихся поблизости.

До конца XIX века это название не вызывало никаких ассоциаций, пока вдруг, по необъяснимой иронии судьбы, в этом незаметном переулке не начали появляться один за другим публичные дома с «соответствующими им эмблемами в виде красных фонарей». Обеспокоенные домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой о переименовании переулка. Дело будто бы дошло до императора. В резолюции Николая II, если верить легенде, было сказано, что «ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения». Таким образом, переулок сохранил свое историческое название.

Но, конечно, в создании дурной репутации «Фонарных бань» сыграли не последнюю роль и сами бани. Если верить легендам, бани «На Фонарях» любил посещать Григорий Распутин. В Петербурге поговаривали о свальном грехе, о массовых оргиях и прочих шокирующих деталях запретного быта, имевших место в банях. Появилась даже городская дворовая дразнилка: «Дурочка с Фонарного переулочка», своим происхождением, похоже, обязанная знаменитым баням.

Из бань, построенных в советское время, внимания городского фольклора заслужили бани, возведенные в 1966 году на углу улиц Марата и Стремянной, на месте снесенной Троицкой церкви, и названные «Невскими». Каменная церковь строилась в 1894 году по проекту известного епархиального архитектора Н. Н. Никонова, автора проектов многих православных храмов в Москве, Таллине, Полтаве, на Валааме и в других городах не только России, но и Европы. Троицкая церковь была облицована желтым глазурованным кирпичом и украшена изразцовыми иконами. С Невского проспекта она выглядела праздничной и нарядной и пользовалась заслуженной славой одной из самых красивых в городе. В 1938 году церковь была закрыта и долгое время использовалась в качестве складского помещения, а затем в 1960-х годах ее снесли.

В петербургском городском фольклоре Невские бани известны под другими именами. В шутку их называют высокопарно «Дворец мытья» или по-простому «На Стременах», от названия Стремянной улицы, куда выходит один из фасадов здания бань. Но есть у Невских бань и более изощренное прозвище. Оно навеяно реакцией на название улицы Марата, на которой бани расположены. Улица названа по имени одного из вождей Великой французской революции Жана Поля Марата, который погиб во время мытья в собственной ванне от удара кинжалом, нанесенном француженкой дворянского происхождения Шарлоттой Корде, сумевшей проникнуть в его дом. Так вот, Невские бани частенько называют «Бани имени Шарлотты Корде». Чего здесь больше: банных ассоциаций или намеков на судьбы революционеров, сказать трудно.

Известны в городском фольклоре и другие петербургские бани. Это «Пушкинские бани» на Благовещенской площади, которые, по легендам, посещал Пушкин; «Шаляпинские бани» на Большой Пушкарской улице; «Круглая баня», «Шайба» или «Циклотрон» на площади Мужества; «Красный фонарь» на 5-й линии Васильевского острова; «Плёха» на улице Черняховского.

2

Феномен совместного существования на общей территории выявил необходимость создания санитарно-гигиенических условий коллективного пользования. Так, параллельно с частными выгребными ямами и отхожими местами во дворах и всяческими нехитрыми приспособлениями в домах в европейских городах постепенно стали возникать общественные туалеты.

Честь изобретения таких туалетов принадлежит Англии. Затем в 1834 году они появились во Франции. Французский туалет представлял собой так называемый «мавританский столб» в виде сравнительно высокой и узкой башни, снаружи оклеенной рекламными объявлениями. Собственно туалеты располагались внутри этого сооружения. Туалет был установлен по решению префекта полиции Парижа Рамбюто и первоначально так и назывался: «Колонна Рамбюто». Затем за общественными туалетами закрепилось название «веспасианы», по имени римского императора I века нашей эры Веспасиана, построившего коллективные солдатские писсуары на улицах Рима. Пользовались ими все римляне, за что раз в четыре года платили специально учрежденный налог на отправление естественной нужды. И когда однажды сын Веспасиана упрекнул отца, что тот делает деньги на человеческой моче, император ответил фразой, ставшей с тех пор крылатой: «Деньги не пахнут». Название ватерклозет, что в буквальном переводе означает «водяной шкаф», пришло позже, из Англии. Впрочем, в России все эти названия не прижились. Общественные туалеты стали называть ретирадниками, от французского слова retirer — «удаляться», сортирами от того же французского sortir — «выходить» или клозетами. Перевод слова «closet» с английского языка на русский благополучно дожил до наших дней: «уборная». Сегодня эта лексема применяется параллельно со словом «туалет». В приблизительном переводе с английского и французского «туалет» означает «приведение себя в порядок».

В повседневной бытовой практике общественные туалеты принято маркировать либо надписью «туалет», либо сокращением «WC», от английского «water-closet». Иногда туалет обозначается двумя нулями: «00». По одной из легенд, такое обозначение пошло от английского армейского жаргона. Так будто бы называли туалеты для офицерского состава, по начальным буквам выражения «Officers Only». Впрочем, известно и другое объяснение «двух нулей». Говорят, что так в гостиницах, отелях и других подобных заведениях называли «помещения вне нумерации».

В Петербурге первый общественный ретирадник появился в 1871 году возле Михайловского манежа. Он представлял собой обыкновенную выгребную яму, над которой был сооружен домик с обогревом в виде русской печки. Опыт оказался удачным, и вскоре столица обогатилась еще сорока туалетами в различных частях города. Как правило, они строились в людных местах — у рынков и театров.

В арсенале петербургского городского фольклора о происхождении петербургских общественных туалетов сохранилась легенда, которая рассказывает, как однажды, во время праздника в Красносельском военном лагере, неожиданно раздался громкий детский плач. На празднике присутствовал император, и офицеры испуганно зашикали, но было уже поздно. Николай услышал плач и остановил их: «Чья это девочка плачет?» — «Ах, эта? Это Дунечка. Сирота». — «Дунечка? — засмеялся император. — Нам нужны такие красавицы. Запишите Дунечку обучаться танцам».

Через несколько лет ребенок превратился в прекрасную девушку, и когда царь любовался танцами воспитанниц балетной школы, то благосклонно трепал ее за щечки и угощал конфетами. Но однажды девушка влюбилась в молодого поручика и убежала из школы. Император нахмурился и, как рассказывает предание, написал записку: «Поручик вор, его в гарнизон на Кавказ, а Дуньку вон от нас на позор». Когда поручику это прочитали, он удивился и ответил: «Из-за девчонки в гарнизон — это не резон». Царь будто бы рассмеялся такой находчивости и простил поручика. А Дунечка пошла по рукам. Офицеры передавали ее друг другу. Генералы посылали ей конфеты. Купцы искали с ней знакомства. Много лет в переулке, где она жила, у подъезда ее дома стояли кареты. Но купцам она отказывала, и они, огорченные и обиженные, напрасно тратили деньги.

Однажды на балу Дунечка простудилась и вскоре умерла. После нее остался капитал, и никто не знал, как им распорядиться. И тогда царь будто бы велел передать его Городской думе на нужды сирот. Но думские купцы вспомнили обиды, нанесенные им этой гордячкой, и сказали царю: «Не можем мы воспитывать сирот на такие деньги». Разгневанный царь крикнул: «Блудники и лицемеры, что ж, я кину деньги собакам». И тогда взял слово купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин Петербурга, действительный статский советник, личный дворянин и гласный Городской думы, владелец литейного завода на Лиговке Франц Фридрих Вильгельм Сан-Галли, или Франц Карлович, как его называли в России. «Я знаю, что надо сделать, — сказал он, — мы не выкинем деньги собакам. Они пойдут городу. Довольно бегать по дворам. Я построю в городе уборные, и будут они на площадях, как в Европе!» И действительно, все сделал Сан-Галли. Как в Европе.

Бытует в Петербурге и романтическая легенда об одном из самых удивительных подобном сооружении, которое еще несколько десятилетий назад можно было увидеть на Петроградской стороне, в Александровском саду. Ленинградцы о нем помнят. Это туалет, построенный по проекту архитектора А. И. Зазерского в 1906 году. В 1960-х годах в связи со строительством наземного вестибюля станции метро «Горьковская» его разобрали.

Легенда рассказывает о выпускнике Петербургского коммерческого училища и Александровского кадетского корпуса, купце 1-й гильдии, наследственном владельце Петербургского центрального рынка на Каменноостровском проспекте и увеселительного сада «Аквариум» там же Василии Георгиевиче Александрове, который стал героем петербургского городского фольклора по обстоятельствам столь же интимным, сколь и курьезным. В Петербурге об этом говорили чуть ли не все первое десятилетие XX века. Купец Александров без памяти влюбился в баронессу, проживавшую в доме на углу Каменноостровского и Кронверкского проспектов.

Если верить легенде, высокородная дама охотно и не без удовольствия принимала ухаживания молодого человека и даже подавала ему некоторую надежду. Но только некоторую. Едва «доходило до дела», баронесса, будто бы вдруг вспоминая свое происхождение, превращалась в высокомерную и неприступную институтку, и — ни в какую. Ты, говорит, мужик, а я баронесса. И весь разговор. Ручку — пожалуйста, а дальше. Нет, и все тут. Хоть тресни.

Самое удивительное в этой легендарной истории — это то, что не был Александров каким-то лабазным купчишкой. Он получил хорошее образование, прекрасно одевался, владел современным автомобилем, не раз бывал в Европе. Да и сама баронесса, о чем был хорошо осведомлен гордый Александров, не была такой уж неприступной. И он решил отомстить.

Жила баронесса в доме напротив Александровского сада, недалеко от Народного дома Николая II. Василий Георгиевич обратился в Городскую думу с предложением построить на свои деньги, «радея о народном здоровье», общественный туалет. Отцы города, понятно, с благодарностью приняли предложение купца. Вскоре на противоположном углу Кронверкского и Каменноостровского проспектов, прямо напротив окон отвергнувшей его женщины, «неприступной для удачливых выходцев из простого народа», вырос туалет. На беду ничего не подозревавшей женщины, туалет представлял собой точную миниатюрную копию загородной виллы баронессы, с башенками, шпилями, узорной кладкой, словно таинственный сказочный замок. Смотри, как любой житель города бесплатно пользуется твоим гостеприимством.

Говорят, оскорбленная женщина съехала с Кронверкского проспекта и поселилась на Васильевском острове, у Николаевского моста. Но и там ее настигла месть Александрова. Под ее окнами появился еще один общедоступный гальюн. Не такой роскошный, но вновь напоминающий загородную виллу баронессы. Несчастная дама переехала на противоположную сторону Васильевского острова, к Тучкову мосту. Через какое-то время и здесь ее настигла страшная месть смертельно обиженного мужчины. Так в Петербурге одна за другой появились три «виллы общего пользования», увековечившие не только строптивую женщину, имя которой кануло в Лету, но и петербургского купца Александрова. Если, конечно, верить фольклору.

С тех пор прошло много лет. Новых легенд об общественных туалетах в Петербурге вроде бы нет. Городской фольклор ограничивается их названиями. Впрочем, разнообразием эти микротопонимы не отличаются: «Отдел кадров» или «Отдел кадров голубых» у станции метро «Площадь Восстания», на площади Островского и на Думской улице; «Ленсортиртрест» в Александровском саду; «Ресторан „Туалет“» на проспекте Чернышевского, 4; «Сортир-сервис» у станции метро «Горьковская».

В годы пресловутой борьбы партии и правительства с пьянством и алкоголизмом, когда в городе была организована в полном смысле слова охота на человека со стаканом в руках, общественные туалеты приобрели новую, далеко не самую пристойную функцию. Память об этом сохранилась в анекдоте: Иностранец справляет малую нужду в сквере у Пушкинского театра. «Молодой человек, как же вам не совестно? Это же Петербург. Центр города. В двух шагах отсюда общественный туалет…» — «Простите, но я не посмел. Там два молодых человека распивают бутылку портвейна».

3

С некоторой долей условности первыми предприятиями общественного питания в России можно считать кабаки, возникновение которых относится к середине XVI века, когда царь Иван Грозный открыл первый трактир на одной из московских дорог. Отсюда и народная этимология слова «трактир» от «тракта», как на Руси назывались большие проезжие дороги. Хотя на самом деле филологи выдвигают множество других версий происхождения слова «трактир». Одни возводят его к итальянскому trattoria, что буквально переводится как «трактир» или «ресторанчик». Другие производят «трактир» от голландского слова trakteren — «угощать» — или немецкого traktieren с тем же значением. Третьи считают, что оно произошло от латинского tractoria в значении «приглашать».

Первый петербургский трактир «Австерия четырех фрегатов», положивший начало питейному делу дореволюционного Петербурга, находился рядом со строящейся Петропавловской крепостью, на Троицкой площади. Вслед за ним стали открываться и другие кабаки и трактиры. Один из них — «Петровское кружало» — стоял в начале будущего Невского проспекта, вблизи так называемого Морского рынка. Здесь за незначительную плату или в залог можно было общим черпаком зачерпнуть из стоявшего посреди помещения огромного чана густого пива. Залог в виде армяка или картуза надо было повесить здесь же, на край чана. Делом обычным и развлекательным вокруг таких заведений были «великие драки» с увечьями и смертями.

Пример пития подавал сам царь. Генерал К. Г. Манштейн в «Записках о России 1727–1744 годов» писал, что «со времен Петра I вошло в обыкновение при дворе много пить». Пыляев рассказывает анекдот о том, как Екатерина II однажды пригласила к столу известного чудака и оригинала, большого любителя спиртного поэта Е. И. Кострова. Хорошо знакомый со слабостью поэта И. И. Шувалов задолго до обеда предупредил Кострова, что тот должен быть трезвым. Однако в назначенный час Костров не явился. «Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, — через две недели сказал ему Шувалов, — что ты променял дворец на кабак?» — «Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, — отвечал Костров, — право, не променяете его ни на какой дворец». Надо сказать, что пили в открытую, пить не стеснялись и никаких комплексов при этом не испытывали.

Всеобщее «питие» превращалось в один из важнейших источников государственного дохода. Монополия на продажу спиртного приносила невиданные прибыли. Этого никто не стеснялся. Над входом в кабак в обязательном порядке вывешивались государственные гербы, а внутри — портреты царствующих государей. Если верить фольклору, этот обычай пресекся только при Николае I. Будто бы однажды императору положили на стол донесение о том, что в одном кабаке прямо под его портретом разбушевался какой-то пьяный купец. Рассказывал срамные анекдоты и даже ругался матом. Кабатчик пытался его урезонить: «И не совестно? Под портретом императора!» — «А мне наср… на императора!» — шумел купец. Николай прочитал доклад и наложил резолюцию: «Во-первых, мне тоже наср… на этого купца, а во-вторых, впредь мои портреты в кабаках не вешать».

Долгое время в Петербурге сохранялись традиции, заложенные Петром. Так, с 1700 года праздник Нового года стали отмечать не 1 сентября от сотворения мира, а 1 января от Рождества Христова. На Новый год Петр повелел жечь костры, пускать фейерверки и украшать дома вечнозелеными елками. После смерти Петра обычай украшать дома елками сохранили только трактирщики. Свои заведения они продолжали украшать елками, не снимая их в течение целого года. Понятно, что елки осыпались и через какое-то время представляли собой колючие палки. Говорят, отсюда пошло выражение «елки-палки».

Через двести лет после появления в Петербурге первого кабака популярная адресная книга «Весь Петроград» за 1916 год приглашала посетить 1556 трактиров и 191 ресторан, перечисляя названия, адреса и фамилии хозяев этих гостеприимных заведений. Было чем вскружить головы заезжим провинциалам, разносящим по России сомнительную молву о легкой доступности роскошной и безбедной столичной жизни:

А в Питере вино

По три денежки ведро.

Хошь лей, хошь пей, хошь окачивайся,

Да живи и поворачивайся.

Особой известностью пользовался в Петербурге трактир Давыдова, находившийся на участке дома № 7 современного Владимирского проспекта. Возник он в конце XVIII века и просуществовал вплоть до 1917 года.

В пору своей юности трактир Давыдова в народе имел прозвище «Давыдка». Но не только. Еще его называли «Капернаум». Согласно Библии, Капернаум — это селение, которое часто посещал Иисус Христос во время своей земной жизни. На русский язык Капернаум переводится как село Наума, а Наум по-древнееврейски — утешение. Значит, и само село считалось местом утешения всех страждущих и нуждающихся. Здесь, как утверждает Новый Завет, Христос не раз совершал чудеса исцеления. Здесь он беседовал со своими учениками. Многие притчи, известные из Евангелий, услышаны были евангелистами в Капернауме и его окрестностях.

В то же время Христос, посещая Капернаум, постоянно обличал его жителей в неверии, в грехах и пороках и призывал к раскаянию. Но те раскаиваться не желали. И тогда над ними было произнесено Божье проклятие: «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься». С тех пор имя этого библейского городка стало олицетворять одновременно и утешение, и порок.

В начале XX века статус трактира Давыдова повысился. Он стал рестораном. Впрочем, подобная судьба постигла и многие другие петербургские рестораны. Из трактиров вышли, например, рестораны «Вена» или «Донон». О каждом из них мы расскажем отдельно. Ко всему сказанному добавим, что «Капернаумом» в прошлом называли не только трактир Давыдова. Это слово стало нарицательным, и «Капернаумами» называли многие трактиры по всей России.

К началу XX века исключительной популярностью фабрично-заводского населения пользовались многочисленные угловые и подвальные рюмочные и распивочные, где можно было, не опасаясь домашнего надзора и общественного осуждения, выпить стакан дешевого портвейна или рюмку водки, закусывая карамельной конфеткой или плавленым сырком. История этих доступных заведений уходит в середину XIX века и тесно связана с биографией купца 1-й гильдии, коммерции советника Василия Эдуардовича Шитта. Он был владельцем винной торговли, основанной еще его дедом, потомственным почетным гражданином Петербурга Корнелиусом Отто Шиттом в 1827 году.

Семейная фирма «К.-О. Шитт» насчитывала 37 винных погребов в самых различных районах Петербурга. Заведения Шитта стояли на Невском, Вознесенском, Сампсониевском, Забалканском, Каменноостровском проспектах, на Миллионной, Большой и Малой Морских, Николаевской, Галерной и многих других улицах города. Создавалось впечатление, что буквально весь город отмечен рюмочными и распивочными заведениями Шитта, многие из которых располагались на самых выгодных местах — в угловых частях зданий на многолюдных перекрестках. В Петербурге начала XX века знатоки говорили: «В Питере все углы сШиты». С уважением поминали и самого владельца этих питейных заведений: «Шитт на углу пришит».

Наряду с трактирами широкой популярностью в Петербурге XIX века пользовались кафе. Известно, что первый так называемый «кофейный дом» был заведен еще при Петре I. Любила пить кофе и Екатерина II. Однако широкое распространение «кофейное дело» в столице получило только после 1841 года, когда в Петербурге в одном из домов, принадлежавших Лютеранской церкви на Невском проспекте, 24, появилось первое общественное кафе или, как трактовали подобные заведения толковые словари, маленький ресторанчик, где подаются кофе, напитки и легкие закуски. Кафе называлось по имени своего владельца, мастера кондитерского цеха, швейцарца по происхождению Доминика Риц-а-Порта — «Доминик». Широко распространенные по всей Европе заведения подобного рода отличались от ресторанов своим ярко выраженным демократическим характером. Здесь можно было быстро и недорого поесть, встретиться с друзьями, почитать свежую газету, сыграть в шахматы или домино. Постоянными посетителями кафе были студенты и журналисты, небогатые чиновники и инженеры, которых на студенческом жаргоне того времени называли «доминиканцами».

Кафе просуществовало до 1917 года. Затем в первом этаже этого дома находились магазины самого различного профиля. После Великой Отечественной войны здесь вновь открылось кафе, но теперь уже кафе-мороженое, которое за неимением официального названия в народе прозвали «Лягушатником». По воспоминаниям очевидцев, стены кафе были облицованы кафельной плиткой светло-зеленого цвета с рельефным изображением болотных кувшинок, а мебель обита темно-зеленым бархатом. Особой популярностью кафе пользовалось у молодых родителей с малолетними детьми. В кафе их всегда было много.

В 1950-х годах в Ленинграде на Невском проспекте, 45, в помещении бывшей булочной Филиппова, было открыто первое заведение общественного питания нового типа. Оно тут же получило соответствующее прозвище «Американка» или «Пулемет» — так непривычно быстро и рационально была организована там торговля. Но благодаря характерным особенностям неприхотливого советского общепита и последствиям, связанным с увлечением его ненавязчивыми услугами, кафе получило в народе более точную характеристику. Его стали называть «Гастрит», по аналогии с последствиями повального увлечения жареными пирожками, что предлагались тем же общепитом на каждом углу. В народе их называли «Пуля в живот». Между тем известный петербургский филолог П. А. Клубков в свое время рассказал автору этого очерка еще одну любопытную легенду о происхождении названия «Гастрит». Клубков утверждает, что это неофициальное название было принесено в Ленинград сразу после войны демобилизованными офицерами, побывавшими в Германии. Там подобные заведения назывались die Gaststatte, то есть ресторан, столовая, гостиница.

Сегодня кафе-автомата на Невском, 45 не существует. В его помещении расположился модный магазин современных товаров.

Такая же судьба постигла и другое популярное в советское время кафе «Сайгон». Его история восходит к 1880 году, когда на углу Невского и Владимирского проспектов по проекту архитектора П. Ю. Сюзора строится гостиница, которая вскоре после открытия Николаевской железной дороги между Петербургом и Москвой стала официально называться «Москва». При гостинице работал модный ресторан. Позже гостиницу закрыли, перепланировав всю площадь под ресторан. За рестораном сохранилось название «Москва».

В нижних этажах ресторана появилось безымянное кафе, которое тут же в народе получило название «Подмосковье». Иногда его называли по имени некой продавщицы: «У Веры». Затем, если верить фольклору, стены кафе расписал художник Евгений Михнов. На белых кафельных плитках кафе появились огромные «пародийные петухи». Среди постоянных посетителей кафе родилось новое название: «Петушки». Его-то и облюбовала ленинградская неформальная молодежь для своих постоянных встреч. В общение они привнесли свои обычаи и традиции, свои непривычные для непосвященных правила поведения, собственный, раздражающий взрослых молодежный сленг. Атмосфера в кафе резко противоречила обязательным рекомендациям по проведению культурного досуга и отдыха комсомольцев и молодежи.

Вскоре у кафе появилось новое неформальное название «Сайгон» с его многочисленными вариантами и модификациями: «Сайг», «Сайгак» и так далее. Согласно общему, широко распространенному мнению, схема создания таких микротопонимов была традиционно простой. В названии, как это было часто принято в городском фольклоре, фиксировалась одна из горячих точек планеты. В описываемое нами время шла американо-вьетнамская война, и симпатии молодежи были, конечно, на стороне вьетнамцев с их столицей Сайгоном. Но в фольклоре сохранилась и другая версия этимологии «Сайгона». Вот как об этом повествует легенда. Правила поведения в кафе запрещали курение внутри помещения. Ребята выходили в тесный коридорчик, который сразу же наполнялся густыми облаками дыма, сквозь который не всегда можно было не только видеть, но и слышать. Однажды к ним подошел милиционер. «Что вы тут курите. Безобразие! Какой-то Сайгон устроили». Слово было найдено, а как известно, «в начале было слово…». Так в ленинградской топонимике появилось одно из самых знаменитых и популярных названий — «Сайгон». Соответственно, постоянные посетители «Сайгона» стали «сайгонщиками». Иногда пользовались собирательным именем, которым называли все молодежное сообщество, тусующееся вокруг «Сайгона»: «Сайгония». Среди них были известные в будущем диссиденты и политики, поэты и художники, актеры и общественные деятели — все те, кого в начале 1990-х годов окрестят кто с ненавистью, а кто с любовью шестидесятниками.

Интерес ленинградской общественности к «Сайгону» был всегда велик. Это легко подтверждается городским фольклором, его уникальной фразеологией, которая теперь уже, надо полагать навсегда, останется в словарях городской обиходной речи петербуржцев. Хорошо известна формула братской общности, ничуть не меньшая по значению, чем «В одном полку служили»: «На одном подоконнике в „Сайге“ сидели». Надо напомнить, что широкие низкие подоконники «Сайгона» и в самом деле использовались чаще, чем общепитовские высокие столы. На подоконниках пили кофе и вели умные беседы, ожидали товарищей и просто отдыхали. Уникальной формуле общности вторит столь же уникальная клятва, в надежности которой сомневаться было не принято: «Век „Сайгона“ не видать!» В последнее время появилась формула, еще более расширившая и углубившая значение «Сайгона» в глазах современных петербуржцев: «Вышли мы все из „Сайгона“».

В 2001 году бывшая гостиница «Москва» вновь обрела свой первоначальный статус. Теперь это гостиница «Radisson SAS Royal hotel» или просто «Редисон». В современном петербургском городском фольклоре известна как «Редиска».

Одним из самых известных распивочных буфетов в социалистическом Ленинграде был так называемый «Синяк на Ракова». Он находился на «Пьяном», как его называли в народе, углу улиц Садовой и Ракова (ныне Итальянская). В зависимости от цвета стен, который периодически, после очередного ремонта менялся от нежно-голубого до ядовито-синего, буфет в городском фольклоре назывался: «Голубой зал», «Голубая гостиная», «Синий зал», «Синяк», «Чернильница». Иногда его называли «Автопоилкой». Помните присловье: «Известен всякому „Синяк“ на Ракова».

В период «беспощадной» борьбы с пьянством и алкоголизмом, начатой партией и правительством, буфет был переоборудован в гастроном.

4

Переходным звеном от трактиров к ресторанам считается трактир-ресторан Василия Максимовича Федорова. Федоров продолжал семейное дело, начатое его отцом, открывшим в 1875 году в Петербурге несколько трактиров: на Невском проспекте, 1, в Кузнечном переулке, 12, в Лештуковом переулке, 1 и других районах города. Среди них были широко известные в столице буфеты в торговых залах Елисеевского магазина на Невском проспекте и при магазине фруктов и вина на Малой Садовой улице, 8. В воспоминаниях современников буфет на Малой Садовой почти всегда называется рестораном. Этот легендарный буфет славился на весь Петербург «стойкой», где за десять копеек можно было получить рюмку водки и бутерброд с бужениной. Причем посетители, расплачиваясь, сами называли количество съеденных бутербродов. Один буфетчик не мог уследить за всеми и получал столько, сколько называл сам посетитель. Сохранилась легенда о том, что кое-кто из недоплативших за бутерброды по тогдашним стесненным обстоятельствам, когда выходил из кризисного положения, посылал на имя Федорова деньги с благодарственным письмом.

Петербургские рестораны как заведения не столь многочисленные, более чопорные, строгие и менее доступные, нежели кафе, бары или распивочные, нашли меньшее отражение в городском фольклоре. Но некоторым из них в фольклорной жизни Петербурга все-таки повезло. Они до сих пор окутаны таинственным флером легенд и преданий.

В XIX веке в Петербурге пользовались известностью рестораны Кюба на Большой Морской, 16 и Дюссо в доме № 11 на противоположной стороне той же улицы. Среди знатоков ресторанного дела их называли «Сциллой и Харибдой». Завсегдатаи петербургских питейных заведений говаривали, что пройти мимо их окон, свет которых манил, как мифическое пение сирен двух легендарных островов, было невозможно. Они завораживали, гипнотизировали и завлекали.

Это были фешенебельные рестораны со своими постоянными посетителями. Неизменными гостями Кюба были великие князья. В непременные обязанности обслуживающего персонала вменялось безошибочно различать их титулы, и поэтому официантами в основном служили бывшие солдаты гвардии. Считалось, что они не позволят себе спутать, «кто из посетителей высочество, сиятельство или высокоблагородие». К Кюба любили заглядывать балетоманы, которые могли здесь часто встретить всех ведущих петербургских балерин, включая саму Матильду Кшесинскую.

Французский ресторан Дюссо любили посещать актеры Александринки. Здесь отмечались знаменательные театральные события: проводы, юбилеи, встречи, бенефисы. Правда, в отличие от Кюба, ресторан Дюссо пользовался и иной славой. Здесь был установлен бильярдный стол, и азартные игры на зеленом сукне частенько заканчивались скандалами, переходившими все границы дозволенного.

На углу Малой Морской и Гороховой улиц стоит огромный доходный дом Ф. И. Ротина, дошедший до нас в несколько измененном виде. В 1833 году его надстроил архитектор Г. А. Боссе, а затем, в 1875–1877 годах, перестроил И. П. Маас. В начале XX века в нем находился знаменитый на весь Петербург ресторан «Вена». Если судить по вышедшему в 1913 году юбилейному изданию «Десятилетие ресторана „Вена“», то биография знаменитого ресторана началась только в 1903 году. Однако историкам Петербурга известно, что ресторан под таким названием уже упоминался в петербургских газетах еще в 1875 году. Более того, задолго до этого, во второй четверти XIX века, в доме № 13/8 по Малой Морской улице находился трактир с тем же названием «Вена».

Новая «Вена» славилась своими сравнительно дешевыми обедами и отсутствием музыки. Это выгодно отличало ее от низкопробных кафешантанов. «Вену» любили посещать поэты, художники, актеры. Здесь бывали Александр Блок, Андрей Белый, Александр Куприн, Николай Агнивцев и многие другие писатели и журналисты. Главный редактор «Сатирикона» Аркадий Аверченко, живший поблизости, проводил здесь даже редакционные совещания, на которых обязаны были присутствовать все члены редколлегии. «Быть причастным к литературе и не побывать в „Вене“ — все равно что быть в Риме и не увидеть Папы Римского», — говорили в Петербурге, а годы наивысшей популярности ресторана в начале XX века называли «Венским периодом русской литературы».

Впрочем, судя по анекдотам той поры, в «Вене» не только работали. «Куда можно в Петербурге пойти с женой?» — «В „Вену“». — «А не с женой?» — «В „Вену“, но в отдельный кабинет».

В «Вене» три девицы —

Veni, vidi, vici.

Для питерской творческой интеллигенции, воспитанной на античной культуре, перевод не требовался: «Вени, види, вицы» означает «Пришел, увидел, победил». Так отчитался римскому Сенату Гай Юлий Цезарь после победы над понтийским царем Фарнаком. Другой, потаенный смысл этой изощренной рифмованной игры латинских и русских слов предназначался только для рафинированного слуха постоянных посетителей «Вены» — этого своеобразного мужского клуба питерской богемы, вход в который добропорядочным дамам и преданным женам был заказан.

По воспоминаниям петербуржцев, «Вена» отличалась еще и своими своеобразными традициями. Так, владелец «Вены» Иван Сергеевич Соколов ввел обычай брать у посетителей своего заведения автографы, которые в ресторанном обиходе назывались «Венскими виршами». Это были эпиграммы, пародии, посвящения, приветствия, тосты и прочие искрометные экспромты. И хотя многие из записей не были стихотворными, все они подписывались именами, достойными украсить историю петербургской культуры. Эти экспромты становились известны петербургской публике благодаря тому, что Соколов многие из них бережно оформлял в рамы, размещал на стенах и специальных стендах в своем заведении, а затем и публиковал в печати. Вот только два из них: «Если ты трубочист — лезь на крышу, пожарный — стой на каланче, литератор или журналист — ступай в „Вену“»; «Чем отличаются заседания в ресторане „Вена“ от заседаний Венского конгресса? — Тем, что из заседаний в ресторане „Вена“ всегда уходят сытыми».

Постоянные посетители «Вены» называли ресторан «Венским справочным бюро». Здесь «вкривь и вкось» разбирались все газетные сообщения, политические скандалы, театральные постановки, художественные выставки, закулисные сплетни и редакционные тайны.

В конце XIX века самым фешенебельным рестораном, чуть ли не «символом дворянской жизни» Петербурга считался ресторан «Донон». Он открылся в 1880-х годах в старинном доме на набережной реки Мойки, 24, где еще в пушкинские времена существовал знаменитый Демутов трактир. Затем здесь находился ресторан «Сен-Жорж». Ресторан «Донон» славился своей кухней и вышколенными официантами-татарами. Здесь любили бывать актеры петербургских театров, известные ученые, маститые художники и писатели. В 1890-х годах при «Дононе» были учреждены даже так называемые «Дононовские субботы», на которые в последнюю из суббот каждого месяца собирались петербургские литераторы.

В начале XX века жизнь резко поменяла свои ориентиры. Появились новые акценты и в ресторанной жизни. Еще десять-двадцать лет назад ресторан «Донон» вряд ли мог попасть в частушки столь фривольного содержания:

Я — красотка полусвета,

Бар «Донона» — вот мой дом.

Постоянно я согрета

Пляской, страстью и вином.

В 1918 году ресторан «Донон» прекратил свое существование. Затем во времена нэпа возродился, но ненадолго.

В начале XX века в первом этаже дома № 46 по Невскому проспекту было открыто одно их отделений популярной сети ресторанов «Квисисана». Питерские гастрономы отмечали, что это название вполне соответствовало безупречной ресторанной кухне, вполне отвечавшей высоким требованиям петербургских любителей изощренной кулинарии. Завораживала и звучная ритмика заморского названия, которая вызывала такие сложные ассоциации, что в петербургском салонном фольклоре появилась поговорка, которую щеголи той поры любили произносить по-латыни: «Mens sana in Quisisana» — «Здоровый дух в „Квисисане“». Именно так говорили древние римляне, формулируя свое отношение к гармоническому развитию духовных и физических сил гражданина и воина: «Mens sana in corpore sano» — «В здоровом теле здоровый дух».

Век «Квисисаны» оказался недолгим. Пережив революцию и разруху времен Гражданской войны, ресторан все-таки дожил до ярких и бестолковых 1920-х годов. Но вскоре его закрыли. Позже в его помещениях открылся новый ресторан под названием «Нева».

В конце XIX века на участке домов № 10 и 12 по Каменноостровскому проспекту был открыт фешенебельный ресторан «Аквариум» с одноименным садом вокруг него. Ресторан принадлежал уже известному нам купцу В. Г. Александрову. Посещение ресторана было доступно только весьма состоятельной публике — так дороги были входные билеты. Постоянными посетителями «Аквариума» стали великие князья, гвардейские офицеры из родовитых аристократических семей да авантюристы, богатство которых могло неожиданно и случайно всплыть над зеленым сукном игорных столов и так же неожиданно могло утонуть в бокалах шампанского за обеденными столами в ресторанах подобного типа. Это были люди весьма сомнительной репутации, которых в Петербурге называли «фармацевтами».

Один из самых известных в послевоенном Ленинграде ресторанов со сравнительно дешевой кавказской кухней и соответствующим названием «Восточный» располагался в доме на углу Невского проспекта и Казанской улицы. Особенно популярен ресторан был среди ленинградских актеров, которые постоянно после вечерних концертов и спектаклей собирались в его полуподвальных залах. По аналогии со знаменитыми Большим и Малым залами филармонии ресторан «Восточный» в актерской театральной среде назывался «Средний зал филармонии».

В 1970-х годах в Ленинграде появилась новая форма ресторанного обслуживания населения. Это были плавучие рестораны, представлявшие собой списанные пассажирские или учебные суда, намертво пришвартованные к береговым устоям. Их было несколько. В народе их называли «плавучками» и «поплавками», хотя все они имели официальные названия. Ресторан «Корюшка» стоял у причальной стенки набережной Лейтенанта Шмидта. «Парус» — у Тучкова моста. Еще один плавучий ресторан был причален к стенке у Дворцового моста. Затем этот ресторан исчез. Причем исчез как-то незаметно. Вскоре появились легенды. Сразу две. По одной, ресторан затонул во время какого-то большого праздника, разумеется, со всеми перепившими посетителями, поварами, официантами, матросами и капитаном. Водолазы во время подъемных работ якобы, к немалому восхищению праздной публики, возвращались на поверхность с авоськами коньяка и шампанского.

Другая, сентиментальная, в полном соответствии с традициями соцреализма, легенда рассказывает о простом советском человеке, который, гуляя однажды по набережной Невы, захотел зайти в ресторан. В ресторан его не пустили и даже довольно грубо обошлись с ним, и он, оскорбленный в лучших своих чувствах, бросился в ближайший райком партии. Справедливость восторжествовала. К плавучке «подошли милицейские катера и буксиры, ресторан вместе с посетителями и администрацией вывели в залив, оттащили к Лахте, вышвырнули на мелководье, заставив несчастных по пояс в воде брести к топкому берегу». Наутро явились сотрудники ОБХСС и устроили грандиозную проверку. Вся администрация села. Простым советским человеком оказался первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Васильевич Романов, имевший, оказывается, привычку прогуливаться по городу без личной охраны и бронированного автомобиля.

Ограниченный перечень удовольствий, доступных обыкновенному советскому человеку, начинался с дешевого разливного пива, которое в неисчерпаемых количествах предлагалось буквально на всех перекрестках города. Пивные ларьки, вокруг которых тусовался народ, в социалистическом Ленинграде были обязательной приметой каждой улицы. Таких ларьков могло быть и два, и три рядом. Такие пивные точки имели в народе соответствующие названия: «Два брата» (Дровяной переулок), «Близнецы» (улица Восстания), «Три богатыря» (8-я Советская улица), «Сиамские близнецы» (Саперный переулок).

Чаще всего пивные ларьки ставились на захламленных, неблагоустроенных пятачках или загаженных углах, что сразу же находило отражение в их фольклорных прозвищах: «Помойка» (ларьки на проспекте Маршала Говорова, Харьковской улице, проспекте Обуховской Обороны), «Болото» (пивбар на Купчинской улице, 1), «Затон» (пивбар на Невском проспекте, 94/1), «Тупик» (ларек на Загородном проспекте), «Стойло» (пивной зал на Купчинской улице, 23), «Мутный глаз» (ларьки на улице Зины Портновой, на площади у Финляндского вокзала), «Гадючник» (пивбар «Корвет» на улице Разъезжей, 10), «Гангрена» (пивбар «Гренада» на Тихорецком проспекте). Продуваемые всеми ветрами дощатые павильончики с популярным напитком, открытые в любую погоду и доступные всякому прохожему, носили уважительные и даже ласкательные имена: «Сквознячок» (Средний проспект В. О.), «Ветерок» (улица Третьей Пятилетки), «Снежинка» (Лиговский проспект), «Поддувало» (6-я линия В. О.), «На семи ветрах» (Мытнинская набережная).

Иногда на появление того или иного названия влияли внешние признаки: «Лабиринт» (Литейный проспект, 43), «Кругляш» (площадь Стачек, 9), «Аквариум» (улица Фурманова, 32), «Очки» (пивной зал рядом с магазином «Оптика» на канале Грибоедова, 20), «Адмирал» и «Висляк» (бар при ресторане «Висла»). Не был забыт фольклором и вождь пролетариата В. И. Ленин, благодаря которому трудящиеся одной шестой части мира на себе почувствовали преимущества социалистического строя. В фольклоре сохранились названия пивных точек: «Ларек Ленина» (улица Олеко Дундича), «Ленин в Разливе» (улица Трефолева).

5

Древнейшим прообразом современного рынка является форум — площадь в центре античного города, где проводились народные собрания, отправлялось правосудие, совершались торговые сделки. В переводе с латинского языка «forum» и означает «рыночная площадь». Первый петербургский рынок появился едва ли не в день основания города на Троицкой площади Петроградской стороны, рядом с Петропавловской крепостью. Он назывался Обжорным и практически все функции античного форума успешно совмещал. Здесь можно было приобрести жизненно необходимые товары. Здесь объявлялись царские указы. Здесь был сооружен эшафот для казней и примерного наказания преступников.

Рынок раскинулся на так называемом Козьем болоте — месте традиционного выпаса мелкого домашнего скота. В городской фразеологии оба эти обстоятельства отмечены одной из первых петербургских пословиц: «Венчали ту свадьбу на Козьем болоте дружка да свашка — топорик да плашка».

С появлением вблизи рынка многочисленных жилых и общественных построек, «пожарного страха ради», рынок перенесли на новое место и присвоили более благозвучное название. Он стал называться Сытным или Ситным. Существует несколько версий происхождения этих названий. По одной из них, сюда любил захаживать первый губернатор Петербурга князь Александр Данилович Меншиков. Покупал свои любимые пирожки с зайчатиной, тут же смачно ел и приговаривал: «Ах, как сытно!» Вот так будто бы и стал рынок Сытным.

Но есть другие легенды. В старину на рынке, рассказывает одна из них, торговали мукой, предварительно, прямо на глазах покупателей просеивая ее через сито. Тут же продавали и сами сита. Потому и рынок Ситный. Но другие уверяют, что все-таки не «Ситный», а «Сытный» и что название это произошло от слова «сыта», как называлась вода, подслащенная медом. В специальные «конные дни», когда на рынке торговали лошадьми, женщины промышляли продажей любимого простым народом овсяного киселя, а «для прихлебки давали сыту».

В XVIII веке рынок пользовался у петербуржцев заслуженной популярностью. Но имел и печальную известность. Как и прежде, рынок служил местом казней и публичных наказаний. Последняя казнь на эшафоте Сытного рынка была произведена 15 сентября 1764 года. Тогда был казнен подпоручик Смоленского полка В. Я. Мирович, предпринявший безумную попытку освободить из Шлиссельбургской крепости и возвести на престол опального императора Иоанна Антоновича.

Современный вид рынок приобрел в 1912–1913 годах. Он подвергся коренной реконструкции по проекту архитектора М. С. Лялевича. Однако в местной обиходной речи он все-таки остается «Обжоркой».

Столь же богат мифологией и Сенной рынок, первое упоминание о котором относится к 1730-м годам. Здесь, опять же «пожарного страха ради», подальше от города вырубили редкий лес и отвели место для торговли сеном, соломой и дровами. Со временем рынок расширил ассортимент торговли, стал универсальным и приобрел славу одного из самых известных и популярных в городе. Его стали называть «Брюхо», «Чрево» или «Утроба Петербурга». Громкая слава обеспечивалась крайне демократическими формами торговли. Здесь не было разделяющих прилавков и закрытых лавок. Торговали с рук, лотков, тачек, телег или просто разложив товар на земле. Здесь же находился так называемый «Обжорный ряд» — засаленные деревянные столы, за которыми «подпорченными яйцами, судаками и треской с душком, вареной картошкой и полугнилыми фруктами» могли пообедать приезжие провинциалы и бездомные петербуржцы.

Некоторые преимущества подобной формы торговли не искупали ее отрицательных сторон. Рынок превращался в средоточие бездомных бродяг и нищих, уголовников, воров, проституток и других деклассированных элементов. Рынок становился опасным центром антисанитарии, источником инфекционных болезней и эпидемий.

В 1883–1885 годах на Сенной площади были установлены четыре остекленных металлических павильона, изготовленные по проекту архитектора И. С. Китнера, которые должны были упорядочить торговлю на рынке и обеспечить некоторое санитарное благополучие. Но в 1930-х годах павильоны были разобраны, а рынок переведен на новое место вблизи Сенной площади. Однако площадь все равно ассоциировалась с рынком, чему способствовала неуправляемая и неистребимая нелегальная торговля с рук. Рядом с площадью процветал вещевой рынок, известный как «Толкучка» или «Толчок». Сама Сенная площадь в народе получила прозвище «Базарная» или даже «Помойка». Во время блокады Сенная площадь была прозвана «Голодным рынком».

Нелегальная торговля на площади продолжалась и позже. Особенного расцвета она достигла в конце 1980-х — начале 1990-х годов, во времена пресловутой перестройки. Места круглосуточной продажи спиртного «из-под полы» у известного в советские времена магазина «Океан», у ресторана «Балтика» и в других хорошо известных среди питерских алкоголиков точках назывались «Пьяные углы Сенной». Мальчишки, промышлявшие сбором пустых бутылок, именовались характерным прозвищем: «санитары Сенной». А сами продукты, ассортимент которых не превышал минимального количества для обеспечения среднего уровня жизни, имели собирательное название: «продукты Сенного рынка».

В 2002 году с площади наконец убрали все временные сооружения, в том числе строительную технологическую шахту метрополитена, замостили, благоустроили и восстановили металлические торговые павильоны в стиле железнодорожных пакгаузов.

В 1739 году огромный квартал, ограниченный Садовой улицей, набережной реки Фонтанки, улицей Ломоносова и Апраксиным переулком, был пожалован графу Ф. А. Апраксину. Территория, получившая название Апраксин двор, едва ли не сразу начала застраиваться деревянными лавками. Двор соседствовал со Щукиным рынком, который располагался вдоль Чернышева переулка. После того как владельцы Щукина рынка разорились, оба торговые предприятия объединились. Вскоре здесь появились и каменные складские и торговые корпуса, количество которых к началу XIX века вместе с деревянными достигло более полутысячи. В 1860-х годах вдоль Апраксина переулка и Садовой улицы по проектам архитекторов И. Д. Корсини и А. И. Кракау были построены новые торговые корпуса.

Апраксин двор пользовался в Петербурге огромной популярностью, хотя в отличие от Гостиного двора был менее респектабельным. В городском фольклоре долгое время считались нарицательными приказчичья «апраксинская ловкость» и жуликоватые «щукинские нравы». Знамениты были дешевые народные лотереи, которые устраивались в галереях Апраксина двора:

А еще, господа, киса старого брадобрея

В Апраксином рынке в галерее.

А еще, господа, подсвечник аплике

И тот заложен в Полторацком кабаке.

А ты, рыжий, свечку погаси,

А подсвечник в Апраксин продать снеси.

Полторацкий кабак, упомянутый в рифмованной рекламе лотереи, находился в Вяземской лавре, вблизи Сенного рынка. К Апраксину двору отношения не имел. Но традиционное сопоставление двух рынков — Сенного и Апраксина — всегда присутствовало в городском фольклоре. Вот и современная частушка о знаменитой Толкучке — толкучем рынке на территории «Апрашки», как теперь называют в обиходной повседневной речи Апраксин двор, говорит все о том же сопоставлении двух известнейших торговых точек Санкт-Петербурга, которые мало в чем уступают друг другу:

Не ходи в Апраксин двор,

Там вокруг на воре вор.

Отправляйся на Сенную,

Там обвесят и надуют.

В 1862 году случился один из крупнейших в истории Петербурга пожаров. Горел Апраксин двор. Это событие оставило глубокий след не только в официальной истории Петербурга, но и в городском фольклоре. Во время народных гуляний на Марсовом поле или на Адмиралтейском лугу раёшники долго показывали раскрашенную картинку «Пожар Апраксина двора», сопровождая показ рифмованной прибауткой:

А вот пожар Апраксина двора!

Пожарные скачут,

В бочки полуштофы прячут —

Воды не хватает,

Так они водкой заливают,

Чтобы поярче горело.

Очень скоро Апраксин двор, как птица Феникс, вновь возродился из пепла. Однако отстроенный заново внешне, он не стал другим по своему внутреннему содержанию. Все так же как продавцами, так и покупателями оставались на нем не самые богатые слои населения:

Задача незадачная —

Ни палки на бугре.

Продал штаны удачно я

В Апраксином дворе.

Из других широко известных в петербургском фольклоре рынков надо отметить так называемую «Горушку» — молочный рынок на Охте. В свое время он был, если можно так выразиться, одним из первых оптовых рынков Петербурга. Сюда ежедневно съезжались «окрестные чухонцы» с молоком и молочными продуктами, которые перекупали охтенки для разноски по всему Петербургу. Помните, у Пушкина:

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Во времена Анны Иоанновны на Васильевском острове, позади Гостиного двора, по свидетельству немецкого путешественника Берка Карла Рейнхольда, находилась площадь, на которой одновременно можно было приобрести кур, голубей, железный и деревянный инвентарь, старую одежду и прочую мелочь. В городе этот рынок назывался «Вшивым».

Постепенно положение рынков в городском пространстве упорядочивалось. Появились огромные районы, сплошь занятые рынками. Внутри многих рынков существовали так называемые «Толкучки», «Толкуны» или «Толкучие рынки». Самые знаменитые «Толкучки» были на Александровском и Обуховском рынках. Позже такие рынки приобрели хоть и временный, но самостоятельный статус. Послевоенным ленинградцам хорошо памятны «Толкучки» у Балтийского вокзала и на месте современной автобусной станции вблизи Лиговского проспекта. Толкучие рынки были столь популярны, что вошли в городскую фразеологию. Они стали нарицательными. «Толкучими рынками» в старом Петербурге назывались беспорядочные шумливые собрания разношерстных людей.

Один из старейших в городе Ямской рынок находился в специально построенном для этого архитектором В. П. Стасовым здании на углу Николаевской, ныне Марата, и Разъезжей улиц. Здание имеет в плане форму треугольника с плавно закругленными углами. В народе рынок известен как «Мясной» или «Круглый».

Кондратьевский рынок известен тем, что здесь можно приобрести живой товар. Собаки, птицы, аквариумные рыбки и другая живность свозятся сюда для продажи со всех концов города и его ближних и дальних пригородов. Рынок имеет свое фольклорное название: «Птичий».

Традиционно сложилось так, что многие питерские рынки оказались под контролем торговцев из южных республик бывшего Советского Союза. Это Кузнечный рынок, который в фольклоре известен как «Кузнецы» или «Восточный», и Мальцевский рынок — «Мальцы» или «Черный». «Черным» называют также Невский рынок.

Со временем «обжорные» рыночные ряды, о которых мы уже упоминали, трансформировались в одну из подчеркнуто социальных форм общественного питания — столовые. Особенно стремительное развитие столовые приобрели в советские времена. Здесь дешево кормили, но скверно обслуживали. Предлагаемый ассортимент блюд ограничивался несколькими постоянными названиями. Обеденные залы не отличались чистотой и свежестью воздуха. А гостеприимство обслуживающего персонала не добавляло уверенности в том, что ты здесь нужен.

Как правило, городские столовые названий не имели. Различались по порядковым номерам и адресам. Иногда несли на себе тяжкий крест народных прозвищ. Чаще всего эти названия были связаны с сомнительным качеством пищи. Столовые назывались: «Тошниловка» (улица Софьи Ковалевской, 3/1), «Помойка» (проспект Энгельса, 55), «Рыбий глаз» (Андреевский рынок на Васильевском острове), «Бухенвальдский набат» (завод «Красный химик»). Иногда названия носили профессиональные признаки их основных посетителей: «Деревяшка» (столовая Мебельного комбината на улице Бонч-Бруевича, 2/3), «Академическая» или «Академичка» (столовая № 23 Василеостровского общепита в Таможенном переулке, 1/3 для работников академических учреждений).

Некоторые столовые назывались по чисто внешним признакам. Например, столовая на углу Среднего проспекта и 6-й линии Васильевского острова, кафельные стены которой были расписаны аляповатым орнаментом, среди василеостровцев называлась «Петухи» или «Петушки». Там же на Среднем проспекте в 1970-е годы существовала столовая № 12, известная под названием «Лондон». Имели свои названия и университетские столовые. Одна из них называлась «Яма», другая — «Восьмерка».

В настоящее время столовые в привычном понимании этого слова остались только на производственных предприятиях, учебных заведениях, в армейских казармах, в научных и административных учреждениях. Уличные столовые в большинстве своем превратились в кафе, бистро, рестораны и прочие современные точки общественного питания.

6

По сравнению с уже рассмотренными нами объектами общего пользования городской транспорт стал таковым поздно. С первым прогулочным пароходом петербуржцы познакомились в 1817 году, с омнибусами, пришедшими на смену частным каретам, — в 1840-х годах, с конно-железными дорогами — в 1860 году, а с трамваем еще позже — в 1907-м. Но тем более интересно, что за такое короткое по историческим меркам время они не только стали привычными элементами повседневного общего быта, но успели стать еще и одними из любимых объектов петербургского городского фольклора.

По соотношению поверхности воды и суши Петербург стоит на одном из первых мест в мире. Даже в наше время вода занимает около десяти процентов городской территории. Легко представить, какой была эта пропорция в XVIII и XIX веках. Первыми средствами сообщения между многочисленными островами дельты Невы были паромные или лодочные переправы. Пароходное сообщение появилось только в начале XIX века. Первым судном, движущимся с помощью пара и изготовленным на заводе Чарлза Берда, назвалось «Елизавета». Благодаря ему открылось регулярное пароходное сообщение между Петербургом и Кронштадтом. Петербуржцы, восхищенные новым видом транспорта, в благодарность к его создателю прозвали пароход «Бердова машина».

Особенно любили петербуржцы морские прогулки в Кронштадт. От того времени осталась легенда о появлении известной фразы «Чай такой, что Кронштадт виден» или просто «Кронштадт виден» применительно к слабо заваренному или спитому, бледному чаю. Позже такой чай окрестили «Белая ночь». Так вот, еще в те времена, когда путешествие на пароходе из Петербурга в Кронштадт продолжалось чуть ли не два часа, пассажирам во время плавания предлагали корабельный чай. Заваривали чай один раз, еще на столичной пристани, до отплытия. По мере приближения к острову количество чая уменьшалось, и корабельные матросы разбавляли его водой. Чай становился все бледнее и бледнее. А когда перед глазами путешественников представал Кронштадт, чай превращался в слабо подкрашенную тепленькую водичку, сквозь которую действительно можно было рассматривать город.

Есть и другое объяснение этого петербургского фразеологизма. Будто бы Кронштадт, который виден сквозь чай, сравним с рисунком на дне блюдечка, хорошо видным сквозь стакан совершенно жидкого, прозрачного чая.

На эту тему любил порассуждать побывавший в Петербурге Александр Дюма-отец. Он рассказывал своим соотечественникам, почему в России «мужчины пьют чай из стаканов, тогда как женщины используют для этого чашки китайского фарфора». Первые чайные фарфоровые чашки, говорил Дюма, производились в Кронштадте. На их донышках был изображен Кронштадт. Когда в кафе из экономии наливали в чашки заварки меньше, чем должно было быть, посетитель мог вызвать хозяина, показать ему на дно чашки и пристыдить: «Кронштадт виден». Тогда-то и появилась хитроумная идея подавать чай в стеклянных стаканах, на дне которых ничего не было видно.

Постепенно пассажирские суда овладели всей территорией Финского залива. Регулярное сообщение было налажено с Ригой. Путешествие по морю оказывалось гораздо дешевле железнодорожного и поэтому пользовалось большой популярностью у населения. Но ходить на убогих каботажных суденышках было небезопасно. Пассажиров укачивало. Их постоянно тошнило. Родилась даже пословица: «В Ригу хочется» или «Съездить в Ригу», то есть хочется рвать, вытошнить. Со временем появился и второй смысл этой идиомы. Иносказательно «Съездить в Ригу» означало тошноту, вызываемую беременностью. Таким витиеватым образом в целомудренном XIX веке женщины, затянутые в тесные корсеты и облаченные в широкие одежды, могли все-таки сообщить окружающим о своем пикантном состоянии.

В середине XIX века петербуржцы познакомились с новым видом общественного транспорта — пассажирской каретой на конной тяге, вошедшей в обиход под названием омнибусы. Название подчеркивало демократический характер нововведения. В буквальном переводе с латинского оно означало «для всех». Однако за дешевизну и доступность приходилось расплачиваться большими неудобствами. Несмотря на то, что омнибусы были рассчитаны на пятнадцать-двадцать человек, пассажиров набивалось так много, что их тут же окрестили каламбуром: «Обнимусь». Вскоре за омнибусами закрепилось прозвище «Ковчеги» по аналогии с библейским Ноевым ковчегом, в который, спасаясь от всемирного потопа, набилось «всякой твари по паре». В петербургском варианте этих «всяких» прозвали «сорок мучеников». Кстати, этот образ так же восходит к раннехристианской мифологии и напоминает о сорока воинах, принявших мученическую смерть за веру в 320 году при малоазиатском городе Ликинии.

С появлением трамваев омнибусы начали постепенно исчезать с петербургских улиц. Дольше всех продержались междугородные варианты городских омнибусов — дилижансы. Но и они обладали теми же недостатками, что и омнибусы. Например, дилижансы на маршруте Петербург-Москва в народе прозвали «нележансами». Вероятно, ездить в них было одинаково неудобно как сидя, так и лежа.

На смену омнибусам во второй половине XIX века в Петербург пришла конка, или конно-железная дорога. Она стала первым видом общественного рельсового транспорта. Это был двухэтажный с открытой верхней частью — империалом — вагон, в который впрягали лошадей. Скорость конки, не превышавшая восьми километров в час, вызывала снисходительные улыбки петербуржцев. На рабочих окраинах и вагончики были одноэтажные, и впрягали в них таких захудалых кляч, что скорость передвижения снижалась до пяти-шести километров. Вслед конке неслись издевательские выкрики: «Конка, догони цыпленка».

Конка была громоздким и не очень удобным видом транспорта. Особенно раздражал открытый империал, подняться на который по вертикальной наружной лестнице было непросто. Между тем там были самые дешевые места, и поэтому любителей прокатиться на империале было достаточно. В Петербурге их называли «трехкопеечными империалистами». Долгое время добрая половина петербуржцев — женщины — была законодательно вообще лишена права проезда на империале. Подниматься женщинам по вертикальной лестнице на глазах многочисленных пассажиров считалось неприличным. Только в 1903 году Городская дума, преодолев смущение, приняла решение о равноправии полов при пользовании конкой. По этому поводу ходила бесхитростная частушка:

Городская дума

Тоже насмешила:

Ездить бабам на верху

Конки разрешила.

К тому же огромный, неуклюжий вагон, движущийся посреди улицы, в сознании обывателя трансформировался в образ некой слепой, бессознательной, жестокой и непредсказуемой силы, представлявшей постоянную угрозу для жизни. Мрачноватым юмором веет от анекдотов о конке. «Встречаются две женщины. „Слыхала? На Невском конкой девочку раздавило“. — „Уж не моего ли Ванюшку?“ — „Господи, твой же Ванюшка мальчик!“ — „Станет конка разбираться?!“»

И все-таки, несмотря ни на что, конка сыграла свою определенную роль в жизни Петербурга. Достаточно сказать, что к 1906 году в столице действовало тридцать два маршрута конно-железных дорог, на которых было задействовано три с половиной тысячи лошадей.

В последней четверти XIX века в дополнение к привычной конке появился так называемый «паровой трамвай». Так в обиходной речи петербуржцы прозвали новый вид городского транспорта — паровую конную железную дорогу, или паровую конку. Это были те же самые вагончики, соединенные по два или три в один состав, который тащили по рельсам не лошади, а небольшой локомотив. Действовали две линии: Александро-Невская вдоль Шлиссельбургского тракта и Лесная на Выборгской стороне. Просуществовали они вплоть до 1907 года, когда по городу пошли электрические трамваи. Однако недобрая память о «паровом трамвае» и его «гудочке щемящем» еще долго жила среди обывателей петербургских рабочих окраин. До сих пор в воспоминаниях можно прочитать о едком стелющемся дыме, проникавшем даже в закрытые окна домов и летящих искрах огня, которые неслись вслед за проходящим составом «дымопырки», как окрестили в народе «паровой трамвай».

Между тем конно-железные дороги сыграли в истории более современного вида транспорта — трамвая — не самую благовидную роль. В то время как трамвай уже полтора десятилетия занимал прочное место в жизни многих городов России, в столице империи его не было. Городская дума никак не могла преодолеть договорного права акционерного общества конно-железных дорог на перевозку пассажиров в Петербурге.

Пытаясь обойти юридические преграды, власти пошли даже на некоторую хитрость. Они разрешили электротехнической фирме М. М. Подобедова наладить трамвайные перевозки в зимнее время по льду Невы, поскольку это не нарушало договора, предусматривавшего использование конно-железными дорогами исключительно петербургских улиц. Таких «ледяных» трамвайных трасс было три: от Сенатской площади до Румянцевского сквера на Васильевском острове, от Зимнего дворца до Мытнинской набережной на Петроградской стороне и от Суворовской площади до Большого Сампсониевского моста на Выборгской стороне. Только в 1907 году, по окончании действия пресловутого договора, началось триумфальное шествие нового вида общественного транспорта — электрического трамвая по улицам Петербурга.

Впрочем, трамвай в фольклоре оставался таким же, как и вагоны конно-железной дороги, — неуклюжим, медлительным и опасным. Не случайно впоследствии вагоны трамвая прозвали «американками» — за внешнее сходство с огромными американскими пульмановскими железнодорожными вагонами. Подстерегавшаяся на каждом шагу опасность рождала соответствующий фольклор. «Послушайте, господин! Как мне попасть в Обуховскую больницу?» — «Видите, вон трамвай идет?» — «Понимаю. Нужно сначала попасть на него». — «Нет, под него».

Трамвайная тема в городском фольклоре властно занимала свое место. Обратите внимание на злободневность выкриков кондуктора при объявлении очередных трамвайных остановок в анекдоте 1930-х годов: «Граждане, платите, пожалуйста, сколько раз вам говорить. Некрасиво даже с вашей стороны. Улица Некрасова. Гражданка! Сойдите с подножки. Встаньте на площадку!.. Площадь Восстания. Мальчик, тебе сходить здесь. Проспект Юных Пролетариев. У кого еще нет билетов?! Заячий переулок. Биржа труда! Местов больше нет!»

Благодаря трамваю ленинградская фразеология обогатилась такой идиомой, как «Метр с шапкой». В 1930-х годах правом на бесплатный проезд в трамваях обладали дети ростом до одного метра. Эта высота соответствовала высоте кондукторской кабинки. Каждый подозрительно высокий ребенок подвергался замеру. Оплачивать проезд должен был всякий, кто хоть на шапку, но все-таки выше кабинки.

В 1920-е годы героем фольклора становится уже не вообще трамвай, а конкретный маршрут № 4. О нем по всему городу распевали частушки:

Долго шел четвертый номер,

На площадке кто-то помер,

Не доехал до конца,

Ламца-дрица-гоп-цаца.

Позже это едва прикрытое раздражение распространилось на все трамвайные маршруты:

Трамвай ползет, как черепаха,

Водитель спит, как бегемот,

Кондуктор лает, как собака:

«Пройдите, граждане, вперед».

Другим героем ленинградского фольклора стал трамвай 6-го маршрута, который проходил по 8-й линии Васильевского острова. Известно, что петербургские трамваи имеют отличительные, соответствующие каждому отдельному маршруту световые обозначения в виде двух цветных огней над лобовым стеклом. Горожане их легко узнают издалека. Согласно одному из анекдотов, в одном из домов на 8-й линии каждый вечер открывалась форточка, и в ней показывался обнаженный человеческий зад. По просьбе жителей в доме появился милиционер, который выяснил, что это непристойное действо проделывала некая старушка. «Что же вы, бабушка… в вашем возрасте… и не стыдно?» — обратился к ней милиционер. «И, сынок, чего же стыдно-то? — отвечала старуха. — Меня чирии замучили, так мне доктор посоветовал лечиться синим светом. Так я и лечусь, как только трамвай шестерка появляется: у него огни-то синие».

В памяти поколения, пережившего блокаду, трамвай стал символом возвращения города к жизни. 15 апреля 1943 года, на двести девятнадцатые сутки блокады, после продолжительного перерыва на улицах блокадного города вновь раздался трамвайный звонок. По воспоминаниям очевидцев, ленинградцы смеялись и плакали от радости, бежали на распухших от голода ногах вслед за трамваем и слабыми голосами просили: «Позвони еще».

В то страшное «смертное» время трамвай приобрел героический образ. В некоторых районах города по однопутным рельсам ходили так называемые «трамваи-подкидыши». С появлением знаменитого стихотворения Константина Симонова такие подкидыши стали называть «Жди меня»: когда трамвай проходил мимо остановки с ожидающими, чтобы ехать в обратном направлении, из окон вагона им беззлобно выкрикивали: «Жди меня, и я вернусь». Такой подвозной трамвай в 1943 году начал курсировать от Нарвских ворот до Кировского завода, находившегося в непосредственной близости к линии фронта. Днем он возил рабочих, а по ночам эвакуировал раненых. Кировцы прозвали его «Бесстрашный».

Петербургский трамвайный парк постоянно обновляется, обогащая городской фольклор народными именами и прозвищами трамваев. На смену «американкам» пришли «слоны», «стиляги», «аквариумы», «веселые вдовы». Так называли в народе составы, состоящие из одного вагона. Иногда прозвища присваивают своим детищам сами трамвайщики. Так, например, моторно-стальные трамвайные вагоны типа МС, выпускавшиеся на заводе «Красный путиловец» в 1927–1933 годах, называли «эмэсками», а современный асинхронный трамвайный вагон марки ЛВС-97А вышел на маршрут с уже готовым именем «Ася».

Начало автобусного движения, идея и реализация которого в Петербурге принадлежит инженеру Б. Иванову, по времени совпало с появлением на улицах Петербурга первых трамваев. Первые два автобусных маршрута курсировали от Адмиралтейства до Царскосельского, ныне Витебского, и Балтийского вокзалов. Автобусы были нескольких типов: открытые, закрытые и двухэтажные. Пассажиры открытых машин страдали от выхлопных газов, закрытых — от нестерпимой тесноты, но как те, так и другие — от чудовищной тряски. Не случайно езду на автобусах горожане окрестили «египетскими казнями», а пассажиров, как и пассажиров омнибусов, — «сорок мучеников».

С началом Первой мировой войны предприятие Иванова закрылось. Вновь к автобусам вернулись только в 1926 году. Если судить по ленинградскому фольклору, условия езды на автобусах оставались те же. Автобусов было мало. В них было так же тесно. Об одном из них, курсировавшем по маршруту № 111 еще в 1970-х годах, говорили: «Несется бешеный, скобарями обвешанный». В последнее время на улицах города появились вместительные автобусы, прозванные за внешний вид «чемоданами». Однако, как нам кажется, возникновение прозвища связано не только с внешними формами. Битком набитый салон автобуса и впрямь напоминает чемодан с плотно уложенными вещами. Часть этих автобусов выделена под маршрутные такси с номерными знаками: Т-32, Т-34 и так далее. В городе их прозвали «танками».

Ситуацию с автобусными пассажирскими перевозками хорошо передает анекдот. Время его возникновения относится примерно к 1960-м годам, но актуальность его не снижается до сих пор. «В переполненный автобус входит старушка. Никто не уступает ей места. „Неужели интеллигентов не осталось в Ленинграде?“ — с горечью проговорила бабушка. „Интеллигентов, мамаша, до х… Автобусов мало“, — услышала она с места».

7

Конечно, тему мест общего пользования можно продолжить рассказом о театрах и концертных залах, библиотеках и стадионах, торгово-развлекательных центрах и сетевых магазинах. Все они доступны для свободного посещения и уже только поэтому могут служить объектами нашего внимания в контексте предложенной темы. В конце концов, и весь город — это место общего пользования, поскольку принадлежит всем. Но столь вольное расширение смысла противоречит традиционно сложившемуся пониманию такого устойчивого фразеологического оборота, как «Место общего пользования». Например, свободная электронная энциклопедия Википедия трактует это понятие как «замкнутое или отгороженное пространство или помещение, предназначенное для временного использования». И перечисляет: «Душевые, туалеты, пляжные кабинки и т. п…». А мы и так, включив в наше повествование сюжеты о трактирах, ресторанах и транспорте, нарушили границы смыслов, определенные академическими понятийными словарями. Но сделали это сознательно, чтобы показать, насколько эти границы, как нам кажется, размыты и неустойчивы.

Кроме того, благозвучная фразеологическая конструкция «Места общего пользования» в прошлом, скорее всего, относилась исключительно к туалетам и была выработана языком как эвфемизм, обозначающий городской объект, предназначенный для удовлетворения естественных физиологических потребностей, называть которые вслух в обществе считалось неприличным, а то и просто бесстыдным или срамным. Теперь это звучит анахронизмом, тем более что придуманы и другие эвфемизмы, о которых мы уже говорили в соответствующей главе о туалетах. Но в историческом смысле проследить эволюцию этого общественного понятия любопытно хотя бы потому, что ему уделено такое пристальное внимание городского фольклора. Этому и посвящен наш очерк.

Жди горя с моря, беды — от воды,

или

Стихия наводнений в стихии городского фольклора

№ 2, 2016 г.

1

За несколько дней до основания Петербурга историческая ситуация складывалась таким образом, что Петербург вполне мог избежать стихийных бедствий, связанных с наводнениями, которые впоследствии преследовали его на протяжении всех трех столетий существования. Петербург мог быть основан на развалинах шведской крепости Ниеншанц на незатопляемом во время наводнений правом берегу реки Охты, как это и следовало из многовекового мирового военного опыта победителей. Взятая в сражении вражеская крепость должна была быть либо возрождена к новой жизни под новым флагом, либо полностью уничтожена и сровнена с землей. Петр выбрал второе.

История крепости Ниеншанц началась в те стародавние времена, когда на древнем торговом пути «из варяг в греки» новгородцы построили сторожевой пост, вокруг которого возникло поселение под названием Канец. В 1300 году, как об этом свидетельствует Софийская летопись, этот сторожевой пост захватили шведы и переименовали в Ландскрону, то есть «Венец земли». В 1301 году сын Александра Невского Андрей отвоевал крепость у шведов, но через два с половиной столетия шведы вновь возвратили себе этот важный стратегический пост. Теперь они возвели здесь портовый город Ниен и крепость для его защиты — Ниеншанц. К началу XVIII века крепость представляла собой пятиугольное укрепление с бастионами и равелинами, орудия которых контролировали всю панораму обоих невских берегов. Как мы знаем, в ночь на 1 мая 1703 года русские войска овладели Ниеншанцем. По одной из легенд, взятию крепости способствовал не то русский лазутчик, вошедший в доверие к шведам, не то некий швед, предавший своих соотечественников. Во всяком случае, ворота крепости, едва к ним подошли русские солдаты, неожиданно распахнулись настежь.

Ныне о некогда неуязвимой шведской крепости напоминает бронзовый мемориал, повторяющий в миниатюре один из бастионов Ниеншанца с подлинными орудиями того времени.

Ниеншанц находился на Малой Охте, на территории современного Петрозавода. Некогда здесь рос древний дуб, который Петр I будто бы лично посадил на братской могиле воинов, погибших при взятии Ниеншанца. Ограда вокруг него была сделана из пушек, извлеченных со дна реки Охты. Легенда эта документального подтверждения не находит. Однако в старом Петербурге легенде настолько верили, что к 200-летию города была даже выпущена юбилейная почтовая открытка с изображением мемориального дуба и надписью: «Дуб Петра Великого, посаженный в 1704 году на Мал. Охте». Насколько нам известно, это единственное изображение старого дуба. Правда, многие утверждают, что петровский дуб давно погиб, а на его месте находится дуб более позднего происхождения, да, говорят, и надмогильного холма вообще будто бы никогда не было. Так ли это, автор не знает. Пусть дуб на территории исчезнувшей крепости Ниеншанц будет еще одной легендой нашего города.

Буквально на следующий день после взятия Ниеншанца Петр I, осмотрев местность вокруг крепости, признал ее непригодной для строительства нового города. Сохранилась запись в «Журнале, или Поденной записке Петра Великого»: «По взятии Канец отправлен военный совет, тот ли шанец крепить, или иное место удобнее искать, понеже оный мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры».

А еще через несколько дней город, названный именем небесного покровителя царя святого апостола Петра, был заложен на Заячьем острове в устье Невы, почти при самом впадении ее в Финский залив. Если верить фольклору, еще через пару дней Петр приказал сровнять Ниеншанц с землей, будто бы сказав при этом: «Чтобы шведского духа тут не было».

Петра тянуло к морю. Водная стихия его завораживала. Впоследствии это найдет подтверждение и в осторожном, чуть ли не отрицательном отношении к строительству постоянных мостов, и в создании так называемого «Невского малого флота» для привития петербуржцам любви к морскому делу, и в создании Адмиралтейской верфи для строительства морских кораблей. Наконец, любовь к морю сказалась и в выборе островка для закладки нового города-крепости, города-порта. О строительстве новой столицы речь пока еще не шла. Символично, что в Петропавловской крепости впоследствии был построен специальный павильон для хранения ботика Петра Великого, с легкой руки самого Петра I заслужившего в народе почетный статус «Дедушки русского флота».

Ботик, на котором Петр в юности, учась ходить под парусами и управлять рулем, плавал по реке Яузе и Переяславскому озеру, был доставлен в Петербург в 1722 году. Вскоре он сделался подлинной мемориальной реликвией. В 1761 году специально для его хранения на территории Петропавловской крепости по проекту архитектора А. Ф. Виста был выстроен каменный павильон.

Исторический кораблик простоял в Ботном домике до 1940 года, затем был передан в Военно-морской музей. С ботиком Петра I связана и петербургская мифология, восходящая своими корнями к эпохе основания города. Еще М. И. Михельсон включил в словарь «Опыт русской фразеологии», вышедший в 1902 году, идиому «Дедушка русского флота» в значении «родоначальник». Примерно в это же время Осип Мандельштам писал о петербургских дамах, разгуливающих по городу в «ботиках Петра Великого». Легко предположить, что так в Петербурге начала XX века называли женскую резиновую обувь. А современные питерские школьники до сих пор убеждены, что «в Ботном домике хранятся ботики Петра I, потому что он был бережливый и ничего зря не выкидывал».

Но вернемся к последовательности изложения событий. Согласно преданию, мысль построить после падения Ниеншанца собственную крепость в отвоеванном крае подал Петру его ближайший сподвижник граф Федор Алексеевич Головин — генерал, руководивший внешней политикой России. По мнению Головина, мощная крепость с корабельной гаванью при ней должна была прервать сообщение между Финляндией и Лифляндией, разъединив шведские войска. К тому же, устроив в крепости склады армейских припасов и сосредоточив в ее стенах большие воинские силы, можно было бы направлять их отсюда в обе стороны — на запад и на север — против шведов. Напомним, что Северная война была еще в самом разгаре и закончится не скоро, только в 1721 году.

Заячий остров для строительства крепости подходил как нельзя более. Вытянутый на 750 метров в длину остров находится в самом широком месте Невы, там, где она делится на два рукава — Большую и Малую Неву. Петру I его очертания поразительно напоминали очертания боевого судна, рассекающего водную гладь. Остальное дорисовывало пылкое воображение. Он влюбился в Неву.

Однако беззаветная любовь к водным просторам не всегда оказывалась взаимной. Петр недооценил своенравную и непредсказуемую красавицу. Время от времени она ему изменяла. А он так до конца и не узнал ее.

2

Нева, или как называют ее петербуржцы, «Главный проспект», вытекает из Ладожского озера и впадает в Финский залив. Длина Невы составляет 74 километра, глубина доходит до 24 метров и ширина — до 1200 метров. Нева впадает в Финский залив многочисленными рукавами, образующими острова, на которых расположен Петербург. О некоторых из них, давно уже исчезнувших, сохранились только предания. Например, местность на левом берегу Невы к югу от Невской заставы, известная как Щемиловка, согласно давним преданиям, в прошлом была руслом реки, куда свободно входили речные суда. Да и сам город по генеральному, «сталинскому» плану развития Ленинграда 1936 года должен был вытянуться вдоль Невы до самой ее излучины, которая в народе известна как «Кривое колено».

Происхождение официального названия Невы не вполне ясно. Одни связывают его с финским словом «нево», что переводится как болото или топь. Другие — со шведским словом «ню», то есть новая. Третьи обращают внимание любознательных на то, что в глубокой древности и вплоть до XII века Ладожское озеро и река Нева назывались одним словом «Нево» в значении — море.

Впрочем, для петербуржцев Нева — это данность, появившаяся одновременно с городом и неразрывно с ним связанная. Как пишут школьники в своих сочинениях: «Петр I увидел реку Неву и подарил ее городу». Взрослые более изощрены в оценках, но суть от этого не меняется. Писатель Сергей Довлатов в «Записных книжках» вспоминает ленинградский анекдот, авторство которого приписывает своей тетке: «Как называется эта река?» — «Нева» — «Нева. Что вдруг?!»

Фольклор, связанный с Невой, вполне соответствует восторженному отношению к ней петербуржцев. Ее называют: «Нева-красавица», «Красавица Нева», «Голубая красавица» и даже по-домашнему, на старинный лад, по-московски: «Нева Петровна». Все, чем может гордиться подлинный петербуржец, так или иначе тесно переплетается с его любимой рекой. Например, абсолютно все знают, что Невский проспект своим названием обязан Александро-Невской лавре, для связи которой с городом, собственно, его и проложили и что он нигде не соприкасается с Невой, в сознании петербуржцев прочно живет легенда, что название Невского происходит от Невы. Сырую воду из-под крана, которой еще совсем недавно мы так гордились, независимо от ее источника и даже вовсе не зная о нем, мы все равно называем «невская вода». Даже теперь, когда пить ее сырой просто не рекомендуют.

Если невской дать воды

Выпить организму,

Не придется никогда

Уже ставить клизму.

Современные работники коммунального хозяйства придумали даже пословицу о качестве некогда безупречной невской воды: «Петрокрепость пьет из Невы воду, Отрадное — чай, а Петербургу достается кофе». На пути следования из Ладоги в Финский залив она и в самом деле становится все хуже и хуже, меняя не только вкус, но и цвет. Надо сказать, что в старое время невскую воду очень ценили. По вкусовым и питательным качествам ее ставили в один ряд с горячим медовым сбитнем. Среди выкриков торговцев на Масленой неделе можно было услышать:

Сбитень горячий медовой!

Подходи, мастеровой,

За невской водой!

Хотя, надо признать, традиционно всегда считалось, что для выпечки черного хлеба и калачей невская вода не годится. Известно, что московские булочники, борясь за право доставлять свою продукцию к царскому завтраку прямо из Москвы, создали целую легенду о том, что самый вкусный калач можно испечь, используя исключительно москворецкую воду. Для этого пошли даже на известные расходы. Если царь отправлялся в путешествие, за ним будто бы следовали цистерны с водой, взятой из Москвы-реки.

Даже скудный промысел, которым жили многие лодочники в старом Петербурге — извлечение из воды дров, бревен, досок для последующей продажи или использования, — принимался с благодарностью к кормилице Неве. Все эти случайные находки имели в старом Петербурге свое название: «Дары Невы».

Ежегодно 6 января в дореволюционном Петербурге происходил праздник Водосвятия, который в народе назывался «Крещением Невы». На Неве, напротив Зимнего дворца, устраивалась прорубь. Над ней возводилась деревянная часовня. Все это называлось Иорданью — по реке, в которой крестился Иисус Христос. Праздник начинался выходом из дворца царской семьи по лестнице, которая до сих пор называется Иорданской. Петербуржцы готовились к этому празднику заранее. Простолюдины приурочивали к нему крещение новорожденных. Простодушные родители верили, что это внесет счастье и благополучие в жизнь их детей.

Но радужные ожидания не всегда оправдывались. Фольклор свидетельствует, что Нева часто становилась причиной человеческих драм и трагедий. Формула взаимоотношений с Невой становилась точной и конкретной: «Матушка Нева испромыла нам бока».

Уж как с Питера начать,

До Казани окончать.

Уж как в Питере Нева

Испромыла нам бока.

К началу XX века в Петербурге заметно выросло количество самоубийств. Отвергнутые влюбленные, безнадежные неудачники, проворовавшиеся авантюристы видели только один исход.

Не священник нас венчает,

Повенчает нас — Нева;

Золоты венцы оденет

Серебристая волна.

Но вот что любопытно. В это же время в Петербурге появляется оригинальная поговорка, которую петербуржцы использовали, как универсальный эвфемизм. Вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил этакую рафинированную формулу — джентльменскую смесь мрачного юмора и легкой самоиронии: «Броситься в объятия красавицы Невы». О каком самоубийстве может идти речь? О какой смерти? Не верите? Тогда послушайте:

Я страдала, страданула,

С моста в Невку сиганула,

Из-за Митьки-дьявола

Два часа проплавала.

Другой общегородской праздник, связанный с Невой, назывался днем Преполовения. В этот день Нева освобождается от грязного весеннего льда. Задолго до этого петербуржцы любили заключать пари о дне ледохода. В обиходной речи горожан появлялись странные идиомы, понятные только истинным петербуржцам: «В Петербурге началось сумасшествие — вчера тронулась Нева», «Очиститься, как Нева». Каждый мог вложить в них любой смысл. В день Преполовения комендант Петропавловской крепости наполнял невской водой кубок и на своем двенадцативесельном катере направлялся к Зимнему дворцу. Там он вручал кубок императору, который торжественно выливал воду и заполнял кубок серебряными монетами. Затем комендант выходил на набережную. Это было сигналом к началу навигации на Неве. Начинали действовать переезды, река заполнялась пароходами, плотами, яликами.

В начале XVIII века Нева была единственной в Европе рекой, которая могла похвастаться величественным зрелищем — спуском корабля на воду перед самыми окнами царского дворца. Спуском руководил адмирал Ф. А. Головин, от чего в Петербурге все новые корабли называли «новорожденные детки Головина». Сам царь лично вручал старшему мастеру спущенного корабля на серебряном блюде по три серебряных рубля за каждую пушку. Говорят, что еще несколько лет после смерти Петра мастер в день спуска нового корабля в память о великом императоре одевался в черную траурную одежду. Только при жизни Петра I, то есть с апреля 1706-го по январь 1725 года, на стапелях Адмиралтейской верфи были построены более сорока кораблей, а до середины 1840-х годов, когда Адмиралтейство как судостроительное предприятие полностью утратило свое значение, на воду было спущено около трехсот кораблей.

Известны и другие традиции. Например, на биологическом факультете университета ежегодно отмечается день, когда миноги со всей Европы покидают свои реки и отправляются на нерест в Балтийское море. Как правило, это происходит в сентябре. Узнать об этом легко по шутливым объявлениям, которые студенты-биологи любят развешивать в факультетских коридорах. Среди них попадаются и те, что становятся достоянием общегородского фольклора: «Не купайте в Неве ноги, здесь разводятся миноги».

Иные традиции более строги и связаны с другими событиями отечественной истории. В 1989 году на воды Невы между Большим домом и «Крестами» были впервые опущены цветы в память о всех погибших во времена сталинских репрессий. С тех пор этот святой обычай стал ежегодным.

Для петербуржцев Нева — это неиссякаемый родник многочисленных сезонных примет и климатических предсказаний. Известно, что петербургские дожди давно уже стали притчей во языцех как постоянных жителей, так и гостей города и туристов. С началом дождя мало кто стремится укрыться под крышей. Чаще всего это так называемая «питерская моросявка», при которой даже дети радостно восклицают: «Мама, давай не побежим, ведь мы же петербуржцы». Дожди стали местной достопримечательностью. О них рассказывают анекдоты. Приезжий спрашивает у петербуржца: «А есть ли у вас какие-нибудь местные приметы, по которым вы предсказываете погоду?» — «Конечно, есть. Если виден противоположный берег Невы, значит, скоро будет дождь». — «А если не виден?» — «Значит, дождь уже идет».

Это летом. А весной источником примет становится ладожский лед, который торжественно и неторопливо проходит по Неве. Петербуржцы эти ледяные глыбы, проплывающие между гранитными берегами, называют «ладожскими караванами». В промерзшие души обывателей они вселяют окончательную уверенность в приходе долгожданной весны. И чуткий ко всяким переменам городской фольклор обогащает арсеналы питерской фразеологии новыми пословицами и поговорками: «Пойдет ладожский лед — станет холодно» и «Ладожский лед прошел — тепло будет».

Весна — это радость бытия, праздник ожидаемых чаяний и надежд. И приметы — это предчувствие праздничного счастья.

На Фонтанке треснул лед.

Праздник Корюшки грядет.

Петропавловская крепость

В ожидании гостей.

Кто-то скажет, мол, нелепость,

Развлеченье для детей.

Но когда в апрельский холод

Огурцами пахнет город

И на каждом перекрестке

Рыб серебряные тьмы,

Старцы, женщины, подростки —

Все становятся детьми.

И от праздничных традиций

У людей светлеют лица.

И глядят вокруг да около

Стайки радостных девчат.

И у них глаза и локоны

От русалок и наяд.

От любови да от корюшки

Ни печали нет, ни горюшки.

На Фонтанке треснул лед.

Значит, жди весны и лета.

Петербургская примета:

В гости корюшка плывет.

Невская корюшка издавна считается одним из символов Петербурга, неразрывно связанных с его историей. В 1705 году Петр I издал указ о поддержке рыбаков, ловивших корюшку. По легенде, Петр I называл корюшку царь-рыбой, способной прокормить растущее население строящегося города. В 1716 году по указу Петра I на левом берегу Невы между впадающими в нее реками Мурзинкой и Славянкой были поселены рыбаки из северных губерний России, которые должны были обеспечивать столичных жителей рыбой. Первоначально слобода так и называлась Рыбной. Позднее это название трансформировалось в Рыбацкое. До сих пор овраг в современном Рыбацком местные жители называют «Щучьей гаванью». По преданиям, сюда по весне заходила невская рыба, поймать которую уже не составляло никакого труда.

Рыбацкий промысел оказался прибыльным. Село богатело и процветало. Зажиточные крестьяне, вызывавшие зависть, в старом Петербурге имели вполне определенное прозвище: «рыбацкие куркули». Вместе с тем их нелегкий труд вызывал и восторженные оценки: «Рыбацкий куркуль — вместо корюшки омуль», на что степенные потомки северных поморов примирительно и беззлобно советовали: «А ты поймай угря в Рыбацком да продай за рупь в кабацком». Впрочем, как работали, так и гуляли. Идиома «Рыбацкое — кабацкое» известна еще с XVIII века.

Аромат моря и рыбы мифология Рыбацкого сохраняет до сих пор. В 1980-х годах началась массовая застройка Рыбацкого современными жилыми домами. Тогда же родилась и соответствующая поговорка. Получить квартиру в Рыбацком иронически называлось «Рыбацкое счастье». А безымянный дом культуры в поселке был прозван «Рыбачка».

Но вернемся в начало XVIII века. Весной 1708 года по его указу в Санкт-Петербурге прошел первый общегородской праздник, посвященный корюшке. Затем традиция эта заглохла и в конце концов окончательно забылась. Вспомнили о ней накануне 300-летнего юбилея Северной столицы и включили в перечень мероприятий празднования Дня города. 11 мая 2013 года на территории Петропавловской крепости прошел первый после длительного перерыва праздник Корюшки. С тех пор он стал ежегодным.

3

Повторявшиеся из года в год и пугающие своей регулярностью наводнения, старинные предания о которых с суеверным страхом передавались из поколения в поколение, были известны обитателям невского устья задолго до появления Петербурга. Первое упомянутое в письменных источниках сообщение о наводнении в Приневье относится к 1061–1064 годам. По косвенным историческим данным ученые установили, что значительные подъемы воды в устье Невы происходили в 1300, 1540, 1555 и 1594 годах. Катастрофическое наводнение 1691 года, «высотой 25 футов» (762 см), простиралось до шведской крепости Ниеншанц.

Рассказывали, что древние обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды тотчас разбирали, превращая в удобные плоты, складывали на них нехитрый скарб, привязывали к верхушкам деревьев, а сами «спасались на Дудорову гору». Едва Нева входила в свои берега, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в жилища, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии. По одному из дошедших до нас любопытных финских преданий, наводнения одинаковой разрушительной силы повторялись через каждые пять лет.

Механизм петербургских наводнений на протяжении столетий объясняли по-разному. В настоящее время ученые сходятся на том, что наводнения вызываются «целым рядом факторов: возникающими на Балтике циклонами с преобладанием западных ветров, которые вызывают подъем „медленной“ нагонной волны и движением ее в направлении устья Невы, где она встречается с двигающимся во встречном направлении естественным течением реки. Подъем воды усиливается из-за мелководья и пологости дна в Невской губе». Есть и иные объяснения. Например, такое: как только атмосферное давление над Финским заливом значительно превышает давление над Невой, избыточное давление выдавливает воду из залива в Неву. В любом случае наводнения связывали с опасной близостью моря. Поговорка «Жди горя с моря, беды от воды; где вода — там и беда; и царь воды не уймет» явно петербургского происхождения.

Если верить легендам, в былые времена во время наводнений Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы доходила даже до Пулковских высот. Известно предание о том, как Петр I после одного из наводнений посетил крестьян на склоне Пулковской горы. «Пулкову вода не угрожает», — шутя сказал он. Услышав это, живший неподалеку чухонец ответил царю, что его дед хорошо помнит наводнение, когда вода доходила до ветвей дуба у подошвы горы. И хотя Петр, как об этом рассказывает предание, сошел к тому дубу и топором отсек его нижние ветви, спокойствия от этого не прибавилось.

Царю было хорошо известно первое документальное свидетельство о наводнении 1691 года, когда вода в Неве поднялась на 3 метра 29 сантиметров. При этом нам, сегодняшним петербуржцам, при всяком подобном экскурсе в историю наводнений надо учитывать, что в XX веке для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот уровень составлял около метра, а в начале XVIII столетия достаточно было сорока сантиметрам подъема воды, чтобы вся территория исторического Петербурга превратилась в одно сплошное болото.

Но и это еще не все. Казалось, природа попыталась сделать последнее предупреждение. В августе 1703 года на Петербург обрушилось страшное по тем временам наводнение. Воды Невы поднялись на два метра над уровнем ординара. Практически весь город был затоплен. Но ужас случившегося состоял даже не в этом. О том, что наводнение неизбежно, знали. Но в августе?! Такого старожилы не помнили. В августе наводнений быть не должно. Это можно было расценить только как Божий знак, предупреждение. Заговорили о конце Петербурга, о его гибели от воды. В середине XIX века известный поэт М. А. Дмитриев, формулируя настроения петербуржцев прошлого, XVIII века, написал стихотворение «Подводный город», которое многие считают народной песней. В ней рассказывается о рыбаке, который посреди моря вспоминает о цветущем некогда городе. Некогда его постигла божья кара, оставив в воспоминание и в назидание потомкам только шпиль Петропавловского собора, самой высокой точки в панораме Петербурга. Приводим отрывок из этого стихотворения:

Тут был город всем привольный

И над всеми господин;

Нынче шпиль от колокольни

Виден из моря один!

Город, слышно, был богатый

И наряден, как жених;

Для себя копил он злато,

А с сумой пускал других!

Богатырь его построил,

Топь костями забутил;

Только с Богом как ни спорил,

Бог его перемудрил!

В наше море в стары годы,

Говорят, текла река.

И сперла гранитом воды

Богатырская рука!

И в дальнейшем природа Петербурга напоминала о себе разрушительными наводнениями, каждое из которых становилось опаснее предыдущего. В 1752 году уровень воды достиг 269 сантиметров, в 1777-м — 310 сантиметров, в 1824-м — 410 сантиметров, в 1955-м — 293 сантиметра, в 1975-м — 281 сантиметр. Такие наводнения в фольклоре называются «петербургскими потопами». Еще в XVIII веке в Петербурге сложилась зловещая поговорка-предсказание: «И будет великий потоп». За три века с 1703 года зафиксировано более 300 наводнений с подъемом воды более 160 сантиметров. Из них 210 с подъемом более чем на 210 сантиметров.

Наиболее опасными проявлениями наводнений считалась их непредсказуемость и стремительность распространения воды по всему городу. Спасались от разбушевавшейся стихии, как от живого противника, бегством, перепрыгивая через заборы и другие препятствия. Сохранился анекдот о неком купце, который, опасаясь воровства, бил несчастных людей палкой по рукам, когда они бросились спасаться от воды через ограду его дома. Узнав об этом, Петр I приказал повесить купцу на всю жизнь на шею медаль из чугуна, весом в два пуда, с надписью: «За спасение погибавших». Впрочем, для некоторых такие наводнения считались «счастливыми». Известны случаи, когда купцы приписывали количество погибших от наводнения товаров, чтобы извлечь из этого выгоду у государства. Один из иностранных наблюдателей писал на родину, что «в Петербурге говорят, что если в какой год не случится большого пожара или очень высокой воды, то наверняка некоторые из тамошних иностранных факторов обанкротятся».

Не обошлось без курьезов и во время наводнения 1824 года, о котором в мемуарной литературе осталось особенно много свидетельств очевидцев. Известен анекдот о графе Варфоломее Васильевиче Толстом, жившем в то время на Большой Морской улице. Проснувшись утром 7 ноября, он подошел к окну и, к ужасу своему, увидел, что перед окнами его дома на 12-весельном катере разъезжает граф Милорадович. Толстой отпрянул от окна и закричал камердинеру, чтоб тот тоже взглянул в окно. А уж когда слуга подтвердил увиденное графом ранее, тот едва вымолвил: «Как на катере?» — «Так-с, ваше сиятельство: в городе страшное наводнение». И только тогда Толстой облегченно перекрестился: «Ну, слава богу, что так, а я думал, что на меня дурь нашла».

Упомянутый в анекдоте граф М. А. Милорадович был в то время генерал-губернатором Петербурга. Он и в самом деле разъезжал по улицам города на катере, спасая утопающих.

В тот день в Петербурге можно было увидеть и не такое. Рассказывают, что перед Зимним дворцом в какой-то момент проплыла сторожевая будка, в которой находился часовой. Увидев стоявшего у окна государя, солдат вытянулся и сделал «на караул», за что будто бы и был спасен.

Не менее страшным было и наводнение 1924 года, когда многие улицы Ленинграда вдруг остались без дорожного покрытия. В то время оно было торцовым, то есть выложенным из специальных шестигранных деревянных торцовых шашек. Видимо, изобретатели этого остроумного способа одевать городские дороги не рассчитывали на подобные стихийные бедствия. С тех пор торцовые мостовые исчезли с улиц города навсегда. Память о них сохранилась разве что в фольклоре. Известна детская загадка с ответом: «Наводнение»:

Как звали ту, которая с Дворцовой

Украла кладку с мостовой торцовой?

Надо сказать, наводнения сегодня уже не вызывают такого страха. В фольклоре даже отмечена некоторая путаница с причинно-следственными связями, которая появилась в детских головках. На вопрос: «Придумайте сложноподчиненное предложение из двух простых: „Наступила угроза наводнения“ и „Нева вышла из берегов“», следует ответ: «Нева вышла из берегов, потому что наступила угроза наводнения».

Памятные доски с отметкой уровня воды во время того или иного наводнения укреплены на многих петербургских фасадах. Петербуржцы относятся к ним достаточно ревностно, не без оснований считая их памятниками истории. В городе живет легенда об одной из таких досок, которая вдруг оказалась на уровне второго этажа, что никак не соответствовало значению подъема воды в сантиметрах, указанному на самой доске. На вопросы любопытных дворник с удовольствием объяснял: «Так ведь доска историческая, памятная, а ее мальчишки царапают постоянно».

Еще один указатель уровня наводнений — так называемая шкала Нептуна, установленная у Синего моста. Это гранитный обелиск, увенчанный трезубцем — атрибутом Нептуна, повелителя водной стихии, с металлическим пояском, показывающим высоту наводнения 1824 года.

Но есть в Петербурге и общая для всех наводнений памятная доска. Она находится у Невских ворот Петропавловской крепости, ведущих к причалам Комендантской пристани. Ее в Петербурге называют «Летопись наводнений». На ней нанесен уровень всех наиболее крупных петербургских наводнений.

4

Фольклорная летопись Невы содержит немало драматических, а зачастую и трагических страниц. Так, например, возведение Литейного моста было окружено мистическими рассказами о неком священном валуне или «кровавом камне Атакане» на дне Невы, которому в стародавние времена приносили человеческие жертвы. Если верить древнейшим преданиям, этот так называемый философский камень медленно дозревает на дне Невы. Когда он окончательно дозреет, утверждает предание, на земле наступит рай. Строителей моста не раз предупреждали, что древние боги этих мест не простят бесцеремонного вмешательства в их владения и скоро начнут мстить. И действительно, при возведении опор моста несколько десятков человек погибло, а еще через год строительство моста неожиданно было прервано мощным взрывом, при котором погибло еще около сорока человек. Но когда и такое страшное предупреждение не подействовало и мост все-таки достроили, он стал одним из самых мощных в Петербурге полюсов притяжения самоубийц. Казалось, со всего города они сходятся сюда только затем, чтобы здесь на этом мосту, покончить счеты с жизнью.

Об этом мистическом свойстве Литейного моста вспомнили еще раз в начале блокады. Казалось, мост стал единственным в городе объектом, который с удивительной регулярностью обстреливался немецкой артиллерией. Понятно, что это было связано с близостью Финляндского вокзала — единственной точкой соприкосновения блокадного Ленинграда с Большой землей. Но в осажденном городе были уверены, что это была плата за строительство моста на этом месте, проклятом некогда древними богами. По свидетельству блокадников, Литейный мост в то время называли «Чертовым».

Говорят, и сегодня наибольшее количество больших и малых аварий речных судов в Петербурге происходит при их проходе именно под Литейным мостом. И каждая из аварий в очередной раз напоминает петербуржцам о древнем заклятии, якобы связанном с тем самым подводным валуном.

Строптивый характер проявила Нева и при строительстве первого постоянного Благовещенского моста. Косвенное подтверждение непредсказуемых трудностей, выпавших на долю строителей, можно увидеть в широко распространенной в Петербурге XIX века легенде. Рассказывали, что Николай I, понимая трудность и необычность строительства, распорядился повышать автора проекта и строителя Станислава Кербедза в чине за возведение каждого нового пролета. Узнав об этом, Кербедз, согласно легенде, пересмотрел проект в сторону увеличения количества пролетов. Так это было на самом деле или нет, сказать трудно. Но известно, что, начав сооружение моста в чине простого капитана, Кербедз закончил его в генеральском звании.

А строительство Большеохтинского моста было напрямую сопряжено с катастрофой. Известно, что трасса постоянного моста через Неву, призванного соединить рабочую Охту с центром Петербурга, была обозначена еще в 1829 году. Однако в то время мечта о постоянных мостах через Неву еще только зарождалась в наиболее смелых инженерных умах. Мосты строили наплавные, плашкоутные. Они наводились ранней весной и поздней осенью разбирались. К обсуждению же проекта Охтинского моста вернулись лишь в 1907 году, после того, как старый пароходик «Архангельск», перевозивший людей с левого берега Невы на Охту, опрокинулся и затонул. Погибло несколько человек. Пароход принадлежал купцу Шитову, а катастрофа произошла вечером накануне Пасхи. С тех пор в петербургском городском фольклоре хранится образец мрачного юмора того времени: «Вот какое красное яичко подарил Шитов петербуржцам на Пасху».

26 августа 1926 года на Неве по пути в Кронштадт, столкнувшись с немецким торговым судном «Грета», затонул пассажирский пароход «Буревестник». На «Буревестнике» было около четырехсот пассажиров. Буквально через 15–20 минут от парохода осталась только дымовая труба, торчащая над невскими водами. Кажется, это было самое крупное кораблекрушение за всю историю пассажирского движения на Неве. Погибли 66 человек. И при этом остались в живых капитан, его старший помощник и рулевой. Как потом выяснилось, незадолго до отхода парохода от стенки капитана видели в одном из береговых ресторанов. Долгое время подробности этого трагического события не сходили с уст ленинградцев. На городских рынках и в вагонах пригородных поездов об этой катастрофе пели песни:

В узком проливе Морского канала

Тянется лентой изгиб.

Место зловещее помнится гражданам,

Как «Буревестник» погиб.

Тьма непроглядная путь застилала,

Волны бежали вперед, —

Но капитан «Буревестника» спьяну

Стал развивать полный ход.

Трус и подлец капитан парохода

Судно доверил судьбе.

Всех пассажиров на тот свет отправил,

Спасся один на трубе.

В те же 1920-е годы на Неве произошла еще одна трагедия. Затонуло госпитальное судно «Народоволец», которое базировалось у причала Васильевского острова напротив 15-й линии. Корабль неожиданно для всех дал крен, лег на борт и стремительно пошел ко дну. Название «Народоволец» судно получило незадолго до этого, едва ли не накануне описываемых событий. Раньше оно называлось «Рига», что, видимо, в то время считалось не очень актуальным. Говорят, корабельные матросы сразу почувствовали, что что-то должно случиться. По давней морской традиции корабль не должен менять имя, полученное при рождении. Переименование всегда ведет к несчастью.

Как только корабль затонул, по городу поползли слухи. Говорили, что судно построено с изъяном: у него якобы был постоянный крен на правый борт. Для предотвращения гибели и для придания судну равновесия на противоположном, левом борту имелась специальная цистерна, постоянно заполненная водой. Согласно легенде, один матрос во время дежурства привел на борт девушку. Мало того, что это вообще могло привести к неприятностям, потому что известно, что женщина на корабле — плохая примета, так эта девица, оказавшись в трюме, случайно открыла кингстон, который матрос не сумел закрыть. Вода хлынула в трюм, судно моментально потеряло остойчивость и перевернулось.

После этого в Петрограде долго распевали частушку на мотив известного «Яблочка»:

Эх, клешики,

Да что наделали —

«Народовольца» потопили,

К бабам бегали.

В 1924 году театральную общественность Ленинграда потрясла загадочная смерть восходящей звезды советского балета Лидии Ивановой. Талантливая молодая балерина, с которой многие связывали будущее всего ленинградского балета, была дочерью петербургского инженера и домохозяйки. В Мариинском театре ее партнером был знаменитый впоследствии Баланчин, в то время носивший фамилию Баланчивадзе. Ее высоко ценил Дмитрий Шостакович, Михаил Кузмин писал, что имя Ивановой было дорого всем, кто интересовался будущим русского искусства, а Анна Андреевна Ахматова долгие годы хранила ее фотографию и отзывалась о ней как «о самом большом чуде петербургского балета».

Летом того года в Ленинграде при самых таинственных обстоятельствах Лидия Иванова погибла. Лодка, на которой она каталась со своими спутниками, столкнулась с пароходом «Чайка» в самом устье Фонтанки. Некоторые пытались объяснить ее гибель интригами и происками влиятельной в то время балерины Ольги Спесивцевой, которая будто бы видела в Ивановой серьезную соперницу. Ходили разговоры о том, что организатором замысла Спесивцевой был ее гражданский муж Борис Каплун, хотя на самом деле ни Каплуна, ни Спесивцевой в то время в Петрограде вообще уже не было. Спесивцева уехала за границу, а Каплун по службе был переведен в Москву. Да и в близких отношениях они уже не состояли. У Спесивцевой был другой поклонник. Другие утверждали, что в гибели девушки виновны люди из окружения самого хозяина Ленинграда Григория Зиновьева. Будто бы директор театра лично пригласил танцовщицу покататься по Неве на катере. При этом загадочно добавил, что будут «солидные люди из губкома и ЧК». Иванова согласилась, хотя, возможно, приглашение выглядело приказом, которому девушка не могла не подчиниться. В театральных кругах хорошо знали, что в семье она воспитывалась в строгих «патриархальных правилах» и не могла так просто согласиться на авантюрное приглашение.

Была, впрочем, и еще одна легенда. Она утверждает, что в гибели Ивановой замешан сам начальник ленинградской ЧК Иван Бакаев. Будто бы он добивался благосклонности молодой балерины, но, получив решительный отказ, поклялся жестоко отомстить ей. Будто бы по его распоряжению и была организована авария, в результате которой Иванова погибла. Косвенно это подтверждает еще одна легенда, весьма популярная в то время. Как известно, тело Ивановой так и не было найдено. Но легенда утверждает, что это не так. Будто бы некий водолаз отыскал труп несчастной. При осмотре выяснилось, что тело утопленницы оказалось с простреленной головой.

На следующий день газеты сообщили о гибели балерины. Тут же родились новые легенды. Согласно одной из них, Иванова была изнасилована, а затем утоплена. По другой легенде, к смерти Ивановой приложила руку «секретная полиция». Дело в том, что Иванова в составе дягилевского «Молодого балета» должна была выехать на гастроли в Европу. Через много лет Баланчин уверял, что «Лида знала какой-то большой секрет и ее не хотели выпускать на запад».

Во все эти легенды искренне поверил безутешный отец погибшей. Целых три года он требовал проведения хоть какого-нибудь расследования, но каждый раз, как утверждает фольклор, дело прекращалось по звонку «всемогущего Зиновьева». Наконец в 1927 году отчаявшийся отец обратился к только что прибывшему в Ленинград на постоянную работу С. М. Кирову. Тот будто бы вник в суть дела и направил его прямо к заместителю председателя ГПУ Генриху Ягоде. Ягода пообещал разобраться, но через несколько дней, приехав в очередной раз в Ленинград, будто бы сказал одному из высокопоставленных начальников: «Уберите это дело — иначе мы вас уберем, как полено с дороги».

Ко всему сказанному остается добавить, что незадолго до смерти в частной жизни Лидии Ивановой, или Лиды, Лидочки, как ее называли в театральных кругах, произошли два события, которые затем были истолкованы как пророческие. Во-первых, незадолго до гибели она сделала запись в дневнике: «Мне хотелось бы иногда быть одним из тех звуков, которые создавал Чайковский: чтобы, прозвучав мягко и грустно, раствориться в вечерней мгле». И, во-вторых, всем запомнился один из самых успешных ее номеров — «Вальс-твист» в постановке Баланчина, в котором танцовщицу «преследовала и в конце концов настигала Смерть».

5

Нет города в России, а может быть, и во всем мире, которому не было бы адресовано такого количества проклятий, предсказаний и пророчеств о гибели, как Петербург. Особенно в первый период его существования. И практически все надежды ведунов и пророков так или иначе связывались со стихией наводнений.

Легенды о конце Петербурга появились одновременно с первыми земляными работами на Заячьем острове. Согласно одному из преданий, едва вступив на остров, Петр встретил местного рыбака, который показал ему дерево с зарубками, до которых доходила вода при наводнениях. Рыбак предупреждал царя, что здесь строить опасно. «Березу срубить — крепость строить», — будто бы решительно заявил царь. Затем устроил совет, после которого еще раз сказал: «Быть крепости здесь». В это время, согласно другой легенде, в небе явилось знамение: над островом стал парить древний символ русской государственности — орел.

В другой легенде рассказывается о старой ольхе, росшей у будущей Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году, за два года до основания Петербурга, произошло чудо: в Сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить дерево, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр I, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

Еще по одному старинному преданию, в парке около крепости, ближе к кронверку, стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то «старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами», проповедовал первым обывателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, «вспять побежит Нева, и подымутся воды морские» выше этой старой ивы. И старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Петр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил день, предсказанный старцем, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.

Одним из наиболее ранних документов, зафиксировавших легенду о грядущем исчезновении Петербурга, было собственноручное показание опального царевича Алексея во время следствия по его делу. Однажды, писал царевич, он встретился с царевной Марьей Алексеевной, которая рассказала ему о видении, посетившем будто бы его мать, заточенную Петром I в монастырь. Евдокии Федоровне (старице Авдотье) привиделось, что Петр вернулся к ней, оставив дела по преобразованию, и они теперь будут вместе. И еще передавала Марья слова монахини: «Петербург не устоит. Быть ему пусту».

Быть Петербургу пусту! Пророчество это приписывают Евдокии Лопухиной. Но действительно ли она подарила этот знаменный клич противникам Петра, или он пробился к ней в заточение сквозь толщу монастырских стен, значения в данном случае не имеет. Тем более что, например, историк и журналист М. И. Семевский на основании тех же документов Тайной канцелярии рассказывает легенду о фольклорном происхождении знаменитого пророчества.

Мысль о неминуемом конце Петербурга еще очень долго владела сознанием обывателя. В 1764 году в Петербурге появился некий «сумасброд», который на полном серьезе утверждал, что сразу после Рождества Христова этого года «произойдет потоп», в результате которого город погибнет.

Особенно остро ожидание конца света охватывало обывателей на рубеже календарных дат. Окончание старого и начало нового года. Переход от одного столетия в другое. Круглые юбилейные даты. Эту особенность человеческой психики широко и умело использовали различные предсказатели и пророки. Не было недостатка в предсказаниях и на рубеже XIX и XX столетий. От Москвы до Ла-Манша пророки и пророчицы всех мастей и уровней сулили неизбежную гибель Санкт-Петербургу. Одна итальянская предсказательница была наиболее категорична. В районе Петербурга, утверждала она, произойдет мощное землетрясение, во время которого дно Ладожского озера подымется и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, все сокрушая и сметая на своем пути, достигнет Петербурга. Город будет стерт с лица земли и сброшен в воды залива.

Другая пророчица — некая, как ее аттестовали русские газеты, «добрая волшебница» с берегов Сены Анна-Виктория Совари, или госпожа Тэб, заклинала: «Бойтесь огня и воды! Грядет крупная стихийная катастрофа. Петербург постигнет участь Мессины». Напоминание об этом древнем сицилийском городе пугало. Дважды на протяжении истории он был буквально стерт с лица земли катастрофическими землетрясениями. Одно произошло в 1783 году, другое, унесшее более 80 тысяч жизней, — совсем недавно, в декабре 1908 года. По госпоже Тэб, в начале XX века должно произойти сильное вулканическое извержение и перемещение больших масс воды, поэтому «Петербургу грозит смыв грандиозной волной в Финский залив или, наоборот, в Ладожское озеро, смотря по тому, с какой стороны хлынет вода».

«Знающие» люди говорили, что в Петербурге есть и «точный показатель той глубины, на которую опустится столица». Это Адмиралтейская игла, ее кораблик наконец-то коснется балтийских волн. А пока еще только сфинксы во время наводнений «оставляют свои пьедесталы и плавают по Неве, причиняя немалые беды судам».

Тема катастрофического наводнения оставалась популярной и накануне 300-летия Петербурга. Из богатого арсенала петербургского городского фольклора были извлечены самые невероятные предсказания о том, что «граду сему три века». По одним легендам, об этом предупреждал небезызвестный монах Авель, по другим — сам Петр I. Начались соревнования отечественных астрологов. Одни из них поспешили предсказать, что в 1989 году произойдет взрыв на Ленинградской атомной электростанции, от чего городу грозят всяческие катаклизмы. В апреле 1992 года по городу ходил некий Юрий Плеханов, на груди которого висел плакатик с коротким, но категоричным пророчеством: «13 апреля — наводнение!» В редакцию газеты «Смена» Плеханов принес «две странички текста, в которых на основании Священного Писания предсказывалось наводнение в Санкт-Петербурге 13 апреля». Как ни странно, но прогноз Гидрометеоцентра на этот день был весьма схож с расчетами «христианина» Юрия Плеханова.

Однако, как и все прошедшие 300 лет, и на этот раз в понедельник, 13 апреля 1992 года Бог оказался на стороне Петербурга.

Между тем в марте 1997 года катастрофу от взрыва на неком складе отравляющих веществ обещал Петербургу небезызвестный и хитроумный авторитет в области астрологии Павел Глоба. Доживет ли Петербург до своего 300-летия, пытались выяснить все петербургские газеты самого различного направления. Период с 1997-го по 2003 год был объявлен ими наиболее «грозным и опасным». Пророчества начали приобретать законченную литературную форму: близится «час пик», наступает «девятый вал», запущен «часовой механизм» катастрофы и так далее.

В фольклоре же складывалось надежное противоядие, основанное на древней мистической вере в число «три». Если, утверждает фольклор, Петербургу грозят три жестоких испытания: вода, огонь и глад, то должна появиться спасительная сила в виде некой белой всадницы, которая трижды проскачет по всему городу, и тогда окончательно потеряют силу все предсказания о его гибели. По одной из версий этой легенды, спасительная всадница должна появиться на белом коне, с распущенными волосами и обязательно в самый канун 300-летнего юбилея города.

Юбилей прошел, город стоит, несмотря на все предсказания. Однако «ведуны» и «пророки» не унимаются. Уже после юбилея в Интернете появился прогноз, согласно которому «Санкт-Петербургу угрожает большая катастрофа». Те, у кого «много денег и амбиций, разрушат город». Оказывается, новые застройки в старом городе «создадут неправильное давление на разные слои почвы. А если эти слои придут в движение, серьезных разрушений не миновать».

Ну что ж, нам при этом остается только, соблюдая политкорректность, повторить заключительную часть известной пословицы: «…а караван идет дальше». Или вспомнить пословицу, авторство которой приписывается Петру I: «Петербургу быть, России — плыть!»

6

Попытки укротить непокорную красавицу начались едва ли не сразу после основания Петербурга. Первый проект, «каким образом Санкт-Питер-Бурх противо разливания вод укрыть возможно», предложил директор Департамента водных коммуникаций генерал-фельдмаршал граф Бурхард Миних. Проект предусматривал возвышение территории города на 13 футов (более 4 метров) с помощью грунта, извлекаемого при углублении рек и рытье каналов. Углубленные, вычищенные и выпрямленные реки и каналы при наводнениях должны будут принять в себя избыточные воды.

Этим же целям должны были служить и каналы Васильевского острова. Их рытье было предложено французским архитектором на русской службе Жаном Батистом Леблоном в рамках уникального проекта города-крепости на Васильевском острове.

Город Леблона должен был занять всю территорию острова, окружен крепостной стеной в виде правильного эллипса и прорезан сетью каналов, которые должны были заменить собой улицы. Кроме того, в условиях продолжавшейся в то время Северной войны эти каналы предполагалось устроить так, чтобы при попытке неприятеля захватить первый ряд укреплений можно было, открыв шлюзы, взятые укрепления затопить. Глубина и ширина каналов должна была позволить им принимать самые большие на то время морские корабли.

Весь этот грандиозный замысел остался неосуществленным якобы из-за того, что, завидуя талантливому французу, губернатор Петербурга Александр Данилович Меншиков решил помешать его планам. Он велел рыть каналы и уже, и мельче тех, что задумал Леблон. И когда царь приехал однажды осматривать работы, то оказалось, что исправить дело уже невозможно. Придя в неистовую ярость, царь в очередной раз прогулялся своей дубинкой по спине всесильного князя. Каналы же распорядился засыпать. От проекта остались только цифровые названия линий Васильевского острова, каждое из которых обозначает предполагавшуюся по проекту сторону канала, да старинная легенда о том, как рухнула юношеская мечта Петра создать в Петербурге уголок Амстердама или Венеции. Рассказывают, что царь раздобыл карту Амстердама, лично измерял по ней ширину амстердамских каналов, пока не убедился в том, что питерская идея загублена окончательно. А вскоре в Петербурге начали поговаривать, что Меншиков построил что-то не то. И добавляли при этом, что «не то» — это и есть его собственный дворец, который светлейший князь выстроил на деньги, выделенные казной на строительство каналов.

Линии Васильевского острова — это единственные в городе магистрали, каждая из сторон которых имеет собственное название. Такая необычная особенность еще в XVIII веке стала использоваться фольклором для веселых и безобидных розыгрышей. Крикнуть извозчику: «На пересечение 21-й и 22-й линий» — для «золотой молодежи» считалось неким шиком, которым можно было блеснуть перед барышней.

За всю историю Петербурга линии Васильевского острова, за исключением Кадетской, которую в 1918 году переименовали в Съездовскую, ни разу не меняли своих исторических названий. До сих пор они остаются своеобразными памятниками неосуществленной идеи. Но в качестве инструмента для осмеяния неизлечимой в советские времена страсти к переименованиям линии Васильевского острова подходили как нельзя кстати. Согласно одному популярному анекдоту, Ленгорисполком принял однажды решение о переименовании линий Васильевского острова. Впредь они должны называться: 1-я — Ленинской, 2-я — Сталинской, 3-я — Маленковской, 4-я — Булганинской, 5-я — Хрущевской. Косая — Генеральной. В другом варианте того же анекдота каждой линии был присвоен порядковый номер одного из съездов партии: 1-го, 2-го, 3-го и т. д. При этом Косая линия должна была называться Линией имени Генеральной линии КПСС.

В настоящее время на Васильевском острове 33 линии: Кадетская, Кожевенная, Косая, Менделеевская и 29 линий, имеющие свои порядковые номера.

Для тех же целей защиты от наводнений был задуман и прорыт Обводный канал. Он должен был обеспечить отвод воды из Невы во время наводнений, во что, как в спасение от стихии, искренне верили в то время. Правда, каналу вменялась и другая исключительно важная хозяйственная обязанность. Он позволял проводить морские транспорты из Невы в Финский залив и обратно, минуя город. Обе эти функции канала нашли отражение в особенностях произношения его названия. Иногда его называют ОбвОдным, то есть отводящим воды, иногда ОбводнЫм, в значении «огибать», «обводить».

До сих пор Обводный канал считается крупнейшим искусственным гидрографическим сооружением в границах Петербурга. Он вытекает из Невы в районе Александро-Невской лавры и впадает в реку Екатерингофку в самом устье Невы. Длина канала более восьми километров.

Впервые о канале заговорили в 1766 году. Тогда же его начали воспринимать как южную границу города. Тогда же определилось его радиальное — по сложившейся уже тогда городской традиции — расположение. Он должен был пересекать все основные магистрали: Петергофскую дорогу, Измайловский и Московский проспекты, Лиговский канал, Шлиссельбургский тракт. Строительство канала началось в 1803 году и в основном завершилось к 1835 году. Работами руководили инженеры И. К. Герард и П. Д. Базен. Почти сразу на его берегах стали возникать промышленные предприятия. Это последнее обстоятельство надолго определило отношение к каналу петербуржцев. Канал был грязен, замусорен отходами производства и, кроме того, прочно ассоциировался с тяжелым изнурительным трудом рабочих заводов и фабрик. Его называли «Городской ров» или «Канава». Иногда, в отличие от старого, Екатерининского, канала, — «Новая канава». А в связи со стремительным ростом на его берегах заводов и фабрик уже в середине XIX века в Петербурге бытовала пословица: «Батюшко Питер бока наши вытер, братцы заводы унесли годы, а матушка канава и совсем доконала».

По воскресным и праздничным дням питерские пролетарии любили семьями отдыхать на зеленых пологих берегах Обводного канала. Вероятно, к тому времени восходит современное шутливое приветствие при встрече после летних отпусков: «Где отдыхал?» — «На южном берегу Обводного канала».

Со временем Обводный канал превратился в сточную канаву с дурным запахом и нехорошей славой. В 1928 году в сатирическом журнале «Пушка» можно было познакомиться с характерным диалогом-анекдотом: «А где тут Обводный канал?» — «А вот идите прямо и где от запаха нос зажмурите, туточки и канал зачнется». Пройдет совсем немного времени, и Обводный канал в фольклоре назовут «Обвонным». Появятся и соответствующие частушки:

Утки плавают в Обводном,

Им канал как дом родной.

Хоть живут в стихии водной,

Только пахнут не водой.

Мифология Обводного канала началась уже во время его строительства. Строители рассказывали мрачные легенды о том, как еще в 1300 году, во время основания в устье Охты шведской крепости Ландскроны, солдаты убили деревенского колдуна и принесли в жертву дьяволу нескольких местных карелок. Как утверждают легенды, «едва святотатство свершилось, по ночному лесу разнесся ужасающий хохот, и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель». Долгое время это место было неизвестно. Просто из поколения в поколение передавали, что шведы «осквернили древнее капище», и место стало проклятым, хотя, повторимся, никто не знал, где оно находится. Но вот в самом начале XIX века при рытье Обводного канала вблизи Волкова кладбища строители отказались работать, ссылаясь на «нехорошие слухи» об этих местах. Говорят, генерал-лейтенант Герард заставил рабочих возобновить строительство только силой, примерно и публично наказав одних и сослав на каторгу других.

А еще через 100 лет на участке Обводного канала, ограниченном Боровским мостом и устьем реки Волковки, вообще стали происходить странные и необъяснимые явления. Все мосты на этом участке канала стали излюбленными местами городских самоубийц. Самоубийства происходили с поразительной регулярностью и с постоянным увеличением их количества в каждом году. По городу поползли слухи, что Дух Обводного канала будет требовать жертвы каждые три года. И действительно, если верить статистике, большинство самоубийств происходило в год, число которого оканчивается на цифру «3» или кратно трем. Известно, что в волшебном арсенале старинных финских поверий цифра «3» самая мистическая.

Подтверждение этой древней тайны будто бы явилось людям только в 1923 году, когда в районе современного автовокзала на Обводном канале строители жилого дома наткнулись под землей на странные, испещренные непонятными надписями гранитные плиты, расположенные в виде круга. Как утверждает городской фольклор, это были следы древнего языческого капища, оскверненного некогда теми самыми шведскими солдатами. Надписи на плитах напоминали старинные изображения лабиринта. На память приходили давние предания о том, что в этом районе в древние времена находились-таки некие лабиринты, или узелки, как их называли финны в старину. В их представлении узелки связывают богов с миром живых и миром мертвых.

Другая легенда Обводного канала относится к концу XIX столетия. Она не так драматична и более похожа на обыкновенный курьез из жизни города. Легенда рассказывает о неком неизвестном страдальце. Он так оглушительно храпел во сне, что более двух суток даже самые терпеливые и снисходительные соседи не выдерживали его присутствия. Ему вежливо отказывали в жилье, и он, неприкаянный, мыкался в поисках жилого угла с тем, чтобы через день-другой вновь съехать и опять метаться по городу в поисках одинокого пристанища. Так продолжалось до тех пор, пока, как рассказывает легенда, он случайно не снял пустующие комнаты на Лиговском проспекте вблизи Обводного канала. Здесь неожиданно и нашел он ночной покой, под протяжный оглушительный рев идущих на заклание быков скотопригонного двора, или попросту городской скотобойни.

В 1930-х годах началось благоустройство Обводного канала, или «Обводки», как его чаще называют в народе. Кроме очистки и углубления дна, предполагалось сооружение на всем протяжении канала благоустроенных набережных с гранитными парапетами. К настоящему времени эта работа почти завершилась. Обводный канал приобрел вполне респектабельный вид. Но репутация открытого «грязного» сточного коллектора для сбора промышленных отходов, каким он был в прошлом, за каналом все еще сохраняется. Правда, приобретает это иные, современные формы. Так, в городе распространяются слухи, что для реконструкции Обводного канала были использованы «радиоактивные» гранитные блоки, добытые на Украине, в зоне чернобыльской катастрофы.

Между тем становилось все более и более понятно, что каналы не смогут всерьез повлиять на высоту подъема воды при наводнениях. После катастрофического наводнения 1824 года директор Петербургского института путей сообщения инженер Пьер Доменик Базен предложил построить каменную дамбу поперек Финского залива, от Лисьего Носа через остров Котлин до Ораниенбаума. В течение нескольких десятилетий этот проект обсуждался среди специалистов и в конце концов был отвергнут «из-за его фантастичности».

По тем же причинам Государственная дума отвергла и проект, предложенный в 1892 году военным инженером Э. И. Тилло. Проект предусматривал возведение набережных высотой не менее 9 футов (275 см), поднятие низменных территорий на 10 футов (305 см), расселение и закрытие подвалов, строительство домов-убежищ и запрещение строительства нижних жилых этажей ниже черты наводнения 1824 года.

Наконец в 1933 году заговорили о «Дамбе». Так в обиходной речи петербуржцы называют комплекс защиты Петербурга от наводнений. В основу этого проекта лег давний проект Базена.

Но и тут не все было просто. Когда по инициативе С. М. Кирова в Ленинградском научно-исследовательском институте коммунального хозяйства такой проект был составлен, его отвергли. Сохранился анекдот, как о нем докладывали Сталину. «Часто ли бывают в Ленинграде наводнения? — поинтересовался вождь всех времен и народов. — Один раз в сто лет? Тогда у нас еще много времени».

Очередной всплеск интереса к дамбе возник в 1970-е годы. Хозяином Ленинграда в то время был первый секретарь обкома КПСС Григорий Васильевич Романов. Будто бы именно ему удалось-таки добиться решения Москвы о начале ее строительства. И действительно, в 1979 году возведение дамбы началось. В ленинградском фольклоре ее тут же окрестили «Дамбой Романовной», а общество сразу разделилось на сторонников ее сооружения — «дамбистов» и яростных противников — «антидамбистов». Благодаря их непримиримой борьбе петербургская фразеология обогатилась такими блестящими образцами городского фольклора, как «Ленинграду д’Амба», «На заливе дамба — Ленинграду амба», «С дамбой ли, без дамбы — все равно нам амба», «Выжили в блокаду — умрем от дамбы?». Иногда споры приобретали чуть ли не международный характер. Распространилась легенда о том, что дамба строится исключительно для защиты Ленинграда от возможного атомного удара в случае начала третьей мировой войны. Не случайно после прекращения ее строительства дамбу прозвали «Памятником холодной войне».

Яростная полемика приобретала порой и ярко выраженную внутриполитическую окраску, а частенько доходила до откровенных выпадов в адрес Москвы:

Не достроим дамбу,

Петербургу амба.

Наводнение придет —

До правительства дойдет.

Дамбу действительно не достроили. В 1989 году ее строительство было законсервировано. При этом полностью не были сданы в эксплуатацию очистные сооружения, что привело к резкому ухудшению экологической обстановки в Невской губе Финского залива. Фольклор отреагировал мгновенно, остро и нелицеприятно: «Дамба — болячка на опухшей от грязи Невской губе».

Гигантские недостроенные фрагменты дамбы, которую в народе прозвали «Вставной челюстью Ленинграда», начали обрастать жутковатыми, леденящими кровь легендами. Обыватели уверяли друг друга, что в устье Невы появились крокодиловидные чудовища-мутанты, которые легко заплывают в сточные колодцы, перемещаются по фановым трубам и — вот ужас — могут запросто появиться в унитазах петербуржцев. Неплохо, предупреждает эта страшилка, легкие пластиковые крышки унитазов удерживать каким-нибудь тяжелым предметом, а испытывая острую нужду, все-таки найти возможность предусмотрительно заглянуть в глубь сточной трубы.

Понятно, что в выборе аргументов pro et contra можно не стесняться, используя самые нелепые и чудовищные страшилки:

Дамбу строили все службы,

Наводнения — беда.

Был залив, а стала лужа,

Где ж ты, чистая вода?

Между тем, вне зависимости от яростных и непримиримых споров между сторонниками и противниками дамбы, в народе ее уже давно называют «Дорогой жизни», таким образом оценивая ее бесспорный вклад в качественное изменение жизни островного до недавнего времени города Кронштадта.

В 2011 году многолетнее строительство дамбы благополучно завершилось. Тем самым закончился долгий, более чем трехвековой драматический этап взаимоотношений города с Невой, и их совместная жизнь вступила в новый, надо надеяться, длительный мирный период своего сосуществования.

№ 4, 2016 г.

* * *

Заключили тайну в тайне,

Словно музыку в трубу,

Словно в первое свиданье

Всю дальнейшую судьбу.

И за дело ль, не за дело,

Как беспаспортных бродяг,

Заключили души в тело

И не выпустят никак.

А душа, когда стихает

Тел здоровых шумный пир,

Одинокими стихами

Изливается на мир.

* * *

Немого восторга ничтожная доза

Способна нарушить порядок в строю.

Я видел, как кожу меняет береза,

Роняя вчерашних одежд кисею.

Я слышу паденья их пепельный шорох,

И вздох облегченья от встречи с землей,

И шепот листвы невесомый, как порох,

Который по осени станет золой.

Неловкая слабость пройдет, как усталость.

Белеют стволы обновленных берез.

Но что-то осталось. Но что-то осталось

От тех неожиданных метаморфоз.

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГЁТЕ

Пляшут тени полнолунья

В переплетах меж окон,

Будто старые колдуньи,

Из языческих времен.

Бьется пламя в дымоходе,

Рвется в каменную щель,

Будто правда об исходе

Есть единственная цель.

Бьется в двери дикий ветер,

Выбивая пляску нот,

Будто это и не вечер,

А Вальпургиева ночь.

Будто кто-то метит строфы

И читает между строк.

Будто в доме Мефистофель

Отбывает вечный срок.

* * *

И как гвардейские кирасы

Темны без отблеска зари, —

На мозаичных главах Спаса

Приметы Спаса на крови.

Мозаик огненные капли

Стучат набатом вечевым,

И окровавленные камни

Преподают урок живым.

И звуки волн в канале тонут,

Не нарушая тишины,

Как императорские стоны,

Что до сих пор еще слышны.

И отливая блеском смальты,

В тревожном ожиданье стуж,

На купола глядят асфальты

Глазами непросохших луж.

* * *

Снова Пухтоловы горы

Оглушают тишиной.

Позади остался город,

Словно шепот за спиной.

Словно чьи-то пересуды

Стелют дымом без огня.

Неподвижные, как Будды,

Горы встретили меня.

Главы их в дубах и липах,

Плечи в зелени травы.

И на спинах их не липнет

Городская грязь молвы.

Терпеливые друг к другу

И послушные Творцу,

Им общественная ругань,

Слава богу, не к лицу.

Я кричу у их подножья,

Чтоб, как в грех, не впасть в нытье:

Все мое! Мое и Божье…

Каюсь, Божье и мое!

* * *

Над спящей вершиной соседней горы

Проносятся ночью иные миры.

И ветер доносит до наших садов

Чужое дыхание их городов.

Их окна в подтеках космических гроз

Отмечены светом мерцающих звезд.

И честное слово, я слышал, как некто

Бормочет стихи на чужом диалекте.

И вижу, о Боже! По лезвию света

Он шлет их поэтам на нашу планету,

Чтоб кто-то из них, просыпаясь в тиши,

Схватил бы бумагу и карандаши.

У них, у поэтов, такое явленье

Всегда объяснялось одним озареньем.

И лишь по прошествии прожитых лет

Ссылались на Бога. Которого нет.

* * *

Ни Бога, ни черта не знаю.

Мне храмы что груда камней.

Я встану, коль надо, под знамя,

Которое ближе ко мне.

Но если до выбора веры

Дойдет на последнем году,

Скорее пойду к Люциферу,

За то, что он гибнет в аду.

* * *

Чтоб не мучило одиночество

От начала и до конца,

Нам в наследство досталось отчество

Богоизбранного отца.

И когда по морям и посуху

Мы прокладываем пути,

С этим отчеством, точно с посохом,

Нам увереннее идти.

И молитву мы, как пророчество,

Произносим на склоне лет:

Пусть останется имя отчеством

Для идущих за нами вслед.

* * *

По Неве в предверье лета

Проплывают глыбы льда.

По народным, по приметам,

В город хлынут холода.

Берега Невы в гранитах,

Чтобы не было беды.

Суверенные границы

Безответственной воды.

От ее слепых агрессий

Ужас в городе и страх.

И не зря поставлен Крейсер

На прибрежных рубежах.

И как ушки на макушке,

Насторожены во мгле

Петропавловские пушки

И Кораблик на Игле.

И дома гвардейским строем

Стали тесно вдоль Невы.

Город может спать спокойно,

Если кто пойдет «на вы».

* * *

На ягодных ветвях уже ни слив, ни вишен.

Осенние дожди вершат круговорот.

Сороки верещат и облетают крыши

В надежде отыскать приют от непогод.

Осенние ветра колотятся о стены,

Пытаются войти в печные жерла труб,

И смахивают дым, как смахивают пену,

Не расточая сил, одним дыханьем с губ.

Осенний горизонт теряется в тумане,

Ночные холода захватывают власть,

И небо тяжело повисло над домами,

Готовое вот-вот сорваться и упасть.

Осенний свет звезды, как тусклый свет от лампы,

Меняет лес мундир, изодранный до дыр.

И мы с тобой стоим. Атланты — не атланты,

Но стоит нам уйти, и сразу рухнет мир.

Петербургские поляки в городской мифологии

№ 7, 2016 г.

1

В 1682 году на русский престол вступил последний царь всея Руси и с 1721 года первый русский император Петр I. Он был внуком основателя династии Романовых царя Михаила Федоровича, который начал свое царствование в 1613 году под знаком страшного проклятия, посланного на весь его род гордой полячкой Мариной Мнишек. С известной долей фактической и хронологической условности можно сказать, что именно с этого времени обозначилось присутствие поляков в Петербурге. Конечно, на их отношение к русской столице влияли многие факторы. И близость границы, и территориальные претензии друг к другу, и различие в вероисповедании, и многое другое, о чем А. С. Пушкин в широко известном стихотворении «Клеветникам России» обозначил как «спор славян между собою, / Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою». Но мы начнем с проклятия Марины Мнишек, поскольку, что бы там ни говорили, на судьбы народов в немалой степени влияют судьбы их повелителей. И проклятия на царей в той или иной степени распространяются на народы.

Марина Мнишек была дочерью польского шляхтича Юрия Мнишека, одним из первых поддержавшего авантюру монаха Чудова монастыря Григория Отрепьева, который объявил себя воскресшим царевичем Дмитрием и известен в истории как Лжедмитрий I. По вступлении Лжедмитрия в Москву Марина была отдана ему в жены. Затем, после убийства самозванца, ее насильно уложили в постель Лжедмитрия II, который выдавал себя за Лжедмитрия I. В 1606 году она была помазана на царство, процарствовала всего восемь дней, но в момент убийства своего второго мужа была на последнем месяце беременности. Вскоре появился на свет младенец Иван, который формально являлся наследником русского престола. Поэтому он представлял несомненную опасность для только что избранного на царство первого Романова — Михаила. Мальчика обманом взяли у находившейся в заточении Марины, уверив мать, что новый царь не будет мстить ребенку. Марина поверила. Однако в октябре 1614 года Иван был повешен. По преданию, Марина Мнишек, узнав об этом, в отчаянии прокляла весь род Романовых вплоть до последнего царя. Согласно проклятию, все они будут умирать не своей смертью, «пока вся династия не угаснет».

Трагична была судьба и самой Марины. Если верить московским источникам, она умерла в тюрьме «с горя». Польские же авторы утверждают, что Марина Мнишек была не то утоплена, не то задушена по приказанию самого Михаила Федоровича.

Проклятие Марины Мнишек породило целую серию и других предсказаний — гибели династии Романовых, которые с пугающей периодичностью стали появляться в России. Уже в 1660-х годах некий монах пророчил смерть всем Романовых, которые решатся связать свою судьбу с Долгорукими. О давней вражде этих старинных русских родов в обществе хорошо помнили, однако о пророчестве забыли и впервые вспомнили сразу же после безвременной кончины юного императора Петра II, случившейся в 1730 году, неожиданно, за несколько дней до его свадьбы с Екатериной Долгорукой. Затем, через полтора столетия, это страшное пророчество вновь нашло подтверждение в трагической гибели императора Александра II, произошедшей вскоре после его венчания уже с другой Долгорукой, но тоже Екатериной, известной княгиней Юрьевской, вот-вот готовой стать императрицей Екатериной III. Хорошо известна и судьба всей династии Романовых, трагически завершившаяся расстрелом императора Николая II и всей его семьи в ночь на 17 июля 1918 года в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

Если верить петербургскому городскому фольклору, первый удар по дому Романовых после проклятия Марины Мнишек Польша нанесла в 1796 году руками бывшего любовника Екатерины II Станислава Понятовского. Став польским королем и рассорившись со своей любовницей, он послал в подарок императрице золотой трон. По другой легенде, этот трон был вывезен Суворовым из Варшавы при подавлении польского восстания 1794 года. Так или иначе, но в 1795 году после последнего, третьего раздела Польши Екатерина будто бы велела проделать в этом троне отверстие и пользовалась им как стульчаком. Согласно одной из легенд, на этом импровизированном унитазе будто бы императрица и скончалась. По аристократическим салонам Санкт-Петербурга шепотом рассказывали страшные подробности гибели Екатерины Великой. Якобы «в ватерклозете императрицы под королевским троном притаился неизвестно как туда проникший некий польский фанатик, чуть ли не карлик, который ударил снизу ее величество копьем или тесаком, а потом, воспользовавшись суматохой, ускользнул незамеченным из царских покоев и из Зимнего дворца».

Последние годы жизни Станислав Понятовский по приглашению Павла I провел в Петербурге, в предоставленной ему резиденции — Мраморном дворце. Умер внезапно в 1798 году, будто бы отравленный недоброжелателями. Похоронен с королевскими почестями, в храме Святой Екатерины на Невском проспекте. Прах последнего короля Польши пролежал в крипте собора до 1938 года, когда был передан Польше.

Между тем у Екатерины личные отношения с поляками связывались гораздо лучше, нежели государственные. Едва ли не в начале своего царствования она отметила своим вниманием Григория Александровича Потемкина, служившего вахмистром в Конной гвардии и принимавшего активное участие в перевороте 1762 года. Потемкин был выходцем из смоленских дворян и принадлежал к мелкопоместному, но знатному польскому роду, входившему в состав смоленской шляхты. Его дед носил фамилию Потемковский.

Потемкин сыграл выдающуюся роль в истории России второй половины XVIII века. Он был одним из самых ярких и наиболее значительных государственных и военных деятелей екатерининской эпохи. А после русско-турецкой войны 1768–1774 годов стал генерал-аншефом, графом, вице-президентом Военной коллегии и приобрел решающее влияние на государственные дела.

После тайного венчания, которое будто бы произошло в Москве в 1774 году, Потемкин, если верить фольклору, стал морганатическим супругом Екатерины II. Слухи о загадочном венчании были столь многочисленны и разнообразны, что многие путали даже города, где оно якобы происходило. Так французский посол в секретном донесении своему правительству писал, что это событие имело место «в одной из петербургских церквей». Так это или нет, до сих пор остается загадкой. Во всяком случае, императрица, которая была на десять лет старше Потемкина, и после 1774 года в личной жизни вела себя как незамужняя женщина. А когда в ее будуаре появились другие фавориты, тактичная, осторожная Екатерина, лишив Потемкина полуофициального статуса «первого джентльмена страны», вместо совместного ложа предложила ему совместную власть. Она советовалась с ним практически по всем вопросам государственной и частной жизни, включая обсуждение новых кандидатов на ее монаршую благосклонность, и всегда считалась с его мнением.

Сохранился своеобразный памятник близких отношений Потемкина и Екатерины II. В Большом Петергофском дворце, в так называемой Диванной комнате стоит диван, на котором, как об этом с затаенной гордостью сообщала сама императрица своему французскому корреспонденту барону Мельхиору Гримму, могли, «скорчившись, разместиться двенадцать человек». Правда, в письме к Гримму Екатерина, сознательно или нет, упустила одну пикантную подробность: диван был трофейным и прислан с театра военных действий специально для Потемкина. Так это или нет, проверить совершенно невозможно. Однако, как утверждает М. И. Пыляев, в Петербурге, да и во всей России вскоре после взятия Очакова появилась мода на огромные софы или диваны, загромождавшие гостиные барских особняков. И назывались они «потемкинскими».

Сохранился еще один своеобразный памятник потемкинской любви. Согласно царскосельским легендам, идея создания «Большого каприза» в Екатерининском парке принадлежит Григорию Александровичу Потемкину. Будто бы это он придумал и велел в течение одной ночи осуществить парковую затею в угоду своей капризной любовнице.

Об этом «исполине всех времен», или «некоронованном императоре», как называли Потемкина в столице, слагали легенды и рассказывали самые фантастические истории. У Потемкина было два прозвища. Одно из них породила его фамилия: Князь Тьмы, а другое — Циклоп — появилось благодаря устрашающему и одновременно величественному виду одноглазого гиганта. Согласно легенде, свой глаз Григорий Александрович потерял в пьяной драке. Впрочем, есть легенда, в которой названы конкретные виновники этой драки. Будто бы знаменитые братья Орловы, обеспокоенные тем, что Екатерина оказывает повышенные знаки внимания Потемкину, решили его проучить. Однажды они напали на него и здорово избили. Потемкин лишился глаза и на некоторое время действительно исчез из поля зрения императрицы. И только после разрыва с Григорием Орловым Екатерина вновь призвала его ко двору. Правда, по другой легенде, история с потемкинским глазом имеет другую и совершенно банальную причину. Будто бы во время первой интимной встречи с императрицей Потемкин в темноте неосторожно наткнулся на ее палец.

Между тем, лишившись глаза, Потемкин вовсе не потерял харизматической осанки. Рассказывают, что когда он, исполненный величия, с царственной походкой, появлялся среди гостей Зимнего дворца, в толпе приглашенных начиналось перешептывание. Видевшие его впервые, как завороженные, спрашивали соседей: «Это царь?» — «Какое там царь! — восхищенно отвечали посвященные. — Это сам Потемкин».

Жил Потемкин широко и роскошно. Дом его был открыт, а столы ломились от изысканных блюд и невиданных яств. Согласно городскому преданию, Петербург обязан Потемкину первыми фруктовыми лавками, которые при нем появились на Невском проспекте. Этот вельможа требовал себе к столу свежих вишен, малины и винограда даже зимой. В Петербурге рассказывали, что самому князю уху подавали в «огромной серебряной ванне, весом в семь-восемь пудов». По преданию, «князю готовили уху из аршинных стерлядей и кронштадтских ершей» в кастрюлях, в которые входило до двадцати ведер жидкости. О великолепной потемкинской кухонной ванне из серебра сохранился анекдот, записанный П. А. Вяземским. В Таврическом дворце, рассказывается в анекдоте, князь Потемкин в сопровождении Левашова и князя Долгорукова проходил через уборную комнату мимо ванны. «Какая прекрасная ванна!» — сказал Левашов. «Если берешься ее всю наполнить (это в письменном варианте, а в устном тексте значится другое слово), я тебе ее подарю», — сказал Потемкин. Левашов обратился к Долгорукову, который слыл большим обжорою: «Князь, не хотите ли попробовать пополам?»

О хлебосольстве и гостеприимстве Потемкина рассказывали легенды. Однажды Потемкин пригласил к себе на обед какого-то мелкого чиновника, а после обеда спросил его, доволен ли тот. И услышал в ответ смиренное: «Премного благодарствую, ваше сиятельство, все видал-с». Дело в том, что в то время в богатых домах было принято подавать блюда «по чинам», а приглашенных было так много, что сидевшие на «нижнем» конце стола зачастую так и не дожидались еды и «созерцали лишь пустые тарелки».

Если верить фольклору, Потемкин, достигнув высокого общественного положения, никогда не забывал о людях, с которыми провел юные годы. Согласно одному историческому анекдоту, однажды дьячок, у которого Потемкин в детстве учился читать и писать, состарившись и сделавшись неспособным исполнять службу, приехал в Петербург просить у князя работу. «Так куда же тебя приткнуть?» — задумался князь. «А уж не знаю, сам придумай», — ответил дьячок. «Трудную, брат, ты мне задал задачу. Приходи завтра, а я между тем подумаю». На другой день, проснувшись, светлейший вспомнил о своем старом учителе и велел его позвать. «Ну, старина, нашел я для тебя отличную должность. Знаешь Исаакиевскую площадь?» — «Как не знать; и вчера, и сегодня через нее к тебе тащился». — «Видел Фальконетов монумент Петра Великого?» — «Еще бы!» — «Ну так сходи же теперь, посмотри, благополучно ли он стоит на месте, и сейчас мне доложи». Дьячок в точности исполнил его приказание. «Ну что?» — спросил Потемкин, когда он возвратился. «Стоит, ваша светлость». — «Ну и хорошо. А ты за этим каждое утро наблюдай да аккуратненько мне доноси. Жалованье тебе будет производиться из моих доходов. Теперь можешь идти домой». Дьячок до самой смерти исполнял эту обязанность и умер, благословляя Потемкина.

Умер Потемкин неожиданно, на одной из дорог вблизи Николаева. Прах его покоится в Херсоне, в склепе Святой Екатерины. Говорят, Екатерина, узнав о его кончине, расплакалась. А затем, когда успокоилась, села за письмо одному из своих корреспондентов. Она сообщала о смерти своего любимца: «Он имел необыкновенный ум, нрав имел горячий, сердце доброе; глядел волком и потому не был любим, но, давая щелчки, благодетельствовал даже врагам своим. Трудно заменить его; он был настоящий дворянин, его нельзя было купить».

В январе 1787 года Екатерина II начала свое знаменитое путешествие по России из Петербурга в Крым. Подготовкой поездки занимался Потемкин. К путешествию готовились два с половиной года. От Петербурга до Киева было выстроено 76 станций, на каждой из которых держали по 550 сменных лошадей. На всех станциях строились дворцы и триумфальные арки. Вдоль дороги «ликовали крестьяне в пристойной одежде». Среди них «не было больных и увечных». На всем пути следования разводили огромные костры «для рассеивания мрака». В истории все это осталось под названием «Потемкинских деревень», как синонима показного благополучия. Досадно, что, кроме этого, широкому читателю в связи с именем Потемкина мало что известно.

2

Истории, описанные выше, происходили на фоне трех драматических разделов Польши в 1772, 1793 и 1795 годах, в результате которых ее восточные и центральные части вошли в состав России. Вместе с тем эти события обусловили появление большого количества поляков в Петербурге. Студенты и ремесленники, банкиры и предприниматели, фабричные рабочие и светские баловни устремились в столицу за образованием, за работой, за богатством и развлечениями.

Среди русской аристократии вошли в моду смешанные браки. Исторические объяснения этому коренились едва ли не в самом зародыше русско-польских взаимоотношений. Дело в том, что в 988 году Русь приняла крещение от Греческой церкви, тогда как крещение Польши произошло на полтора десятилетия раньше от Римской церкви, а Россия всегда стремилась вывести свои генеалогические корни не из архаичной Древней Греции, но из имперского цезарианского Рима. Родственная связь с поляками в представлении русской знати делала этот процесс более легитимным. Идея «Третьего Рима» на протяжении столетий будоражила голубую кровь русской аристократии.

Впрочем, не обходилось и без подлинных любовных и даже жертвенных отношений. Так, наместник царя в Польше, брат Александра I великий князь Константин Павлович ради брака с графиней Жаннеттой Грудзинской отказался от претензий на русский престол, что, кстати, стало прямой причиной драматического междуцарствия в декабре 1825 года и непосредственным поводом к выступлению декабристов на Сенатской площади в Петербурге.

Но вернемся к непосредственной теме нашего очерка. В 1824 году в Петербурге впервые появился выдающийся польский поэт Адам Мицкевич. За принадлежность к тайному молодежному обществу он был выслан царскими властями из Литвы, где в то время проживал. В столице Мицкевич ожидал определения дальнейшего места службы в глубинных районах России.

Мицкевич родился в белорусском местечке Заосье близ Новогрудка. По отцу он происходил из рода обедневшего шляхтича Миколая Мицкевича, служившего адвокатом. Мать поэта происходила из семьи крещеных евреев.

В Петербурге Мицкевич сблизился с А. С. Пушкиным. О первой встрече двух великих национальных поэтов сохранился забавный анекдот: Пушкин и Мицкевич очень желали познакомиться, но ни тот, ни другой не решались сделать первого шага к этому. Однажды им обоим случилось быть на балу в одном доме. Пушкин увидел Мицкевича, идущего ему навстречу под руку с дамой. «Прочь с дороги, двойка, туз идет!» — сказал Пушкин, находясь в нескольких шагах от Мицкевича, который тотчас же ему ответил: «Козырная двойка простого туза бьет». Оба поэта кинулись друг к другу в объятия и с тех пор сделались друзьями.

На самом деле Пушкин впервые встретился с Мицкевичем осенью 1826 года в Москве, на вечере, устроенном москвичами по случаю его приезда в Первопрестольную. Мицкевич выступал с импровизацией. Вдруг Пушкин вскочил с места и, восклицая: «Какой гений! Какой священный огонь! Что я рядом с ним?», бросился Мицкевичу на шею и стал его целовать. Добавим, что Пушкин впоследствии описал эту встречу в «Египетских ночах». По утверждению специалистов, портрет импровизатора в повести «во всех подробностях соответствует внешности Мицкевича».

Но отношение Мицкевича к Петербургу было последовательно отрицательным. В этом городе он видел столицу государства, поработившего его родину и унизившего его народ.

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана,

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

Или:

Все скучной поражает прямотой,

В самих домах военный виден строй.

Или:

Кто видел Петербург, тот скажет, право,

Что выдумали дьяволы его!

И хотя Мицкевич хорошо понимал различие между народом и государством, свою неприязнь к Петербургу ему так и не удалось преодолеть. А вместе с Петербургом он ненавидел и Россию, которую тот олицетворял. Говорят, когда он на пароходе покидал Петербург, то, находясь уже в открытом море, «начал со злостью швырять в воду оставшиеся у него деньги с изображением ненавистного русского орла».

Еще более эта ненависть углубилась после жестокого подавления польского восстания 1830–1831 годов. Пушкинское стихотворение «Клеветникам России» он расценил как предательство. В такой оценке Мицкевич был не одинок. Пушкина осудили многие его друзья. Например, Вяземский в письме к Елизавете Михайловне Хитрово писал: «Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности; но у Поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать». У Вяземского, вероятно, были какие-то основания так говорить. До сих пор некоторые исследователи считают, что «Клеветникам России» Пушкин «написал по предложению Николая I» и что первыми слушателями этого стихотворения были члены царской семьи.

Между тем позиция Пушкина по польскому вопросу была на редкость последовательной. Он резко осуждал польский сейм за отстранение Романовых от польского престола и, перефразируя римского сенатора Катона, который каждую свою речь заканчивал словами: «Карфаген должен быть разрушен», говорил: «Варшава должна быть разрушена».

В это время Мицкевич уже жил за границей. С Пушкиным больше никогда не встречался. Однако на протяжении всей своей жизни сохранил искренне восторженное отношение к Пушкину как к великому русскому поэту.

Поэтому совершенно естественной выглядит легенда о том, что, едва узнав о трагической гибели русского поэта, Мицкевич, живший в то время в Париже, послал Дантесу вызов на дуэль, считая себя обязанным драться с убийцей своего друга. Если Дантес не трус, будто бы писал Мицкевич, то явится к нему в Париж.

Мы не знаем, чем закончилась эта история и был ли вообще вызов, но то, что эта легенда характеризует Мицкевича как человека исключительной нравственности и порядочности, несомненно.

Среди польских друзей Пушкина заметное место занимают графы братья Михаил и Матвей Виельгорские. Они были сыновьями польского посланника при екатерининском дворе в Петербурге. При Павле I Михаил Виельгорский, «гениальнейший дилетант», как характеризовали его практически все современники, слыл одним из самых заметных представителей пушкинского Петербурга. Он был отмечен знаком высшего расположения императора. Вместе со своим братом он был пожалован в кавалеры Мальтийского ордена. Виельгорский был широко известным в масонских кругах Петербурга «рыцарем Белого Лебедя» и состоял «Великим Субпрефектом, Командором, а в отсутствие Великого Префекта правящим капитулом Феникса». В его доме проходили встречи братьев-масонов ордена.

Кроме масонских собраний, Виельгорские устраивали регулярные музыкальные и литературные вечера. В их салоне бывали Гоголь, Жуковский, Вяземский, Пушкин, Глинка, Карл Брюллов и многие другие представители русской культуры того времени. Дом его на углу Михайловской площади (ныне площадь Искусств) и Итальянской улицы в Петербурге называли «Ноев ковчег». Многие произведения литературы, если верить преданиям, увидели свет исключительно благодаря уму, интуиции и интеллекту Михаила Юрьевича. Рассказывают, что однажды он обнаружил на фортепьяно в своем доме оставленную случайно Грибоедовым рукопись «Горя от ума». Автор комедии к тому времени еще будто бы не решился предать ее гласности, тем более отдать в печать. И только благодаря Виельгорскому, который «распространил молву о знаменитой комедии» по Петербургу, Грибоедов решился ее опубликовать.

Известно также предание о том, что, склонный к мистике, старый масон Михаил Виельгорский поведал Пушкину историю об ожившей статуе Петра, которая так поразила поэта, что не давала ему покоя вплоть до известной осени 1833 года, когда в болдинском уединении была наконец создана поэма «Медный всадник».

Среди литературных знакомых Пушкина числилась и такая одиозная фигура XIX столетия, как Фаддей Булгарин. В литературном Петербурге их вместе с его соиздателем Николаем Гречем иначе как «Братья-разбойники» не называли. Происхождение этого коллективного прозвища фольклорная традиция связывает с Пушкиным. Будто бы однажды на одном обеде, увидев цензора Семенова, сидящего между Гречем и Булгариным, Пушкин воскликнул: «Ты, Семенов, точно Христос на Голгофе». Известно, что, согласно библейской версии, Христос был распят вместе с двумя разбойниками и его крест находился как раз посередине.

Вторая их кличка среди петербургских литераторов была «Грачи-разбойники». Николай Иванович Греч в течение десяти лет служил в петербургском цензурном комитете, а Булгарин, до 1825 года исповедовавший весьма демократические либеральные взгляды, после восстания декабристов занял откровенно верноподданническую охранительскую позицию и заслужил в Петербурге славу беспринципного литературного осведомителя пресловутого Третьего отделения.

Пушкин глубоко презирал Булгарина именно за это. Он хорошо знал ему цену. Если верить воспоминаниям современников, то однажды, с присущим ему ядовитым сарказмом, Пушкин сказал о Булгарине, что «где-нибудь в переулке он с охотою с ним встретится, но чтоб остановиться и вступить с ним в разговор на улице, на видном месте, на это он — Пушкин — никогда не решится». Известна убийственная эпиграмма на Булгарина. Считается, что она принадлежит Пушкину. Ее со смаком повторял весь читающий Петербург:

К Смирдину как ни придешь,

Ничего не купишь,

Иль Сенковского найдешь,

Иль в Булгарина наступишь.

Правда, Владимир Соллогуб иначе смотрит на авторство этого блестящего шедевра. Он вспоминает, как однажды они вместе с Пушкиным зашли в книжную лавку Смирдина. «Я, — пишет Соллогуб, — остался у дверей и импровизировал эпиграмму:

Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь.

Лишь Сенковского найдешь.

Эти четыре стиха я сказал выходящему Александру Сергеевичу, который с необыкновенной живостью закончил:»

Иль в Булгарина наступишь.

Биография Булгарина путана, полна приключений и окрашена в авантюрные тона скандальной беспринципности. Он был сыном польского шляхтича. Учился в Петербургском сухопутном шляхетском корпусе. Служил в Уланском полку и в 1806–1807 годах воевал против Наполеона. Затем был уволен из армии «вследствие плохой аттестации». После этого перебрался в Париж и вступил в Польский легион войск Наполеона. В его составе участвовал в походе на Россию. Был взят в плен русскими войсками. После войны жил в Польше и Литве.

В Петербург Булгарин приехал в 1819 году из Варшавы. В 1822 году начал издательскую деятельность, а с 1825 года совместно с Гречем издавал частную литературно-политическую газету исключительно реакционного толка «Северная пчела», которую Николай I в минуты откровенности называл «моя газета».

Булгарин был неплохим журналистом, но в литературной среде его презирали за беспринципность и сотрудничество с властями. В России это всегда отдавало дурным запахом. Рассказывают, как во время одного магнетического сеанса, до которых был весьма охоч тогдашний Петербург, некая ясновидящая вдруг прервала свои ответы на вопросы и, задыхаясь от волнения, проговорила: «Остановите, не впускайте! Сюда по лестнице подымается дурной, нехороший человек. У него железный ключ в кармане. Мне тяжело! Мне больно! Не пускайте, не пускайте!» Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в залу влетел, запыхавшись, опоздавший к началу сеанса Булгарин. Публика взорвалась от хохота. «Фаддей! У тебя есть ключ в кармане?» — спросил его присутствовавший здесь Греч. «Конечно, — ответил Булгарин, — ключ от моего кабинета у меня в кармане». И Фаддей Венедиктович вытащил из кармана большой железный ключ. Публика замерла и оцепенела. Тут же нашлись несколько человек, которые попросили Булгарина удалиться.

Если это не было заранее подготовленной мистификацией, то этот эпизод неплохо характеризует отношение петербуржцев к Булгарину.

Редакция «Северной пчелы» находилась на Мойке, в доме № 92, принадлежавшем Гречу. Здесь же размещалась и типография. Дом был открытым для всего, как тогда говорили, театрального, художественного и литературного мира Петербурга. Особенно многолюдны были «четверги», устраиваемые Гречем. В историю петербургской культуры дом вошел под именем «Гречев дом».

Николай Иванович Греч, в отличие от своего соиздателя, никогда не опускался до откровенного «литературного разбоя». Со многими собратьями по перу, в том числе с Пушкиным, он оставался корректен и сумел сохранить дружеские отношения.

Острие же демократической критики в основном было направлено на Булгарина. Следы этой борьбы сохранились в фольклоре. Однажды в Никольском соборе во время отпевания писателя Н. А. Полевого Булгарин хотел ухватиться за ручку гроба. Но актер В. А. Каратыгин оттолкнул его, сказав при этом: «Уж ты довольно поносил его при жизни». С легкой руки Пушкина, Булгарина называли Видоком, по имени знаменитого французского сыщика. Известен анекдотический случай, когда в газетах было объявлено о продаже в книжных лавках литографированного портрета этого пресловутого француза. Некоторое время покупателям выдавалось изображение Булгарина.

Из истории известно, как прадед Пушкина Ганнибал появился в России. Русский посланник в Константинополе Савва Рагузинский в 1705 или 1706 году прислал приобретенного им на рынке рабов ребенка в подарок Петру I. Правда, в пушкинском Петербурге бытовала злая легенда о том, что Ганнибал был куплен Петром у пьяного английского матроса за бутылку рома. Известно, что эта легенда стала предметом яростного, ожесточенного литературного спора между Пушкиным и Булгариным. В ответ на бесцеремонный выпад последнего Пушкин ответил стихами, в которых вывел этого литературного фискала и доносчика под именем Видока Фиглярина. Все в этом прозвище было убийственным. Имя полностью совпадало с фамилией французского сыщика Эжена Франсуа Видока, а фамилия была умело произведена от фигляра, то есть грубого, жалкого шута, и по созвучию полностью соотносилась с фамилией Булгарина.

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

Со временем сарказм писательской братии по отношению к Булгарину смягчился, а после смерти литератора и вообще превратился в легкую иронию. Рассказывают, что однажды в Пушкинский Дом пришел бедно одетый старик с просьбой помочь ему. «Кто же вы?» — вежливо спросили его. «Я тесно связан с Александром Сергеевичем Пушкиным». — «Каким же образом?» — «Я являюсь праправнуком Фаддея Булгарина», — нимало не смущаясь, ответил тот.

3

Заметный след оставили представители польской диаспоры в петербургской архитектуре и градостроении второй половины XIX — начале XX века. Авторитетнейший справочник «Архитекторы-строители Санкт-Петербурга» Б. М. Кирикова перечисляет адреса 19 зданий и сооружений, построенных академиком архитектуры Марианом Станиславовичем Лялевичем только в Петербурге, а ведь он строил и в Польше, и в Финляндии. Среди его построек широко известны корпуса Сытного рынка и Дом городских учреждений на Кронверкском проспекте.

Оба проекта Лялевич реализовывал совместно с другим академиком архитектуры — поляком по происхождению и его тезкой Марианом Мариановичем Перетятковичем, который на рубеже веков также пользовался широкой известностью в Петербурге. Среди его построек церковь Нотр-Дам де Франс в Ковенском переулке, Дом страхового общества «Саламандра» на Гороховой улице, храм-памятник русским морякам, погибшим в войне с Японией, более известный в народе как Спас на водах, взорванный при советской власти и ныне находящийся в списке памятников истории и культуры, подлежащих восстановлению.

Особенно известен Перетяткович сотрудничеством со своими соотечественниками — варшавскими банкирами Вавельбергами. В середине XIX века Вавельберги учредили отделение банка в Петербурге. Отделение находилось на Невском проспекте, 25. К началу XX века, когда руководство банкирским домом взял на себя почетный потомственный гражданин Петербурга, купец 1-й гильдии, выпускник Петербургского университета Михаил Ипполитович Вавельберг, финансовые успехи фирмы поставили ее в один ряд с крупнейшими банкирскими домами России.

В 1912 году на одном из самых престижных участков Петербурга, на углу Невского проспекта и Малой Морской улицы, М. И. Вавельберг возводит специальное здание для банка. Конкурс на строительство выиграл молодой в то время архитектор М. М. Перетяткович. Это величественное сооружение, облицованное мощными блоками темного, грубо обработанного гранита, ставшее одной из архитектурных жемчужин Невского проспекта, выполнено в стиле итальянских дворцов эпохи Возрождения. В Петербурге его прозвали «Дворец дожей», «Персидский дом» или «Денежное палаццо». Но в истории петербургской архитектуры он остался под именем своего владельца: «Дом Вавельберга». За строительство этого здания Перетяткович получил звание академика архитектуры.

Сохранилась легенда о том, как богатый и немногословный банкир принимал дом. Он долго водил архитектора по многочисленным помещениям, лестницам, коридорам и переходам и, не найдя к чему придраться, в конце концов остановился у входных дверей. Долго молчал, глядя на бронзовую табличку с надписью: «Толкать от себя». Потом повернулся к строителям и назидательно проговорил: «Это не мой принцип. Переделайте на „Тянуть к себе“».

Заметную роль в петербургском градостроении сыграл выпускник Виленского университета и Петербургского института корпуса инженеров путей сообщения польский инженер Станислав Валерианович Кербедз. Героем петербургского городского фольклора он стал благодаря длившейся более семи лет беспримерной эпопеи строительства первого в Петербурге постоянного моста через Неву.

Как известно, целых полтора столетия Нева не знала постоянных переправ с одного берега на другой. Петр I, мягко выражаясь, мостостроение не поощрял. Приучая петербуржцев к воде, он разрешал строить мосты только в исключительных случаях — при прокладке дорог через ручьи и протоки. Сообщение же с островами дельты Невы летом осуществлялось только лодками и паромами, которые в Петербурге назывались «самолетами». В XVIII веке в ходу был даже слоган: «На другой берег самолетом». После смерти Петра в городе появились наплавные, или плашкоутные, мосты, которые вполне устраивали петербуржцев. Строительство же постоянных мостов считалось делом дорогостоящим, хлопотным и необязательным.

Первый постоянный мост по проекту Станислава Кербедза начали возводить в 1843 году. Строительство моста действительно оказалось трудным и необычным. Далеко не все верили в благополучное его окончание. В те годы умы столичных обывателей занимало строительство одновременно трех грандиозных сооружений: Исаакиевского собора, Благовещенского моста и Московской железной дороги. С легкой руки известного острослова Александра Сергеевича Меншикова, ироничные петербуржцы любили повторять: «Достроенный собор мы не увидим, но увидят дети наши, мост мы увидим, но дети наши не увидят, а железной дороги ни мы, ни дети наши не увидят».

Подтверждение этих настроений мы находим в городском фольклоре. Рассказывали, что Николай I, зная о характере стройки, распорядился повышать Кербедза в звании за каждый удачно возведенный пролет моста. Узнав об этом, Кербедз, как уверяют злые языки, тут же пересмотрел проект в пользу увеличения количества пролетов. Так это или нет, проверить невозможно, однако известно, что, начав возведение моста в скромном чине капитана, Кербедз закончил его в звании генерала.

Любопытна дальнейшая судьба Благовещенского моста. К 1930-м годам мост, который в то время назывался мостом Лейтенанта Шмидта, исправно прослуживший более восьмидесяти лет, требовал коренной реконструкции. Реконструкцию поручили одному из крупнейших специалистов в области мостостроения Григорию Петровичу Передерию. Однако Передерий предложил не столько реконструкцию, сколько полную перестройку моста. Точнее, это было вообще возведение нового моста на старых опорах, с центральным разводным пролетом, вместо существовавшего бокового, со стороны Васильевского острова. Даже во внешнем оформлении были сохранены только прежние перильные ограждения. Тогда-то и родился в Ленинграде беззлобный каламбур, до сих пор сохранившийся в арсенале городского фольклора: «Передерий передерил». Впрочем, и старый мост Кербедза продолжает служить до сих пор. Его пролеты перевезли в Тверь и перекинули через Волгу.

Для полного представления о деятельности Кербедза в Петербурге следует сказать, что с 1872 года он возглавлял комитет по устройству Петербургского и Кронштадтского портов. Тогда же под его руководством был разработан окончательный проект знаменитого Морского канала по дну мелководной Невской губы от внешнего рейда Кронштадта до Морского порта на Гутуевском острове в Петербурге.

Последние годы жизни Кербедз провел в Варшаве. Там же он умер и похоронен на кладбище Повонзки.

Говоря о вкладе поляков в историю Петербурга, нельзя не вспомнить о почетном члене Академии наук и почетном гражданине Петербурга, известном путешественнике и исследователе Средней Азии Николае Михайловиче Пржевальском.

Пржевальский принадлежал к старинному польскому шляхетскому роду. Его дальним предком был воин Великого княжества Литовского Карнила Перевальский, отличившийся в Ливонской войне. Серебряные лук и стрела на красном поле, изображенные на родовом гербе Пржевальских, были дарованы за воинские подвиги в сражении с русскими войсками при взятии Полоцка армией Стефана Батория. Это, впрочем, не помешало Пржевальскому по окончании академии отправиться добровольцем в Польшу для участия в подавлении польского восстания. В 1863 году он был произведен в поручики и занял должность преподавателя истории и географии в Варшавском юнкерском училище.

Героем петербургского городского фольклора Пржевальский стал благодаря своему удивительному внешнему сходству с И. В. Сталиным. Причем интересно, что заметили это сходство только после смерти вождя всех народов и покровителя всех путешественников в 1953 году, хотя памятник Н. М. Пржевальскому стоит в Адмиралтейском саду с 1892 года. Это и понятно. Изображения вождя, еще совсем недавно тиражируемые в миллионах экземплярах на бумаге, холсте, в камне и бронзе, начали постепенно исчезать с улиц и площадей Ленинграда. А тут, в самом центре, на видном месте, и так похож.

И родилась одна из самых невероятных ленинградских легенд. Будто бы однажды, путешествуя по Средней Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной Георгиевной, будущей матерью Сталина, и осчастливил ее, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка. Поди проверь. Но вот уже многие годы у основания памятника великому путешественнику появляются букетики цветов. Говорят, их приносят пожилые женщины — верные и твердые последовательницы Сталина.

Смущает только верблюд у подножия памятника. Карликового роста, прилегший отдохнуть на землю, он кажется случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Таким, впрочем, он казался и при установке памятника. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще тогда указывало городским властям на нецелесообразность образа «корабля пустыни» в непосредственной близости с морским символом Петербурга — Адмиралтейством. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества. На настойчивые вопросы все тех же туристов: «А верблюд-то почему?» — современные молодые экскурсоводы могут ответить: «А это символ долготерпения русского народа». И рассказывают легенду о каком-то придурковатом полковнике, который в 1950-х годах, проходя Александровским садом к Главному штабу, у памятника Пржевальскому переходил на строевой шаг и отдавал честь великому путешественнику.

4

Отдельной главой в истории русской культуры следует отметить особый вклад поляков в развитие петербургской школы балета, немыслимого без всемирно известных имен Матильды Кшесинской и Вацлава Нижинского.

Ведущая балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская, о которой современники говорили столь же восторженно, сколь и неприязненно, на самом деле на рубеже XIX и XX веков была наиболее яркой звездой петербургского балета. Она происходила из широко известной в Европе театральной семьи. Дед Матильды Феликсовны был знаменитым скрипачом, которого современники сравнивали с самим Паганини, отец — танцовщиком, а мать — актрисой. Балериной была и старшая сестра Матильды Юлия, закончившая балетную школу раньше Матильды. Благодаря этому семейному обстоятельству злые языки издевательски называли Матильду «Кшесинской Второй». По аналогии, но в противоположность высокому официальному статусу ее любовника Николая Второго.

Между тем на выступления Матильды Кшесинской сходился буквально «весь Петербург». Но бурные, неистовые аплодисменты восхищенной ее мастерством и дарованием театральной публики не могли скрыть от петербургской молвы ее вздорного характера обыкновенной, но весьма изощренной интриганки. Директор Императорских театров В. А. Теляковский писал о Кшесинской как о «нравственно нахальной, циничной, наглой балерине, живущей одновременно с двумя великими князьями». А сама Кшесинская этого не только не скрывала, но при всяком удобном случае этим обстоятельством пользовалась. Не случайно вместе с прозвищами Королева Пуантов и Великолепная Матильда в Петербурге ее называли Мадам Эпатаж, Самодержавный Каприз и Царская Ведьма.

При этом не надо сбрасывать со счета и другие легенды, несколько по иному характеризующие великую балерину. Рассказывают, что когда один из великих князей, в то время наследник престола Николай Александрович однажды предложил Матильде Кшесинской руку и сердце, то та решительно отказалась, хорошо понимая, что в этом случае будущему императору «вместо родительского престола пришлось бы удовольствоваться лишь троном царя Польского». И вопреки тому, что о ней говорили в петербургском «свете» и за кулисами Мариинского театра, принять такую жертву Матильда якобы отказалась.

Известно, что у Матильды Кшесинской была любимая племянница Целина. Девочку можно видеть на многих фотографиях из семейного альбома балерины рядом с Матильдой. Если верить городским сплетням, то Целина вовсе не племянница, а ее собственная дочь от Николая II. В качестве доказательства биографы балерины приводят многочисленные временные и хронологические совпадения.

В 1904–1906 годах в Петербурге по проекту модного в то время архитектора, одного из наиболее ярких представителей петербургского модерна А. И. Гогена Кшесинская построила особняк. Здание поражало современников утонченной роскошью и сдержанным уютом интерьеров, свободной внутренней планировкой помещений и живописной асимметричностью наружной композиции, смелым и неожиданным сочетанием новых и традиционных отделочных материалов.

Несмотря на то, что историкам известен документ, согласно которому Матильда Кшесинская внесла 88 тысяч рублей собственных денег на строительство особняка, в Петербурге до сих пор живет легенда о том, что Николай II, будучи уже императором, одаривал свою прекрасную фаворитку многочисленными особняками. Один из них будто бы находился в Крыму, другой — под Петербургом и, наконец, третий — напротив Зимнего дворца на Петербургской стороне. Между Зимним дворцом и особняком Кшесинской будто бы существовал даже подземный ход. Надо сказать, что некоторая доля правды в этих сплетнях все же была. Во-первых, по оценке современных историков, в начале XX века строительство такого особняка должно было стоить не менее одного миллиона рублей, что вряд ли было по силам балерине императорского театра, даже если она и была Кшесинской. И во-вторых, в Петербурге был хорошо известен другой особняк, на Английском проспекте, 18, который монарх и в самом деле подарил Матильде Феликсовне.

Судьба особняка Кшесинской была типичной для советского периода отечественной истории. В апреле 1917 года в него въехали большевики. В особняке разместился Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как ее называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского генерального штаба для организации революционного переворота в России. Между прочим, через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад зарыли не большевики, а сама Матильда Кшесинская перед бегством из Петрограда.

В 1909–1910 годах рядом с особняком балерины, на участке № 4 по Большой Дворянской улице архитектор Р. Ф. Мельцер построил особняк для известного промышленника и торговца, владельца лесопильных заводов, члена совета петербургского учетного и ссудного банков В. Э. Брандта. Исключительно близкое соседство особняка Брандта с особняком Матильды Кшесинской, построенным в тот же период, породило в Петербурге легенду об интимной связи владельцев обоих особняков. Особенной популярности легенды среди обывателей способствовал бронзовый барельеф на стене особняка Брандта перед боковым входом в дом балерины. Огромный, размером чуть ли не в дверной проем барельеф изображает молодого человека в охотничьем костюме и юную даму с большим католическим крестом на груди. Кавалер приглашает даму войти в дом. В изображенных легко узнавались хозяева обоих особняков, тем более что между зданиями, ныне отделенными друг от друга глухой каменной стеной, в прошлом, говорят, существовала калитка. Изображение было столь реалистичным, что домыслить недостающее было делом нехитрым. С известной долей условности этот чудом сохранившийся до нашего времени барельеф можно считать своеобразным памятником Кшесинской.

В феврале 1917 года Матильда Кшесинская покинула Петроград и поселилась в Европе. Она была потрясена крушением монархии, которой была искренне предана. Не только по убеждениям, но и по любви к двум великим князьям — Сергею Михайловичу, от которого родила сына, впоследствии усыновленного Андреем Владимировичем и ставшего Владимиром Андреевичем, и Андрею Владимировичу, с которым в 1921 году вступила в брак. С 1920 года жила во Франции. Там она пристрастилась к игре в рулетку. В память о печальных событиях 1917 года ставила только на цифру 17, за что французы ее так и прозвали — Мадам Дизсептьем (dix-sept — семнадцать).

Кшесинская прожила долгую жизнь и скончалась в 1971 году во Франции, в возрасте 99 лет, не дожив нескольких месяцев до своего столетия. Покоится русская балерина Матильда Кшесинская на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем под фамилией Романовская-Красинская. С добавлением: «заслуженная артистка императорских театров Кшесинская». Первая часть ее двойной фамилии происходит от фамилии великого князя Андрея Владимировича Романова, с которым она вступила в брак в 1921 году, вторая — от графов Красинских. По семейному преданию, от них ведут свой род Кшесинские.

Не меньшей славой в балетном мире пользовался и Вацлав Нижинский, «Гений балета», как его окрестили современники. Особенной известностью пользовались его знаменитые «зависания в воздухе», благодаря чему его прозвали Летающим Человеком. Из Мариинского театра Нижинского уволили из-за разразившегося скандала после того, как он решил станцевать в балете «Жизель» в короткой рубашке и трико без обязательных в то время обычных бархатных штанов до колен. Вызывающий наряд танцора буквально шокировал публику. С тех пор он стал танцевать только в труппе Дягилева, гастролировавшей в Европе. Впрочем, согласно одной из легенд, скандал спровоцировал сам Дягилев, предварительно договорившись с Нижинским. Согласно другой — Нижинского изгнали из театра по настоянию царской семьи, которая таким образом выразила свое монаршее неудовольствие любовной связью танцовщика с Дягилевым.

Так или иначе, слава, доставшаяся России после «Русских сезонов» Сергея Дягилева, в значительной мере возникла благодаря великому артисту балета Вацлаву Нижинскому. Нижинский умер в Лондоне неизлечимо больным человеком. Прах его был перевезен в Париж и захоронен на кладбище Монмартр.

К 100-летию «Русских сезонов» в Варшаве, в фойе Большого театра была установлена бронзовая скульптура Вацлава и Брониславы Нижинских в образе Фавна и Нимфы, исполненная русским скульптором Геннадием Ершовым.

В 1906 году в Петербурге родился один из величайших композиторов XX века Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Его дед, поляк по происхождению Болеслав Петрович Шостакович, по делу о покушении на Александра II был осужден на ссылку в Сибирь. Там он женился на сибирячке, в результате чего родился отец будущего композитора Дмитрий Болеславович.

В 1923 году Дмитрий Дмитриевич Шостакович окончил Петербургскую консерваторию. Из раннего фольклора о нем известна легенда, как по окончании представления пьесы Владимира Маяковского «Клоп» на сцену одновременно вышли маленький, щуплый, никому не известный автор музыки Шостакович и могучий, огромного роста, знаменитый поэт. Раскланявшись с публикой, Маяковский великодушно протянул Шостаковичу два пальца. И в ответ на глазах изумленной публики композитор, похоже, сам не понимая, что делает, подал поэту свой едва заметный мизинец. Говорят, после этого Шостакович чуть ли не две недели пролежал в нервной горячке.

Похоже, что серьезных сомнений в его гениальности не было ни у кого. И не только у преподавателей и друзей молодого композитора, но и у него самого. Не зря его называли «Современным Бетховеном». В 1924 году, сразу после переименования Петрограда в Ленинград, если верить фольклору, Шостакович воскликнул: «Значит, когда я умру, город могут назвать Шостаковичградом?» Понятно, что это выглядело не более чем юношеской реакцией на очередную потерю Санкт-Петербургом своего исторического имени, но все-таки… Шостакович не мог не догадываться о своей будущей роли в музыкальной культуре страны. Сохранился характерный анекдот: Шостакович стоит в очереди в гастрономе «Елисеев». К нему подходит алкоголик и спрашивает: «Третьим будешь?» Композитор отвечает: «Только первым». — «Тоже неплохо», — в тон ему говорит алкоголик.

Между тем легко увидеть довольно сдержанное, если не сказать, ироническое отношение молодого Шостаковича не только к вождю мирового пролетариата, но и к советской власти как таковой. По свидетельству очевидцев, он любил подшучивать над культом Ленина, царившим в большевистской России. Известно, что Владимира Ильича Ленина в Советском Союзе называли по отчеству. Отчеству придавали значение имени. В Ленинграде был Дом культуры имени Ильича и даже переулок Ильича. У Шостаковича это, видимо, вызывало раздражение. «Люблю музыку Ильича, — иногда восклицал он и, выдержав паузу, добавлял: — Петра Ильича Чайковского, разумеется». Известно, что Мравинский и Шостакович называли друг друга «братьями по дням», намекая на название запрещенной в Советском Союзе книги И. А. Бунина «Окаянные дни», в которой писатель воспринимал революцию как национальную катастрофу.

Об отношении Шостаковича к властям предержащим можно судить по маленькой хитрости, которую позволял себе композитор. Известно, что он был одним из тех, кто практически всегда подписывал коллективные письма против своих собратьев по искусству. Но, как утверждает фольклор, делал это весьма своеобразно. Брал лист с текстом, переворачивал его вверх ногами и только тогда ставил подпись. После знаменитых постановлений ЦК по вопросам культуры Шостакович долго не мог прийти в себя. «Я ему завидую», — говорил он о погибшем Михоэлсе.

Даниил Гранин рассказывает историю, случившуюся с военным дирижером и композитором, по совместительству служившим в ЦК партии музыковедом, Павлом Ивановичем Апостоловым. Апостолов люто ненавидел Шостаковича. Он был автором всех разгромных статей о его музыке в партийной печати и разделов, посвященных музыке, в постановлениях по вопросам культуры, выходивших от имени ЦК партии. Без яростной злобы в адрес Шостаковича в них не обходилось. Об этом все знали и старались внимательно следить за их случайными пересечениями на музыкальных спектаклях и концертах. Однажды во время исполнения в Москве симфонии Шостаковича вдруг из первых рядов поднялся человек и направился к выходу из зала. Увлеченная музыкой публика не придала этому значения. Но когда симфония окончилась и двери распахнулись, все увидели на полу мертвое тело Апостолова. В толпе пронесся мистический шепот: «Возмездие, вот оно, возмездие».

Травля Шостаковича была повсеместной и изощренной. В январе 1936 года в газете «Правда» появилась редакционная статья «Сумбур вместо музыки» об опере Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», после чего поток грязи, вылитый на композитора, приобрел космические размеры. Дошло до того, что на арене цирка известный клоун Карандаш посадил за рояль свою собаку Кляксу. Клякса начинает бегать по клавиатуре. Выходит напарник клоуна: «Карандаш, что это вы делаете?» — «Ах, не обращайте внимания, это она играет новую симфонию Шостаковича».

Трагедии Ленинграда в годы Великой Отечественной войны Шостакович посвятил одно из лучших своих произведений — Седьмую («Ленинградскую») симфонию. Он писал ее, находясь в осажденном городе, вместе с ленинградцами мужественно перенося все ужасы первых месяцев блокады. 9 августа 1942 года симфония была впервые исполнена в Большом зале Ленинградской филармонии оркестром под управлением К. И. Элиасберга. Ленинградцы по достоинству оценили талант композитора. День исполнения симфонии они назвали «днем победы среди войны», а само исполнение — «залпом по Рейхстагу».

5

Социально-политическая активность поляков неожиданно сблизила такие отдаленные друг от друга географические территории, как Польша и Сибирь. Один за другим туда по приговорам судов отправлялись в ссылку, на каторгу и на поселение участники восстаний, политически неблагонадежные и просто недостаточно верноподданные граждане присоединенной к России Польши. Название Сибири, этой далекой и загадочно пугающей восточной части Российской империи, замелькало в анкетах, биографиях и жизнеописаниях многих деятелей культуры. Так что Дмитрий Шостакович был не единственным, о ком можно сказать: «родом из Сибири».

Отцом замечательного петербургского писателя Александра Степановича Грина был ссыльный поляк, потомственный дворянин, участник польского восстания 1863 года.

Биография Грина полна мистических тайн и фантастических загадок. В значительной степени это связано с тем, что он состоял членом партии эсеров и преследовался за антиправительственную агитацию. Его подлинная фамилия Гриневский. Впервые в Петербург Грин приехал в 1905 году, нелегально, хотя охранка о нем хорошо знала и тщательно следила за его передвижениями. В их отчетах он числится под кличкой Невский. Это была вторая часть его подлинной фамилии. Первая ее часть — Грин, которая на самом деле была гимназическим прозвищем будущего писателя, впоследствии превратилась в авторский псевдоним.

В 1906 году Грина арестовали и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда он сбежал и вернулся в Петербург, но в 1910 году был вновь арестован и на этот раз смог вернуться в столицу только в 1912 году.

В Петербурге его познакомили с Куприным, благодаря которому Грин вошел в литературные и издательские круги столицы. После революции жил в Доме искусств на Мойке. Виктор Шкловский вспоминает, что высокий, изможденный голодом, мрачный и тихий Грин был похож на «каторжника в середине срока». Здесь он начал активно писать и печататься. Здесь же родились и первые легенды о Грине. Так, по одной из них, он был сослан на каторгу в Сибирь не за свою революционную деятельность, а за то, что убил жену.

Другие легенды связаны с творчеством этого необыкновенного писателя. Заманчивый и великолепный фантастический мир, созданный им в своих повестях и рассказах, взбудоражил общественное мнение. Вскоре оно разделилось. Одни признавали его необычный творческий дар, другие говорили, что Грин никакой не писатель, а обыкновенный уголовник. Будто бы однажды ему удалось украсть сундук, набитый старинными английскими рукописями. Хорошо зная иностранные языки, он постепенно извлекал тексты из таинственного сундука, переводил их и выдавал за свои произведения.

Как бы то ни было, все единодушно признавали, что Грин — писатель глубоко петербургский. Его лучшие произведения «Алые паруса», «Крысолов», «Корабли в Лиссе» и другие могли быть написаны только в этом городе. И действительно, в волшебных городах с загадочными названиями Лисс и Зурбаган, созданных его творческим воображением, легко улавливается неповторимый аромат петербургской атмосферы, запах гранитных набережных Невы и близкое дыхание Финского залива. Это была необыкновенная страна Гринландия, жить в которой стремились многие поколения его благодарных читателей. Не случайно в Петербурге до сих пор живет весенняя примета. Юные выпускницы петербургских школ, беззаветно веруя в свое недалекое счастливое будущее, связывают свои судьбы и свои надежды с гриновскими алыми парусами, которые им удается увидеть в утренних грезах. В том числе и потому, что свято верят в романтическую легенду, будто прообразом прекрасной Ассоль стала жена Александра Степановича Грина Нина Николаевна.

В последние годы жизни Грин бедствовал. Его перестали печатать. Неоднократные просьбы о денежной помощи отклонялись. «Грин — наш идеологический враг, — заявила на заседании Союза писателей Лидия Сейфуллина. — Союз не должен помогать таким писателям! Ни одной копейки принципиально!» И вдруг неожиданно пришел перевод на 250 рублей. Сохранилась легенда, что причиной этому стала последняя шутка Грина. Будто бы он послал в Союз писателей телеграмму: «Грин умер вышлите двести похороны».

Одновременно с Грином в Доме искусств на Мойке, или ДИСКе, как его называли современники, жил поэт-символист, переводчик и мемуарист Владимир Алексеевич Пяст, «небольшой поэт, но умный и образованный человек», — как говорил о нем один из современников. Пяст в буквальном смысле слова вырос среди книг. Его мать имела прекрасную личную библиотеку, превращенную ею в общественную, доступную для всех желающих читальню.

Подлинная фамилия Пяста — Пестовский. Пяст — это псевдоним. Его появление связано с семейной легендой, согласно которой он является потомком старинного польского королевского рода Пястов, правивших в Польше с X по XIV век. Может, оно и так. Однако, по другим версиям, польской крови в жилах Пяста нет. По отцу он будто бы был прибалтийским немцем, а по матери — грузином.

Семейная легенда отложила известный отпечаток на характер поэта, что в известном смысле позволяет верить в ее достоверность. Он был гордым и заносчивым, как польский шляхтич, превыше всего ставил собственную независимость от людей и обстоятельств. Никогда ничего не просил. Некоторое время, живя в Доме искусств и в полном смысле слова страдая от голода, по ночам вышагивал по коридорам и громко читал стихи. Чтение напоминало «дикие возгласы», которые не давали покоя обитателям ДИСКа. «Безумный Пяст», — говорили о нем соседи по Дому искусств, пользуясь прозвищем, придуманным им самим. Запомнились его вечные клетчатые брюки, которые он носил бессменно зимой и летом. Среди его друзей и знакомых их называли «двухстопные пясты».

По свидетельству современников, его характер проявлялся во всем. Так, после появления в печати поэмы Александра Блока «Двенадцать», он, будучи лучшим другом поэта, перестал подавать ему руку и однажды отказался выступать вместе с Блоком на литературном вечере только потому, что в программе была объявлена поэма «Двенадцать».

Революцию Пяст не принял и не скрывал этого. Может быть, поэтому его несколько раз арестовывали и отправляли в ссылку. Последний раз сослали в Вологодскую губернию. Там он и умер, будто бы от рака. Впрочем, сохранилась одна непроверенная легенда о том, что гордый Пяст покончил жизнь самоубийством, застрелившись из пистолета.

6

В сюжете о Мицкевиче мы уже говорили об отношении поляков к России как к государству, поработившему их родину Польшу. В значительной степени именно этим обусловлено заметное участие поляков сначала в террористических актах, направленных на власть предержащих, а затем и в революционном движении. Так, в двух из восьми покушений на императора Александра II непосредственное участие принимали поляки. Одно покушение в Париже совершил Антон Березовский, а другое, приведшее к смерти императора, в Петербурге — Игнатий Гриневицкий. В советское время его именем был назван мост через канал Грибоедова, возле которого было совершено убийство. Это производило впечатление некоего убогого подобия памятника убийце рядом с величественным мемориальным храмом-памятником убитому императору.

Оба террористических акта считались местью поляков за подавление польского восстания 1863 года. Большевики к индивидуальному террору как к политической борьбе относились отрицательно. Однако это не помешало им после захвата власти организовать и возглавить массовый государственный террор. Теоретиком и практиком таких методов борьбы со своими классовыми и идеологическими врагами стал «пламенный революционер и верный ленинец» Феликс Эдмундович Дзержинский. Достаточно сказать, что именно ему молва приписывает инквизиторский тезис: «Если вы еще не сидите, то это не ваша заслуга, а наша недоработка» — и слова, будто бы сказанные им при назначении на пост председателя Чрезвычайной комиссии: «Право расстрела для ЧК чрезвычайно важно». Похоже, о такой возможности он мечтал с детства. Во всяком случае, сам он будто бы однажды признался: «Еще мальчиком я мечтал о шапке-невидимке, чтобы пробраться в Москву и уничтожить всех москалей».

В биографии Дзержинского есть еще одна довольно смутная страница, до сих пор порождающая многочисленные домыслы, версии и предположения. В юности, по одной из легенд, он случайно застрелил свою сестру Ванду. Так ли это, и если так, то как это могло в дальнейшем сказаться на его характере, можно только догадываться.

Собственно, петербуржцем Феликс Дзержинский был очень короткое время. В октябре 1917 года он стал членом петроградского военно-революционного комитета, затем был назначен председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), которая до переезда советского правительства в Москву в 1918 году находилась на Гороховой улице, 2. Дальнейшая жизнь Дзержинского целиком связана с Москвой.

Но судьбе было угодно, чтобы имя Железного Феликса, как его называли в народе, в петербургском городском фольклоре все-таки осталось. Более того, оно стало неким мистическим символом начала и конца большевистской власти.

Дзержинский происходил из религиозной польской семьи и воспитывался в строгих католических правилах. Одно время он даже подумывал о религиозном служении. Но затем подался в революционное движение и стал его ревностным проводником.

Сохранилась удивительная легенда, связанная с поисками подходящего здания для работы печально знаменитой Чрезвычайки. Фольклор утверждает, что бывший дом президента Медицинской коллеги И. Ф. Фитингофа на Гороховой, 2 был выбран не случайно и вовсе не потому, что в начале XX века в нем располагалось петербургское градоначальство, в составе которого находилось знаменитое Охранное отделение, правопреемницей которого можно было бы считать ВЧК.

Нет, утверждает городской фольклор, тому были иные причины, которые корнями своими уходили в начало XIX века, в эпоху императора Александра I. В то время в Петербурге стало широко известным имя дочери действительного статского советника Фитингофа, модной писательницы баронессы Юлии де Крюденер, которая после неожиданной смерти своего мужа впала в мистицизм и, обладая незаурядной силой внушения, начала пророчествовать. Последовав за Александром I во Францию, эта «Петербургская Кассандра» долгое время жила в Париже и возвратилась в Петербург только в 1818 году.

Однажды, проходя по Гороховой мимо дома своего отца, она впала в прострацию и увидела, как по стенам ее квартиры стекали потоки крови. Кровь проникла в подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от жуткого видения, она обернулась к сопровождавшим ее друзьям и будто бы воскликнула: «Через сто лет в России будет так же, как во Франции, только страшнее. И начнется все с моего дома».

Говорят, Дзержинский был хорошо знаком с мистическим пророчеством баронессы де Крюденер. И то ли собирался всей своей деятельностью на посту председателя Чрезвычайной комиссии опровергнуть его, то ли хотел доказать, что речь в предсказании шла о «кровавом царском режиме» и к советской власти никакого отношения иметь не может. Но именно вспомнив о пресловутой баронессе и ее пророчестве, Дзержинский будто бы заявил: «Здесь, в этом доме, и будет работать наша советская чрезвычайная комиссия». Нет надобности повторять, что из этого вышло.

Шли годы. Менялись аббревиатуры: ВЧК, ГПУ, НКВД, КГБ. И неизменной оставалась суть деятельности всех этих организаций — правопреемниц знаменитой ВЧК, во главе которой стоял несгибаемый ленинец Феликс Дзержинский. На протяжении всех лет существования советской власти коммунисты пытались представить его как человека, беззаветно преданного делу коммунизма. В глазах простых советских людей он должен был выглядеть рыцарем, положившим свою жизнь ради светлого будущего всего человечества. Этаким беззаветно преданным романтиком революции. Образ Дзержинского широко использовался в советской пропаганде. Вот как об этом говорится в одной из речевок советских пионеров и школьников:

Будь, как Дзержинский,

Честным и смелым,

Верность Отчизне

Доказывай делом!

Этот широко разрекламированный образ успешно использовался в театре, кино, художественной литературе, других жанрах советского искусства. Достаточно напомнить знаменитые строчки из поэмы Владимира Маяковского «Хорошо!»:

Юноше, обдумывающему житье,

решающему

сделать жизнь с кого, скажу не задумываясь:

Делай ее с товарища Дзержинского.

Понятно, что город трех революций Ленинград не мог отстать от других городов в прославлении «верного ленинца» Феликса Дзержинского. Первый памятник ему, созданный скульптором А. С. Крыжановской, был открыт 8 сентября 1930 года на территории Лопухинского сада, тогда же переименованного в сад Дзержинского. Двухметровая фигура «бесстрашного рыцаря революции» в характерной кожанке и сапогах стояла почти скрытая от оживленного Кировского проспекта, как тогда назывался Каменноостровский проспект, густыми кустами разросшейся сирени. По преданию, ленинградские власти будто бы специально «прикрыли» выполненного из алебастра Железного Феликса, так как в чекистских кругах было известно, что Сталин недолюбливал друга и соратника Ленина. По другому преданию, однажды на вывеске «Сад Дзержинского» исчезла заглавная буква «С», и ленинградцы долгое время приглашались войти в «ад Дзержинского». Только после смерти «великого кормчего» в 1953 году кусты вокруг памятника были вырублены. Но в 1992 году памятник Дзержинскому был все-таки демонтирован.

В 1952 году на территории Высшего военно-морского училища имени Ф. Э. Дзержинского была установлена статуя Дзержинского. Скульптура была выполнена из бронзированного бетона на гранитном постаменте.

Наконец, в 1981 году в Ленинграде, на улице Воинова (ныне Шпалерной), в непосредственной близости от Смольного был открыт памятник этому романтику революции. О его открытии сохранилась удивительная легенда. Как обычно, по случаю торжества был организован многолюдный митинг с оркестром, лозунгами, речами, прессой и другими непременными атрибутами того времени. Когда отговорили дежурные слова и отзвучали привычные праздничные марши, наступил момент рождения нового памятника. И тут, как рассказывает легенда, в отлаженном ритуальном действе произошел сбой. Когда к подножию упало белоснежное покрывало, онемевшие от изумления участники торжества увидели на бронзовой шее неподкупного ленинца затянутый петлей кусок металлического троса. Видимо, монтажники оставили его при установке памятника. Эффект ужаснул присутствовавших. Над площадью повисла зловещая тишина. Только через несколько минут, показавшихся вечностью, среди растерянной толпы, продолжает легенда, суетливо забегали молчаливые и деловитые юноши в штатском, высматривая и тут же конфискуя фотоаппараты, теле- и видеокамеры.

Кажется, это был последний монумент коммунистической эпохи в Ленинграде.

Впрочем, как в польском, так и в российском народе Дзержинскому воздвигнуты свои памятники. О возглавляемой им ВЧК, аббревиатуру которой расшифровывали «Всякому Человеку Конец», слагали частушки:

Эх, яблочко,

Куда катишься?

В ВэЧеКу попадешь,

Не воротишься.

Его самого называли Козлобородый, Красный Палач и Упырь Феликс. О нем рассказывали анекдоты, достойные стать жемчужинами в арсенале петербургского городского фольклора. Вот только один из них: «Товарищ Дзержинский, к вам польский посол». — «Введите».

7

После подавления польского восстания 1863 года царское правительство закрыло все университеты на территории Польши. Это привело к массовому наплыву польской студенческой молодежи и научной интеллигенции в Петербург. Согласно сетевой энциклопедии Википедии, только с 1890-го по 1910 год количество поляков в Петербурге увеличилось чуть ли не вдвое и достигло 65 000 человек. К началу XX века в столице было 27 католических костелов и каплиц (часовен), основными прихожанами которых были поляки. Однако последовавшие затем события 1917 года, Гражданская война и сталинские репрессии привели к тому, что уже к 1939 году количество поляков едва превысило отметку в 20 000 человек. Стремительный отток поляков из Петербурга не прекращается до сих пор. К 2010 году, согласно официальному сайту Всероссийской переписи населения, на который ссылается интернет-энциклопедия Википедия в статье «Поляки в Петербурге», их осталось, страшно сказать, всего 2647 человек.

Однако понятие «Польский Петербург» сохранилось. И не только благодаря храмовым сооружениям, разбросанным по всему городу, или Московским воротам с обидной, если не сказать, оскорбительной для поляков посвятительной надписью, составленной лично Николаем I: «Победоносным российским войскам, в память подвигов в Персии, Турции и при усмирении Польши в 1826, 1827, 1828, 1829, 1830, 1831 годах». Но в значительной степени благодаря бережно хранимому в совокупной памяти петербуржцев богатому городскому фольклору о петербургских поляках, вся жизнь, деятельность и творчество которых являются неотъемлемой частью петербургской истории и культуры, о чем мы и старались рассказать читателям в этом очерке.

Легенды и мифы нереализованных проектов

№ 10, 2016 г.

1

Писать о нереализованных проектах трудно уже потому, что всякий архитектурный или градостроительный проект, находящийся в стадии предпроектного обсуждения, проектирования, согласования и окончательного утверждения, но к реализации которого еще не приступили, можно считать нереализованным, даже если его реализация на момент утверждения не вызывает никаких сомнений. Кто может знать, когда тот или иной предложенный проект окажется востребованным городом — сразу после его создания, через какое-то время или никогда.

Впрочем, история петербургского градостроения знает и случаи, когда проект уже находится в стадии практической реализации, но в силу различных обстоятельств процесс строительства объекта прекращается, в дальнейшем не возобновляется и в истории градостроения навсегда остается с несмываемым клеймом «нереализованный». В 1930–1940-х годах эта участь постигла грандиозный проект создания нового административного центра Ленинграда в районе Средней Рогатки, не завершенного в силу начавшейся Великой Отечественной войны, а после войны потерявшего всякую актуальность и ставшего попросту ненужным. В наше время таким нереализованным проектом стало начатое уже нулевым циклом строительство башни «Газпром-сити» или «Охта-центра» на правом берегу Невы и неожиданно прекращенное по политическим соображениям. Подробнее о них мы поговорим ниже.

Нереализованными можно считать и отложенные проекты, иногда отложенные надолго и даже позабытые, но затем извлеченные из небытия, реанимированные, подкорректированные и благополучно использованные. Так, отвергнутый в 1820-х годах проект защиты Петербурга от наводнений, предложенный инженером-строителем П. П. Базеном, был положен в основу реализованного уже в наше время проекта дамбы. В нем было практически все от старого проекта вплоть до точного повторения намеченной Базеном трассы защитного сооружения по суше острова Котлин и дну Финского залива с конечными точками на севере и юге.

К таким же отложенным проектам можно отнести и первые проекты петербургского метрополитена, предложенные инженерами еще в конце XIX столетия и реализованные только в середине XX века. К этому мы тоже еще вернемся.

Нереализованными или не полностью, не вполне реализованными считаются проекты, воплощенные в камне частично, но в совокупном сознании горожан слывущие окончательно завершенными, цельными. Среди таких незавершенных проектов следует назвать ансамбль Смольного монастыря, собор которого лишен одной из важнейших своих частей — 140-метровой колокольни, которая по первоначальному замыслу Растрелли должна была корреспондироваться со 122-метровым шпилем Петропавловского собора, что, конечно же, кардинально изменило бы пространственное восприятие воображаемой пресловутой «небесной линии Петербурга». Не был полностью реализован и проект Казанского собора, знаменитая колоннада которого по проекту должна была симметрично повториться на противоположной, южной стороне храма.

С известной долей условности к рассматриваемым нами городским объектам можно отнести и те из них, которые уже после их реализации были со временем разрушены, изменены или искажены до неузнаваемости. Лиговский проспект при ином к нему отношении городских властей мог бы превратиться в живописную набережную Лиговского канала, способную коренным образом изменить далеко не лестную многолетнюю репутацию этого до сих пор не самого благополучного района Петербурга, не будь он засыпан и замощен сначала деревянными мостками, а затем асфальтом.

Мы в нашем очерке коснемся и тех и других проектов. С одним непременным условием. Их реализация должна была бы изменить архитектурную панораму Петербурга, облик города и наше представление о нем. Он не стал бы ни лучше, ни хуже. Просто он был бы другим. И знать это вовсе не безынтересно.

2

Как известно, Петербург возник в 1703 году на правом берегу Невы, под стенами строящейся на Заячьем острове Петропавловской крепости и под ее защитой. Но уже через год благодаря строительству на противоположном берегу судостроительной Адмиралтейской верфи перешагнул Неву и начал стремительно развиваться на ее левом берегу. Почти одновременно в городе возникло два центра, символически объединенные Невским проспектом: политический и административный был обозначен Адмиралтейством, духовный — Александро-Невской лаврой. Об общественном центре — своеобразном форуме на площади перед Зимним дворцом — еще и речи не было. Территория между зимней царской резиденцией и Мойкой представляла собой заросший травой, мелким кустарником и деревьями болотистый луг, на котором паслись придворные коровы и водилась мелкая дичь. Высокородные любители охоты могли отстреливать лисиц и зайцев из окон Зимнего дворца.

Впервые мысль об общественно-административном, политическом и торговом центре возникла у Петра I в связи с идеей Доменико Трезини и проектом Жана Батиста Леблона создать на Васильевском острове город-крепость. Идея сводилась к возведению по периметру острова крепостной стены правильной геометрической формы, внутри которой должны были стоять административные, правительственные, торговые, финансовые и другие учреждения, созданы общественные площади, разбиты сады и парки, прорыты каналы. Центральной должна была стать площадь перед зданием Двенадцати коллегий. Идею начали реализовывать при жизни Петра и продолжили после его смерти.

До сих пор отчетливые следы этого грандиозного нереализованного проекта видны на Васильевском острове. К предполагаемой площади и к фасаду Двенадцати коллегий обращен равный по торжественности западному фасаду восточный фасад Биржи с «Богиней города» в тимпане фронтона. На северной стороне высится здание Таможни и сохранившиеся с тех времен остатки Гостиного двора, на южной — Кунсткамера и Академия наук. В центре площади предполагалось установить памятник Петру Великому, созданный скульптором Бартоломео Карло Растрелли и предназначенный в свое время самим Петром I для установки на месте Полтавского сражения. Памятник был закончен уже после смерти Петра и долгое время был, что называется, не у дел, пока не обрел свое место перед фасадом Михайловского замка. К тому времени идея центральной площади города на Васильевском острове была забыта, а со строительством в начале XX века здания Института гинекологии и акушерства имени Отта была окончательно похоронена.

История эта, может быть, и затерялась бы в ряду других подобных, но этого не позволил сделать городской фольклор. Он, формально не предупрежденный о создании нового центра города и не понимающий, почему все дома на набережной обращены своими торжественными лицевыми фасадами к Неве и только здание Двенадцати коллегий протиснулось к реке своим непрезентабельным скучным боком, заметно диссонируя с торжественным строем величественных фасадов всей набережной, предложил свою версию событий.

Согласно одному из преданий, собираясь однажды уехать из Петербурга, Петр поручил А. Д. Меншикову начать строительство здания Двенадцати коллегий вдоль набережной Невы. Оно должно было стать как бы продолжением Кунсткамеры. А в награду Петр разрешил своему любимому Данилычу использовать под собственный дворец всю землю, что останется к западу от Коллегий. Не особенно чистый на руку и хитроватый Меншиков рассудил, что если возвести такое длинное здание вдоль Невы, то царский подарок превратится в горсть никому не нужной землицы. И он решил выстроить здание Коллегий не вдоль набережной, а перпендикулярно к ней. Вернувшийся из поездки Петр пришел в ярость. Таская Алексашку за шиворот вдоль всего здания, он останавливался около каждой коллегии и бил его своей знаменитой дубинкой. Но сделать уже ничего не мог. А «к западу от Коллегий», добавляет фольклор, действительно раскинулась огромная усадьба светлейшего князя с роскошным и самым большим по тому времени княжеским дворцом с хозяйственными постройками и садом. Все это и сегодня заметно в архитектурной панораме Васильевского острова.

Если верить городскому фольклору, «благодаря» Меншикову остался нереализованным и другой крупный градостроительный проект на Васильевском острове. Мы уже говорили об этом на страницах «Невы», но история стоит того, чтобы ее повторить в контексте настоящего очерка.

В рамках реализации захватившей Петра I идеи создать центр Петербурга на Васильевском острове французский архитектор Ж.-Б.-А. Леблон, работавший в России с 1716-го по 1719 год, в рамках проекта города-крепости предложил прорезать весь остров с севера на юг сетью каналов, которые должны были заменить собой улицы. В условиях продолжавшейся в то время Северной войны эти каналы предполагалось устроить так, чтобы при попытке неприятеля захватить первый ряд укреплений можно было, открыв шлюзы, взятые укрепления затопить. Глубина каналов должна была позволить им принимать самые большие морские корабли того времени. Кроме того, каналы должны были обеспечить город питьевой водой и водой для тушения возможных пожаров.

Весь этот грандиозный замысел остался неосуществленным якобы из-за того, что, завидуя талантливому французу, губернатор Петербурга Александр Данилович Меншиков решил помешать его планам. Он велел рыть каналы и ýже, и мельче тех, что задумал Леблон. И когда царь приехал однажды осматривать работы, то оказалось, что исправить дело уже невозможно. Придя в неистовую ярость, царь в очередной раз прогулялся своей дубинкой по спине всесильного князя. Каналы же распорядился засыпать. От проекта остались только названия линий Васильевского острова, каждое из которых обозначает предполагавшуюся по проекту сторону канала, да старинная легенда о том, как рухнула юношеская мечта Петра создать в Петербурге уголок Амстердама или Венеции. Рассказывают, что царь раздобыл карту Амстердама, лично измерял по ней ширину амстердамских каналов, пока не убедился в том, что питерская идея загублена окончательно. А вскоре в Петербурге начали поговаривать, что Меншиков построил что-то не то. И добавляли при этом, что «не то» — это и есть собственный дворец, который светлейший князь выстроил на деньги, выделенные казной на строительство каналов.

Линии Васильевского острова — это единственные в городе магистрали, каждая из сторон которых имеет собственное название. Такая необычная особенность еще в XVIII веке стала использоваться фольклором для веселых и безобидных розыгрышей. Крикнуть извозчику: «На пересечение 21-й и 22-й линий» — для «золотой молодежи» считалось неким шиком, которым можно было блеснуть перед барышней.

За всю историю Петербурга линии Васильевского острова, за исключением Кадетской, которую в 1918 году переименовали в Съездовскую, ни разу не изменяли своих исторических названий, оставаясь своеобразными памятниками неосуществленной идее. Но в качестве инструмента для осмеяния неизлечимой в советские времена страсти к переименованиям линии Васильевского острова подходили как нельзя кстати. Согласно одному популярному анекдоту, Ленгорисполком принял однажды решение о переименовании линий Васильевского острова. Впредь они должны называться: 1-я — Ленинской, 2-я — Сталинской, 3-я — Маленковской, 4-я — Булганинской, 5-я — Хрущевской. Косая — Генеральной. В другом варианте того же анекдота каждой линии был присвоен порядковый номер одного из съездов партии: 1-го, 2-го, 3-го и т. д. При этом Косая линия должна была называться линией имени Генеральной линии КПСС.

Покидая Васильевский остров, вспомним еще об одном, не столь грандиозном, но все-таки нереализованном проекте. Известно, что большевики в идеологических целях готовы были использовать любой подвернувшийся повод, даже если он попахивал эсхатологическим запашком. Так в середине 1937 года праздновалась 100-летняя годовщина со дня гибели Пушкина. Интеллектуальная, думающая часть общества на это мероприятие откликнулась грустным анекдотом: «В 1937 году Ленинград широко и торжественно отметил столетие со дня гибели Пушкина. Ах, какой это был праздник!» — «Что ж, какая жизнь, такие и праздники».

Подготовка к празднованию приобрела широкий размах. Перекраивалась топонимическая карта не только города, но и страны. Детское Село было переименовано в город Пушкин. Биржевая площадь на Стрелке Васильевского острова была переименована в Пушкинскую. Удостоилась «своей» улицы даже няня поэта. Евдокимовскую улицу вблизи Большеохтинского кладбища, где, по легендам того времени, была похоронена Арина Родионовна, переименовали а Ариновскую. В Ленинграде был объявлен всесоюзный конкурс на памятник поэту. Как известно, в конкурсе победил проект молодого в то время ленинградского скульптора Михаила Аникушина. Реализации проекта помешала начавшаяся Великая Отечественная война. По ее окончанию к проекту вернулись. Но памятнику было определено уже другое место. Если верить городскому фольклору, не сошлись на том, куда будет обращено лицо бронзового Пушкина — к зданию Биржи или к Неве. Спор затянулся, порождая в фольклоре один анекдот за другим. Вот один из них: на конкурсе рассматривается проект «Пушкин с книгой в руке». «Это хорошо, но надо бы немного осовременить», — сказал председатель жюри. Через некоторое время проект был переработан. Он представлял собой Пушкина, читающего книгу «Вопросы ленинизма». «Это уже лучше. Но надо бы поубедительнее». После очередной доработки в проекте оказался Сталин, читающий томик Пушкина. «Очень хорошо, — воскликнул председатель, — но все-таки несколько натянуто». Победил окончательный вариант проекта памятника, на котором Сталин читает «Вопросы ленинизма».

Еще более острым оказался анекдот, в котором были просто объявлены результаты этого замечательного конкурса: третья премия присуждена проекту, где Пушкин читает свои стихи, вторая — Сталин читает стихи Пушкина, первая — Сталин читает Сталина.

Так или иначе, но с 1957 года памятник Пушкину украшает площадь Искусств. А в 1989 году исчезло и последнее упоминание о том нереализованном проекте. Пушкинской площади возвратили ее историческое имя. Она вновь стала Биржевой.

Корабельные ростры

Ростральных колонн.

Васильевский остров —

Венеции клон.

Морская столица

В болотном пару.

Такое присниться

Могло лишь Петру.

Мечта сумасброда.

Дитя неудач.

Заложники моды,

Хоть смейся, хоть плачь.

На картах доныне

Хранятся следы

Задуманных линий

Зеркальной воды.

Но ветер норд-оста

У Стрелки кипит

И бьется об остов,

Одетый в гранит.

Непросто с ненастьем

Один на один.

Но держится, к счастью,

Василий Корчмин.

И Биржа, как парус,

Готовый налечь.

И только осталось

Все это сберечь.*[1]

Между тем идея создания нового центра города, как оказалось, окончательно не умерла. Ее реанимировали чуть не через два с половиной столетия после описанных нами событий. И как это не покажется парадоксальным, она вновь оказалась связанной с защитой города от внешнего врага. В первом случае — от Швеции, война с которой закончилась только в 1721 году, а во втором — от маленькой Финляндии, нападения которой на огромный Советский Союз только еще ожидалось.

В 1930-х годах из-за близости капиталистической Финляндии северные районы Ленинграда считались опасными и потому — неперспективными. Строительство города потянулось к югу. Последним, предвоенным, 1936 года, Генеральным планом развития Ленинграда предполагалось даже центр города перенести в район Средней Рогатки. Грандиозный размах строительства и скорость, с которой оно осуществлялось, заставляли верить в серьезность этих намерений. Уже к 1941 году была полностью готова к эксплуатации крупнейшая по размерам в Ленинграде новая Московская площадь, предназначенная для проведения военных парадов и демонстраций трудящихся. Непосредственно у парадного фасада Дома Советов предполагалось установить величественный памятник Ленину, по обеим сторонам которого проектировались трибуны для партийных и советских руководителей города, приветствующих всенародные шествия. Фигура Ленина в центре правительственных трибун по замыслу градостроителей должна была приветствовать восторженные толпы демонстрантов. Градостроительные и архитектурные следы этого грандиозного замысла, не реализованного до конца из-за начавшейся Великой Отечественной войны, хорошо заметны и сегодня. Разве что памятник Ленину, установленный в 1970 году, находится не у фасада здания, а в центре площади, теперь уже предназначенной не для массовых, хорошо организованных и отрепетированных шествий трудящихся, а для свободных гуляний и отдыха горожан.

На площади по проекту архитектора Н. А. Троцкого было построено так называемое здание Дома Советов. Сюда должны были переехать все государственные и партийные учреждения Ленинграда. Однако по окончании войны, прервавшей строительство, о планах переноса административного и общественного центра Ленинграда уже не вспоминали.

В огромном монументальном здании на Московской площади разместилось производственное объединение «Ленинец», на которое в обиходе распространилось известное еще по проекту название самого здания — «Дом Советов». Еще его называют «Пентагон» — по характеру деятельности и по признаку необычайно высокой секретности.

3

Прочно сложившийся в сознании петербуржцев, гостей и туристов облик визитной карточки Петербурга — Невского проспекта — в известной степени мешает взглянуть на него, что называется, в обратной, исторической перспективе. Мы влюблены в сегодняшний Невский проспект и не хотим видеть его иным. Но одно дело видеть его другим, и другое — хотя бы мысленно представить, каким бы он мог быть, будь до конца реализованы те или иные проекты, не дошедшие до нас в овеществленном виде.

В первую очередь это касается его магистрального статуса — проспекта. Согласно этимологии, проспект — это длинная прямая широкая улица, не имеющая ограничения в обозримом пространстве. Невский проспект так и задумывался.

Трассу начали пробивать сразу с двух сторон. Пленные шведы — со стороны Адмиралтейства, монахи Александро-Невского монастыря, острейшим образом чувствовавшие необходимость удобной связи с городом, — со своей стороны. Предполагалось, что они встретятся у Новгородской дороги, будущего Лиговского проспекта. Однако не встретились. Согласно известному старинному преданию, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект, вопреки логике петербургского строительства, оказался не прямым, а получил нежелательный излом. Говорят, узнав об этой ошибке, Петр так был разгневан, что велел уложить всех монахов, а в их вине он ничуть не сомневался, на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при этой экзекуции и старательно следил за строгим исполнением своего приговора. Впрочем, истории хорошо известна личная неприязнь царя к «племени монахов».

Есть, впрочем, одна интересная версия, исключающая вину монахов. Будто бы излом Невского проспекта был заранее предопределен. Это определялось равенством углов между будущими Гороховой улицей и Вознесенским проспектом с одной стороны и между Невским проспектом и Гороховой улицей — с другой. Это якобы не позволяло Невскому проспекту напрямую выйти к Александро-Невскому монастырю. А это в свою очередь разрушало одну из главных градостроительных концепций застройки Петербурга. Пришлось якобы согласиться на «кривой» Невский проспект.

В этой связи, может быть, отнюдь не случайным выглядит появление в петербургской микротопонимике такого названия, как «Старо-Невский», призрачная самостоятельность которого некоторым образом как бы сняла с официального Невского его «вину» за свою кривизну, или, если можно так выразиться, избавила его от некоего комплекса неполноценности. Да и появление самого топонима «Старо-Невский» связано с неудачной попыткой выпрямить Невский проспект. Его участком от Лиговского проспекта до Александро-Невской лавры должны были стать Гончарная и Тележная улицы. В народе этот проект уже называли «Новым Невским», в связи с чем будто бы и появилось фольклорное название старого участка Невского проспекта от Знаменской площади до лавры, который по отношению к новому был действительно старым. Заметим в скобках, что однажды была сделана попытка придать этому микротопониму официальный характер. На планах 1753 года появилось название этого участка: Старая Невская перспективная улица. Однако этот случай оказался единственным, да и любопытный замысел создания нового Невского осуществлен не был. Тележная и Гончарная улицы были впоследствии разделены плотной жилой застройкой.

Невский проспект традиционно всегда делился на две части. Как по исторически сложившемуся топонимическому принципу, о чем мы говорили выше, так и по социальному. Размеры этих частей не тождественны. Топонимический принцип делит его на часть, протянувшуюся от Адмиралтейства до Лиговского проспекта, и часть от Лиговского проспекта до Александро-Невской лавры. Социальный же принцип делит его на аристократический Невский — от Адмиралтейства до Фонтанки — и на провинциальный зафонтанный Невский. Внутренне это определялось социальным положением его обитателей, внешне — архитектурным характером застройки. Особняки и дворцы знати, богатые банковские и торговые учреждения, рестораны и театры, окруженные садами и скверами, за Фонтанкой уступали место сначала деревянной застройке частных домиков среди огородов и хозяйственных построек, а затем ординарным зданиям доходных домов.

Сегодня мало кто знает, что в XVIII веке градостроители пытались приблизить социальный статус зафонтанной части Невского проспекта к его аристократической части. Так, первоначально Таврический дворец для князя Григория Александровича Потемкина-Таврического, задуманный императрицей Екатериной Великой как дань признания блестящего полководческого и административного таланта одного из выдающихся деятелей ее царствования, предполагалось построить на Невском проспекте, на территории Итальянского сада, простиравшегося от Фонтанки до Лиговского канала.

Однако выбор пал на Шпалерную улицу, где в 1782–1790 годах и возвели дворец, который строился по проекту архитектора И. Е. Старова в духе дворянских загородных дворцовых усадеб в стиле строгого классицизма. Это один из ранних памятников этого стиля — монументальный, торжественный и простой одновременно. В XVIII веке Таврический дворец за его удивительную строгость называли «Петербургским пантеоном». Легко представить, как этот дворец при сохранении остатков Итальянского сада мог бы изменить Невский проспект в его зафонтанной, как считается, «провинциальной» части.

Впрочем, могла бы быть иной и самая центральная часть Невского проспекта, если бы был до конца реализован проект Казанского собора.

Казанский собор начали строить в 1801 году по проекту замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, которого в чем только не обвиняли его завистники, соперники и просто недоброжелатели. По одной легенде, в том, что он составил проект собора по плану, начертанному архитектором Баженовым для парижского Дома инвалидов. По другой — проект собора представлял собой не что иное, как часть неосуществленного проекта одного из крыльев Кремлевского дворца того же Баженова. По третьей — Казанский собор является точной копией собора Святого Петра в Риме.

Действительно, видеть в Казанском соборе копию собора Святого Петра было горячим желанием императора Павла I. Однажды, как пишет сардинский посланник Жозеф де Местр, в Петербурге распространился слух о том, что в беседе с каким-то приближенным Павел I будто бы проговорился, что в будущем Казанском соборе ему хотелось бы видеть «немного от Святого Петра и немного от Санта Мариа Маджоре в Риме». Может быть, посланник сардинского короля и прав, но это по многим причинам противоречило архитектурному замыслу Воронихина. И главной из этих причин была невозможность включить такую «копию» в структуру Невского проспекта. В соответствии с жесткими канонами культового строительства алтарная часть православного собора должна располагаться в его восточной стороне, а вход — в западной. При этом колоннада, задуманная Воронихиным, оказалась бы тогда со стороны Большой Мещанской (ныне Казанской) улицы. Именно поэтому у Воронихина и возникла блестящая мысль: соорудить грандиозную четырехрядную колоннаду со стороны северного фасада собора, выходящего на Невский проспект. Она, с одной стороны, удовлетворит тщеславие Павла, с другой — превратит собор в центр целого архитектурного ансамбля. Между прочим, эта великолепная колоннада дала повод к появлению такого микротопонима, как «Казанский забор».

К сожалению, полностью проект осуществлен не был. По замыслу Воронихина такая же колоннада должна была украсить противоположный, южный фасад храма.

Недостает собору и другой существенной детали, задуманной Воронихиным. Колоннаду со стороны Невского проспекта, по проекту, должны были украшать две мощные фигуры архангелов Михаила и Гавриила, каменные пьедесталы для которых и сегодня можно увидеть. До 1824 года на них стояли временные гипсовые статуи архангелов. На бронзовые, как это предполагал зодчий, их так и не смогли заменить. В народе родилась легенда о том, что архангелы сами не хотят занять предложенные им места и так будет до тех пор, пока «в России не появится мудрый, правдивый и честный правитель».

В чертежах утвержденного варианта проекта собора, выполненных Воронихиным, перед зданием храма показан обелиск. С одной стороны, он, по мысли архитектора, определял бы центр всей композиции, с другой, как утверждают некоторые источники, указывал бы место разобранной церкви Рождества Богородицы. В книге «Казанский собор» А. Аплаксин отметил, что, как ни странно, «в делах построения Казанского собора не имеется дела или упоминания о построении обелиска и на воронихинских чертежах показан только план его. Существует предание, по которому указанный обелиск был сделан из дерева и выкрашен под гранит». Как было на самом деле, судить не беремся. Но, справедливости ради, напомним, что на живописном полотне художника Ф. Я. Алексеева «Вид Казанского собора со стороны Невского проспекта», созданном в 1811 году, и на акварели Б. Патерсена с тем же названием и того же времени обелиск изображен, а на знаменитой «Панораме Невского проспекта» Садовникова 1830 года его уже нет.

Отечественная война 1812 года изменила судьбу Казанского собора. Построенный первоначально для чудотворной иконы Казанской Божией Матери, он превратился в хранилище священных реликвий победоносной войны. Сюда свозили военные трофеи, в том числе армейские знамена и полковые штандарты наполеоновских войск, ключи от завоеванных городов, маршальские жезлы.

В 1929 году службы в Казанском соборе прекратились, с 1932 года в нем разместился Музей истории религии и атеизма. В настоящее время Казанский собор передан Русской православной церкви, в нем, как и прежде, регулярно проходят церковные службы. В то же время собор остается памятником архитектуры, полюбоваться на который приходят тысячи петербуржцев, туристов и гостей города. Как всегда, он вызывает искреннее восхищение. И в ответ на традиционное: «Справа от нас Казанский собор» — слышится подозрительно-недоверчивое: «Удивительно, как это такую махину из Казани везли?» Есть на тему перемещения Казанского собора и другой анекдот: стоит чукча, упершись в Казанский собор, и толкает его. Собралась толпа. «Что ты делаешь, чукча?» — «Да вот собор купил. Домой толкаю». — «Ну и далеко уже оттолкал?» — «Да вроде далеко. Чемоданов уже не видно».

Когда закроют веки глаза вечерних окон

И стихнет тротуаров многоязыкий гул,

Казанского собора всевидящее око

В тимпане колоннады заступит в караул.

А к полночи в колоннах с моноклем и в крылатке

Появится без носа несчастный Ковалев.

И зодчий Воронихин с масонскою лопаткой

Сверяет точность кладки и правильность углов.

Имперский город ночью торжественный и строгий,

Назначенный судьбою для канцелярских нужд.

С поникшей головою проходит скорбный Гоголь —

Печальный сочинитель бессмертных «Мертвых душ».

В широком боливаре, в руке перчатку скомкав,

Онегин на бульваре свершает ритуал,

И гордою богиней крамская Незнакомка

В открытом экипаже торопится на бал.

Таинственные тени столичного фольклора

На время оживают в предутренней тиши.

Недремлющее око Казанского собора,

Дарованное Городу как зеркало души. *

4

Сегодняшний облик Адмиралтейской набережной не дает никакого представления о том, какой она могла бы быть, если бы были приняты к реализации предложения Карла Росси по ее устройству и был бы достроен и художественно оформлен по первоначальному высочайше утвержденному проекту Дворцовый мост.

В середине XIX века Адмиралтейство в качестве судостроительной верфи прекратило свое существование. Строительство кораблей было перенесено ближе к заливу, на территорию Нового Адмиралтейства. Встал вопрос об использовании освободившейся от стапелей территории. Предложений было много. Самыми интересными среди них были устройство новой городской площади и создание музея моделей кораблей под открытым небом. Известно, что еще со времен Петра I такие модели, обязательно предшествовавшие реальному строительству, по распоряжению Петра сохранялись и хранились в корабельном музее внутри Адмиралтейства. Однако в конце концов участки были проданы частным лицам, в результате чего все дворовое пространство Адмиралтейства между павильонами было застроено жилыми домами и особняками, что окончательно разрушило цельный образ Адмиралтейства со стороны Невы. В это же время вдоль Невы была проложена сквозная набережная, устроен бульвар и высажены деревья.

Но еще в 1805 году, задолго до закрытия в Адмиралтействе корабельной верфи, архитектор Карл Росси предложил свой проект устройства величественной набережной от Зимнего дворца до Сенатской площади. Проект предполагал установку на протяжении 590 метров десяти аркад из огромных гранитных глыб. Аркады должны были быть высотой 35 и шириной 25 метров. Набережная должна была быть приподнятой над уровнем земли, а для въезда и съезда с нее устраивались пологие пандусы, а вся набережная украшалась тремя ростральными колоннами и 48 малыми ростральными колоннами с фонарями. «Размеры предлагаемого мною проекта превосходят принятые римлянами для их сооружений. Неужели побоимся мы сравниться с ними в великолепии? — писал о своем проекте сам Росси, и добавлял при этом: — Это сооружение должно быть вечным. Пусть сооружение этой набережной ознаменует эпоху, в которую мы воспринимаем систему древних, поскольку памятник в целом должен превзойти своим величием все, что создано европейцами нашей эры».

Проект Росси реализован не был. Но реконструкция набережной продолжалась.

К началу XIX века никакой переправы через Неву с левого берега на правый в районе Зимнего дворца не существовало. Ни постоянной, ни временной. Правда, попытки как-то решить эту проблему будто бы были. Существует легенда, что в то время знаменитый французский инженер Брюнель предлагал построить на этом месте тоннель под Невой. Однако от него отказались, якобы сочтя дорогостоящим. Отголоски этой маловероятной легенды сохранились в другой легенде. Будто бы в конце XIX века император Николай II соорудил-таки тоннель под Невой, чтобы тайно общаться со своей любовницей Матильдой Кшесинской, особняк которой находился на Петербургской стороне. Между тем Брюнель действительно построил тоннель, но не под Невой, а под Темзой, который, кстати, действует до сих пор.

Однако времена менялись, и с окончанием строительства на Стрелке Васильевского острова Торговой биржи петербургские купцы поставили вопрос о необходимости удобной переправы через Неву на трассе, соединяющей Адмиралтейский остров с Васильевским у Зимнего дворца. В 1853 году Николай I удовлетворил просьбу купечества. Появилось распоряжение о перемещении Исаакиевского плашкоутного моста к Зимнему дворцу «для прямой и постоянной связи с Биржей и другими учреждениями Торгового порта». Затем для подъезда к мосту от Невского и Адмиралтейского проспектов, между боковыми фасадами Зимнего дворца и Адмиралтейства была проложена новая улица, названная Дворцовым проездом. Проект установки Исаакиевского моста на новом месте разработал инженер И. К. Герард. На этом месте плашкоутный мост простоял до 1912 года и только после начала строительства постоянного Дворцового моста был перенесен к Сенатской площади. Там он находился до 1916 года, пока не сгорел от искры проходившего по Неве буксира.

Между тем общественные организации и многие частные домовладельцы не раз обращались в Городскую управу с просьбой заменить Дворцовый плашкоутный мост постоянным.

Наконец было проведено несколько международных конкурсов, в результате которых лучшими были признаны проекты французского Общества «Батиньоль» и Общества Коломенских заводов. Последний был составлен видным петербургским инженером А. П. Пшеницким. Особо следует остановиться на первоначальном проекте художественного оформления моста. Его в 1910 году разработал архитектор Р. Ф. Мельцер. Оно было исключительно пышным и помпезным. Так, например, перила моста должны были быть сложного рисунка с «чеканными двухсторонними украшениями из толстого листового железа», декоративные карнизы — с «картушами, выполненными из толстого железа», восемь фонарей — с выкованным из железа декором. На широких опорах разводного пролета предполагалось поставить четыре больших фонаря-маяка высотой около 30 метров, включавших в себя подъемные машины для людей и балконы вокруг фонарей. Основание фонарей украшалось сложной скульптурой, орнаментами, картушами, императорскими орлами.

Строительство моста началось в конце 1911 года. Однако начавшаяся Первая мировая война затормозила строительство. К концу 1916 года была готова лишь инженерная конструкция. Тем не менее 23 декабря 1916 года мост был открыт для движения. К художественному оформлению моста даже не приступили. Было не до того. На мосту было установлено деревянное перильное ограждение, верхние части опор были обшиты деревом, вместо гранитных парапетов на опорах и устоях были установлены фанерные, а предполагавшиеся проектом большие, украшенные орлами фонарные столбы на опорах моста вообще не были установлены. Это обстоятельство породило легенду, благополучно дожившую до нашего времени. Будто бы чугунные перила, украшенные двуглавыми имперскими орлами, якобы во время Февральской революции восставшими массами были низвергнуты в Неву.

Надо сказать, серьезные основания для появления легенды все-таки были. Напомним, что в 1902 году Собственный садик, разбитый у западного фасада Зимнего дворца, обнесли чугунной художественной оградой, выполненной по проекту того же архитектора Р. Ф. Мельцера. Мощные звенья, стилизованные под архитектурный стиль барокко, установленные на высокий фундамент из красных гранитных блоков, венчали царские вензеля с императорскими орлами. Одно из звеньев ограды было даже отправлено на Парижскую всемирную выставку, где она заслужила высокое признание художественной общественности и весьма достойную награду выставки — Гран-при. Однако судьба ограды сложилась печально. В 1918 году она была осквернена разъяренной революционной толпой: ломались, рушились и уничтожались царские вензеля, а в 1920 году во время первого социалистического субботника ограду разобрали. К счастью, у новых хозяев страны хватило ума звенья ограды, правда, уже без символов ненавистной царской власти, сохранить. Их перевезли на проспект Стачек и впоследствии установили в Саду имени 9 января.

Между тем к художественному оформлению Дворцового моста вернулись только в 1939 году. К тому времени он был уже не Дворцовым, а Республиканским. На мосту были установлены чугунные перильные решетки, отлитые скульптором И. В. Крестовским по рисунку архитектора Л. А. Носкова. Понятно, что они несли в себе новые смыслы. В их композицию были включены советские символы: звезды, серпы и снопы пшеницы. Их количество поражало воображение. 648 звезд, 366 серпов и 166 снопов украшали мостовую переправу. В народе мост стали называть «Звездным».

Историческое название мосту вернули только в 1944 году. С тех пор вид Петропавловского собора в обрамлении крыльев разведенного центрального пролета Дворцового моста является одним из наиболее узнаваемых символов Петербурга.

По Млечному Пути скольжу пытливым взглядом,

Пытаюсь отыскать далекие следы.

Как будто прохожу музейной анфиладой,

И на меня глядят портретные ряды.

Глаза моих друзей подмигивают строго,

Прищурившись, косят глаза моих врагов.

Видать, им хорошо за пазухой у Бога

В далеких небеси у млечных берегов.

Глаза моих друзей — мои ориентиры.

Иду на их огни, ступая след во след.

Но яркие в ночи, над Северной Пальмирой

Теряют поутру свой путеводный свет.

И кажется, Нева нанизана на шпили.

И кажутся мосты эфесами рапир.

И смотрят образцы архитектурных стилей

Из-под воды на мир глазницами квартир.

Предутренний туман рассеивает страхи.

Уходят полусны в дневную полуявь.

А с трона ли упасть или скатиться с плахи

Не значит ничего для тех, кто выше прав.

И что же мне теперь? Смотреть наверх ли, вниз ли?

И где искать следы таинственной звезды?

И как собрать в одно раздвоенные мысли

И не накликать вновь, не дай Господь, беды?

Стою на берегу. Считаю молча годы.

Неслышный метроном колдует в тишине.

Нева меж облаков свои проносит воды,

И тонет Млечный Путь в свинцовой глубине. *

5

Марсово поле — одна из первых по времени возникновения центральных площадей Петербурга. В начале XVIII века на западе от Летнего сада простиралось болотистое поле, поросшее низкорослыми деревьями и кустарниками. В 1711–1716 годах лес вырубили и от Невы к Мойке для осушения болот прорыли два канала — Лебяжий, существующий до сих пор, и Красный, вдоль современной западной границы Марсова поля. Впоследствии Красный канал был засыпан. Образовавшийся между Невой, Мойкой и этими каналами пустынный прямоугольный остров назвали Большим лугом. Короткое время, с 1732-го по 1738 год, его еще называли Лугом перед летним дворцом. Имелся в виду Летний дворец Екатерины I, построенный в первой четверти XVIII века на берегу Мойки, на территории нынешнего Михайловского сада, на том месте, где ныне расположен павильон «Пристань». Дворец Екатерины I более известен как «Золотые хоромы» или «Царский дом». Большой луг использовался для проведения смотров войск и праздников в честь побед в Северной войне. Официальные праздники переходили в народные гулянья с кулачными боями, травлей зверей и другими традиционно русскими забавами. Гулянья заканчивались сожжением праздничных фейерверков, которые в ту пору назывались «потешными огнями». От них произошло и следующее официальное название острова — Потешное поле.

В 1740-х годах была предпринята попытка превратить Царицын луг в регулярный сад. Работы велись по проекту архитектора М. Г. Земцова. Однако дальше прокладки дорожек, стрижки кустов и присвоения претенциозного названия Променад дело не пошло. На топонимических картах города это название так и не появилось, а на Царицыном лугу вновь стали проводить военные учения, парады и смотры гвардейских полков. В 1781 году в память о летнем дворце Екатерины I Потешное поле было переименовано в Царицынский или Царицын луг. Однако прошло чуть более двух десятилетий, и в 1805 году Царицын луг был переименован в Марсово поле — в честь древнеримского бога войны Марса.

Едва наступали первые весенние дни и Марсово поле освобождалось от снега, десятки гвардейских полков с раннего утра стекались на продуваемое невскими ветрами Марсово поле. «Вот лето наступило, теперь Манеж отдохнет, а Царицыну лугу достанется работа», — говорили солдаты, покидая казармы перед началом учений.

Знаменитые парады на Марсовом поле воспеты петербургскими поэтами, изображены на полотнах художников, отражены в городском фольклоре. На Марсово поле сходились толпы любителей воинского строя и маршевой музыки. Сохранился анекдот, подметивший типичную особенность петербургского быта того времени. «Куда вы ушли без спроса?» — спросила мать двух взрослых своих дочерей. «Извините, маменька, я пошла смотреть парад на Царицыном лугу». — «Ну, а ты где была?» — спросила мать другую дочь. «А я также ходила за сестрицею и помогала ей смотреть парад».

Воспетая Пушкиным «воинственная живость потешных Марсовых полей» очень скоро превратила некогда зеленое поле в пустынный и пыльный плац, начисто вытоптанный тысячами солдатских сапог и конских копыт. Пыль, поднимаемая ветрами, толстым слоем оседала на деревьях Михайловского и Летнего садов, забивалась в оконные щели и превращала плац в подобие пустыни с миниатюрными дюнами и барханами. Уже в середине XIX века жители столицы окрестили эту площадь «Петербургской Сахарой». Поздней осенью и ранней весной Марсово поле размокало и превращалось в непроходимое пространство, которое петербуржцы называли: «Центральное петербургское болото».

В марте 1917 года Временное правительство горячо обсуждало вопрос о месте захоронения погибших во время Февральской революции. Вначале таким местом была избрана Дворцовая площадь, но затем сошлись на Марсовом поле. Впоследствии здесь же были погребены павшие в октябрьские дни и во время подавления последовавших затем контрреволюционных мятежей. В октябре 1918 года Марсово поле было названо площадью Жертв Революции.

В 1919 году над могилами погребенных был сооружен монументальный комплекс надгробий из блоков красного гранита по проекту архитектора Л. В. Руднева. По преданию, на изготовление памятника «Борцам революции» были использованы гранитные пилоны и цоколь разобранной во время одного из революционных субботников ограды Собственного сада у западного фасада Зимнего дворца. Правда, одновременно бытует в городе легенда, согласно которой для памятника на Марсовом поле пошли гранитные блоки старинного Сального буяна, стоявшего некогда в створе Лоцманской улицы в Коломне и разобранного еще в 1914 году.

Появление погоста в самом центре Петербурга, да еще на одной из его главных площадей, вызвало в городе самые противоречивые толки. По старой христианской традиции хоронить вне церковной или кладбищенской ограды не полагалось. А учитывая, что с началом революции и Гражданской войны уровень жизни в Петербурге стремительно покатился вниз и в городе началась обыкновенная разруха, заговорили о том, что очень скоро «Петрополь превратится в некрополь».

Между тем это была не первая попытка посягательства на территорию Марсова поля. Еще в середине XVIII века здесь, на участке вблизи современного Тройного моста, находилась так называемая Школа для верховой езды, или Манеж. С 1770-го по 1777 год. Затем помещения Манежа сдавались в аренду сначала итальянской театральной оперной труппе, затем — труппе английских комиков. Наконец в 1779 году после значительной перестройки здесь открылся театр немецкой труппы под руководством Карла Книпера. Первоначально театр назывался по имени своего руководителя, затем — Вольным Российским театром, Оперным домом, а с 1783 года получил новое официальное название — Городской деревянный театр, или Малый театр. Проект театра был выполнен архитектором Растрелли и представлял собой пышное театральное здание, украшенное колоннами и декоративной скульптурой. Театр просуществовал недолго. С воцарением на русском престоле Павла I он был разобран, так как здание будто бы мешало проведению маневров на парадах.

Рассказывали, что на третий день царствования Павел I после обеда поехал прокатиться верхом по городу. На Царицыном лугу стоял в то время большой деревянный Оперный дом, в котором выступала итальянская труппа. Павел трижды объехал вокруг театра и остановился перед входом. «Николай Петрович, — крикнул он сопровождавшему его военному губернатору Архарову, — чтоб его, сударь, не было!» И ткнул рукой в сторону театра. Через три часа, рассказывает легенда, Оперного дома будто никогда и не бывало. Более пятисот рабочих при свете фонарей ровняли место, где он стоял еще днем.

Особенно остро вопрос о застройке Марсова поля стоял в начале XX века. Так, в 1906 году, сразу после создания в России Государственной думы, появился проект строительства здания для ее работы, выполненный архитектором М. С. Лялевичем; проект архитектора В. А. Шретера воссоздания Оперного дома; проект памятника Александру II архитектора И. С. Китнера; проект торгового комплекса с гостиницей и ресторанами. Предлагались и другие проекты. Все они не были реализованы, но тогда же один за другим на Марсовом поле строились временные сооружения: павильон для панорамы «Оборона Севастополя», павильон астрономической обсерватории, спортивная арена для конькобежных соревнований.

В 1923 году на площади Жертв Революции был разбит партерный сквер, окончательно преобразивший облик старого военного плаца. Впрочем, в фольклоре новое название не приживалось. Площадь продолжали называть по-старому. Кажется, именно тогда родилась горькая шутка питерских безработных пролетариев. На вопрос: «Где работаешь?» — они отвечали: «На Марсовом поле потолки крашу». Парадоксальность этой шутки состояла не только в безжалостной самоиронии: какие уж потолки на Марсовом поле?! — но и в чисто петербургском характере юмора. В городе никогда потолки не красили. Их белили.

Таинственный росчерк ночных звездопадов

Как след от старинных потешных огней.

Лебяжья канавка вдоль Летнего сада

И отблеск кровавого Марса над ней.

Над Марсовым полем вечерние звезды

Свершают свой некогда заданный ход.

И фейерверков горящие гроздья

Над геометрией воинских рот.

Парадная поступь гвардейского строя,

И цокот размеренный конских копыт,

И рекруты в форме немецкого кроя,

И Марс, притворившись планетой, горит.

Михайловский замок — военная мета

Средневековых шекспировских сцен.

Фасады его марсианского цвета

Нависли над охрой классических стен.

Военной столице победные марши

К лицу, как солдату гвардейский мундир.

И только б не дать кровожадному Марсу

Языческий хаос обрушить на мир. *

В январе 1944 года было восстановлено одно из исторических названий площади — Марсово поле. Однако смысловое и ассоциативное значение старинного топонима, похоже, было окончательно утрачено. В 1957 году к 40-летию Октябрьской революции на Марсовом поле в центре памятника «Борцам революции» был зажжен вечный огонь в память о жертвах всех революций. Вначале в народе его прозвали «Факел коммунизма». Однако очень скоро высокое значение этого погребального факела в фольклоре стало снижаться:

А на Марсовом на поле

Для бомжей одно раздолье.

Там всегда есть огонек,

Чтоб зажарить шашлычок.

Могла бы при определенных обстоятельствах изменить свой облик и знаменитая, известная всему миру Дворцовая площадь, формирование которой продолжалось на протяжении всего XVIII и первой половины XIX века. Оно началось строительством Зимнего дворца, продолжилось возведением здания Главного штаба и закончилось с появлением Штаба Гвардейского корпуса. Дворцовая площадь является местом проведения общегородских митингов, демонстраций и других массовых мероприятий.

Смысловым центром Дворцовой площади является Александровская колонна, торжественно открытая 30 августа 1834 года. Александровская колонна, «Александрийский столп» или «Колонна Победы», как ее стали называть в разговорной речи, явилась грандиозным памятником победителю Наполеона в Отечественной войне 1812–1814 годов Александру I. Колонна сооружена по проекту архитектора Огюста Монферрана. Объектом городского фольклора она стала едва ли не сразу. Петр Андреевич Вяземский записал анекдот о графине Толстой, которая запретила своему кучеру возить ее мимо колонны. «Не ровен час, — говорила она, — пожалуй, и свалится она с подножия своего». Как известно, колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте. Она держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, в основание колонны был зарыт «ящик отличного шампанского», — чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону.

Не устраивала некоторых петербуржцев и скульптурная аллегория — фигура Ангела, венчающая гранитный обелиск. Известный в пушкинском Петербурге салонный краснобай Д. Е. Цицианов, возраст которого к тому времени приближался к 90 годам, будто бы говорил: «Какую глупую статую поставили — Ангела с крыльями; надобно представить Александра в полной форме и держит Наполеошку за волосы, а он только ножками дрыгает».

В 1840-х годах в Петербурге был хорошо известен каламбур, авторство которого приписывали профессору Санкт-Петербургского университета В. С. Порошину: «Столб столба столбу». Кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре, петербуржцам рассказывать было не надо. Согласно преданию, придать лицу Ангела сходство с лицом императора Александра I, одновременно «указав скульптору Б. И. Орловскому», что морда змеи, попранной крестом Ангела, должна походить на лицо Наполеона, приказал царствующий император Николай I. Столб Николая I Александру I.

И это не единственная солдатская ассоциация, владевшая умами либеральной общественности эпохи Николая I:

В России дышит все военным ремеслом:

И Ангел делает на караул крестом.

Военный образ неподкупного караульного проглядывается и в соответствующих поговорках: «Стоишь, как столп Александрийский» или «Незыблемей Александрийского столпа».

Сравнительно недавно, в мае 1989 года в Петербурге был устроен блестящий розыгрыш, придуманный и проведенный некой молодежной инициативной группой. Собирались подписи против переноса Александровской колонны с Дворцовой площади в Александровский сад. Колонна якобы мешала проведению парадов и демонстраций. Причем, как потом выяснилось, был заготовлен даже специальный приз тому, кто разоблачит эту талантливую мистификацию. Список озабоченных судьбой памятника подписантов рос и рос. Приз так и остался невостребованным.

Еще через несколько лет петербуржцы услышали по радио ошеломляющую новость. Как выяснилось, Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта еще одна неизвестная страница петербургской истории. Обнаружены документы, подтверждающие давние догадки краеведов. Под нами находится подземное море нефти. Наиболее близко к поверхности земли это нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно давно. Именно ими и было рекомендовано использовать строившуюся в то время колонну в качестве многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятно, почему колонна не врыта в землю и не укреплена на специальном фундаменте, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, но стоит свободно на собственном основании и удерживается в равновесии с помощью собственного веса.

На дворе было 1 апреля. «Ах, обмануть меня не трудно, / Я сам обманываться рад», — сказал поэт, и это чистая правда. К Александровской колонне приходят молодожены. Жених берет любимую на руки и проносит ее вокруг колонны. Один раз. Два. Сколько раз, верят они, сумеет он с невестой на руках обойти колонну, столько детей и родят они в счастливом совместном браке.

Вокруг Александровской колонны, или «У столба», как выражается современная молодежь в обиходной речи, всегда люди. Здесь собираются группы туристов. Назначаются свидания. Тусуются подростки. На их языке это называется «посидеть на колонне». Зарождаются новые мифы. Легенды. Анекдоты. За колонной признаются ее старинные сторожевые функции, но окрашиваются они в те же радостные тона веселого безобидного розыгрыша. На вопрос туристов из Вологды, все ли ему видно, Александрийский столп ответил: «Не все женщины опаздывают на свидания. Некоторые просто не приходят».

Сегодня трудно поверить в то, что Александровской колонны на Дворцовой площади могло не быть. Еще в середине 1760-х годов автор Зимнего дворца, один из величайших петербургских зодчих Бартоломео Франческо Растрелли предлагал установить в центре площади памятник Петру Великому, созданному его отцом, скульптором Бартоломео Карло Растрелли. Но случилось непредвиденное: архитектор был отстранен Екатериной II от дел, и работы, едва начавшись, прекратились. Памятник Петру при новом императоре Павле I установили перед Михайловским замком.

Через полтора столетия судьба Дворцовой площади вновь подверглась жестокому испытанию временем. В феврале 1917 года Временное правительство приняло решение о захоронении жертв беспорядков во время Февральской революции на Дворцовой площади, а перед Зимним дворцом предполагалось установить памятник — символ победы над самодержавием. Работы начались с рытья могил вокруг Александровской колонны. Саму колонну собирались снести. Для сноса все будто бы было готово, но, согласно городскому преданию, «нашлись люди, которые доказали расчетами, что во время падения колонны сила удара о землю будет такой мощной, что все вблизи стоящие здания будут разрушены». От безумной идеи отказались.

По другому преданию, Александровская колонна сохраняла свое место, но при этом лишалась Ангела. На его месте якобы собирались установить монумент В. И. Ленину, пьедесталом которому и должна была служить Александровская колонна. Говорят, подготовка к этому уже началась, и некоторое время на вершине колонны и в самом деле не было ничего. Ангела уже сняли, а установить Ленина еще не успели. В это время Дворцовую площадь начали готовить к съемкам массовых сцен для кинофильма «Октябрь», и режиссер фильма Сергей Эйзенштейн потребовал вернуть фигуру Ангела «хотя бы на время съемок». Фильм о революционных событиях 1917 года сняли. Об Ангеле будто бы забыли. С тех пор он по-прежнему стоит на своем историческом месте.

Кто там в блеске маскарадном

Сходит с кончика пера —

Ангел с ликом Александра,

Шпиль — подобие Петра?

Никакого нет закона

В этом выборе простом.

Иль с трубой Иерихона,

Или с бронзовым крестом.

В город посланные свыше,

Чтоб стояли на часах,

Служат Ангелы на крышах,

На карнизах, куполах.

Им бы мчаться по орбитам,

Но несут они свой крест,

Сколько б ни было попыток

Сбросить Ангелов с небес.

И пока не вбиты клинья

В неразрывный этот круг,

Держат Ангелы на крыльях

Над землею Петербург. *

6

История петербургских рек и, особенно, каналов неразрывно связана с многовековой непрерывной борьбой Петербурга с непредсказуемыми и коварными наводнениями. Спрямление и углубление естественных русел, подсыпка низких берегов и облицовка их высокими гранитными парапетами, рытье новых гидрографических объектов напрямую были направлены на борьбу со стихией воды. Известно, что Обводный канал в первую очередь должен был служить отводом воды из Невы во время наводнений, во что как в спасение от стихии искренне верили в то время. Правда, в обязанности Обводного канала вменялась и другая задача. В XIX веке он должен был обеспечить скорый проход купеческих судов из Невы в торговый порт и Финский залив, минуя собственно город. Затем функции канала расширились. Вдоль его берегов начали возникать промышленные предприятия, поскольку канал предоставлял самый быстрый и дешевый способ доставки сырья и сбыта готовой продукции.

Вероятно, все эти функции были учтены при разработке проекта Нового, Южного или Второго Обводного канала, который должен был еще и оживить жизнь огромного, к тому времени мало освоенного района на южных окраинах Ленинграда. Считается, что идея создания такого сооружения зародилась в середине 1930-х годов. Однако на карте Петербурга 1792 года за пределами городской границы уже обозначена территория под названием «Выгонной канал и земли, принадлежащие к городу». Трасса канала обозначалась и на других, более поздних картах. Но реальное воплощение этой идеи в чертежах появляется только после окончания Великой Отечественной войны, в 1940–1950-х годах. По этим планам канал должен был пройти от Володарского моста по трассе бульвара Красных Зорь в Невском районе, улицы Турку в Купчине, Бассейной улице в Московском районе и по руслу реки Красненькой войти в Финский залив. Канал протяженностью в 15 километров проектировался шириной 25 и глубиной около 2,5 метров.

Одновременно со строительством канала предполагалось создание сложной системы мостов, проездов под и над линиями железных дорог, транспортных развязок, набережных, спортивных сооружений, зон отдыха и развлечений, торговых предприятий и многого другого, что, конечно же, могло резко изменить архитектурную и социальную панораму скучной жилой застройки огромной территории города.

Проект не был реализован. Строительство даже не началось. От всего этого грандиозного градостроительного замысла остался разве что топонимический памятник — Бассейная улица. В 1954 году такое название получила дорога, идущая вдоль южной границы Московского парка Победы. Случайным выбор названия не был. С 1739-го до 1922 года такое название носила современная улица Некрасова. В петровские времена вдоль нее были проложены трубы, по которым вода из накопительного бассейна, вырытого в районе современного Некрасовского рынка, поступала в Летний сад для питания его фонтанов. К началу XIX века фонтаны были разрушены, бассейн засыпан, а в XX веке и улицу переименовали. По одной из версий, Южный Обводной канал так же должны были питать пруды и фонтаны, но уже не Летнего сада, а Московского парка Победы. Это могло бы продемонстрировать преемственность исторических процессов в градостроении.

Первоначально Бассейная улица шла по всей трассе проектируемого канала, но в 1987 году ее часть, которая проходила в Купчине, было переименована в улицу Турку, в честь финского города-побратима Ленинграда Турку, название для русского слуха столь безликое, неблагозвучное и труднопроизносимое, что в городском фольклоре появилась соответствующая реакция:

Бассейную назвали Турку —

Пришло же в голову придурку.

Не менее драматически могла сложиться судьба и у канала Грибоедова. Как мы уже знаем, идея рытья каналов для осушения болот возникла в Петербурге рано. Одним из первых гидротехнических сооружений, созданных в этих целях, стал канал, соединивший речку Кривуши с рекой Мойкой в районе болотистого в то время Марсова поля. Канал назвали Конюшенным, так как вдоль его берега были выстроены царские конюшни и дома для Конюшенного ведомства. При императрице Елизавете Петровне генерал-поручик, сенатор, отец фельдмаршала Михаила Кутузова Илларион Матвеевич Кутузов предложил «для предотвращения жителей столицы от гибельных наводнений» продолжить этот канал по руслу Кривуши вплоть до ее впадения в Фонтанку. Но несмотря на то, что Кутузова, не менее тридцати лет прослужившего в инженерных войсках, за ум и способности называли «разумною книгою», проект был отвергнут.

Вновь вернулись к нему уже при новой императрице — Екатерине II. Сооружение канала началось в 1764 году и закончилось в 1790-е годы. Руслом канала стал проток, известный на старинных картах как Глухая или Черная речка. Проток был таким извилистым и эфемерным, то исчезая в болоте, то вновь появляясь на поверхности, что в Петербурге середины XVIII века его название чаще всего произносилось во множественном числе — Кривуши. Будто таких Кривуш было несколько и каждая из них имела самостоятельный, независимый от других характер.

Согласно проекту превращения реки в канал, болото, из которого она вытекала, осушили, саму Глухую речку углубили, соединили с Мойкой и на участке от Конюшенной площади до Невского проспекта, насколько это было возможно, выпрямили. На остальном своем протяжении русло канала оставили узким и извилистым, сохранив тем самым его удивительную природную живописность, до сих пор поражающую живое воображение художников и поэтов.

С 1767 года река стала называться каналом, которому дали официальное название — Екатерининский, по имени императрицы Екатерины II, в царствование которой он был прорыт. Впрочем, в народе вот уже более двухсот лет для него существуют другие, более просторечные имена: «Канава», «Екатерининская канава», а то и просто «Катькина канава».

В 1923 году Екатерининский канал переименовали в канал имени Писателя Грибоедова. Именно так. Чтобы не путали с другим Грибоедовым. В то время в городе бытовала героическая легенда о неком революционере Грибоедове, павшем в боях за светлое будущее всего человечества. За это якобы его имя обессмертили в городской топонимике. Так что уточнение принадлежности автора «Горя от ума» Александра Сергеевича Грибоедова к писательскому цеху могло оказаться вовсе не лишним. Только в самом конце 1920-х годов за каналом закрепился окончательный вариант названия: канал Грибоедова.

В середине XIX века возникла мистическая связь Екатерининского канала с судьбой императора Александра II. Для тогдашнего Петербурга это не было секретом. Все хорошо знали о сложных отношениях в царской семье. Официальная любовница императора Екатерина Михайловна Долгорукая еще при жизни законной супруги Александра II императрицы Марии Александровны претендовала на роль первой дамы государства. Она родила Александру II трех детей: сына и двух дочерей. А когда императрица Мария Александровна скончалась, то в том же 1880 году состоялся обряд венчания Александра II и княгини Екатерины Михайловны Долгорукой.

Назревал династический скандал. Злые языки уверяли, что очень скоро состоится коронация новой императрицы. Будто бы уже был заказан даже вензель — «Е III», то есть «Екатерина III». Случиться этому помешала трагическая гибель императора в марте 1881 года. Городской фольклор тут же связал это событие с Екатериной Михайловной. По Петербургу молниеносно распространилась крылатая фраза: «Александр II влюбился в Екатерину Долгорукую и погиб на Екатерининском канале». Напомним, что существует легенда о давней родовой вражде между старинными русскими домами Романовых и Долгоруких. Будто бы еще в XVII веке некий монах предсказывал гибель всех Романовых, которые решатся связать свою судьбу с Долгорукими. Вспоминали о неожиданной болезни и смерти юного императора Петра II прямо накануне собственной свадьбы. Его невестой была тоже Екатерина и тоже Долгорукая. И вот теперь очередная трагедия. Было от чего задуматься.

В 1869 году в Государственную думу был внесен неожиданный проект инженера Н. И. Мюссарда и архитектора Н. Л. Бенуа. Они предлагали засыпать Екатерининский канал и по его руслу проложить так называемый «проспект Славы». Правда, после трагической гибели Александра II в 1881 году проспект предложили переименовать в Александровский и придать ему мемориальный характер. Проспект должен был стать украшением Петербурга. На всем его протяжении предполагалось соорудить прогулочные бульвары с фонтанами и скамейками для отдыха и установить бюсты всех русских правителей — великих князей, царей и императоров от Рюрика до Александра II. При этом все мосты предлагалось или уничтожить, или перенести на новые места.

В качестве аргументов в пользу засыпки канала авторы проекта утверждали, что вода в канале застойна, «дурно пахнет канализацией, а это неприятно и вредно, поскольку из-за этого распространяются болезни». Кроме того, канал будто бы мелок, узок и имеет слабое течение. Проект был отвергнут.

В 1893 году Городской думой был отвергнут как требующий «разгрома центральной части города и уничтожения векового ценного сооружения» и другой проект, поданный камер-юнкером Р. К. фон Гартманом. Он предложил засыпать Екатерининский канал и проложить по его руслу скоростную железную дорогу с главной станцией на месте Банковского моста. Дорога должна была соединить три вокзала: Балтийский, Варшавский и Николаевский.

Еще раз к идее уничтожения Екатерининского канала попытались вернуться в начале XX века, накануне Первой мировой войны. Новый проект активно поддерживал один из авторитетнейших архитекторов Петербурга П. Ю. Сюзор. Но и на этот раз из-за недостатка средств в бюджете города от проекта отказались. Затем в истории России началась новая эпоха, и о проектах превращения Екатерининского канала в проспект Александра II забыли. Имя Александра II, одного из самых знаменитых персонажей русской истории, в новой России стало неактуальным. Память о нем старались вытравить из совокупной памяти поколений.

7

Повседневно пользуясь современным метрополитеном как подземным видом общественного транспорта, мы плохо себе представляем, как бы выглядел Петербург, если бы были реализованы первые проекты, предусматривающие не только подземные или наземные, но и надземные, поднятые на эстакады линии этой скоростной железной дороги. Захватывающие идеи прокладки дорог, способных решить все возрастающую проблему городского транспорта в столице, зародились еще в самом начале XIX века. В 1820 году некий инженер-самоучка Торгованов обратился с письмом к императору Александру I, в котором изложил проект тоннеля под Невой для соединения с Васильевским островом. Император наложил резолюцию: «Выдать Торгованову из кабинета 200 рублей и обязать его подписью впредь прожектами не заниматься, а упражняться в промыслах, ему свойственных».

Между тем идея скоростной подземной железной дороги не умерла. В Городскую думу и на Высочайшее имя один за другим поступали все новые и новые предложения. Наиболее интересным оказался проект инженера П. И. Балицкого под названием «Метрополитэн». Он предлагал соединить все столичные вокзалы «дорогой возвышенного типа». Стальные линии, согласно его проекту, укладывались на эстакадах высотой от пяти до десяти метров над городскими улицами. На эстакадах планировались посадочные станции, к которым с земли вели лестницы.

Почти одновременно с этим в 1901 году появился проект инженера В. Печковского, предлагавшего объединить два типа железной дороги — подземный и наземный — в один комбинированный «эстакадно-подземный». Дорога начиналась от посадочной станции у Казанского собора на Невском проспекте и шла к Балтийскому и Варшавскому вокзалам. Сначала по эстакаде над Екатерининским и Обводным каналами, затем опускалась под землю и продолжалась под Забалканским (ныне Московским) проспектом.

Другой проект, предложенный в том же году инженером Г. А. Гиршсоном, предполагал подземную дорогу от Адмиралтейства до Николаевского вокзала под Невским проспектом, с выходом с обеих сторон на поверхность и соединение ее с наземным транспортом.

Поступали и другие предложения. К 1917 году их накопилось более двадцати. Практически все они сводились к строительству эстакад над улицами, реками и каналами и при обсуждениях в различных правительственных инстанциях и в средствах массовой информации назывались «наземным метрополитэном».

После известных событий 1917 года и последовавших затем Гражданской войны и послереволюционной разрухи было не до метро. Разговоры о нем затихли на несколько десятилетий. А когда возобновились, то речи об эстакадной или наземной скоростной дороге уже не было. В 1955 году в Ленинграде была сдана в эксплуатацию первая линия подземной скоростной железной дороги. Единственно, что объединяло ее с прошлыми нереализованными проектами, так это ее трасса, соединившая все железнодорожные вокзалы. Но на привычный классический облик города это уже не повлияло. Разве что появились павильоны наземных вестибюлей станций метрополитена, более или менее вписанные в общую архитектурную панораму. Впрочем, два из них сумели все-таки оставить довольно негативный след в городском фольклоре.

Один из старейших наземных павильонов станции метро — «Площадь Восстания», открытый в 1955 году, проектировали архитекторы И. И. Фомин, Б. Н. Журавлев и В. В. Ганкевич. Круглый в плане павильон построен на месте снесенной до войны Знаменской церкви, хорошо сохранившейся в памяти пожилых ленинградцев. Возводилась церковь по проекту архитектора Ф. И. Демерцова. В 1932 году ее спас от разрушения всемирно известный ученый, лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов. Ссориться с ним ленинградские власти не хотели. С именем знаменитого академика связаны две легенды, широко известные в городе. Вскоре после его смерти храм был закрыт, а в 1940 году снесен, и на его месте выстроен безликий наземный павильон станции метро. В народе говорят, что на его купол до сих пор нет-нет да и перекрестятся верующие старушки. А еще верили, что там, где некогда стоял приходской храм, время от времени появляется призрак академика.

Знаменская церковь представляла собой заметную высотную доминанту этого района, характерного невысокой ровной застройкой. Она хорошо выделялась на фоне ленинградского неба и неплохо гармонировала с Московским вокзалом. Появление скучного здания метро не внесло ничего нового. Ничего не изменилось в восприятии этого участка Невского проспекта и сегодня, многие годы спустя. Не случайно в городе наземный павильон называют: «Каменная юрта», «Ватрушка», «Торт», «Чернильница».

Второй очередью метрополитена стала Московско-Петроградская линия, которая начиналась от станции «Московская». Одной из главных пересадочных станций второй линии стала «Сенная площадь», или «Площадь Мира», как ее называли в советское время. «Площадь Мира», пожалуй, заслужила наибольшего количества микротопонимов. Ее называют и «Пацифик», от традиционного наименования борцов против всяких войн — пацифистов, и «Лошадь мира», и «Лошадь Ира» — каламбуры от площади Мира.

По ступеням эскалатора

Опускаешься во власть

Жерла дремлющего кратера,

Как Иона в рыбью пасть.

Как и он в китово чрево,

Отправляешься туда

Жертвой дьявольского гнева

Или божьего суда.

Будто, строгие, как судьи,

В назиданье ли, в укор

Кто-то метит наши судьбы

И выносит приговор.

А в мозгу клокочет глухо:

Буду быть или не быть,

Или выплюнут из брюха,

Иль хотят переварить.

Этот выбор небогатый —

Выбирай одно из двух.

Только встречный эскалатор

Успокаивает дух.

Только он дарит надежду

На желательный ответ.

Не застрять бы только между,

Между да и между нет. *

В прежние времена на месте наземного павильона более двухсот лет стояла церковь Успения Пресвятой Богородицы, известная в городе как «Спас на Сенной» или «Сенной Спас». Храм был построен в 1753–1756 годах по проекту выдающихся архитекторов Б. Ф. Растрелли и А. В. Квасова. В 1961 году его взорвали. Старожилы рассказывают, будто перед взрывом в небе над храмом можно было увидеть некое подобие крестов. Было ли это предупреждением, сказать трудно, но именно с тех пор место это в народе считалось «нечистым». Заговорили о «дурной» энергетике всей площади. И как в воду глядели. 10 июня 1999 года в 19 часов 40 минут, в момент наибольшего скопления людей, рухнул козырек станции метро. По официальным данным, семь человек погибли. Многие были ранены. Свидетели утверждают, что падение козырька сопровождалось какой-то мистикой. Создавалось впечатление, что на козырек кто-то «надавил сверху». Кто? И за что? И люди вслушивались в комментарии знатоков: «Вестибюль станции метро углом заходит как раз на фундамент порушенной церкви».

В дальнейшем козырек вообще не был восстановлен, и станцию прозвали «Бескозырка» — печальное напоминание о тех трагических событиях.

Возвращаясь к непосредственной теме нашего очерка, остается добавить, что благодаря последовательным отказам в реализации проектов надземного метро не претерпел резких изменений и шумовой фон города, который мог бы быть в десятки, а то и в сотни раз превышен от грохота поездов над головами прохожих.

8

Последним нереализованным проектом, вызвавшим бурную реакцию общественности, доходившую порой до нешуточных громких скандалов и яростных перепалок между его сторонниками и противниками, стал проект строительства башни «Охта-центра» или «Газпром-сити» на правом берегу Невы. Его еще не начинали строить, по сути, еще не было даже окончательного проекта, а Петербург уже разделился на две части. Одна из них решительно выступила за строительство нового здания, другая столь же решительно — против. Как это обычно бывает, и те и другие апеллировали к традициям. В городском фольклоре они приобрели убийственные прозвища: «Башенные» и «Безбашенные».

Уже на стадии предпроектного концептуального предложения, победившего в международном конкурсе эскиз-проектов, башня Газпрома обросла таким количеством фольклора, которому мог бы позавидовать любой другой городской объект. Как только его не называли в народе: «Газоскреб», «Газофаллос», «Огурец», «Смольный недоскреб», «Гвоздь в одном месте» и, что уж совсем неожиданно, «Минарет». Были и другие прозвища, более примирительные и нейтрально окрашенные: «Вавилонская башня», «Охтинская свеча».

Происхождение каждого из этих микротопонимов, несмотря на кажущийся спонтанный, внезапный характер их возникновения, на самом деле обусловлено давней петербургской фольклорной традицией. В «Газоскребе», как бы об этом не думали защитники пресловутой «небесной линии», отразилась потаенная мечта петербуржцев о высотном строительстве. В 1930-х годах ленинградский писательский кооператив начал надстройку отданного в распоряжение литераторов дома на канале Грибоедова, 9, принадлежавшего в дореволюционном прошлом певчим царской придворной Певческой капеллы. В народе поговаривали, что это будет самый высокий дом в Ленинграде. Однако все ограничилось надстройкой всего лишь одного дополнительного этажа. По окончании строительства разочарованные ленинградцы прозвали дом «Недоскребом».

Не случайно и появление «Газофаллоса». В традиционно «мужском» городе, каким является Петербург, всякая высотная вертикаль вызывает глубоко скрытые или явно выраженные фаллические ассоциации. Так, обелиски на площадях Восстания и Победы давно известны в народе под именами «Фаллос в лифчике» и «Мечта импотента» соответственно. В случае с башней «Охта-центра» этот образ усиливается еще и конкретной привязкой к Газпрому и его бессменному руководителю Алексею Миллеру. В фольклоре появился и микротопоним «Пенис Миллера», поговорка: «Недоскреб от Миллера — контрольный выстрел киллера», и даже частушка:

Видишь, на Охте буй серебрится? —

Это, дружочек, мечта террориста.

Что же касается «Гвоздя», то таким прозвищем народ издавна награждал всякий неуместно торчащий или вызывающий болезненное раздражение городской объект. В последней фразеологической конструкции более важно проследить за смыслом, который вкладывает фольклор в понятие «одного места». Охта, несмотря на то, что это один из старейших исторических районов города и строительство на ней началось одновременно с возведением Петербурга, никогда не ассоциировалась с центром города. Она всегда считалась его предместьем, задворками, что вполне сопоставимо с понятием, противоположным понятию лица, то есть задом. Вспомним судьбу топонима «Наличная улица» на Васильевском острове. Ныне отгороженная от взморья городскими кварталами, в прошлом она считалась лицевой со стороны моря и потому так называлась. Кстати, у рассматриваемого нами фольклорного топонима есть и более конкретный, правда, при этом и более откровенный, вульгарный вариант: «Гвоздь в ж…».

Абсолютно новым для петербургской архитектуры явилось сходство будущего здания с пресловутым съедобным плодом травянистого растения семейства злаковых, столь любимым одним из недавних руководителей партии и государства. Это сходство тут же было замечено фольклором и породило новое прозвище. Здание стали называть «Кукурузой», «Кукурузиной» или «Кукурузным початком», что, в свою очередь, привело к тому, что весь район будущей застройки в народе прозвали «Кукурузным полем».

Это и в самом деле пустая, непаханая архитектурная нива, давно уже требующая к себе внимания хотя бы уже потому, что место это сохраняет память о шведской крепости Ниеншанц. Напомним, что победа Петра I над воинским гарнизоном Ниеншанца дала непосредственный повод к основанию Петербурга. Судя по проекту здания «Газпром-сити», пятиугольное очертание бастиона Ниеншанца авторами проекта повторялось в контурах основания самого здания. Что же касается остальной части этого района Охты, то появление комплекса «Газпром-сити» неизбежно повлекло бы за собой изменение архитектурного облика всего района. Если, конечно, градостроители этим умело воспользуются. Подобный опыт для Петербурга не нов. Например, известно, что Петербург был основан на правом берегу Невы, и только возведение Адмиралтейства в 1704 году повлекло за собой строительство города на противоположном, левом берегу реки. Более чем через два столетия то же самое произошло с административным центром Московского района, который получил свое бурное архитектурное развитие и оформление после строительства так называемого Дома Советов на Средней Рогатке, о чем мы уже говорили и о чем не следует забывать не только при современном проектировании новых районов, но и при реконструкции старых.

Пока же благодаря, скажем прямо, безбашенной градостроительной политике давняя мечта жителей Охты о жизни в благоустроенных современных домах с инфраструктурой, приличествующей XXI веку, отброшена на многие годы, если не на десятилетия.

9

Вся история петербургского градостроения взывает нас к бережному отношению и к доброй памяти к нереализованным проектам. Кто знает, когда и какой из них будет востребован и в каком положении окажемся мы, некогда его с ходу отвергнувшие.

В заключение вспомним историю первого в Петербурге памятника Пушкину. Его автор скульптор А. М. Опекушин участвовал в конкурсе на памятник поэту в Москве. Известно, что он подал на конкурс несколько вариантов памятника. Понятно, что принят был к реализации только один. Остальные так и остались бы в истории зодчества в статусе нереализованных, если бы в Петербурге «в целях экономии средств» не использовали один из них и не установили в сквере на Пушкинской улице.

Долгое время художественная критика либо снисходительно относилась к этому монументу, либо вообще обходила его молчанием. Его считали или маловыразительным, или вообще неудачным. Одно время его даже хотели снести. Появилось обидное прозвище: «Маленький Пушкин». Однако время достаточно точно определило его место в жизни Петербурга. Особенно удачной кажется его установка именно на Пушкинской улице, проект застройки которой разрабатывался в одно время с работой над памятником. Его появление лишь подчеркнуло ансамблевость застройки всей улицы. Да и сквер стал казаться неким подобием интерьера с памятником в центре воздушного зала, могучие деревья вокруг которого удачно имитируют стены, поддерживающие свод неба. Невысокая, соразмерная человеку, почти домашняя скульптура поэта установлена на полированном постаменте.

Давайте не забывать об этом.

Немецкие страницы русской истории в петербургском городском фольклоре

№ 2, 2017 г.

1

Долгая многовековая история взаимной русско-немецкой заинтересованности друг в друге началась еще в древней Московии, как называли в Западной Европе раннее Московское государство, формировавшееся вокруг Москвы. Судя по источникам, инициатива в этом процессе принадлежала Москве. В XVI веке великий князь владимирский и московский Василий III впервые завел себе почетную стражу из немецких наемников. Для поселения им отвели слободу в Замоскворечье. В 1571 году слобода была сожжена татарами. При Иване IV была разорена и другая немецкая слобода на правом берегу Яузы. Однако отец Петра I царь Алексей Михайлович воссоздает ее, и с тех пор она известна в истории как Немецкая слобода. Одновременно ее называли Лефортовой, по имени одного из ближайших соратников Петра I — уроженца Женевы Франца Лефорта, впоследствии ставшего русским государственным и военным деятелем.

С 1689 года Петр I, которого с юности тянуло ко всему иноземному, сближается с Лефортом. Это встретило резкое противодействие со стороны патриарха Иоакима, решительно возражавшего против дружбы с «безбожными еретиками». Только после смерти патриарха в 1690 году Петр начал открыто посещать Немецкую слободу. Здесь все Петру нравилось: и чистые прямые улицы, и опрятные уютные домики, и первые открытые здесь мануфактуры, и первая частная аптека, и нарядные немецкие барышни. Здесь он завел роман с немецкой красавицей Анной Монс, ставшей его фавориткой более чем на десять лет. Впрочем, в народе неприязнь ко всему иноземному сохранилась.

Все это не могло не сказаться на репутации молодого царя. Ему многое ставили в вину. Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы в Лефортовской слободе. Уж не немец ли и сам Петр? Рождались легенды.

Действительно, поговаривали, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время — сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. И тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. Да ведь оно и видно: государь жалует иностранцев и всегда добрее к ним, чем к русским.

Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, более правдоподобная, по мнению рассказчиков, легенда о том, как во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне. И как же этому не поверить, если, возвратившись из-за границы в Москву накануне нового, 1699 года, царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов своих родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта. Одно слово — немчин.

Между тем именно Петр I резко активизировал русско-немецкие связи благодаря сформированной им системе династических браков. В допетровской Руси женихи и невесты для детей царствующих особ и детей их ближайших родственников подыскивались среди близких к трону русских боярских родов. Сам Петр по настоянию матери первым браком был женат на Евдокии — дочери окольничего из старинного боярского рода Лопухиных. Брак оказался неудачным. Петр заточил несчастную Евдокию в монастырь и женился на безродной ливонской пленнице Марте Скавронской. Но судьба будущих наследников царского престола, постепенно теряющих при старой системе брачных договоров статус «августейшего характера царствующего дома», его волновала. Для предотвращения окончательной потери этого статуса нужны были равнородные браки. Понятно, что внутри государства претендентов на такой брачный союз не могло быть по определению. Женихов и невест надо было искать за границей. Выбор пал на Германию. В том числе и потому, что Германия в то время была раздроблена на множество мелких княжеств, каждое из которых представляло собой отдельное суверенное государство со всеми вытекающими отсюда претензиями на августейший статус. Единственным препятствием было различное вероисповедание, но и это препятствие было преодолено договором о переходе жениха или невесты в православие.

Первыми «жертвами» новой династической политики стали дети Петра. Петр I сам подыскал невесту своему сыну царевичу Алексею в одном из немецких княжеств. Ею стала Шарлотта Христина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская. Молодые люди познакомились в 1710 году, и Алексей сразу невзлюбил Шарлотту. Он слезно просил отца подобрать ему другую невесту, но Петр оставался непреклонным. Дело закончилось подписанием брачного контракта, после чего, по словам историка Н. И. Костомарова, «придали этому вид, будто царевич избрал себе супругу добровольно». Все это не могло не сказаться на судьбе юной принцессы. Супруги оставались чужими друг другу людьми. Алексей был груб и, как свидетельствуют современники, с женой обращался дурно.

В России Шарлотта оставалась лютеранкой, отказавшись принять православие. Вероятно, благодаря этому обстоятельству ее называли Шведкой. Шарлотта родила Алексею дочь Наталью, умершую в раннем возрасте, и сына Петра, будущего императора Петра II. Однако накануне вторых родов заболела скоротечной чахоткой и через две недели после рождения сына, в 1715 году скончалась. По официальным данным, Шарлотту торжественно, в полном соответствии с титулом кронпринцессы, великой княгини, наследницы, данным ей Петром I еще в 1713 году, похоронили в Петропавловском соборе.

Далее наше повествование приобретает черты легенд, мифов и вымыслов. В 1771 году в парижском предместье в весьма преклонном возрасте скончалась некая госпожа Д’Обан. Неожиданно разнесся слух, что это не кто иная, как невестка русского царя Петра I, которую «долго мучил муж-тиран, пытавшийся даже отравить ее». В некоторых источниках называется даже количество таких попыток — девять раз. И каждый раз принцесса выживала исключительно благодаря противоядию, даваемому ей преданным лекарем. По некоторым сведениям, Алексей Петрович хотел избавиться от законной супруги, чтобы жениться на «русской барышне из рода Нарышкиных». В конце концов принцесса, не выдержав издевательств, после рождения сына прикинулась мертвой и при помощи верной графини Кенигсмарк смогла бежать из России. Сначала она жила в Европе, затем уехала в Америку, где «вышла замуж за капитана Д’Обана». В конце жизни она покинула Америку и переехала в Париж, где и скончалась.

Масло в огонь разгорающихся слухов подлил сам прусский король, до которого дошли легенды о своей соотечественнице. В одном из писем он писал: «Поверьте, в России убивать умеют, и если при дворе кого-то отправляют на тот свет, ему уже не воскреснуть». В пользу того, что легенда о бедной немецкой принцессе имела в Европе широкое распространение, говорит и тот факт, что она дошла и до Вольтера, который, впрочем, назвал ее басней.

Справедливости ради надо сказать, что захоронение Шарлотты в Петропавловском соборе утеряно.

Значительным событием в развитие династической политики Петра стало бракосочетание его дочери Анны с герцогом Гольштейн-Готторпским Фридрихом Карлом. Их свадьба состоялась уже после кончины Петра Великого, в мае 1725 года. Результатом этого брака стало рождение сына Карла Питера Ульриха. В 1742 году его родная тетка, правящая императрица Елизавета Петровна назначила его наследником русского престола. В России после принятия им православия он получил титул великого князя и имя Петр Федорович. Затем Петр Федорович во исполнение новой династической политики был вынужден жениться на подобранной ему принцессе — своей двоюродной сестре из маленького германского княжества Ангальт-Цербст Софии Фредерике Августе.

Впоследствии Карл Питер Ульрих стал императором Петром III, а София Фредерика Августа — императрицей Екатериной II. С этих пор, строго говоря, и справедливости ради следует считать, что династия Романовых превратилась в династию Романовых-Гольштейн-Готторпских.

Екатерина происходила одновременно из герцогского по отцу и княжеского по матери старинных, но небогатых германских родов. Правда, есть две легенды. По одной из них, отцом будущей русской императрицы был Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Во время путешествия по Европе он познакомился с будущей матерью Софии Фредерики Августы, влюбился в нее, вступил в интимную связь, в результате чего на свет и появился ребенок. Но это только легенда, скорее всего, имеющая официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови. Согласно другой, совсем уж маловероятной легенде, по материнской линии Екатерина II происходит от самого великого князя Ярослава Ярославовича Тверского, брата Александра Невского. Так что крови в ней перемешано много — и русской, и польской, и литовской, и датской. Неудивительно, что еще в детстве, если, конечно, верить фольклору, маленькая принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская услышала от какого-то странствующего монаха предсказание, что в конце концов она «наденет на голову корону великой империи, которой в настоящее время правит женщина».

Между тем в России Екатерину II не без оснований считали самой русской императрицей и с любовью называли: «Немецкая мать русского Отечества». Как утверждал остроумный П. А. Вяземский, русский Петр I хотел сделать нас немцами, а немка Екатерина II хотела сделать нас русскими. Она и сама в это верила, стараясь как можно реже вспоминать свое немецкое происхождение. Согласно одному из преданий, однажды императрице стало плохо, и доктора прописали пустить ей кровь. После этой процедуры на вопрос: «Как здоровье, Ваше величество?» — она будто бы ответила: «Теперь лучше. Последнюю немецкую кровь выпустила». Хотя, конечно, в фольклоре сохранились и другие свидетельства. По одному из ядовитых анекдотов, Екатерина так полюбила свою новую русскую родину, что ежедневно, просыпаясь по утрам, надевала сапоги и ходила вокруг кровати, приговаривая: «Айн, цвай, драй… Айн, цвай, драй…»

Впрочем, в современном уличном фольклоре Екатерине Алексеевне постоянно напоминают о ее немецких корнях. До сих пор среди известных дворовых дразнилок существует и такая: «Катька-царица, немка-мокрица».

Ситуация с генетической наследственностью последующих Романовых усугубляется еще и тем, что абсолютно достоверных сведений о рождении Павла I, отцом которого принято считать Петра III, нет. Согласно легендам, отцом наследника престола, рожденного Екатериной II, был юный красавец Сергей Салтыков. Бытовала, впрочем, еще одна, совсем уж невероятная, скорее похожая на вымысел легенда о том, что матерью ребенка была императрица Елизавета Петровна. Легенда основана на том факте, что едва ребенок увидел свет, как царствующая императрица велела его унести от матери и, по утверждению фольклора, «сама исчезла вслед за ним». Екатерина снова увидела младенца только через шесть месяцев.

А еще рассказывали, что младенец появился на свет вообще мертвым и его тогда же будто бы заменили родившимся в тот же день в деревне Котлы под Ораниенбаумом «чухонским ребенком». Для сохранения тайны все семейство этого мальчика, а заодно и крестьяне Котлов вместе с пастором, «всего около 20 душ», на другой же день в сопровождении солдат были сосланы на Камчатку, а деревня Котлы была снесена, и земля распахана.

Кстати сказать, императором Александром III, «самым русским», как его называли в России, царем, тот факт, что отцом Павла I в народе считали Салтыкова, с откровенным удовлетворением воспринимался за благо. В жилах Сергея Салтыкова текла русская кровь, чего нельзя было сказать о Петре III. Едва взойдя на престол, согласно одной легенде, Александр III вызвал к себе в кабинет несколько особенно доверенных лиц и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I. «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», — ответили ему. «Слава тебе Господи, — воскликнул Александр III, истово перекрестившись, — значит, во мне есть хоть немножко русской крови».

На это облегченное восклицание следует обратить особое внимание. По официальным данным, в Александре III было всего 1/64 русской крови и 63/64 — немецкой. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно. Сохранилось предание о том, как однажды императору представляли членов штаба одного из армейских корпусов. Когда седьмой по счету прозвучала фамилия «Козлов», Александр Александрович не удержался от восклицания: «Наконец-то!» Все остальные фамилии были немецкого происхождения, начинались на «фон» или имели окончания на «гейм» или «бах». Это императорское «Наконец-то!» передавалось в Петербурге из уст в уста.

Впрочем, и это не утешало. Он хорошо помнил, как откликнулся городской фольклор на трагическую гибель его отца императора Александра II, который решил связать свою жизнь вторым браком не с немкой, а с представительницей одной из ветвей древнейшего русского княжеского рода Долгоруких — Екатериной Михайловной. Она была известна как официальная любовница Александра II, от которого еще при жизни законной супруги императора имела троих детей — двух дочерей и сына. Почти сразу после смерти первой жены Александр II вступил с Екатериной Михайловной в морганатический брак, а через полгода именным высочайшим указом Екатерине Михайловне Долгоруковой был присвоен титул светлейшей княгини Юрьевской. После обряда венчания злые языки уверяли, что очень скоро состоится и коронация. Будто бы был даже заказан именной вензель для новой императрицы — «Е III», то есть Екатерина III. Готовому было разразиться династическому скандалу помешала гибель Александра II в марте 1881 года. Городской фольклор тут же связал эту трагедию с именем Екатерины Михайловны. По городу распространилась крылатая фраза: «Александр Второй влюбился в Екатерину Долгорукую и погиб на Екатерининском канале».

Трудно сказать, как этот брачный проект мог бы отразиться на генетической истории рода Романовых, если бы не случился трагический март 1881 года. Но случилось то, что случилось. После Александра III на русский престол вступил его сын Николай II, который среди ура-патриотов считался полным немецким царем. В его жилах русской крови оставалось менее одного процента. Но к нему, к его жене Александре Федоровне и к драматическим обстоятельствам, положившим конец рода Романовых, мы вернемся чуть позже.

2

Трудно переоценить роль немцев в становлении науки и культуры Петербурга. Наш первый всемирно признанный ученый и первый русский академик Михаил Васильевич Ломоносов учился в Германии. И хотя в Петербургской академии наук, большинство академиков которой были немцы, у Ломоносова со своими коллегами складывались весьма неприязненные отношения, но, скорее всего, это было связано со свойством характера Михаила Васильевича. С немцами Ломоносов сотрудничал, и весьма успешно. Среди его помощников был великий математик, физик и астроном Леонард Эйлер.

Эйлер приехал из Германии в Петербург в 1727 году по приглашению Петербургской академии наук. В 1741 году Эйлер уехал из Петербурга для работы в Берлинской академии наук, но через 25 лет, уже по приглашению Екатерины II, вновь вернулся в столицу России. Возвращался он морем и попал в кораблекрушение, во время которого у него пропал сундук со всеми бумагами. Чудом уцелевшего ученого встречала лично императрица, которая, если верить фольклору, вышла к нему со словами: «Какое несчастье! У нас погиб сундук со всеми вашими „пипи“ и „кака“». Для полного понимания остроумия императрицы надо заметить, что в те времена «π» в квадрате обозначалось «пп», а «к» в квадрате — «кк».

Эйлер прожил долгую жизнь. Не прекращал ученых занятий, несмотря на то, что к старости полностью потерял зрение. На заседания академии приходил в сопровождении помощника. Есть легенда, что Эйлер погиб от шаровой молнии во время совместного с Ломоносовым испытания громоотвода. Такой факт в истории Петербургской академии наук действительно был, но погиб от молнии не Эйлер, а другой помощник Ломоносова — ученый Рихман.

В 1783 году по приглашению Екатерины II в Петербург приезжает граф Фридрих Ангальт, к тому времени уже всерьез прославившийся на своей родине. Он покидает австрийскую службу и вступает в русскую, получив сразу звание генерал-адъютанта и должность генерал-инспектора войск, расположенных в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии. А 8 ноября 1786 года Екатерина II собственным именным указом назначает «Генерал-поручика и Кавалера Графа Федора Евстафьевича Ангальта», как «человека высокопросвещенного», директором Сухопутного шляхетского корпуса.

Ангальт был сыном наследного принца Вильгельма Августа Ангальт-Дессауского и являлся дальним родственником самой императрицы Екатерины II, хотя, по некоторым источникам, вовсе не считал себя немцем и при случае любил подчеркивать, что по национальности он француз.

На устах петербуржцев имя Ангальта появилось после того, как они вдруг обнаружили, что одна из наружных стен Шляхетского корпуса сплошь покрыта различными изображениями из всемирной истории, арифметическими и алгебраическими задачами и формулами, шарадами и головоломками на французском и русском языках. Говорили, что Ангальт придумал это «для назидания кадет, а отчасти и прохожих». Петербуржцы по достоинству оценили выдумку директора корпуса и прозвали стену «Говорящей».

Через некоторое время в корпусе была расписана и другая наружная стена. На ней художник изобразил представителей всех народов земного шара в национальных костюмах. Среди них один народ был изображен в виде голого человека с куском сукна в руках. Согласно преданию, на вопрос Ангальта, что хотел этим изображением сказать художник, тот будто бы ответил: «Это я написал француза, и так как у них мода ежедневно меняется, то в настоящее время я не знаю, какого покроя французы носят свое платье».

Кстати, идея фасадов, расписанных назидательными надписями, настолько полюбилась самому Ангальту, что через некоторое время он издал все свои сентенции отдельной книгой, которая так и называлась «La muraille parlant», что в переводе и есть «Говорящая стена».

Мы уже упоминали о роли немцев в открытии первых на Руси общедоступных аптек. Славились немецкие аптеки и в Петербурге. Основатель и владелец одной из них Вильгельм Пель стал даже героем петербургского городского фольклора. Собственную аптеку фирма профессора Пеля открыла в 1858 году на 7-й линии Васильевского острова. Сначала в доме № 16, а затем и в соседнем, 18-м. Очень скоро аптека доктора Пеля, как его называли в Петербурге, превратилась в научно-производственный комплекс с исследовательскими химическими лабораториями, фармацевтической фабрикой и товарным складом. Только в аптеке Пеля работало более 70 человек. Вскоре на фасаде аптеки появилась вывеска: «Поставщик Двора Его Императорского Высочества».

В комплекс домов Пеля входит высокая башня, стоящая отдельно во дворе. Башня представляет собой кирпичную 11-метровую трубу не вполне понятного назначения. Башня окружена мистическими легендами. В народе ее называют «Башней грифонов». Согласно фантастическим легендам, Вильгельм Пель «в свободное время увлекался алхимией и в этой таинственной трубе выводил грифонов». Когда грифоны летали по городу, они были невидимы. Но в полночь эти мифические птицы слетались в свое гнездо в башне, и тогда их пугающие отражения можно было увидеть в окнах соседних домов.

По другой легенде, башня является выходом из бомбоубежища, которое кем-то когда-то было устроено глубоко под землей, на всякий случай.

Кирпичи «Башни грифонов» испещрены таинственными цифрами, на каждом кирпичике по одной. Эти цифры представляют собой особую загадку. Говорят, что это некий зашифрованный код вселенной. Повезет тому, кто сумеет прочесть все числа, состоящие из бесчисленных математических знаков. Он либо обретет бессмертие, либо исполнятся все его желания. Мистика этих цифр заключается еще и в том, что они не тускнеют от времени. Будто чья-то невидимая рука их регулярно обновляет.

Хорошо известен в Петербурге находящийся на Васильевском острове Институт акушерства и гинекологии имени Д. О. Отта. Институт ведет свою историю от Повивального института при Императорской родильне, основанного в 1797 году по инициативе супруги императора Павла I императрицы Марии Федоровны. С 1855 года он назывался Клиническим повивальным институтом и находился на набережной Фонтанки, 148. В 1897–1904 годах по инициативе и под руководством его директора доктора Дмитрия Оскаровича Отта на Васильевском острове по проекту архитектора Л. Н. Бенуа для института строится специальное здание. В народе его так и называли «Институт Отта» или «Оттовка», хотя официально его имя присвоили институту только через шестьдесят лет после смерти ученого, в 1989 году. На втором этаже института установлена бронзовая скульптура сидящего доктора с закинутой одна на другую ногой. В институте строго соблюдается давняя традиция: непосредственно перед родами будущая мама должна дойти до скульптуры и погладить рукой ботинок знаменитого акушера. Тогда можно не сомневаться, что роды пройдут быстро и закончатся благополучно. В том, что это так, легко убедиться. Ботинок врача блестит, словно начищенный пастой ГОИ.

Известен в петербургском фольклоре и немец Леопольд Кениг — основатель петербургской династии винокуров, промышленников-сахарозаводчиков и бумагопрядильщиков. В 1870-х годах Кениг приобрел два земельных участка на углу Большого проспекта и 4-й линии Васильевского острова. Здесь в 1878–1879 годах по проекту архитектора К. К. Рахау он выстроил большой четырехэтажный дом, куда и вселился вместе со всей своей многочисленной семьей. Дом этот по адресу Большой проспект, 15/5 до сих пор местные жители знают как «Дом Кенига». Но более всего известен был Людвиг Егорович своими рафинадными и винокуренными заводами, один из которых находился на Лифляндской улице, другой — на набережной Большой Невки. Эта известность отразилась и в обывательском прозвище Людвига Егоровича. Немецкое название сахара (цукер) в сочетании с фамилией владельца заводов превратилось в Цукеркениг — прозвище, которым широко пользовались в Петербурге.

3

Известна значительная роль немцев на государственной и военной службе. Они были министрами и губернаторами, мореплавателями и военачальниками, финансистами и инженерами, предпринимателями и ремесленниками. Достаточно напомнить имена графов отца и сына Остерманов, один из которых — Генрих Иоганн Фридрих, или Андрей Иванович, как его называли в России, — занимал пост вице-канцлера и первого кабинет-министра, а другой, его сын Андрей Иванович, стал великим канцлером. Не менее известен первый президент Академии наук и художеств и лейб-медик Петра I Блюментрост, который открыл на правом берегу Невы полюстровские минеральные воды. Оставил значительный след в истории Петербурга граф Бурхард Миних, сумевший дослужиться до чина генерал-фельдмаршала.

Многие из петербургских немцев стали героями и персонажами городского фольклора, в значительной степени благодаря чему и остались в истории. Печально знаменито в России имя пресловутого герцога Эрнста Бирона, фаворита императрицы Анны Иоанновны, из-за жесткой, а порой и жестокой политики которого Анна Иоанновна в народе незаслуженно получила прозвище Анны Кровавой. На Бироне до сих пор тяготеет обвинение в засилье и господстве иностранцев в России во время царствования Анны Иоанновны, хотя, по мнению некоторых историков, их было ничуть не меньше ни до, ни после него. Его единодушно обвиняют в кровожадности и корыстолюбии, хотя все знают, что казни на Руси придумал вовсе не он, а взяточничество и стяжательство процветали в государстве издавна. Скорее всего, Бирону не могли простить его гордыни и откровенного презрения к русским. О них он был самого невысокого мнения и не скрывал этого. Видимо, именно поэтому для русских он остался «злым гением России», оставившим мрачный след в ее истории. В одном из анекдотов, приписываемых придворному шуту Кульковскому, рассказывается, как однажды Бирон спросил шута: «Что думают обо мне россияне?» — «Вас, ваша светлость, — отвечал тот, — одни называют богом, другие сатаною, и никто — человеком». Это соотносится и с характеристикой Бирона, данной ему венским министром при петербургском дворе графом Остейном, который будто бы однажды сказал: «Он о лошадях говорит как человек, а о людях как лошадь».

Согласно легендам старого Петербурга, участки на Фонтанке, у Прачечного моста, там, где впоследствии располагалось Училище правоведения, и на берегу реки Ждановки в народе приобрели дурную славу и считались нечистыми. Как утверждают легенды, здесь не раз по ночам видели тени замученных «злым герцогом» людей. В старину на этих местах будто бы стояли секретные службы Бирона.

Отпрыском немецкой ветви древнего шотландского рода был генерал-фельдмаршал русской армии, князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли. Его этническое происхождение до сих пор оспаривают и Германия, и Шотландия. В XVII веке предки полководца, будучи ревностными сторонниками Стюартов, подвергаются преследованиям на родине и вынуждены эмигрировать в Лифляндию. Известно, что дед Барклая стал бургомистром Риги, а отец начинал воинскую службу поручиком русской армии.

С 1810 года Барклай-де-Толли занимает должность военного министра. В июле 1812 года на него возлагаются обязанности главнокомандующего всеми действующими русскими армиями, противостоящими французскому нашествию. Однако план военных действий, предложенный Барклаем-де-Толли и состоявший в том, чтобы, «завлекши неприятеля в недра самого Отечества, заставить его ценою крови приобретать каждый шаг… и истощив силы его с меньшим пролитием своей крови, нанести ему удар решительнейший», не был понят. В Петербурге не уставали говорить о медлительности полководца в военных действиях и о сомнительной, с точки зрения обывателя, «отступательной тактике и завлекательном маневре». Раздавались даже прямые обвинения в измене. Это привело к замене его на должности главнокомандующего М. И. Кутузовым.

В этом и состояла личная драма Барклая-де-Толли, фамильным девизом которого было: «Верность и терпение». Хранимый судьбой на полях сражений, а известно, что в боях были убиты почти все его адъютанты и пали пять лошадей под ним самим, он не смог уберечься от интриг, которые беспощадно его преследовали. Русское общество, потрясенное вторжением Наполеона в Россию, именно на него взвалило всю ответственность за отступление армии под натиском наполеоновских войск, а благодаря стараниям салонных остроумцев благородная шотландская фамилия Михаила Богдановича, представители которой с XVII века верой и правдой служили России, превратилась в оскорбительное прозвище: Болтай-да-и-только.

Однако, как мы знаем, история по достоинству оценила личный вклад Барклая-де-Толли в разгром Наполеона. В 1837 году, к двадцатилетнему юбилею изгнания французской армии из России в центре Петербурга, на площади перед Казанским собором, одновременно с памятником Кутузову был воздвигнут парный монумент генерал-фельдмаршалу Барклаю-де-Толли. Но еще более важно, что к тому времени изменилось и отношение петербургского общества к полководцу. Не случайно, посетив однажды мастерскую скульптора Орловского, Пушкин, глядя на почти готовые памятники великим полководцам Отечественной войны, воскликнул: «Се зачинатель Барклай, а се завершитель Кутузов».

Крайне запутанно в различных источниках этническое происхождение государственных и военных деятелей России Треповых. Если верить фольклору, в жилах старшего Трепова — Федора Федоровича — текла «голубая» кровь высшей пробы. По одним легендам, он был внебрачным сыном русского императора Николая I. По другим — внебрачным сыном германского императора Вильгельма. Во всяком случае, сетевая энциклопедия Википедия в статье «Немцы в Петербурге» утверждает, что Федор Федорович — немец и его подлинная фамилия фон Трегоф.

Трепов занимал должность петербургского градоначальника с 1873-го по 1878 год в звании генерал от кавалерии. По свидетельству современников, это был честный, трудолюбивый и порядочный человек. Единственным недостатком, о котором судачил весь Петербург, была его беспросветная неграмотность. Говорили, что в слове из трех букв Трепов мог сделать четыре ошибки: вместо «ещё» петербургский градоначальник мог написать «исчо».

В Петербурге память о Федоре Федоровиче сохраняется благодаря нескольким обстоятельствам, попавшим в сокровищницу городского фольклора. Во-первых, это тот Трепов, в которого стреляла Вера Засулич, выразившая таким образом общественный протест против унижения заключенного Боголюбова, не снявшего головной убор перед градоначальником, посетившим тюрьму. Боголюбов был публично высечен розгами. Впоследствии Веру Засулич судили, но оправдали судом присяжных. А Федор Федорович был отставлен от службы. Во-вторых, Ф. Ф. Трепов запомнился петербуржцам введенным им обычаем: с началом весны скалывать с мостовых слежавшийся за зиму лед. Обычай понравился, прижился и стал повсеместным. А в петербургском городском фольклоре появилась новая идиома: «Треповская весна».

Кроме того, городской фольклор приписывает Федору Федоровичу Трепову пари на пять тысяч фунтов стерлингов, которое он будто бы заключил с английским посланником в России. Трепов утверждал, что петербургские жулики работают настолько профессионально, что могут ограбить англичанина среди бела дня, и тот не заметит ничего подозрительного. Понятно, что Трепов легко выиграл.

Неудивительно, что сына Федора Федоровича, Дмитрия Федоровича, называли потомственным генерал-губернатором Петербурга. С 1896 года он исполнял должность обер-полицмейстера в Москве. Но сразу после известных петербургских событий 1905 года был призван в столицу и уже 11 января назначен генерал-губернатором. Этот выбор можно понять, если вслушаться в характеристики Трепова, данные ему его современниками. По выражению С. Ю. Витте, Трепов был чужд «всяких интеллигентных выдумок» и внушал доверие императору «своей бравой наружностью, страшными глазами и прямотой своей солдатской речи». Князь Дмитрий Урусов считал его «вахмистром по убеждениям и погромщиком по воспитанию». А начальник охранного отделения полиции А. В. Герасимов говорил о нем еще более прямолинейно: «Что касается убеждений, то за ним их просто не водится».

Из ранней биографии Трепова известен случай, рассказы о котором можно было бы считать анекдотом, если бы он и в самом деле не произошел во время похорон императора Александра III. Когда гроб с телом монарха проносили мимо строя лейб-гвардии Конного полка, вдруг в мертвой тишине улицы послышалась команда: «Эскадрон, смирно! Голову направо, смотри веселей!» — «Кто этот дурак?» — спросил кто-то из великих князей. «Ротмистр Дмитрий Трепов», — ответили ему.

Тот же однозначный образ «вахмистра по убеждениям» приобрел Трепов и в городском фольклоре. После того как московский генерал-губернатор Дубасов в декабре 1905 года подавил в Москве вооруженное восстание, в Петербурге появилась поговорка: «В Питере Трепов треплет, в Москве Дубасов дубасит». Появилась и бытовавшая в обеих столицах безымянная эпиграмма:

Господь Россию приукрасил —

Он двух героев им послал:

Один в Москве народ дубасил,

Другой же в Питере трепал.

В. А. Гиляровский вспоминает о карикатуре на двух градоначальников — московского и петербургского, где явное первенство отдается петербургскому Трепову. В это время в Москве начальствовал Арапов. Так вот, на карикатуре был нарисован забор, завешанный цветными лохмотьями, и обозленная собака на задних лапах, которая карабкается к лохмотьям и никак не может их достать. Под карикатурой надпись, ставшая расхожей московской поговоркой: «Далеко Арапке до тряпки».

Историю Петербурга заслуженно украшает имя великого мореплавателя Ивана Федоровича Крузенштерна. Его подлинное имя: Адам Иоганн фон Крузенштерн. Предки флотоводца происходили из остзейских немцев. В 1788 году Крузенштерн окончил петербургский Морской кадетский корпус, а с 1827-го по 1842 год был его директором. Особенно прославился тем, что возглавил первое русское кругосветное путешествие на кораблях «Надежда» и «Нева».

В 1873 году на набережной Невы, напротив здания Морского корпуса, Крузенштерну был установлен памятник. Практически весь фольклор о Крузенштерне, так или иначе, связан с этим памятником. И первая легенда о великом мореплавателе появилась почти сразу после установки монумента. Если внимательно вглядываться в памятник, медленно обходя его кругом, то в какой-то момент начинает обнаруживаться сходство щеголеватого морского офицера с античным сатиром во время разнузданных древнеримских сатурналий. Это ощущение эротичности возникает в связи с торчащей рукоятью офицерского кортика, укрепленного под определенным углом к бедру адмирала. В Петербурге бытует легенда, что этот образ автор монумента скульптор И. Н. Шредер создал в отместку за то, что Крузенштерн якобы наставил ему рога, хотя на самом деле этого не могло произойти по определению. Скульптору Шредеру было всего лишь одиннадцать лет, когда великий мореплаватель ушел из жизни.

Легенда оказалась настолько живучей, что через сто лет городские власти не удержались и в рамках развернутой в то время борьбы с сексом, которого, как известно, в стране победившего социализма просто не могло быть, изменили положение злосчастного кортика. Теперь он был расположен вдоль бедра морехода и не вызывал никаких дурных ассоциаций.

Блюстители нравственности попытались этим высокоморальным актом убить сразу двух зайцев. С изменением положения кортика прервалась давняя традиция: в ночь перед выпуском будущие офицеры перестали до блеска начищать пастой ГОИ личное оружие адмирала. Во многом это утратило смысл.

Правда, в курсантском арсенале сохранилась другая традиция. Накануне выпуска будущие офицеры из множества полосатых морских фуфаек выпускников сшивают одну, гигантских размеров тельняшку, которую перед самым рассветом натягивают на бронзовые плечи Крузенштерна. Принято считать, что только после этого обязательного ритуала путь в море для них становится открытым.

Крузенштерн считается покровителем училища, и памятник ему курсанты ласково и по-домашнему называют «Ваня».

4

Особенно заметна роль петербургских немцев в области образования, литературы и искусства. Едва ли не первым в этом ряду следует поставить имя Дениса Ивановича Фонвизина, писателя, драматурга, публициста и сатирика, автора одной из лучших русских комедий «Недоросль». Его очень высоко ценил Пушкин и, рассуждая о вариантах написания его фамилии, считал правильным русифицированный вариант, без отдельно стоящей приставки «фон» и без дефиса. Это придало бы, по мнению Пушкина, более русский характер фамилии писателя. В письме к брату Льву он писал о Фонвизине: «Что он за нехрист? он русской, из перерусских русской».

Денис Иванович родился в 1745 году. Его род вел свое происхождение от рыцаря ордена меченосцев Петра фон Визина, взятого в плен войсками Ивана Грозного во время Ливонской войны. При царе Алексее Михайловиче Фонвизины перешли в православную веру.

По легендам, бытовавшим в Петербурге, прототипом знаменитого героя «Недоросля» Митрофанушки стал президент Академии художеств, первый директор Публичной библиотеки, историк, археолог и художник Алексей Николаевич Оленин, о котором в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот «друг наук и искусств» до 18 лет был величайшим невеждой. Остается добавить, что петербургская фразеология обязана Фонвизину и его бессмертному «Недорослю» появлением известной пословицы: «Умри, Денис, лучше не напишешь» — в значении наивысшей похвалы, хотя и с некоторым оттенком иронии. Согласно преданию, пословица родилась из фразы, будто бы произнесенной Григорием Потемкиным при встрече с писателем: «Умри теперь, Денис, или хоть больше ничего не пиши: имя твое бессмертно будет по одной этой пьесе». Остается только догадываться, почему эту фразу фольклор приписал Потемкину, который и Фонвизина не любил, и в Петербурге не был во время представления «Недоросля».

К концу жизни Фонвизин подошел больным, парализованным человеком. Сохранилась легенда, как он ездил в тележке перед университетом и кричал студентам: «Вот до чего доводит литература! Никогда не будьте писателями! Никогда не занимайтесь литературой!» Впрочем, сам Фонвизин до конца жизни писал, и такое демонстративное разочарование в литературе было бы необъяснимо, если не вспомнить, что именно в это время он столкнулся с непониманием и даже резким неодобрением его деятельности со стороны Екатерины II. Она запретила Фонвизину издать пятитомное собрание сочинений.

Одним из ближайших друзей Пушкина был его лицейский товарищ Антон Дельвиг, который родился в Москве, в семье генерал-майора, происходившего из рода прибалтийских немецких баронов.

Недолгая сознательная жизнь Антона Дельвига была полностью посвящена литературному творчеству, он был одним из самых интересных поэтов пушкинского круга. Дельвиг основал первое в России профессиональное периодическое издание русских литераторов — «Литературную газету». Он был деятельным организатором, хотя внешне выглядел неуклюжим и неповоротливым флегматиком. Еще в лицее за кажущуюся леность его прозвали Мусульманином, а за полноту — Султаном. Дружеские шутки на эту тему преследовали Дельвига едва ли не всю его короткую жизнь. Так, после выпуска из лицея Дельвиг ненадолго уехал к отцу, где тот служил. Вслед ему понеслась эпиграмма:

Дельвиг мыслит на досуге:

Можно спать и в Кременчуге.

Внешний вид Дельвига никак не вязался и с лицейскими представлениями о творчестве. Так, узнав о первых поэтических опытах своего товарища, лицеисты пришли в невероятное возбуждение и долго издевались над бедным поэтом:

Ха-ха-ха, хи-хи-хи!

Дельвиг пишет стихи.

Не только современники, но и многие последующие исследователи связывают раннюю кончину 32-летнего Дельвига с вызовом его в Третье отделение по поводу напечатанных в «Литературной газете» материалов. Дельвиг был доставлен к Бенкендорфу в сопровождении жандармов. «Что, ты опять печатаешь недозволенное?.. — по-хамски бросил ему в лицо Бенкендорф. — Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь». Эта оскорбительная выходка так подействовала на тихого Дельвига, что он тяжело заболел и вскоре скончался. Незадолго до смерти он замкнулся, «заперся в своем доме, завел карты, дотоле не виданные в нем, и никого не принимал, кроме своих близких».

Он и раньше, как свидетельствуют современники, был суеверен и как бы постоянно предчувствовал свою раннюю смерть. Иногда это усугублялось семейными обстоятельствами. Так, однажды жене Дельвига, Софье Михайловне, когда они находились в гостях у сестры Пушкина, Ольги Сергеевны Павлищевой, в темном коридоре померещился «какой-то страшный старик, с хохотом будто бы преградивший ей дорогу». Она так напугалась, что Дельвиг посещения дома Павлищевых раз и навсегда прекратил.

Дельвиг любил порассуждать о загробной жизни и, в особенности, об обещаниях, данных при жизни и исполненных после кончины. Об этом его свойстве знали друзья. Иногда над этим подшучивали. Иногда относились серьезно. Так, во время михайловской ссылки пушкинский приятель Алексей Вульф привез из Прибалтики череп. Друзья подумали, что это череп одного из предков Дельвига, и решили его ему подарить. Пушкин по этому случаю написал «Послание Дельвигу», которое начиналось словами: «Прими сей череп, Дельвиг…»

Как-то раз Дельвиг со своим приятелем Н. В. Левашевым поклялись «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной смерти Дельвига и, конечно, был Левашевым давно забыт. А ровно через год после похорон поэта, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же не говоря ни слова, удалился».

Еще одним близким лицейским другом Пушкина был Константин Карлович Данзас, или «Храбрый Данзас», как с суровым уважением называли его в армии. Данзас был потомком старого немецкого дворянского рода из Курляндии. Ни в поведении, ни в учебе особенно не отличался, хотя вступительный экзамен при поступлении в лицей сдал на отлично. Считался одним из близких лицейских друзей Пушкина.

Судьбе было угодно, чтобы 27 января 1837 года друзья совершенно случайно встретились на Пантелеймоновском (ныне Пестеля) мосту, недалеко от последней квартиры Пушкина, который метался по городу в поисках секунданта для предстоящей дуэли с Дантесом. Есть, впрочем, легенда о неком провидении, которое руководило Данзасом. Будто бы накануне ему приснилось, что Пушкин умер. Наутро он поспешил к своему другу, чтобы узнать, не случилось ли с ним что-нибудь.

Так или иначе, они встретились. Опасаясь своим предложением повредить карьере Данзаса, Пушкин сказал, что хотел бы предложить ему стать «свидетелем одного разговора», на что Данзас, не говоря ни слова, согласился. Пушкин тут же повез его во французское посольство. В посольстве их ожидал секундант Дантеса — д’Аршиак. Впоследствии Данзас говорил, что оставить Пушкина «в сем положении показалось ему невозможным, и он решился принять на себя обязанность секунданта». Однако среди современных пушкинистов бытует мнение, что «случайная встреча на Пантелеймоновском мосту» — это не более чем легенда, сочиненная друзьями Пушкина уже после дуэли, «чтобы смягчить вину Данзаса перед судом».

Дуэль должна была состояться в тот же день, в пять часов вечера. Что-либо предпринять для ее предотвращения было уже невозможно. Оставалось надеяться на чудо. И Данзас надеялся. Петербургская молва утверждала, что, сидя в санях по дороге на Черную речку, Данзас ронял в снег пули, наивно полагая, что кто-то может увидеть их, догадается, куда и зачем едут сани, и, может быть, это изменит неумолимый ход судьбы.

За участие в дуэли Данзас был приговорен к двум месяцам ареста на гауптвахте. Затем был отправлен в действующую армию на Кавказ. В 1857 году в чине генерал-майора Данзас вышел в отставку.

Антон Дельвиг и Константин Данзас были не единственными этническими немцами среди лицеистов первого, пушкинского выпуска. Немцами были поэт и общественный деятель Вильгельм Кюхельбекер, в декабре 1825 года осужденный за участие в декабристском движении, и Модест Корф, более полутора десятилетий служивший директором Императорской публичной библиотеки.

В 1856 году в Петербурге по инициативе немецкой общественности была открыта частная немецкая мужская гимназия. Практичные немцы считали, что это даст возможность их детям приобрести знания более прикладного характера, нежели в казенных школах того времени. Директором гимназии стал воспитанник известной петербургской школы Питершуле и выпускник Петербургского университета, выдающийся педагог Карл Иванович Май, чей отец был выходцем из Пруссии.

Первоначально гимназия располагалась в доме на углу 1-й линии Васильевского острова и Тучковой набережной, затем — там же на Васильевском острове, в доме № 13 по 10-й линии. Только в 1909–1910 годах архитектор Г. Д. Гримм построил для гимназии специальное здание на участке № 39 по 14-й линии. Там гимназия просуществовала до 1920-х годов, когда по решению новой власти была преобразована в обыкновенную трудовую школу.

Гимназия Мая прославилась не только своей методикой преподавания, но и выпускниками, среди которых были такие прославленные деятели русской культуры, как Н. К. Рерих, М. В. Добужинский, А. Н. Бенуа, В. А. Серов и многие другие. Все они в городском петербургском фольклоре остались «майцами» или «майскими жуками». А гимназию, иначе как «Майской», по фамилии ее основателя в Петербурге не называли.

В основу методики обучения и воспитания в гимназии Мая был положен один из основополагающих принципов известного чешского педагога эпохи Возрождения, Яна Амоса Каменского: «Сперва любить — потом учить». Очень скоро это позволило заговорить о «майском духе» как о некой, если и не универсальной, то оптимальной атмосфере взаимоотношений между воспитанниками школы и их учителями.

Истребление «майского духа», которым так гордились петербуржцы, началось с уничтожения в 1929 году эмблемы гимназии на фасаде здания — барельефного изображения жука, укрепленного здесь еще при строительстве дома в 1910 году. Возникновение этой «фамильной» эмблемы, по воспоминаниям выпускников гимназии Мая, относится еще к концу 1850-х годов. Все началось с того, что на одном из школьных спектаклей участники представления, обыгрывая фамилию директора, которого они любовно называли Карлушей, несли над головами изображение майского жука.

Потомком прусских аристократов считается и крупнейший русский скульптор-анималист барон Петр Карлович Клодт, хотя, по утверждению современного потомка скульптора — Евгения, Клодты «находили своих предков в родословных древних ломбардских цезарей, ветеранов Юлия Цезаря, в Вестфалии, Саксонии и Пруссии, в княжествах Айлен, Варбург, Брауншвейг, в Ливонии и Курляндии». Первый русский Клодт — Карл Густав, которого в России звали Карлом Федоровичем, служил в армии и закончил службу бароном и генералом. У него было пять сыновей. Одного из них звали Петр Клодт.

В 1833 году Петр Клодт окончил Академию художеств и с 1838 года там же заведовал литейной мастерской. Впоследствии стал академиком и профессором академии. Клодт стал основоположником анималистического жанра в русской скульптуре. «Скотский скульптор» называли его в народе. Он был непревзойденным мастером своего дела. Без преувеличения можно утверждать, что Клодт оставил своему городу великое наследство. Двадцать шесть скульптурных изображений коней украшали улицы и площади дореволюционного Петербурга, и одиннадцать из них были изваяны Клодтом. Первыми были шесть коней, впряженных в колесницу Славы над площадью Стачек. Затем появились знаменитые кони на Аничковом мосту и еще один конь с Николаем I в седле на Исаакиевской площади. Наибольшей известностью пользуется скульптурная композиция Клодта «Покорение коня человеком», или в более широком смысле — прославление человека, покорившего природу, в оформлении Аничкова моста. Начав работу над ней в середине 1830-х годов, Клодт полностью завершил свой грандиозный замысел только в 1850 году, когда была установлена последняя скульптура этой композиции.

Петербургская публика была в восхищении. Пресса наперебой публиковала восторженные отклики. Остался доволен и Николай I. Во время церемонии по случаю торжественного открытия моста император, как известно, не отличавшийся изысканностью выражений, согласно преданию, с солдатской непосредственностью громогласно заявил, хлопнув скульптора по плечу: «Ну, Клодт, ты лошадей делаешь лучше, чем жеребец». Похоже, эта скабрезная мысль не покидала императора и в дальнейшем. В семейном архиве Клодтов сохранилась легенда о том, как однажды, находясь одновременно с Николаем I в Берлине, Клодт появился в свите царя верхом на лошади, взятой напрокат. Не сумев с ней справиться, Клодт неудачно дернул, лошадь понесла. Шляпа скульптора свалилась, костюм пришел в беспорядок, и он сам едва удержался в седле. Очевидно пытаясь сгладить ситуацию, Николай по-своему снисходительно поддержал соотечественника: «Ты лучше лепишь лошадей, чем ездишь в седле».

Городской фольклор с готовностью подыгрывал казарменному юмору смахивающего на фельдфебеля императора. Рассказывают, что однажды на крупе клодтовского коня появились четыре зарифмованные строчки:

Барон фон Клодт приставлен ко кресту

За то, что на Аничковом мосту

На удивленье всей Европы

Поставлены четыре жопы.

Будто бы, узнав из полицейского рапорта об этой выходке петербургских рифмоплетов, Николай подхватил предложенную игру и размашистым росчерком пера вывел прямо на рапорте экспромт собственного сочинения:

Сыскать мне сейчас же пятую жопу

И расписать на ней Европу.

Подобные легенды во множестве ходили по Петербургу. «Лошадиная» тема, да еще в связи с Клодтом, становилась модной. Рассказывали, как однажды Клодт неосторожно обогнал коляску императора, что было «строжайше запрещено этикетом». Узнав скульптора, Николай строго погрозил ему пальцем. Через несколько дней история повторилась. На этот раз император, не скрывая неудовольствия, потряс кулаком. А вскоре государь пришел к скульптору в мастерскую посмотреть модели коней. Вошел молча. Не поздоровался и не снял каску. Ни слова не говоря, осмотрел коней. Наконец проговорил: «За этих — прощаю».

Если верить одному преданию, то, работая над конными группами для Аничкова моста, Клодт решился наконец отомстить одному из своих давних высокородных обидчиков. Месть избрал изощренную. Он будто бы решил изобразить лицо этого человека под хвостом одного из вздыбленных коней. Говорят, узкий круг посвященных легко узнавал отлитый в бронзе образ несчастного. Правда, другие были убеждены, что между ног коня скульптор вылепил портрет ненавистного Наполеона, врага любимой и единственной его родины — России. А третьи утверждали, что одно из бронзовых ядер коня просто исписано непристойностями.

Но более всего, находясь на Аничковом мосту, обыватели пытаются разгадать тайну смерти скульптора Клодта. Ее напрямую связывают со скульптурой моста. Будто бы однажды, услышав от некоего «доброжелателя» что у двух из четырех коней отсутствуют языки, скульптор так расстроился, что замкнулся, стал сторониться друзей, в конце концов заболел и вскоре умер. Будто бы от этого.

5

Среди этнических групп населения Петербурга немцы на протяжении всей истории города неизменно занимали устойчивое второе место после русских. Наивысший пик немецкого присутствия пришелся на конец 1860-х годов. Статистика утверждает, что в 1869 году немцы составили 6,8 процента всего населения столицы. При этом надо отметить, что русских в Петербурге было 83,2 процента. Легко представить, какой гигантский процент немцы составляли среди всех остальных иноязычных групп населения. Однажды среди русских славянофилов была даже предпринята неуклюжая попытка противопоставить так называемый «Немецкий Петербург» исконно «Русской Москве». Понятно, что в многонациональном Петербурге такая попытка, по определению, была заранее обречена на провал. Но круги на воде от камня, брошенного ура-патриотами тогда, можно разглядеть и сегодня. До сих пор известен перифраз на пресловутую тему: «Что хорошо питерцу — немцу, как известно, смерть».

В первой четверти XVIII века немцы чаще всего селились в центре Петербурга. Как утверждал ганноверский резидент Ф. Х. Вебер, Адмиралтейский остров в народе именовали «Немецкой слободой», так как «в этой части города живет большинство немцев». Вторым районом по численности немцев был Васильевский остров, точнее, его восточная часть. Аккуратные, добросовестные и талантливые умельцы, они снискали среди горожан всеобщее уважение, а такой фольклорный фразеологизм, как «василеостровский немец», стал символом добротности, основательности, солидности и благополучия. По воспоминаниям поэтессы Ирины Одоевцевой, когда петербуржцы хотели кого-то похвалить, именно так и говорили: «Какой-то весь добротный, на иностранный лад, вроде василеостровского немца».

Рассказывали в Петербурге легенды и о немецком трудолюбии. Будто бы даже во время театральных представлений работящие немки, чтобы не терять времени даром, вязали на спицах. В самых трогательных местах они все как одна отрывались от работы, утирали слезы аккуратно выглаженными платочками, а затем снова все как одна принимались за работу. Мало того, чтя сложившиеся годами традиции, в петербургском немецком театре по вторникам и пятницам спектакли не ставились, поскольку «купечествующий немец в эти дни по вечерам занимался приготовлением писем на почту».

В петербургском городском фольклоре сохранилась память и о другой немецкой традиции — праздновании Ивановой ночи или ночи на Ивана Купалу. Центром праздника был Крестовский остров. Посреди острова находился песчаный холм, на верхней площадке которого, по свидетельству современников, одновременно могли поместиться до ста человек. Фольклорное название этого холма «Кулерберг» произошло, по мнению многих исследователей, от глагола «kullern», что приблизительно означает «скатываться, ложась на бок». Будто бы так в очень далеком прошлом развлекались прапрадеды петербургских немцев у себя на родине в ночь на Ивана Купалу. Со временем этот старинный ритуал приобрел более респектабельные формы, и в петербургский период немцы уже не скатывались с «Кулерберга», а сбегали с вершины холма, непременно парами — кавалер с дамой. Остался в собрании петербургского городского фольклора и микротопоним «Кулерберг».

С началом Первой мировой войны и потом — в годы революции и Гражданской войны — количество немцев в Петербурге резко поубавилось, а затем немцы и вообще в городе стали незаметны.

6

Август 1914 года стал драматической вехой во взаимоотношениях русского и немецкого народов. Начавшаяся Первая мировая война погрузила Петроград в кошмар шовинистического угара. Всюду мерещились шпионы. Шпионами слыли владельцы гостиницы «Астория», по национальности немцы. Шпионами считались все сотрудники немецкого посольства, здание которого находилось напротив «Астории». Утверждали, что между посольством и гостиницей, под Исаакиевской площадью прорыт подземный ход. Разъяренные лавочники начали крушить все немецкое, что попадалось под руку. Били стекла витрин немецких магазинов. Громили немецкие булочные. В очередях и на остановках общественного транспорта вылавливали тех, кто говорит не по-русски. Руки возбужденной черни дошли до Германского посольства. Посольство разместилось в монументальном здании, построенном в 1911–1912 годах по проекту немецкого архитектора П. Беренса на углу Исаакиевской площади и Большой Морской улицы. Здание с мощным, на высоту всех трех этажей колонным ризалитом украшали огромные каменные скульптуры двух мощных коней с могучими юношами на аттике. На ненавистных коней накинули аркан. Сотни ура-патриотических рук ухватились за веревку, и кони рухнули на землю. Чрево одного из них, как утверждают легенды, разверзлось, и изумленная толпа замерла, не увидев там никаких радиопередатчиков, которые, по утверждению молвы, должны там находиться.

С тех пор эта замечательная конная группа считается навсегда утраченной. Правда, бытует легенда о том, что немецкие кони до сих пор покоятся на дне то ли Невы, то ли Мойки. И ждут своего часа. Будто бы целы и невредимы.

Как и следовало ожидать, война обострила отношение петербуржцев к немцам. Оно стало крайне враждебным. Понятно, что в первую очередь это коснулось супруги императора Николая II Александры Федоровны, немки по происхождению. Александра Федоровна была дочерью великого герцога Гессен-Дармштадтского. Ее родовое имя — Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса. При обязательном в подобных случаях обряде перехода в православие она получила русское имя Александра Федоровна. Но о своем немецком происхождении ей забыть не давали. В народе ее называли Гессенской Мухой, по названию известного хлебного комарика, очень опасного вредителя злаков.

Волею судьбы, едва ступив на российскую землю, Александра Федоровна сразу же стала объектом сплетен и пересудов. Случилось так, что она приехала в Россию, когда отец Николая Александр III уже умирал, а венчались молодые через неделю после его похорон. Более того, ей пришлось сопровождать гроб с телом покойного из Крыма, через всю Россию, в Петербург. А в столице от Николаевского вокзала до Петропавловского собора она была вынуждена пройти за катафалком пешком, даже не подозревая того, что обыватели восприняли это как недобрый знак. Суровая, молчаливая толпа тысячами глаз всматривалась в свою будущую императрицу, старухи шептали: «Она пришла к нам за гробом. Она принесет нам несчастье».

Неприязнь общества к Александре Федоровне с каждым годом все больше усиливалась и обострялась. Одна за другой в царской семье рождались девочки: первая, вторая, третья, четвертая. Над императрицей будто бы тяготело некое «зловещее предсказание», относящееся к судьбе ее детей, сделанное саровским отшельником Серафимом еще деду Николая II Александру II. Смысла этого предсказания никто не знал, потому что даже Александр II в свое время ужаснулся ему и решил скрыть его от близких. Но в народе об этом пересказывали, а впоследствии связали его с тем, что Александра Федоровна пренебрегла старинным обычаем, издавна существовавшим в царской семье: невеста перед венцом должна заехать в Казанский собор и помолиться. Иначе это грозит ей или бесплодием, или рождением одних девочек. Александра Федоровна не заехала, а когда ей напомнили об этом, рассмеялась русскому предрассудку. Между тем угроза старого предания с неумолимой жестокостью сбывалась. В конце концов императрица не выдержала. Она стала набожной.

К несчастью, ее набожность приобрела явно выраженный суеверный характер. Она впала в мистику, окружила себя юродивыми, блаженными, гипнотизерами, среди которых попадались откровенные мошенники, авантюристы и проходимцы. Так, один из них, некто француз мсье Филипп, вымаливал зачатие мальчика, еженощно прячась под супружескую кровать императрицы.

Мальчик, долгожданный царевич Алексей, родился только через десять лет. К ужасу родителей, вскоре выяснилось, что он страдает гемофилией — наследственной болезнью, передающейся только по мужской линии. Однако молва и в этом обвинила несчастную императрицу.

К этому времени относится появление на русской политической сцене Григория Распутина, которого императрице настоятельно рекомендовали как человека, способного излечить наследника от страшной болезни. Распутин полностью подчинил своей воле как императора, так и императрицу, которые во всем следовали его советам. В народе Распутина считали любовником Александры Федоровны. «Николаю Георгия, а Александре Григория», — говорили в народе после награждения императора орденом Георгия Победоносца.

С началом Первой мировой войны всеобщая неприязнь к императрице переросла в ненависть. Ей не могли простить ее немецкого происхождения. Николая II и Александру Федоровну язвительно называли: «Гражданин Романов и его жена Александра Немецкая». Ее считали немецкой шпионкой и иначе чем Немецкая Царица не называли. Говорили, что хитроумный Бисмарк специально устроил ее брак с наследником русского престола, чтобы затем она возглавила немецкий шпионаж в России. Будто бы в Царском Селе даже находилась тайная радиостанция, при помощи которой царица передавала секретные сведения прямо в германский генеральный штаб.

Александра Федоровна занималась довольно активной благотворительной деятельностью. Она часто ездила по госпиталям, разнося подарки раненым солдатам. Иногда от имени государя вручала ордена, но среди солдат того времени была распространена суеверная примета: Георгиевский крест из рук императрицы обязательно приведет к гибели на фронте.

Между тем, по свидетельству историков, Александра Федоровна была преданной супругой, прекрасной матерью и в известном смысле патриоткой своей новой родины.

Судьба бывшей немецкой принцессы в России сложилась драматически. И если Александра Федоровна и была в чем-то виновата перед своим новым отечеством, то она полностью искупила эту вину в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, когда была расстреляна большевиками в Ипатьевском доме Екатеринбурга вместе со своим мужем, любимыми детьми и верными слугами.

В конце 1930-х годов наступило резкое потепление в отношениях между двумя народами — немецким и русским. Углубление в эту тему не входит в заданные рамки настоящего очерка, ограничусь только одним примером из собственной биографии. Мой первый в жизни «взрослый» костюм достался мне от отца. Как маме удалось его сохранить, я не знаю, но после окончания школы и вплоть до своей свадьбы я его носил. Помню, как впервые его надев, я с ужасом обнаружил во внутреннем кармане круглый эмалевый значок с фашистской свастикой. Сейчас мало кто знает, что в 1930–1941 годах такие значки были очень популярны. Носить его на лацкане пиджака было модно. Значок символизировал нерушимую дружбу советского и немецкого народов, которая установилась после подписания небезызвестного пресловутого «пакта Риббентропа — Молотова». Все в мире смешалось, и мой отец, как и многие другие, дважды стал невольной жертвой чудовищного самообмана. Один раз метафорически, когда прославлял дружбу двух великих государств, другой раз реально, погибнув от рук «лучшего друга Советского Союза», как в газетах и по радио накануне Великой Отечественной войны называли Германию.

Неожиданное нападение фашистской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года, в результате которого уже 8 сентября того же года Ленинград был заключен в кольцо блокады, стало вторым жестоким ударом по русско-немецким отношениям за всю историю Петербурга. Уже в первый день блокады впервые был предпринят мощный массированный налет фашистской авиации на Ленинград. Вместе с бомбами на ленинградцев посыпались пропагандистские фашистские листовки. Подбирать их опасались. За их хранение можно было поплатиться жизнью. Власти побаивались немецкой пропаганды, и листовки уничтожались. Но их тексты — яркие и лаконичные — запоминались. Как рассказывают блокадники, многие из них превращались в пословицы и поговорки, которые бытовали в блокадном городе: «Доедайте бобы — готовьте гробы», «Чечевицу съедите — Ленинград сдадите». В конце октября город познакомился с предупреждениями: «До седьмого спите, седьмого ждите», «Шестого мы будем бомбить, седьмого вы будете хоронить». Авторство некоторых подобных агиток приписывается лично фюреру.

Уверенность фашистов в полной победе над Ленинградом была столь высока, что Геббельс публично заявил об этом заранее как о свершившемся факте, а Гитлер будто бы назначил по этому поводу банкет в ленинградской гостинице «Астория». Все это нашло отражение в ленинградском фольклоре. Сохранилась легенда о том, как гитлеровцы, войдя в Стрельну, увидели трамвай. Один офицер предложил другому проехать на нем в город. Второй на это предложение ответил: «Зачем на трамвае? Завтра мы въедем в Ленинград на танках». По-другому, распевая частушки, думали об этом солдаты Ленинградского фронта:

Геббельс криком надрывался:

«Мы забрали Ленинград».

А на деле он заврался

Так, что сам теперь не рад.

Думал Гитлер: «Новым годом

Ленинград возьму походом».

Просчитался подлый гад:

Лоб расшиб о Ленинград.

Сохранилась и легенда о несостоявшемся банкете в гостинице «Астория» по случаю взятия Ленинграда. Шестиэтажное с мансардным этажом здание гостиницы было построено в 1911–1912 годах по проекту архитектора Ф. И. Лидваля на одном из самых престижных участков города. «Астория» заслуженно считалась одной из лучших гостиниц Петербурга. Во время начавшейся вскоре после ее открытия Первой мировой войны в ней проживали высшие офицерские чины. С тех пор в народе сохранилось ее неофициальное название, нет-нет да и встречающееся иногда в обиходе: «Военная».

Репутация лучшей гостиницы сохранялась за ней и позже и, как утверждают легенды, не только в Ленинграде, но и далеко за его пределами. Вероятно, с этим обстоятельством связана одна из самых загадочных легенд блокадного города — легенда о торжественном банкете в гостинице «Астория», который фашисты якобы задумали устроить в побежденном Ленинграде. Будто бы даже разослали приглашения с точной датой предстоящего банкета — 21 июля 1941 года.

Впервые в Ленинграде заговорили о несостоявшемся банкете весной 1942 года. Молву подхватили писатели и журналисты, и легенда зажила самостоятельной жизнью. Между тем, несмотря на якобы тщательнейшую подготовку этой победной акции, не сохранилось ни приглашений, ни билетов, ни меню этого банкета, в то время как, например, разрешения на въезд в Ленинград, которые действительно были загодя отпечатаны немцами, можно и сегодня увидеть в Центральном музее вооруженных сил.

Между тем массированные налеты немецкой авиации и прицельные артобстрелы продолжались с той же интенсивностью. Стреляли в часы наиболее оживленного движения и по самым многолюдным местам. Били по трамвайным остановкам.

3 августа 1943 года на перекрестке Невского проспекта и Садовой улицы у Гостиного двора артиллерийским снарядом было одновременно убито 43 человека. С тех пор этот перекресток в народе называется «Кровавым».

Ленинград устоял. Ни один сапог фашистского солдата не коснулся его мостовых.

Фюрер стонет, фюрер плачет,

Не поймет, что это значит:

Так был близок Ленинград,

А теперь танцуй назад.

Только в 1945 году немцы вновь появились на улицах Ленинграда, но уже в ином качестве. Они были военнопленными. В основном их использовали на строительных и восстановительных работах. Ленинградцы старшего поколения хорошо помнят многочисленные бригады пленных немцев, занятых восстановлением разрушенного войной города. И опять, как и много лет назад, немецкое трудолюбие и аккуратность стали гарантией высокого качества построек и тщательности их отделки. Всего в Ленинграде пленные немцы возвели 293 дома. Все они отмечены городским фольклором. До сих пор дома, построенные ими в Новой Деревне, в обиходе называются «немецкими домами», в Кировском районе на проспекте Стачек — «немецкими коттеджами», на Черной речке — «немецкими особнячками». «Немецким домом» называют петербуржцы и многоэтажный дом с магазинами на Благодатной улице, 47.

7

Одна из своеобразных легенд послевоенного времени утверждает, что фашистам все-таки удалось навеки оставить след своего присутствия в ненавистном им городе. Участвуя в строительных работах по восстановлению разрушенного войной Ленинграда, снедаемые ненавистью, позором поражения и тайной жаждой мести, пленные немцы включили в орнамент одного из домов знак свастики. Постоянным читателям «Невы» об этом уже известно (Нева, 2011, № 12). Однако в контексте настоящего очерка легенду о доме в Угловом переулке, как нам кажется, следует еще раз напомнить.

Этот ничем не примечательный жилой дом № 7 в Угловом переулке построен в 1875 году по проекту архитектора Генриха Богдановича Пранга, немца по происхождению, чьи предки приехали в Россию еще при Петре I. Фасад дома выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован краснокирпичными вставками. В его орнаменте действительно хорошо различим знак свастики. Этот древний символ света и щедрости присутствует в традиционных орнаментах многих народов мира. Известен он и в России. Он представлял собой один из вариантов креста и считался источником движения, эмблемой божественного начала. Он был домашним символом дома Романовых и изображался на капотах царских автомашин, на личных конвертах императрицы, на поздравительных открытках. Свастику даже планировали разместить на новых денежных купюрах, которые готовили к выпуску после окончания Первой мировой войны. Но в XX веке знак свастики был использован немецкими нацистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с фашизмом, ужасами войны, уничтожением и смертью.

В этом контексте уже не имело особого значения, кто возводил или ремонтировал именно этот дом, не имело значения даже время его возведения. Для создания легенды было вполне достаточно того факта, что пленные немецкие солдаты в самом деле участвовали в восстановлении Ленинграда, и на фасаде дома в Угловом переулке, хорошо видном с набережной Обводного канала, многократно повторенный, действительно присутствует этот одиозный знак.

Между тем на 293 домах, построенных немцами после войны, нет никаких знаков, относящихся к их строителям или тем более к фашистской идеологии. Из тысячелетнего опыта человечества известно, что время лечит. И если это так, то пусть орнамент на доме в Угловом переулке служит напоминанием не только о черных страницах истории русско-немецких отношений. Но и о том огромном вкладе, который внесли петербургские немцы в развитие государственного строительства, промышленности, науки, образования и культуры не только Петербурга, но и всей России, представляя собой все слои населения — от членов царской семьи до аптекарей и ремесленников.

Время в Петербургском городском фольклоре

№ 8, 2017 г.

1

Впервые с упорядоченным фактором времени как формой протекания всех земных и внеземных процессов, то есть с календарями и часами для определения больших и малых промежутков времени, Россия познакомилась еще до Петербурга. Например, первый печатный календарь был издан Иваном Федоровым еще 5 мая 1581 года. Календарь предназначался для определения последовательности церковных праздников, постов и соответствующих им богослужений. Календарь был в полном смысле церковным и, по определению, не мог использоваться в повседневном быту. До гражданского календаря оставалось еще более столетия. Он появился только в 1709 году под названием: «Календарь или месяцеслов христианский. По старому стилю или исчислению на лето от воплощения Бога Слова 1710. От миробытия 7217. Напечатан в Москве, лета Господня 1709. Декабря в день». Кроме собственно временной информации, в нем можно было найти полезные советы на каждый день. Из него можно было узнать, когда пускать кровь или брить бороду, когда «брак иметь» или шить новый наряд, когда строить новый дом или начинать войну, когда мыться в бане или отнимать младенцев от материнской груди, когда заготавливать дрова на зиму и многое другое, включая астрологические «предзнаменования действ на каждый день».

Считается, что автором этого «народного», или «столетнего», как его называли, календаря является блестящий математик и астроном, один из ближайших сподвижников Петра I Яков Вилимович Брюс. Он был сенатором и президентом Мануфактур- и Берг-коллегий, и в его ведении находилась Московская гражданская типография. Вероятно, поэтому фольклор приписывает Брюсу авторство календаря. С его именем он остался в истории: «Брюсов календарь». Между тем, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс к нему не имел никакого отношения и в лучшем случае, как мягко выражаются некоторые исследователи, «принимал участие в его составлении», что при ближайшем рассмотрении оказывается обыкновенным редактированием. Настоящим составителем календаря является библиотекарь и книгоиздатель Василий Киприянов. Календарь пользовался в народе большой популярностью и был настольным справочником для земледельцев. Достаточно сказать, что «Брюсов календарь» регулярно издавался и переиздавался в течение 200 лет.

Издание «Брюсова календаря» формально завершало начатую Петром I задолго до этого календарную реформу. Еще 9 декабря 1699 года Петр издал указ, согласно которому с 1700 года праздник Нового года в России стали отмечать не 1 сентября, а 1 января, а очередной год отсчитывали не от сотворения мира, а от Рождества Христова. «Подобно всем европейским государствам» и «по примеру всех остальных христианских народов», как говорилось в указе. На Новый год Петр повелел жечь костры, пускать фейерверки, украшать дома вечнозелеными елками и поздравлять друг друга с Новым годом и наступлением нового столетия. Торжества длились с 1-го по 7 января и заканчивались крестным ходом. Надо сказать, что после смерти Петра обычай украшать дома елками сохранили только трактирщики. Входы в свои заведения они продолжали оформлять елками, не снимая их в течение целого года. Понятно, что елки осыпались и через какое-то время представляли собой колючие палки. Говорят, отсюда пошло выражение «елки-палки». Со временем горьких пьяниц на Руси стали дразнить: «Елкины».

От Петра, если верить легендам, пошел на Руси и Дед Мороз. Будто бы обнародовав указ о праздновании Нового года, Петр пошел проверять его исполнение. И обнаружил одного ослушника — какого-то пьяного боярина. Велел одеть его в шутовской наряд и приказал ходить по домам и напоминать о его царском указе. Так будто бы и зародилась традиция Дедов Морозов.

Забегая вперед, скажем, что на самом деле «немецкий» обычай празднования Нового года с елкой появился только в 1817 году по инициативе супруги будущего императора Николая I, в то время великой княгини Александры Федоровны, урожденной принцессы Фредерики Луизы Шарлотты Вильгельмины Прусской. Домашняя елка была устроена в личных покоях императорской семьи, сначала в Москве, а на следующий год — в Петербурге, в Аничковом дворце. Елочки были миниатюрными, ставились на столе и в народе назывались «немецкими». Если верить фольклору, именно это обстоятельство повлияло и на запрет новогодних елок в 1916 году. Шла Первая мировая война, и в Саратове будто бы решили устроить елку для немецких военнопленных. Это вызвало массовый протест патриотически настроенных православных граждан, что тут же нашло положительный отклик в Синоде, и новогодние елки запретили.

В советское время празднование православного Нового года и Рождества считалось буржуазным пережитком, и елка вернулась в новогодние праздники только в середине 1930-х годов.

Трудно сказать, что более повлияло на отношение петербуржцев к годовому календарному циклу — суровые климатические условия севера или календарная реформа Петра, но, судя по городскому фольклору, интерес к смене времен года в Петербурге всегда был едва ли не повышенный.

Предвечерней порой

Музыкальный каскад.

Августовский пароль —

Стрекотанье цикад.

И горчинкою в скорбь

Одиночества вдов

Барабанная дробь

Перезревших плодов.

Завершая полет

Под жужжание пчел,

Лето к осени льнет,

Словно к берегу челн.

Все приходит к концу.

Все вразнос. И всерьез.

Лишь на крыльях стрекоз

Время мчит по кольцу. *

Из всех крупнейших городов мира, население которых превышает один миллион человек, Петербург — самый северный. Он находится на 60-й параллели, расположен севернее Новосибирска и Магадана и всего на два градуса южнее Якутска. 60-я параллель, по мнению многих ученых, считается «критической для существования человека». Как утверждают специалисты, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда границы существования, сон, бред, лихорадка, границы этого мира и мира потустороннего, иного — все двоится» и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некоего «шаманского комплекса». На протяжении всей своей истории петербуржцы шутили: «Климат в Петербурге таков, что большая часть петербуржцев, не успев родиться, торопится поселиться где-нибудь в здоровой сухой местности», и дальше идет перечисление петербургских кладбищ: Смоленского, Волковского, Митрофаньевского и так далее. Что ж, «если вы хотите видеть в Петербурге лето, а в Неаполе зиму, оставайтесь лучше во Франции», — советовал своим соотечественникам Александр Дюма, посетивший однажды Петербург. Сами петербуржцы, правда, не столь категоричны, но и они не спорят с очевидными фактами: «Климат в Петербурге хороший, только погода его портит», — утверждают они.

Далеко не случайно, что древние государства, владевшие территориями вокруг непроходимых гнилых болот Приневской низменности, на протяжении многих веков к их освоению относились с известной осторожностью. Достаточно напомнить, что Великий Новгород за шесть столетий обладания невскими берегами не предпринял ни одной попытки основать здесь город или крепость. Отдельные сторожевые посты на пути «из варяг в греки» не в счет. Да и Петр I, как мы знаем, первоначально пытался выйти в Европу через Черное море. Только в 1700 году он решается на объявление войны Швеции за возвращение исконно русских приневских земель. И то, надо признать, что Петр скорее рассчитывал на овладение уже существовавшими портовыми приморскими городами: Таллином, Ригой или Нарвой, нежели на строительство нового.

Не последнюю роль в выборе такой стратегии играл климат Приневья, о котором еще до основания Петербурга говорили: «Здесь Сибирь сходится с Голландией». А едва город появился, как тут же возникла первая поговорка, в которой была предпринята попытка сформулировать отношение к среде обитания: «С одной стороны — море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох».

Границы времен года в Петербурге так размыты и неопределенны, что за 300 с лишним лет существования города в фольклоре сложился целый цикл пословиц и поговорок, каждая из которых способна еще больше запутать питерский календарь: «В Петербурге три месяца зима, остальное — осень»; «Поздняя осень Петербурга, незаметно переходящая в раннюю весну»; «Лето в Петербурге короткое, но малоснежное»; «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая зеленая». Японский путешественник, посетивший Россию в XVIII веке, с изумлением писал на родину, что «землетрясения в Петербурге случаются редко и что императрица отправляется весной в Царское Село, чтобы полюбоваться снегом». Дежурную тему петербургского климата подхватывают современные частушки:

В нашей северной столице

Самый модный — серый цвет,

Он и в небе, и на лицах,

И другого цвета нет.

У природы нет плохой погоды.

В Петербурге ж много лет

Замечаем всем народом,

Что погоды вовсе нет.

Вот бегут спокойно воды

Переполненной Невы —

Ждем у моря мы погоды,

Но погоды нет, увы.

Хорошо тому живется,

Кому солнышко смеется!

В Петербурге ж по полгода

Прячут солнце от народа.

Петербургские дожди — это постоянная примета городского быта. С началом дождя мало кто стремится укрыться под крышей. Чаще всего это так называемая «питерская моросявка», при которой даже дети радостно восклицают: «Мама, давай не побежим, ведь мы же петербуржцы». Дожди стали местной достопримечательностью. О них рассказывают анекдоты. Приезжий спрашивает у петербуржца: «А есть ли у вас какие-нибудь местные приметы, по которым вы предсказываете погоду?» — «Конечно, есть. Если виден противоположный берег Невы, значит, скоро будет дождь». — «А если не виден?» — «Значит, дождь уже идет». Есть в Питере и другая отличительная черта: «Везде дождь идет из туч, а в Петербурге из неба».

Кроме непросыхающей слякоти под ногами и непрекращающегося дождя над головой, Петербург славен своими ветрами, до 50 процентов которых всегда западные и северо-западные. Петербургский ветер обладает странным мистическим свойством. Его ощущение на собственном лице постоянно, независимо от направления вашего движения. В городском фольклоре это обстоятельство сформулировано давно: «В Петербурге всегда ветер, и всегда — в лицо».

Лето в Петербурге короткое и жаркое. Как пошутил один приятель поэта Михаила Светлова, «в Ленинграде жарко. 25 градусов. Еще 15, и можно пить». Но эта жара продолжается так недолго, что петербуржцы на вопрос: «А лето в вашем Петербурге в этом году было?» — вправе ответить: «Да лето было. Только я в тот день работал».

В середине XIX века зимой на центральных улицах Петербурга устанавливались легкие дощатые павильоны, в центре которых разводили костры. Вокруг них, греясь, попивая сбитень и балагуря, собирались извозчики в ожидании своих хозяев после ночных балов и вечерних спектаклей. Про такие костры язвительные петербургские пересмешники говорили: «Сушить портянки боженьке». Иностранцы, во множестве посещавшие Петербург, с восторгом рассказывали своим соотечественникам, что зимой в России так холодно, что «русские принуждены топить улицы — иначе бы, дескать, им и на улицу нельзя выйти».

Впрочем, в конце концов и в Петербурге наступало время, когда в атмосфере возникало всеобщее радостное предощущение весны. С главных улиц и площадей города исчезали характерные атрибуты петербургских зим. По воспоминаниям художника Мстислава Добужинского, в конце зимы «целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц». Среди петербуржцев это называлось: «Дворники делают весну в Петербурге». Затем начинался торжественный проход по Неве ладожского льда, или «ладожских караванов», как называли петербуржцы неторопливо проплывающие между гранитными берегами ледяные глыбы. Они вселяли окончательную уверенность в приходе долгожданной весны. В петербургский климат ледоход вносит некоторые изменения. Среди обывателей живут давние питерские приметы: «Пойдет ладожский лед — станет холодно», и в то же время: «Ладожский лед прошел — тепло будет».

На эту счастливую пору приходятся знаменитые петербургские белые ночи. На самом деле белые ночи — явление природы, характерное для светлых ночей Северного и Южного полушарий земного шара на широтах, превышающих 60 градусов, когда солнце в полночь опускается под горизонт не более чем на семь градусов. В Петербурге белые ночи формально начинаются 25 мая и продолжаются до 20 июля. При этом к середине периода долгота дня достигает продолжительности чуть ли не 19 часов. Остальные пять часов суток равномерно распределяются между прозрачными сумерками и радужными рассветами.

Для Петербурга такой переход от короткой весны к столь же непродолжительному лету — акт величайшего великодушия природы. Петербуржцы с восторгом говорят о белых ночах, даже не отдавая себе отчета в том, что уже давно монополизировали это уникальное явление природы, хотя, повторимся, оно хорошо знакомо на значительной территории обоих полушарий земного шара. Характерным примером такой восторженности могут служить частушки:

Бела ночь над Ленинградом,

Белая-пребелая.

Даже слезы льются градом,

Что же ты наделала!

Ночи белые настали,

И душа у нас поет.

Миражом наш дивный Питер

В белом мареве плывет.

По Неве плывет баржа,

Вся команда — два ежа.

…А кому какое дело,

Что приснится ночью белой.

Словосочетание «Белая ночь» давно стало крылатым и многозначным. Еще в XIX веке известный исследователь русской фразеологии М. И. Михельсон в работе «Ходячие и меткие слова» дает иносказательное значение этой идиомы: «Белая ночь» — в смысле «бессонная ночь». В то же время, если верить одному из пушкинских героев, «в Петербурге нравственность гарантирована тем, что летние ночи светлы, а зимние холодны». В низовой фольклорной культуре использование фразеологизма «Белая ночь» приобрело еще более расширительный и постоянный характер. В трудные, кризисные или стрессовые периоды существования города принято было говорить: «Белые ночи и черные дни Ленинграда». Ленинградцам памятны годы, когда для сохранения месячного фонда рабочего времени при пятидневной трудовой неделе одна из четырех суббот в месяц объявлялась рабочей. Тогда Ленинград называли «городом белых ночей и черных суббот». «Белыми ночами» в обиходе называют бледный, испитой, слабозаваренный чай. В 1960-е годы среди ленинградцев получил распространение коктейль из коньяка и шампанского, который окрестили «Белая ночь». Причем в зависимости от долевого участия того и другого компонента коктейль мог быть трех категорий, хорошо понятных как по ту, так и по другую сторону буфетных стоек: «Белая ночь-I», «Белая ночь-II» и «Белая ночь-III».

Надо сказать, в стремлении монополизировать белую ночь петербуржцы добились невероятных успехов. Они уверены, что даже французы специально для петербургских белых ночей придумали термин «серый жемчуг», по-французски: «gris perle», что в буквальном переводе означает «жемчужно-серый цвет». И, наконец, самое невероятное. Если верить словарю русских личных имен Н. А. Петровской, изданном в 1966 году, Белая Ночь — это женское имя. Остается надеяться, что в данном случае белая ночь — петербургская.

В начале XX века в Москве вышел двухтомник «Опыт русской фразеологии» уже известного нам М. И. Михельсона, в котором автор, наряду с другими устойчивыми фразеологизмами дает и такие понятия, как «петербургский климат» — в смысле «нехороший, нездоровый» — и «петербургская погода» — в значении «нездоровая, переменчивая». Это давнее наблюдение время от времени подтверждается фольклором весьма отдаленных от Петербурга регионов. Однажды на Кавказе автору этих строк довелось выслушать традиционное признание горцев в любви к их ленинградским братьям. Сделано это было в обыкновенной фольклорной форме: «Любим мы вас, ленинградцев, но никак не можем понять, как вы живете на одну зарплату и дышите не воздухом, а водой». Если бы они еще знали, что в XIX веке рафинированные предки этих самых невзыскательных ленинградцев не только предпочитали душному летнему городу влажную прохладу болотистого балтийского взморья, но еще и кичились этим! В петербургском фольклоре сохранилась пословица: «Подышать сырым воздухом Финского залива». Понятно, что здесь больше насмешливой самоиронии, чем медицинского смысла, и петербуржцы на этот счет не заблуждались. «Жить в Петербурге и быть здоровым?!» — успокаивают они сами себя, и кашель на память о петербургской погоде называют «сувенир из Петербурга».

Надо отметить, что при всем при том истинные петербуржцы всегда находили очарование даже в таком времени года, как осень. И когда она наступала, они с нетерпением ловили всякую возможность походить по вытканному золотом ковру опавших листьев в пригородных садах и парках. По воспоминаниям Д. С. Лихачева, среди петербуржцев это называлось «пошуршать листвой».

Иногда оценка петербургского климата приобретает легкую политическую окраску. Придавать особенное значение этому не следует. Так уж случилось исторически, что абсолютная, полярная противоположность петербургского морского климата и московского континентального, олицетворявшего в глазах петербуржцев восточную, азиатскую составляющую вековых традиций России, всегда являла собой известный соблазн для рискованных противопоставлений как в Москве, так и в Петербурге: «В Москве климат дрянь, в Петербурге еще хуже».

Но если смена времен года, как правило, вызывает в человеке радостное чувство ожидания перемен: зимой — весны, летом — сбора урожая, осенью — времени свадеб и отдыха, то приближение конца одного и начала нового столетия вызывало чувство тревоги, а то и страха. Город будоражили старые и возникали новые пророчества о неминуемом конце Петербурга. Особенно популярным на рубеже XIX и XX столетий было пророчество одной итальянской предсказательницы о мощном землетрясении, во время которого дно Ладожского озера поднимется, и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, все сокрушая и сметая на своем пути, достигнет Петербурга. Город будет стерт с лица земли и сброшен в воды залива.

Чувство страха за Петербург обострилось и на рубеже XX и XXI веков, тем более что по времени это совпало с подготовкой к 300-летнему юбилею Санкт-Петербурга — границе существования Северной столицы, как это предсказывали пророки и предсказатели XVIII столетия. Конечно, можно списать это на особенность человеческой психики, связанную с тревожным ожиданием переходных границ календарных циклов и круглых юбилейных дат, но вот что произошло в современном Петербурге на рубеже XX и XXI веков.

В новогоднюю ночь с 2000-го на 2001 год мистическая аура Петербурга, и без того опутанная тысячами невидимых таинственных нитей, вновь властно заявила о себе. Причем самым невероятным образом. Во время праздника встречи третьего тысячелетия на Дворцовой площади от случайного попадания петарды загорелись строительные леса вокруг колесницы Славы на Арке Главного штаба. Пожар удалось ликвидировать, но мистика на этом не закончилась. Через две недели, в середине января 2001 года, на уличных рекламных щитах появились громадные постеры «Петербург встречает новое тысячелетие». На плакате художник изобразил ту самую колесницу Славы в ярком зареве пожара. От шока петербуржцы оправились только после более или менее внятного разъяснения властей. На самом деле, заявили они, это не зарево пожара, а сияние солнца, в лучах которого мчится символическая колесница славы Петербурга. Да и сам плакат, оправдывалась городская администрация, был заготовлен заранее, еще осенью 2000 года, выбран из нескольких вариантов и должен был предстать перед горожанами еще до Нового года, но в результате технических сложностей появился только в январе. Конфликт вроде бы был исчерпан, но легко себе представить смятение обывателя, появись это мистическое предупреждение накануне пожара.

Таинственней мессы,

Значительней премий

Время и место,

Место и время.

Выбрать непросто,

Влево ли, вправо.

Место для роста,

Время для славы.

Громкие речи.

Манерные жесты.

Время не лечит,

Красит не место.

Времени тесно

Между веками,

Где, как известно,

Разбросаны камни.

Всему свой черед.

По камням, спотыкаясь,

Время идет,

Согрешая и каясь.

Время фатально

И необратимо.

Вечная тайна,

Скользящая мимо.

Время что семя

В землю, как в тесто.

Вечное время

На вечное место.

Кипящие вены

Жгут манифестом.

Символы веры —

Время и место. *

2

Как и история календарей, история первых уличных часов в Петербурге началась до Петербурга, в Москве в 1692 году, когда на одной из важнейших московских торговых дорог по воле Петра I развернулось строительство высокой башни с трехъярусным восьмигранным верхом. Башню назвали Сухаревой, в благодарность полковнику Лаврентию Сухареву, чей полк встал на защиту Петра во время Стрелецкого бунта. Для придания башне более торжественного вида Петр велел установить на ней часы, специально для этого заказанные в Голландии. Часы на Сухаревой башне пробыли недолго. В 1710 году по повелению того же Петра голландские часы сняли и отправили в Петербург.

В то время в Петербурге был заложен собор в память победы над шведами под Выборгом. Назван он был в честь Святой Троицы, празднование которой в тот год пришлось на день основания Петербурга. В Петербурге собор называли «Петровским». Долгое время он был главным храмом новой столицы. Важнейшие государственные акты при Петре были так или иначе связаны с Троицким собором. Здесь объявлялись царские указы. Перед собором устраивались смотры и парады войск, народные гулянья и маскарады. В 1721 году здесь проходили грандиозные торжества по случаю окончания Северной войны и заключения мира со Швецией. Здесь Петру был пожалован титул императора.

На колокольне собора, увенчанной высоким шпилем, были укреплены часы, снятые с Сухаревой башни в Москве, — акт глубоко символичный. Московские часы стали отмерять петербургское время. В то время это были единственные часы в городе.

Собор несколько раз горел. Его восстанавливали, каждый раз изменяя первоначальный облик. Последний раз его заново отстроили после пожара 1913 года. Причем интересно, что ремонт происходил уже в советское время, в 1928 году. Но через пять лет, в 1933 году, его окончательно закрыли и в том же году снесли.

В настоящее время разрабатываются несколько проектов восстановления Троицкого собора. Если это случится, то, надо надеяться, мы увидим и первые петербургские уличные часы. Или, если они не сохранились, их аналог.

Важно отметить, что это были не только первые уличные часы, но и в полном смысле слова единственные часы. Ни других общественных, ни тем более, за очень редким исключением, личных хронометров в тогдашнем Петербурге не было. Время определялось по солнцу, по звону церковных колоколов, приглашающих на утренние, дневные и вечерние службы, по фабричным и заводским гудкам, извещающим о начале и конце рабочего дня. Существовали и другие методы определения времени, выработанные вековыми человеческими практиками, включая такие экзотические, как цвет неба. Но какими бы ни были эти способы, все они давали весьма приблизительное представление о времени.

Между тем стремительное течение повседневной деловой и общественной жизни новой столицы настоятельно требовало более точного представления о времени. Вопрос стоял настолько остро, что им пришлось заняться Академии наук. Идея полуденного выстрела для уточнения времени пришла в голову французскому астроному, академику Российской академии наук Жозефу Никола Делилю. В 1735 году он предложил в полдень производить выстрел от Адмиралтейства по сигналу из обсерватории на башне Кунсткамеры. Однако, как это водится в России, от предложения до реализации прошло немало времени. Только 6 февраля 1865 года по старому стилю из центрального двора Адмиралтейства прозвучал первый пушечный выстрел, возвещавший наступление полудня.

С 1872 года по аналогии с Петербургом традиция полуденного пушечного выстрела закрепилась в Кронштадте, а осенью того же года сигнальную пушку в Петербурге перенесли из Адмиралтейства в Петропавловскую крепость. Этим актом была отдана дань традиции, существовавшей с лета 1703 года: пушка на Государевом бастионе Петропавловской крепости ежедневно сообщала о начале и окончании работ. Под пушечный залп поднимали и опускали государственный флаг. Пушка сообщала петербуржцам о подъеме воды в Неве во время наводнений, о начале городских торжеств и церемоний, о вскрытии льда по весне и о прочих важных общегородских событиях и явлениях, включая встречи царя после долгого отсутствия в столице и рождение наследника.

Между тем за более чем 300 лет существования Петербурга вокруг полуденного выстрела возник целый цикл городского фольклора, если верить которому, традиция выстрела из вестовой пушки зародилась в Кронштадте. Будто бы однажды, прибыв в Кронштадт для решения исключительно важного дела, Петр потребовал к себе главного подрядчика на строительстве крепости. Но тот, как назло, оказался на обеде. «Хорошо, — проговорил Петр, — подождем, пока он отобедает». Когда тот наконец явился, царь вызвал другого строителя. И услышал ответ: «На обеде он, государь». — «Ладно, потерпим», — едва сдерживая ярость, проворчал Петр. Но когда эти двое предстали перед царем, оказалось, что и третий человек, который был нужен Петру, только что ушел перекусить. «Да что же это такое! — в сердцах воскликнул Петр. — Пусть же отныне все обедают одновременно. А чтобы никто не смог перепутать время обеда, впредь пусть с крепостной стены пушка палит. Это и будет время обеда».

25 октября 1917 года пушечный залп с Нарышкина бастиона стал сигналом к выстрелу крейсера «Аврора», возвестившего начало Октябрьского вооруженного восстания. Говорят, революционные матросы ворвались в крепость в поисках орудий для штурма Зимнего дворца. Старый пушкарь пытался убедить нетерпеливых революционеров, что вся крепостная артиллерия изношена, что пушечные стволы не выдержат стрельбы и вдребезги разлетятся. Да и тавота для смазки стволов в крепости не оказалось. Матросы нервничали. Времени оставалось мало, и они потребовали, чтобы старик приготовился стрелять. Когда старый солдат понял, что отвертеться не удастся, он бросился в солдатский гальюн, зачерпнул ведро фекалий, смазал им ствол пушки и, таясь от матросов, заложил холостой заряд. Последовала команда, и, как утверждает легенда, прогремел… сраный залп революции.

Начиная с 1873 года полуденный выстрел, или «невский гром», как его называли в народе, гремел ежедневно. Коменданты Петропавловской крепости гордились этим обычаем и сложившимся вокруг него церемониалом. Но они же подвергались жесточайшему остракизму для записных острословов, коими был богат салонный Петербург. Сохранился анекдот о генерал-адъютанте, сенаторе, коменданте Петропавловской крепости Павле Яковлевиче Башуцком, который, по свидетельству современников, являл собою удобную мишень, всегда готовую для развлечения великосветской знати. Особенно любили посмеяться над ним в присутствии государя. Да и сам император редко лишал себя удовольствия пошутить над комендантом. Правда, трудно было предугадать, чем эта шутка могла закончиться. Башуцкий был на редкость простодушен и наивен. Однажды подобную шутку позволил себе известный петербургский острослов Александр Львович Нарышкин. Во время какого-то высокоторжественного обеда, когда весь двор только что сел за парадный стол, а Башуцкий стоял у окна с платком в руках, чтобы подать сигнал, «когда придется виват из крепости палить», мимо него проходил Нарышкин. Заметив важную позу коменданта, Нарышкин сказал ему: «Я всегда удивляюсь точности крепостной пальбы и, как хотите, не понимаю, как это вы делаете, что пальба начинается всегда вовремя». — «О, помилуйте, — отвечал Башуцкий, — очень просто! Я возьму да махну платком вот так!» И махнул взаправду, и поднялась пальба, к общему удивлению, еще за супом. А самое смешное было то, что Башуцкий не мог понять, как это могло случиться, и собирался после стола «сделать строгий розыск и взыскать с виновного».

Сохранился анекдот и о взбалмошном и непредсказуемом императоре Павле I. Согласно анекдоту, однажды ночью Петербург был разбужен пушечными выстрелами из Петропавловской крепости. Наутро удивленным горожанам специальным бюллетенем было объявлено, что ночной салют был устроен по случаю очередной победы суворовской армии в Италии. Смущала, правда, вкравшаяся ошибка: «местечко, возле которого якобы произошло сражение, назвали не итальянское, а французское». Считалось, что народ поверил, хотя весь Петербург говорил о том, что Павлу будто бы понравилась хорошенькая прачка, и восхищенный ее уступчивостью император приказал салютовать в ее честь залпами крепостных орудий.

В середине 1930-х годов полуденные выстрелы прекратились. Фольклор связывает прекращение традиционной пальбы со стен Петропавловской крепости с убийством Кирова. Крепостная гаубица действительно надолго замолчала после трагического для всего Ленинграда 1934 года. По одной из версий, имеющей, скорее всего, официальное происхождение, это совпало с началом работы радиостанции «Маяк», с его сигналами точного времени. Вроде бы выстрел из пушки оказался просто ненужным. По мнению же ленинградцев, «Маяк» тут вовсе ни при чем. Просто Сталин никогда не любил Ленинград, постоянно напоминавший о своем революционном прошлом, и только Кирову, имевшему «большой авторитет в ЦК», удавалось защищать «петропавловский ритуал», от которого, вероятно, каждый раз вздрагивал Иосиф Виссарионович. Это и понятно. Известен анекдот. Приезжий спрашивает: «Почему у вас пушка стреляет?» — «Как, вы не знаете? Леонид Ильич приехал». — «Так ведь и вчера стреляла». — «Значит, не попала».

Традиция полуденного выстрела была восстановлена только после смерти Сталина, в 1957 году. Угроза прекращения полуденных выстрелов возникла еще раз в начале 1990-х годов. Тогда, если верить легенде, в наличии у пушкарей осталось всего несколько снарядов, а средств на приобретение новых не было вообще. Спас командир расчета, который заявил, что если новые демократические власти Петербурга не выделят средства для обеспечения ежедневных выстрелов, то последний заряд он направит в сторону Смольного. Вроде бы подействовало. Так, если верить фольклору, питерская традиция не была прервана.

Эко, царская игрушка

Из лафета и ствола.

Чтобы точно, как из пушки,

Жизнь размерена была.

Чтоб вставали по сигналу

И ложились по нему.

Чтобы жить Россия стала

По уставу. По уму.

Эту царственную лепость

Сохраняет с тех времен

Петропавловская крепость

И Нарышкин бастион.

И дороже всяких истин

Среди мирной тишины

Ежедневно слышать выстрел

С Петропавловской стены.

Век игры и лицедейства.

Мир как театральный зал.

К Богу шпиль Адмиралтейства.

В Бога — выдуманный залп.

Мы, охочие до зрелищ,

Так похожи на детей,

Что и нынче ценим прелесть

Государевых затей.

Пусть стреляет пушка в небо.

Все равно она слепа.

Лишь бы «Зрелища и хлеба!»

Не кричала бы толпа.

Лишь бы строем, а не стадно.

Строй традицией храним.

Бомбардир отдал команду

И добавил: «Холостым». *

Благодаря полуденному выстрелу городская фразеология имеет в своем арсенале одну из самых своих замечательных поговорок: «Точно, как из пушки». Один раз в сутки, в 12 часов дня, точность времени можно было проверить по полуденному выстрелу со стен Петропавловской крепости. И можно было не сомневаться, что оно было точным… как из пушки.

Эта питерская поговорка вошла даже в качестве одного из важнейших фрагментов в длящийся вот уже более трех столетий диалог двух столиц, диалог, в котором годились любые аргументы для уязвления друг друга: «В Питере пушка, которая стреляет каждый день, в Москве пушка, которая не стреляет никогда».

Полуденный выстрел давно стал одним из самых прекрасных и наиболее запоминающихся символов Петербурга. О нем и сегодня слагают частушки:

Петербургская частушка —

Искушенье для пера.

Выстрел прозвучит из пушки:

С днем рожденья, град Петра.

Казалось бы, к выстрелу привыкли не только петербуржцы, но и многочисленные туристы, и просто гости города. Однако выстрел всегда вызывает чувство радостного и неожиданного удивления, интонации которого легко уловить в школьном фольклоре:

Это где же так бывает:

Не воюют, но стреляют?

3

Считается, что Новое время как исторический период между Средневековьем и Новейшим временем в России начинается с Петра I. Отсюда широкое использование в речевом обиходе таких народных грамматических конструкций, как «До Петра», «С петровских времен» и «После Петра» в близких по смыслу значениях. В первом случае — «давно», во втором — «очень давно» и во всех трех — «временная граница эпохи, рубеж». Вот почему историю Петербурга и его мифологии мы начинаем с рождения основателя Северной столицы. Именно здесь мы впервые встречаемся с понятием времени и его значением в жизни человека.

Известно, что Петр I стал, пожалуй, единственным русским царем, так щедро и столь искренне обласканным вниманием соотечественников — современниками при жизни и потомками посмертно. Государственная историография, мало того, что следовала за ним буквально по пятам, но, выражаясь фигурально, опережала каждый его шаг. Героизация личности великого реформатора началась еще при его жизни и продолжается до сих пор. Но параллельно с официальной в народе слагалась и другая, своя, потаенная история Петра I. Она складывалась из таинственных преданий, замысловатых легенд и невероятных мифов. И если официальные жития монарха смахивали на триумфальные реляции, в которых даже поражения выглядели победами, то в фольклоре жизнь Петра по драматизму обстоятельств, нечеловеческому накалу страстей и остроте ситуаций вполне могла соперничать с трагедиями, вымышленными для актерских игр слугами Мельпомены.

Следуя неумолимой логике античной драмы, действие начиналось с пролога, в котором боги предсказывали рождение Петра Великого. В петербургском фольклоре сохранилась легенда, восходящая к Московской Руси царя Алексея Михайловича. В то время в Москве жил известный ученый человек, «духовный муж», прославившийся в хитроумной науке предсказания по звездам, Симеон Полоцкий. 28 августа 1671 года Симеон заметил, что недалеко от Марса появилась необыкновенно яркая звезда. На следующее утро звездочет отправился к царю Алексею Михайловичу и поздравил его с сыном, якобы зачатом в прошедшую ночь «во чреве его супруги царицы Натальи Кирилловны». В те времена предсказания, основанные на наблюдениях звезд, считались весьма серьезными, и Алексей Михайлович не усомнился в пророчестве. Спустя девять месяцев, 28 мая 1672 года, когда Симеон пришел во дворец, царица уже мучилась в родах. Но Симеон с необыкновенной твердостью сказал, что еще двое суток царица должна страдать. Между тем роженица так ослабела, что ее в преддверии возможной смерти причастили святых тайн. Но и тогда Симеон Полоцкий утешал царя, утверждая, что Наталья Кирилловна будет жива и через пять часов родит сына.

Еще через четыре часа Симеон бросился на колени и стал молить Бога, чтобы царица еще не менее часа терпела и не разрешалась от бремени. «О чем ты молишь? — вскричал „тишайший“ царь, — царица почти мертва». — «Государь, — проговорил Симеон, — если царица родит сейчас, то царевич проживет не более пятидесяти лет, а если через час — доживет до семидесяти». Увы, именно в этот момент родился царевич, крещенный Петром — именем, определенным, как гласит то же предание, Симеоном Полоцким. Как известно, Петр умер в январе 1725 года в страшных муках, не дожив нескольких месяцев до 53 лет и оставив нам в наследство основанный им город.

Как музыка старых хроник,

Звучит именной словарь.

Дуга дороги на Кронверк,

Зелейная магистраль.

Отсюда сквозь едкий запах

Пороховых дымов

Рубили окном на Запад

Стены своих домов.

И, обливаясь потом,

Крестили судьбу свою.

Чего это в тех болотах

Понадобилось царю?

А он, лишь глазами чиркнув,

Стряхнет с треуголки пыль.

И ноги его как циркуль,

И обликом словно шпиль.

И ворот всегда распахнут

Навстречу зову дорог.

И ветром соленым пахнут

Ботфорты его сапог.

И Город, как он, над топью

От плоти царевой плоть.

По образу и подобью,

Как научил Господь. *

Фактор времени городской фольклор использовал не только в легендах о рождениях, но и в преданиях о предсказанных смертях. В запутаннейшем клубке пушкинской биографии есть одна тонкая, но нервущаяся ниточка, которая, кажется, тянется с первого послелицейского года. Тогда Пушкин тайно посетил модную в то время гадалку немку Шарлотту Кирхгоф, модистку, промышлявшую между делом ворожбой и гаданием. Так вот, эта ворожея будто бы обозначила все основные вехи жизни Пушкина: «Во-первых, ему будет сделано неожиданное предложение; во-вторых, он скоро получит деньги; в-третьих, он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, он дважды подвергнется ссылке; в-пятых, он проживет долго… если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, белой головы или белого человека, которых и должен он опасаться». Как известно, сбылись все пророчества, включая возраст поэта в год его трагической гибели.

Не ускользнула от внимания фольклора и сама жизнь, протянувшаяся ограниченным сроком от рождения до смерти. Понятно естественное желание любого продлить ее. Известный царский шут Ян д’Акоста отличался философским складом ума и редким жизнелюбием. Даже на смертном одре он не забывал, что был царским шутом. Сохранился анекдот о его смерти. Несмотря на свою скупость, д’Акоста был много должен и, лежа на смертном одре, сказал духовнику: «Прошу Бога продлить мою жизнь хоть на то время, пока выплачу долги». Духовник, принимая это за правду, отвечал: «Желание зело похвальное. Надеюсь, что Господь его услышит и авось исполнит». — «Ежели б Господь и впрямь явил такую милость, — шепнул д’Акоста одному из находившихся тут же своих друзей, — то я бы никогда не умер».

Известен и анекдот о просьбе, обращенной Павлом I к своим убийцам в ночь с 11-го на 12 марта 1801 года, повременить, поскольку он должен выработать ритуал своей смерти и похорон.

Удобной мишенью для постоянных насмешек и издевательств был в Петербурге главноуправляющий путями сообщения и общественными зданиями Петр Андреевич Клейнмихель. Он отличался исключительной энергией в сочетании с редким невежеством, но в городском фольклоре остался наивным простачком, над которым мог посмеяться не только каждый начальник, но и всякий подчиненный. Анекдоты о Клейнмихеле сыпались как из рога изобилия. Вот наиболее характерный. Объезжая однажды Россию для осмотра железных дорог, Клейнмихель заранее назначал час представления ему подчиненных. Но каждый раз делал это по своим часам. И был крайне изумлен тем, что в Москве в назначенное им время чиновники не собрались. «Что это значит?» — вскричал разъяренный граф. «Так ведь московские часы не одинаковы с петербургскими, так как Москва и Петербург имеют разные меридианы», — ответили ему. Клейнмихель покивал головой и согласился с таким объяснением. Каково же было его удивление, когда и в Нижнем Новгороде повторилась та же история. Генерал в бешенстве закричал: «Что это такое?! Кажется, всякий дрянной городишко хочет иметь свой меридиан?! Ну, положим, Москва может — первопрестольная столица, а то и у Нижнего свой меридиан!»

Но вернемся в первую четверть XVIII века. В 1700 году для более тщательного контроля за строительством военно-морского флота Петр I основал Адмиралтейский приказ, переименованный в 1707 году в Адмиралтейскую канцелярию. Затем канцелярия была преобразована в Адмиралтейскую коллегию. С 1718 года коллегия заседала в башне над главным входом в Адмиралтейство, которое украшал высокий шпиль, или шпиц, как говорили в XVIII веке, увенчанный корабликом. Членов коллегии в народе так и называли: «адмиралы из-под шпица», то есть из Адмиралтейства. Учитывая, что в старые времена производство в чины шло исключительно медленно, полными адмиралами военные чиновники становились в весьма престарелом возрасте. В основном такими стариками и была наполнена Адмиралтейств-коллегия. Понятно, как высока была смертность в этом почтенном учреждении. Забегая вперед, напомним анекдот о том, как Николай I однажды спросил А. С. Меншикова, возглавлявшего в то время коллегию: «Отчего у тебя так часто умирают члены Адмиралтейств-совета?» — «Кто же умер?» — спросил в свою очередь Меншиков. «Да вот такой-то, такой-то…» — сказал государь, насчитав три или четыре адмирала. «О, ваше величество, — отвечал князь, — они уже давно умерли, а в это время их только хоронят».

Но вернемся к Петру I. Государь лично заседал со своими адмиралами в коллегии. По заведенной им традиции за час до полудня, то есть в 11 часов, заседания прерывались, и государь, «по сложившемуся обыкновению», подкреплял себя рюмкой анисовки, настоянной на пряных травах. Адмиралы с удовольствием следовали примеру царя. Очень скоро об этой царевой привычке стало известно в народе, и постепенно сложилась, а затем распространилась по всей Руси поговорка, обозначающая время предобеденной выпивки и закуски: «Адмиральский час пробил, пора водку пить». Повторимся, «адмиральский час» — это 11 часов.

А со временем на кораблях военно-морского флота 11 часов стали называть «адмиральским полднем», в отличие от общепринятой середины дня в 12 часов. Затем это ставшее традиционным флотское понятие вообще сместилось и приобрело несколько иной смысл. «Адмиральским часом» стал теперь уже называться любой послеобеденный часовой отдых на корабле. Во всяком случае, именно так толкует это понятие современный «Словарь русского военного жаргона».

Иногда образ времени в городском фольклоре приобретал вполне законченный высокохудожественный метафорический характер. Известно, что Исаакиевский собор строился так долго, что салонные пересмешники, включая его в три, говоря современным языком, долгостроя того времени, шутили: «Мост через Неву мы увидим, но дети наши не увидят, железную дорогу мы не увидим, но дети наши увидят, а Исаакиевский собор ни мы, ни дети наши не увидят».

История строительства Исаакиевского собора восходит к эпохе Петра Великого, который родился в день поминовения Исаакия Далматского, малоизвестного на Руси византийского монаха, некогда причисленного к лику святых. В 1710 году в честь своего святого покровителя Петр велит построить в Петербурге деревянную Исаакиевскую церковь. Она находилась в непосредственной близости к Адмиралтейству и была, собственно, даже не церковью, а «чертежным амбаром», в восточной части которого водрузили алтарь, а над крышей возвели колокольню.

В 1717 году на берегу Невы, западнее Адмиралтейства, по проекту архитектора Г. Маттарнови начали строить новую, уже каменную Исаакиевскую церковь. Но из-за досадной ошибки в расчетах грунт под фундаментом начал оседать, и церковь пришлось срочно разобрать. В 1768 году Екатерина II, всегда считавшая себя политической и духовной наследницей Петра, начала возведение нового Исаакиевского собора по проекту архитектора Антонио Ринальди. Собор строился на новом месте, сравнительно далеко от берега. Он облицовывался олонецкими мраморами, яркий, праздничный и богатый вид которых, по мнению современников, достаточно точно характеризовал «золотой век» Екатерины. Но строительство затянулось, и к 1796 году — году смерти Екатерины — собор был построен лишь до половины.

Павел I сразу после вступления на престол приказал передать мрамор, предназначенный для Исаакиевского собора, на строительство Михайловского замка, а собор достроить в кирпиче. Нелепый вид кирпичной кладки на мраморном основании рождал у обывателей дерзкие сравнения и опасные аналогии. В столице появилась эпиграмма, авторство которой фольклор приписывает флотскому офицеру Акимову, поплатившемуся за это жестоким наказанием плетьми и каторжными работами в Сибири:

Двух царствований памятник приличный:

Низ мраморный, а верх кирпичный.

В разных вариантах петербуржцы пересказывали опасную эпиграмму, прекрасно понимая, что символизирует «низ мраморный» и «верх кирпичный». Приводим только один из известных нам многочисленных вариантов:

Се памятник двух царств,

Обоим столь приличный,

Основа его мраморна,

А верх кирпичный.

А когда при императоре Александре I приступили к исполнению последнего, окончательного монферрановского проекта и начали разбирать кирпичную кладку, фольклор немедленно откликнулся новой эпиграммой, в которой появился третий символ третьего царствования:

Сей храм трех царств изображенье:

Гранит, кирпич и разрушенье.

4

Обращение к понятию времени в постреволюционном городском фольклоре началось с демагогических обещаний светлого будущего. Согласно одному из анекдотов, сразу после октябрьского переворота Ленин взобрался на броневик и произнес речь: «Товарищи! Революция, о которой так долго мечтали большевики, свершилась! Теперь, товарищи, вы будете работать восемь часов в день и иметь два выходных дня в неделю». Дворцовая площадь потонула в криках «Ура!». «В дальнейшем вы, товарищи, будете работать семь часов в день и иметь три выходных дня в неделю». — «Ура-а-а-а!» — «Придет время, и вы будете работать один час и иметь шесть выходных дней в неделю». — «Ура-а-а-а-а-а!!!» Ленин повернулся к Дзержинскому: «Я же говорил вам, Феликс Эдмундович, работать они не будут».

В 1921–1922 годах в голодном Петрограде вдруг появилась неудержимая страсть к семечкам. Все было буквально заплевано и завалено шелухой. Память об этом периоде городской жизни сохранилась в появившейся позднее ностальгической поговорке: «Было время — ели семя».

Сохранилась легенда о первом советском проекте защиты Ленинграда от наводнений. Будто бы по инициативе С. М. Кирова план строительства дамбы представили Сталину. Мудрый вождь поинтересовался, часто ли бывают в Ленинграде крупные наводнения. «Один раз в сто лет? — искренне удивился великий инквизитор. — Ну, у нас еще много времени».

Время не отпускало, приобретая все более и более зловещий характер. Начались массовые репрессии. В 1928 году пришли за Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Этому предшествовало мистическое происшествие, о котором он сам впоследствии не раз рассказывал. В доме неожиданно пробили часы, долгое время до того молчавшие. Отец не любил часового боя и отключил их еще до рождения сына. «Меня охватил леденящий страх, — рассказывает Лихачев, — на следующее утро за мной пришли следователи в форме».

В страшные дни ленинградской блокады пульсом живого несломленного города и символом непрерывного времени стал блокадный метроном — транслируемый по радио звук, отмечающий короткие промежутки времени равномерными ударами.

В 1926 году в Ленинграде был создан Театр сатиры. Через несколько лет к его названию добавилось слово «комедия», которое с 1935 года стало единственным. Театр комедии расположен в здании Торгового дома Елисеева на Невском проспекте, 56. В отличие от всех остальных театров, которые, как известно, начинаются с вешалки, по утверждению ленинградского фольклора 1950–1970-х годов, «Театр комедии начинается с Елисеевского магазина». В свое время это действительно было так, как в переносном, так и в буквальном смысле слова. Комедия пустых продовольственных прилавков, которая всю жизнь сопровождала советского человека, особенно остро ощущалась в Елисеевском магазине. Некогда славившийся богатством ассортимента товаров со всего мира магазин, мимо стеклянных дверей которого пролегала дорога в театр, поражал бедностью скучных и однообразных витрин.

«Театр в гастрономе», как с грустной иронией называли его ленинградцы, от магазина отделяют несколько широких ступеней, которые ведут в кассовый зал театра. А когда театр готовился отметить свое 50-летие, лишенные чувства юмора простодушные смольнинские чиновники распорядились вывесить над входом в театр транспарант с двусмысленным текстом, имевшим в глазах ленинградцев равное отношение как к театру, так и к магазину: «Пятьдесят лет советской комедии».

Очередной акт советской комедии был разыгран в середине 1980-х годов, когда в Советском Союзе по инициативе ЦК КПСС была начата беспрецедентная по размаху и бессмысленности борьба с пьянством и алкоголизмом. Вырубались виноградники, закрывались заводы, ограничивалось время продажи спиртных напитков, из кинофильмов вырезались сюжеты, связанные с застольем. Предпринимались и другие, более суровые многочисленные меры партийного, административного и профсоюзного воздействия. Понятно, что это не могло не найти своего отражения в фольклоре. Остракизму подверглось самое святое — памятник Ленину. Да еще какой! Памятник вождю всемирного пролетариата у Смольного, открытый 6 ноября 1927 года к 10-й годовщине Октябрьской революции. Авторы памятника — скульптор В. В. Козлов и архитекторы В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейх. В советской иерархии памятников Ленину этот монумент признан одним из лучших. Он стал канонизированным эталоном всех последующих памятников вождю. Его авторское повторение было установлено во многих городах Советского Союза.

Вместе с тем Ленин с характерно вытянутой рукой оказался удобной мишенью для остроумных зубоскалов и рисковых пересмешников. С тех пор о многочисленных памятниках подобного рода стали говорить: «Сам не видит, а нам кажет», а в эпоху пресловутой борьбы большевиков с пьянством безымянные авторы знаменитой серии анекдотов «Армянское радио спросили…» умело пародировали методы войны с ветряными мельницами: «Куда указывает рука Ленина на памятнике у Смольного?» — «На одиннадцать часов — время открытия винно-водочных магазинов». И действительно, если мысленно наложить силуэт памятника на циферблат часов, то вытянутая ленинская рука окажется как раз на цифре 11.

5

Время движется, скользя,

Проскользнув и ускользая.

И догнать его нельзя,

И отстать нельзя, играя.

Мы заигрываем с ним,

Становясь мудрей и строже.

Сколько лет и сколько зим

Все одно. Одно и то же.

Уходящее вчера

В наступающее завтра

Остается с нами правдой,

Правдой только до утра.

Все уходит в никуда.

Все в ничто уходит, в небыль

В ожидании суда

На земле или на небе.

Мы не против и не за,

Только знал бы кто дорогу.

Здесь осудят за глаза,

И глаза в глаза — у Бога.

И с повинной головой

Мы идем по шатким сходням

Между небом и землей,

Между завтра и сегодня.

Время входит в звездный час,

Растворяясь в млечном дыме,

Где у каждого из нас

Есть свое земное Имя. *

О том, какое значение имеет лексема «время» в повседневном речевом обиходе, можно судить по количеству однокоренных, самостоятельных по смыслу грамматических конструкций, несущих на себе, выражаясь фигурально, бремя времени. И это только те, которые нашли то или иное отражение в петербургской городской мифологии.

Первыми, по времени их появления в широком бытовании, были так называемые «временщики». Это были фавориты императоров и императриц, оказавшиеся «на время» у власти и, как правило, злоупотреблявшие ею. В России наиболее известными временщиками были Э. И. Бирон и А. А. Аракчеев. Благодаря вмешательству Бирона в государственное управление императрица Анна Иоанновна, фаворитом которой он был, получила не вполне заслуженное прозвище Анна Кровавая.

Не меньшим влиянием в государстве пользовался Аракчеев. Во время частого отсутствия Александра I в столице он фактически руководил страной. Многочисленные прозвища, которыми наградил народ Аракчеева, вполне исчерпывают его противоречивую характеристику. Гатчинский Капрал и Большая Обезьяна в Мундире, Граф Огорчеев и Змей Горыныч, но в то же время Сила Андреич, Гений Зла и даже Страшилище России — видимо, это далеко не все, что сохранилось в фольклоре об Аракчееве. Он был беспрекословно исполнителен и предан, но исполнительность эта была типично солдатской, бездумной, а преданность — рабской. Идея военных поселений, которая обычно связывается с именем Аракчеева, на самом деле принадлежала не ему, как в этом уже более двух столетий нас пытаются убедить историки, а самому императору. Но именно Аракчеев довел ее до дьявольского совершенства.

Наряду с «временщиками» Россия знала и «Исполина всех времен». Так называли Григория Александровича Потемкина, сыгравшего выдающуюся роль в истории России второй половины XVIII века. Он был одним из самых ярких и наиболее значительных государственных и военных деятелей екатерининской эпохи. И когда в будуаре императрицы появились другие фавориты, тактичная, осторожная Екатерина, лишив Потемкина полуофициального статуса «первого джентльмена страны», вместо совместного ложа предложила ему совместную власть. Она советовалась с ним практически по всем вопросам государственной и частной жизни, включая обсуждение новых кандидатов на ее монаршую благосклонность, и всегда считалась с его мнением.

В николаевскую эпоху с легкой руки Федора Толстого, широко известного по прозвищу Американец, в петербургский язык вошло выражение из картежного обихода «Убить время». Однажды, как об этом рассказывает легенда, двое игроков — известный композитор Алябьев и некто Времев — были посажены под стражу за очень крупную игру. На языке картежников Алябьев «убил карту Времева на 60 000 рублей». В свете все поголовно начали повторять придуманный Федором Толстым каламбур: «И как вы убивали время?» Со временем узкопрофессиональный картежный термин приобрел иной, общеупотребительный смысл и стал означать заполнение ничем не занятого времени каким-либо случайным занятием, то есть тратить время попусту.

С марта 1917 года сначала в Петрограде, а затем и повсеместно в широкое употребление вошло словосочетание «Временное правительство», на первых порах в прямом смысле, а затем в переносном, как нечто непостоянное, неустойчивое и переменное. Помните, знаменитые строчки из поэмы Владимира Маяковского «Хорошо»: «Которые тут временные? Слазь! Кончилась ваше время».

Образование новых производных от слова «время» продолжилось и в новейший период нашей истории. 19 февраля 2000 года скоропостижно скончался первый всенародно избранный мэр Санкт-Петербурга Анатолий Александрович Собчак, «последний романтик в политике», как стали называть его позже. В одну из годовщин его смерти в Музее политической истории России в память о нем была организована выставка с символическим названием «Угадавший время».

И, наконец, последнее. Мы все — современники. Независимо от того, в каком времени нам выпало жить. Будущее, едва став настоящим, тут же становится прошлым. Время движется непрерывно. Оно едино и неделимо. Вот почему городская мифология дорожит такими бесценными образцами фольклора, как не то шуточный, не то серьезный ответ студентов на вопрос: «Какой самый современный поэт в России?» — «Пушкин». И это доказывает, что нам не грозит безвременье. Несмотря на то, что

И на моем циферблате часов

Стрелки спешат, догоняя друг друга,

Будто стараются выйти из круга,

Вырваться из часовых поясов.

Но предсказуемый ход шестерен

Не оставляет надежд на спасенье.

Носятся стрелки за собственной тенью

С ветхозаветных далеких времен.

Неумолим и суров часовщик,

Держит на привязи время по праву.

Только по кругу. Ни влево. Ни вправо.

Без остановки хотя бы на миг.

Проектировщик. Создатель. Пророк.

Неузнаваемый. Или забытый.

Кто там сойти попытался с орбиты?

Стрелки помогут ударом в висок.

Снова свободен и чист циферблат.

Снова оправился мир от испуга.

Бабы опять нарожают солдат,

Чтобы их выбило время из круга.

Над этим не властен ни цезарь, ни смерд.

Стрелки часов указуют на цифры,

Кои слагаются в тайные шифры

Квот на рождение, жизнь и на смерть. *

Деньги в истории России и в городском фольклоре Санкт-Петербурга

№ 9, 2017 г.

1

Среди других многочисленных повседневных реалий, сопровождающих человека всю его сознательную жизнь с детства и вплоть до кончины, деньги занимают одно из первых мест. В привычный обиход маленького человека понятие денег впервые входит вместе с зажатыми в потный кулачок первым монетками, выданными мамой или бабушкой на мороженое, и уходит вместе с ним в иной мир при совершении печального ритуала похорон. При смерти в виде холодных пятаков на закрытых веках, а при погребении — в виде мелких монет, которые провожающие бросают в могилу вместе с комьями земли, чтобы покойный мог расплатиться с перевозчиком при переправе через реку, отделяющую мир живых от мира мертвых. Или, как мы говорим, пользуясь древнейшими эвфемизмами, этот свет от того света.

Деньги в качестве эквивалента стоимости товара, в привычном для нас понимании этого слова, то есть как чеканные металлические монеты, появились в VII веке до нашей эры. Стремительное распространение денег по всему миру напрямую связано с удобством их хранения, транспортировки и обмена. При небольшом фактическом весе они обладали незначительным объемом и высокой стоимостью. Постепенно деньги полностью заменили товарообмен, тысячелетиями существовавший до этого.

В Киевскую Русь первые монеты были завезены арабскими купцами в VIII веке нашей эры. Они назывались дирхемами и чеканились в Арабском халифате. Затем на Руси появляются западноевропейские денарии, а в конце X века начинается чеканка собственных монет из золота и серебра. Они хорошо известны как златники и сребреники. На них изображался великий князь киевский и знак Рюриковичей — трезубец с соответствующей надписью. Так, например, на монетах князя Владимира было написано: «Владимир на столе, а се его сребро», то есть: «Владимир на престоле, а это его деньги». Обычай изображения на монетах властвующих государей сохранится на многие столетия, и мы еще встретимся с ним в ходе нашего повествования.

Первый русский рубль появился в XIII веке и представлял собой удлиненный брусок серебра весом приблизительно в 200 грамм. При необходимости его рубили на части соответствующего достоинства: полтины, четвертаки и так далее. Затем отрубленные куски вытягивали в проволоку и из ее расплющенных кусочков чеканили монеты. На мелких монетах изображался всадник с мечом, а на монетах крупного веса — всадник с копьем. К словам «рубить» и «копье» восходит этимология русских «рублей» и «копеек».

В 1704 году Петр I издает указ об изготовлении серебряной рублевой монеты. В истории российских денег этот указ имел поистине революционное значение. Достаточно напомнить, что серебряные рубли Петр использовал в качестве наградных знаков и собственноручно вручал их особо отличившимся воинам. Орденская система в то время в России еще не сформировалась. Правда, первый российский орден Андрея Первозванного был учрежден Петром I в 1698 году, но его официальный статус сложился только к 1720 году. Да и орден первоначально был не металлический, а матерчатый, нашивался на кафтан, и награждались им лица дворянского происхождения и особо приближенные к царю. В этих условиях наградным рублям придавалось исключительно высокое значение. Так, чтобы награжденные рекруты не могли использовать рубли в торговых расчетах, в их верхней части пробивалось отверстие для шнурка, и рубль вешался на шею. Рубли с отверстием в обмен на товар принимать запрещалось.

Обычай награждения рублем сохранился в России надолго. Известно, какой высокий смысл вкладывал Александр Васильевич Суворов в свою первую награду, полученную им, если верить фольклору, при весьма любопытных обстоятельствах. Да и сама награда была не совсем обычной. Однажды молодой Суворов стоял в карауле в Петергофе. В это время на прогулку вышла императрица Елизавета Петровна. Когда она поравнялась с Суворовым, тот мгновенно вытянулся в струнку и так ловко отдал честь государыне, что та остановилась и, удивленная выправкой молодого солдата, протянула ему серебряный рубль. И была еще более удивлена тем, что услышала в ответ: «Не возьму, государыня. Закон запрещает солдату брать деньги, стоя на часах». — «Ну, что ж, возьми, когда сменишься», — промолвила Елизавета и положила монету у ног часового. Впоследствии Суворов не раз признавался, что «никакая другая награда не порадовала его так, как эта, полученная за отличное знание солдатской службы».

Неудивительно, что деньги, игравшие такую значительную роль в повседневной жизни государства, нашли живое отражение в городском фольклоре.

Но прежде чем мы обратимся к фольклору, необходимо сделать одну существенную оговорку. Несмотря на то, что фольклорный текст мог появиться намного позднее изложенных в нем событий, нам важен не столько момент появления самого текста, сколько хронологическая мета тех самых событий. В фольклоре это чаще всего происходит в связи с позднейшим осмыслением или переосмыслением тех или иных исторических событий. По возможности, придерживаясь этого важного принципа, мы и продолжим наше повествование.

2

Первым упоминанием денег в петербургском городском фольклоре, повторимся, согласно хронологии описанных в нем событий, можно считать поговорку: «Без рубля бороды не отрастишь». Она родилась в Петербурге после того, как Петр I ввел штраф за ношение бороды. Указ, появившийся сразу после возвращения царя из-за границы, где он находился во главе знаменитого «великого посольства», назывался: «О ношении немецкого платья, о бритии бород и усов, о хождении раскольникам в указанном для них одеянии». Первыми жертвами указа стали наиболее приближенные к царю знатные бояре, бороды которых Петр стриг самолично.

Жестокий цинизм этого указа для XVIII века заключался еще и в том, что для мужчин того времени, особенно для ее сельской части, борода считалась вторым признаком пола. Взрослый парень, появившийся на деревне после поездки в город с голым лицом, подвергался несмываемому позору. В арсенале городского фольклора сохранилась поговорка, свидетельствующая о реакции на требование брить бороды: «Режь наши головы, не тронь наши бороды». Вот почему денежный штраф, который были вынуждены платить мужики, считался явным издевательством.

Отказ от стрижки бород облагался пошлиной, взамен которой выдавался так называемый «Бородовой знак» в виде жестяного жетона. С чиновников, дворян, купцов и посадских людей взималось по 60 рублей в год, со слуг, ямщиков и людей «всяких других чинов» — по 30 рублей ежегодно. Крестьяне пошлиной не облагались, но с каждого, въехавшего в город, взималась одна копейка «с бороды». В этом случае жетон назывался «Бородовой копейкой».

О том, что деньги играли важную роль в жизнедеятельности государства, можно судить по известной в фольклоре «переписке» Петра I c первым губернатором Петербурга Александром Даниловичем Меншиковым по поводу строительства кораблей в петербургском Адмиралтействе.

Значение, которое придавал Петр строительству военно-морского флота, хорошо известно. Он не оставлял его без внимания даже во время частых отлучек из Петербурга. В фольклорной энциклопедии петербургской жизни первой четверти XVIII века сохранился характерный обмен «посланиями» между царем и Меншиковым:

Петр I — Меншикову:

Высылаем сто рублев

На постройку кораблев.

Напишите нам ответ,

Получили или нет.

Меншиков — Петру I:

Получили сто рублев

На постройку кораблев.

Девяносто три рубли

Пропили и прое…

Остается семь рублев

На постройку кораблев.

Напишите нам ответ,

Строить дальше али нет.

Петр I — Меншикову:

Воля царская моя:

Я не знаю ни х…

С кем пили, кого е…,

Мне, чтоб были корабли.

Набирающая все большее и большее значение тема денег, если верить фольклору, присутствует в отношениях Петра и его любимца Меншикова постоянно. Рассказывают, что однажды Петр, разгневанный на Алексашку, обвиненного во взяточничестве, заставил его заплатить 200 тысяч рублей штрафа, то вдруг из дворца Меншикова, как по мановению волшебной палочки, исчезло все богатое убранство. Разгневанный государь потребовал объяснений. «Я принужден был, — отвечал Меншиков, — продать свои гобелены и штофы, чтобы хотя несколько удовлетворить казенные взыскания». — «Прощай, — сказал Петр с гневом, — в первый твой приемный день, если найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатить еще двести тысяч рублей». Царь действительно зашел вскоре к Меншикову и нашел все по-прежнему. Говорят, он долго любовался богатой мебелью и ушел, не говоря ни слова о прошедшем.

В 1716 году Петр издает указ, согласно которому на левом берегу Невы между впадающими в нее речками Мурзинкой и Славянкой были поселены рыбаки из северных губерний России. В обязанности переселенцев входило обеспечение столичных жителей рыбой. Первоначально слобода так и называлась Рыбной. До сих пор овраг в современном Рыбацком местные жители называют «Щучьей гаванью». По преданиям, сюда по весне заходила невская рыба, поймать которую уже не составляло никакого труда. Должно быть, благодаря этой особенности и проезд на берегу Славянки имел старинное название «Заверняйка».

Рыбацкий промысел оказался прибыльным. Село богатело и процветало. Зажиточные крестьяне, вызывавшие зависть городских обитателей, в старом Петербурге имели вполне определенное прозвище: «рыбацкий куркуль». Вместе с тем их нелегкий труд вызывал и восторженные оценки: «Рыбацкий куркуль — вместо корюшки омуль», на что степенные потомки северных поморов примирительно и беззлобно советовали: «А ты поймай угря в Рыбацком да продай за рупь в кабацком». Впрочем, как работали, так и гуляли. Идиома «Рыбацкое-кабацкое» известна еще с XVIII века. В 1829 году Рыбная слобода была переименована в Рыбацкую слободу.

К концу XIX века окончательно сложился современный вариант названия старинной слободы — Рыбацкое. Аромат моря и рыбы мифология Рыбацкого сохраняет до сих пор. В 1980-х годах началась массовая застройка Рыбацкого современными жилыми домами. Вынужденный переезд в столь удаленный от центра города район породил в народе соответствующий микротопоним: «Рыбацкое-дурацкое», а получение в этом «дурацком Рыбацком» квартиры иронически называлось «Рыбацким счастьем».

3

В 1724 году по распоряжению Петра I из Москвы в Петербург переводится Монетный двор. До постройки существующего ныне специального здания Монетного двора мастерские по чеканке металлических денег, или, как сказано в указе, «казармы для распространения монетного дела», располагались в помещениях Трубецкого и Нарышкина бастионов Петропавловской крепости. Там же, еще при жизни Петра, изготавливается первая монета достоинством в один рубль. На ее оборотной стороне изображено солнце. В фольклоре этот рубль известен под названием «Солнечник».

В 1798 году для Монетного двора началось строительство специального здания по проекту архитектора Антонио Порто.

Но вернемся к последовательности нашего повествования. В 1754 году по специальному указу императрицы Елизаветы Петровны на Сестрорецком оружейном заводе, основанном в 1720 году Петром I на северном берегу Финского залива в 36 километрах от Петербурга, началась чеканка медных монет из «негодных и нештатных орудий, кроме достопамятных». Город был назван Сестрорецком по реке Сестре, на берегах которой он раскинулся. Первоначально завод представлял собой своеобразный производственный комплекс из двух десятков самостоятельных так называемых «оружейных фабрик». Сестрорецкие оружейники прославились виртуозным мастерством и высочайшей квалификацией. Они не раз завоевывали высокие награды на различных выставках. В России их не без гордости называли «сестрорецкие левши».

Оружейные мастерские, приспособленные для чеканки монет, стали называть «Монетной экспедицией». Медные деньги выпускали на заводе только до 1766 года. Но через четыре года к их производству снова вернулись. Правда, это был довольно странный заказ. Заводу поручили чеканку рублей в два с половиной фунтов весом. Была выпущена пробная партия, но дальше этого дело не пошло. Килограммовые медные деньги хождения не получили. Выпущенная партия стала нумизматической редкостью. Среди коллекционеров эта увесистая денежка называется «Сестрорецкой монетой». По буквам «С» и «М», выбитым чеканщиками в хвостовой части двуглавого орла, изображенного на рубле.

История с сестрорецкими монетами еще раз напомнила о неудобствах, связанных с повседневным использованием монет в товарно-денежных отношениях. Известна история получения казенных денег Михаилом Васильевичем Ломоносовым в качестве гонорара за написанную им торжественную оду по случаю какого-то юбилея. Деньги в количестве двух тысяч рублей были выданы медными рублями, которые пришлось доставить к дому Ломоносова на двух повозках. Впору было задуматься о бумажном эквиваленте металлических денег.

Первая мысль о бумажных деньгах возникла еще при Елизавете Петровне по инициативе генерал-берг-директора Миниха. Однако Сенат императрице отказал, сославшись на то, что «бумажные деньги — есть дело необычное на Руси, и их введение может возбудить превратные толки». Напомним, что к тому времени в Европе банковские билеты уже существовали более ста лет. Только в мае 1762 года Петр III издал указ о введении в России ассигнаций. Но буквально через полтора месяца Петр III был свергнут, на престол взошла Екатерина II, и его указ остался невыполненным.

Между тем интригующая тема денег из фольклора не уходила. Так, рассказывают, что знаменитая итальянская певица Габриели, приглашенная в Петербург на гастроли, запросила у Екатерины II за два месяца своих выступлений в столице 5 тысяч дукатов. «Я своим фельдмаршалам плачу меньше», — попробовала возразить императрица. «Отлично, ваше императорское величество, — отпарировала певица, — пусть ваши фельдмаршалы и поют». Императрица сдалась.

Среди тех, чьи услуги приходилось оплачивать полновесным рублем, были не только уже упомянутые нами «фельдмаршалы» и «ломоносовы», но и другие любимцы городского фольклора. Далеко не последним в этом ряду был скандально знаменитый поэт Иван Барков, чьи эротические, а то и просто непристойные стихи во множестве расходились в списках. Иван Семенович Барков родился в семье обыкновенного священника. В детстве был способным ребенком, и родители отдали его на обучение в университет. По воспоминаниям однокашников, Барков учился успешно, обладал острым умом и хорошей памятью, но постоянно пьянствовал и скандалил, за что в конце концов и был изгнан из университета.

Однако знания, полученные во время учебы, даром не пропали. Работая в академической типографии, Барков совершенствуется в латыни и становится в конце концов неплохим переводчиком, которому Академия наук не раз поручала переводы сатир Горация и басен Федра. Правда, при этом каждый раз рисковала, опасаясь, что выданные поэту авансы могут бесследно исчезнуть, а заказанные сатиры так и останутся непереведенными. Легенды об этом ходили по Петербургу в таком же множестве, как и его скабрезные поэмы. Согласно одному преданию, академия поручила Баркову какой-то ответственный перевод и выслала ему довольно дорогой экземпляр оригинала. Спустя время, после многочисленных напоминаний, Барков просил передать академикам, что книга переводится. Еще через некоторое время на беспокойный запрос он вновь заявил, что книга переводится… «из кабака в кабак». Что сначала он «заложил ее в одном месте, потом перевел в другое и постоянно озабочивается, чтобы она не залеживалась в одном месте подолгу, а переводилась по возможности чаще из одного питейного заведения в другое».

Барков искренне верил в свой поэтический талант и без зазрения совести пользовался этим обстоятельством в своих целях. Согласно одному анекдоту, однажды он пришел к Сумарокову. «Сумароков — великий человек! Сумароков — первый русский стихотворец!» — сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился допьяна, а выходя, сказал Сумарокову: «Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — это я, второй — Ломоносов, а ты только третий». Сумароков пришел в бешенство и погнался за наглецом, но того уже и след простыл.

Согласно преданиям, именно этот великий похабник и замечательный поэт придумал знаменитую по своей лаконичности надпись к памятнику Петру I на Сенатской площади: «Петру Первому Екатерина Вторая». Будто бы за это императрица выдала ему сто целковых, что по тем временам было целым состоянием. Рассказывают, что через несколько дней друзья великого гуляки и пьяницы решили узнать, куда он собирается вложить столь немалые деньги. В ответ Барков торжественно продекламировал экспромт:

Девяносто три рубли

Мы на водку впотребли.

Остальные семь рублей

Впотребли мы на б…

Об этой истории сохранилась и другая легенда. Будто бы в конкурсе на надпись к памятнику, объявленном Екатериной, действительно победил Барков. Но учитывая специфичные особенности его личности, результаты конкурса решили не предавать огласке. Однако надпись использовали. Когда, к своему немалому удивлению, Барков увидел на пьедестале так хорошо знакомый родной текст, то тут же сбегал за кистью и вслед за словами «Петру Первому Екатерина Вторая» приписал: «обещала, но не дала», напомнив таким откровенно двусмысленным образом об обещанном якобы гонораре. Похоже, он никогда себе не изменял.

Как утверждает фольклор, Барков покончил жизнь самоубийством. Говорят, при нем нашли записку: «Жил грешно и умер смешно». Согласно другой легенде, он умер от побоев в публичном доме, успев произнести с горькой иронией ту же самую фразу.

В начале XIX века героем городского фольклора стал известный богач Александр Львович Нарышкин. Нарышкин слыл в Петербурге гостеприимным и щедрым хозяином. Его дом был открыт для всех, и по традиции давних времен все званые и незваные были его желанными гостями. В его доме на Большой Морской, который в Петербурге прозвали «Новыми Афинами», и на даче на Петергофской дороге собирались «все лучшие умы и таланты того времени». Между тем он постоянно был по уши в долгах. Об этом злословил весь Петербург. Рассказывали, что однажды, во время Отечественной войны 1812 года, некто при Нарышкине похвалил храбрость его сына, который, заняв во время боя какую-то позицию, отстоял ее у неприятеля. «Это уж наша фамильная черта, — отозвался остроумный Нарышкин, — что займем, того не отдадим».

На одном из приемов, устроенных Александром Львовичем на своей даче, присутствовал Александр I. «Во что же обошелся этот великолепный праздник?» — спросил император. «В тридцать шесть тысяч рублей, ваше величество», — заметил Нарышкин. «Всего-то?» — уточнил император. «Я заплатил тридцать шесть тысяч рублей только за гербовую бумагу подписанных мною векселей», — поправился Нарышкин. Спустя какое-то время император послал Нарышкину книгу, в которую были вплетены сто тысяч ассигнациями. Находчивый Нарышкин просил передать императору свою глубокую признательность и при этом добавил, что «сочинение очень интересное и желательно бы получить продолжение». Говорили, что Александр I вторично прислал книгу с вплетенными в нее ста тысячами, но приказал устно передать, что издание окончено.

Известна легенда о том, как умирал Нарышкин. Его последними словами были: «Первый раз я отдал долг… Природе».

Хорошо знали в Петербурге и большого любителя роскоши настоятеля Троице-Сергиевой пустыни Гедеона, про которого открыто говорили: «Гедеон нажил миллион».

Справедливости ради надо сказать, что деньги в России тратились далеко не только на разгульную жизнь в кабаках и публичных домах. Часто они шли на благотворительность, которая поощрялась государством. В середине XVIII века в Петербурге широкое распространение получили карточные игры. Они были одинаково любимы как при дворе, так и в домах петербургской знати. В пору повального увлечения азартными карточными играми возникло поверье, согласно которому удача посещает только тех игроков, что играют вблизи жилища палача. Петербургские шулеры воспользовались этим и присмотрели два притона в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы. Ныне это переулок Матвеева и улица Декабристов. Из окон притонов был хорошо виден Литовский замок — тюрьма, где, как утверждали обыватели, жил городской палач. М. И. Пыляев в книге очерков «Старое житье» рассказывает, как однажды тайный советник екатерининских времен, известный гуляка и картежник Политковский, которого в столице прозвали «Петербургским Монте-Кристо», проиграл казенные деньги. В игорный дом на углу Офицерской нагрянула полиция. С большим трудом удалось замять скандал, который грозил закрытием игорного притона. С тех пор салонные зубоскалы стали называть узкий Тюремный переулок «Le passage des Thermopyles», где картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в Фермопильском ущелье, нежели лишиться игорного дома вблизи жилища палача. В буквальном переводе «Le passage des Thermopyles» означает «Фермопильский проход».

Между тем собственного производства карт в России долгое время не было. Карты завозили из-за границы. Их количество достигало таких величин, что однажды навело правительство на мысль использовать ввозные пошлины на карты в благотворительных целях для «исправления нравов». Все ввозимые карты стали метить специальным клеймом, которое, как правило, ставилось на червонном тузе. Все деньги, полученные от продажи клейменых карт, направлялись на содержание воспитательных домов. При этом играть разрешалось только клеймеными картами. В Петербурге в конце XVIII века даже возник некий эвфемизм, который в пословичной форме заменял необходимость прилюдно заявлять о своей страсти. Играть в карты называлось: «Трудиться для пользы Императорского воспитательного дома».

Только в 1817 году в Петербурге появилась своя карточная фабрика. Она находилась на Шлиссельбургском тракте (ныне проспект Обуховской Обороны, 110). Фабрика принадлежала воспитательному дому, попечительницей которого была императрица Мария Федоровна. Ныне это Комбинат цветной печати, в музее которого и сегодня можно увидеть прекрасные образцы игральных карт того времени. О карточном прошлом этой фабрики напоминает фольклор. Дома, построенные владельцами фабрики для рабочих, в народе назывались «карточными домиками».

Существовали и другие способы вложения денег. В 1850 году советник коммерции Н. С. Тарасов основал в Петербурге известную в свое время Анастасиинскую богадельню. Предки Тарасова — костромские плотники и резчики — жили на Охте с XVIII века. В богадельне, представлявшей собой двухэтажный дом с садом, проживали около 50 престарелых уроженцев Охты. Удивительна легенда о богадельне Тарасовых. Когда-то дед Тарасовых женился на единственной дочери богатого купца Анастасии и получил в приданое миллион рублей. Но через месяц после свадьбы Анастасия вдруг умирает. Гордый купец возвратил миллион отцу покойной жены, заявив, что не считает возможным пользоваться этими деньгами, так как был женат всего один месяц. Но отец умершей оказался таким же гордым человеком и тоже отказался от этого миллиона, заявив в свою очередь, что наследником его дочери может считаться только ее муж. Так они перекидывали этот злосчастный миллион несколько раз. Наконец Тарасов воскликнул: «Раз так, деньги пойдут не мне, не тебе, а Богу». И основал богоугодное заведение.

Известны в петербургской городской мифологии и фольклорные названия церквей, сохранивших имена благотворителей, на пожертвования которых они были построены. «Громовской» называлась не сохранившаяся до нашего времени часовня при церкви Святого Фирса и Святого Саввы Псковского при богадельне и школах Ф. И. Садовникова и С. И. Герасимова на Каменноостровском проспекте, 66, построенная на деньги, пожертвованные купцом Громовым. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Троице-Сергиевой пустыни, построенная на деньги князя М. В. Кочубея, была известна в народе как «Кочубеевская». «Болгарским» называли в народе Троицкий собор на Измайловском проспекте, возведенный будто бы на деньги, собранные по всем городам и деревням Болгарии в память об освобождении болгар Россией от турецкого ига.

«Суворовской складчиной» называли организованный по всей России сбор денег на строительство музея Александра Васильевича Суворова.

Ходили легенды в Петербурге и о сказочном богатстве графского рода Шереметевых. «Если взять горсть гороха и рассыпать его по карте, то не окажется горошины, которая не попала на имение Шереметева», — говорили о богатстве Шереметевых в России. Шереметевы славились своей благотворительной деятельностью. Рассказывали, что один из предков Шереметевых на вопрос царя Ивана Грозного, где он скрыл свои сокровища, ответил: «Царь, я передал их Богу через руки нищих». Щедрость Шереметевых была так велика, что в Петербурге сложилась пословица: «Жить на шереметевский счет». В поговорку вошел и сам дворец Шереметевых. Когда хотели сказать об огромных домах в большом городе, восклицали: «Целая шереметевская вотчина!» Рассказывали, что однажды к графу Б. П. Шереметеву в его дворец на Фонтанке неожиданно явилась императрица Елизавета Петровна. Ее свита состояла из пятнадцати человек. Но это не повергло хозяев дворца ни в панику, ни в смущение. К обеду, который тут же был предложен императрице, ничего не пришлось добавлять.

В городском фольклоре легко обнаружить и другие примеры благородного, чуть ли не рыцарского отношения к деньгам. В 1875 году представитель купеческой семьи Василий Максимович Федоров продолжил семейное дело, начатое его отцом, и открыл в Петербурге несколько трактиров. Федоровские трактиры стояли на Невском проспекте, 1, в Кузнечном переулке, 12, в Лештуковом переулке, 1 и других районах города. Среди них были широко известные в столице буфеты в торговых залах Елисеевского магазина на Невском проспекте и при магазине фруктов и вина на Малой Садовой улице, 8. В воспоминаниях современников буфет на Малой Садовой почти всегда называется рестораном. Этот легендарный буфет славился на весь Петербург «стойкой», где за десять копеек можно было получить рюмку водки и бутерброд с бужениной. Причем посетители, расплачиваясь, сами называли количество съеденных бутербродов. Один буфетчик не мог уследить за всеми и получал столько, сколько называл сам посетитель. Сохранилась легенда о том, что кое-кто из недоплативших за бутерброды по стесненным обстоятельствам, когда выходил из кризисного положения, посылал на имя Федорова деньги с благодарственным письмом.

Порой деньгам придавалось сакральное значение. Их боготворили наравне с божественными иконами. На участке № 24 Шлиссельбургского тракта (ныне проспект Обуховской Обороны) при церкви Божией Матери «Всех скорбящих радость», которую в народе называли «Скорбященской», в 1790-х годах была построена часовня иконы Тихвинской Божией Матери. Широко известной в народе эта икона стала после случившейся в Петербурге в июле 1888 года необыкновенной по силе и продолжительности грозы. Икона чуть не погибла, пережила второе рождение и стала с тех пор глубоко чтимой прихожанами. Вот как, согласно одной из петербургских легенд, это произошло. Во время грозы мощная молния ударила прямо в часовню, и она загорелась. Пожар мгновенно охватил все здание часовни. Из нее начали спешно выносить церковную утварь. Когда огонь удалось унять, прихожане с изумлением увидели, что киот иконы «Всех скорбящих радость» разбит, а к самой иконе прилипли неизвестно откуда взявшиеся одиннадцать полушек. С тех пор икона считается чудотворной. В народе ее прозвали «Богородица с грошиками» или «Богородица Всех скорбящих с грошиками».

В многовековом противостоянии двух столиц деньги легко превращались в художественную метафору и мерило ценностей. Известны поговорки: «Москва создана веками, Питер — миллионами» и «Питер строился рублями, Москва — веками». Оценочная функция возложена на деньги и в послереволюционной поговорке об утраченной монархии: «Был Николай дурачок — была булка пяточок».

Широко использовались деньги и в рекламных целях. В фольклоре сохранился выкрик пристанного матроса на перевозе у Летнего сада к Домику Петра I к образу Спасителя, который якобы помогал нерадивым ученикам сдавать экзамены и к которому возили родители своих лентяев: «К Спасителю за две копейки!» Известна и реклама дешевых папирос петербургской табачной фабрики «Товарищества Лаферм»: «Папиросы „Трезвон“, три копейки вагон!»

Но мы забежали вперед. Вернемся во вторую половину XVIII столетия. Только через шесть лет после восшествия на престол, в декабре 1768 года Екатерина II своим манифестом возвестила об учреждении двух банков в Москве и Петербурге, объявив тем самым о начале эры бумажных денег в России, «дабы отвратить тягость медной монеты, затрудняющий ее оборот и перевоз». Банки регулировали выпуск ассигнаций и обменивали их на медные, серебряные и золотые монеты. Позднее, в 1849 году, ассигнации были отменены. На их место пришли бумажные деньги, которые как эквивалент стоимости остались в широком обращении. Они были удобны в пользовании и к ним быстро привыкли.

Первоначально бумага для ассигнаций изготовлялась на Красносельской, а затем на Царскосельской мануфактуре, а печатали деньги в Сенатской типографии. Но качество как самой бумаги, так и печати было столь неудовлетворительным, что очень скоро это вызвало появление многочисленных подделок. Все это заставило Александра I принять решение об устройстве специального заведения для изготовления бумажных денежных знаков на современном оборудовании и по современным технологиям. Создание такого предприятия поручили председателю Комитета по делам строений и гидравлических работ инженер-генералу Августину Августиновичу Бетанкуру.

Полное имя Бетанкура: Августин Хосе Педро дель Кармен Доминго де Канделария де Бетанкур и Молина. Он родился в Испании, но в связи с беспорядками в стране уехал сначала во Францию, а в 1808 году — в Россию. Здесь он был принят на государственную службу в чине генерал-майора. Архитектор, строитель, инженер-механик, Бетанкур принимал участие в строительстве Исаакиевского собора и в возведении Александровской колонны. По его проекту был учрежден Институт корпуса инженеров путей сообщения. В Петербурге Бетанкур занимал должность председателя Комитета о городских строениях и директора Главного управления путей сообщения. Он по праву считается организатором транспортной системы Российской империи.

В 2009 году перед корпусом Петербургского университета инженеров путей сообщения на углу Московского проспекта и набережной Фонтанки установлен бронзовый памятник Бетанкуру. Автор проекта памятника скульптор Владимир Горевой.

Строительство Экспедиции заготовления государственных бумаг, как стали называть это предприятие, велось на левом берегу Фонтанки в 1816–1818 годах. В 1860-х годах фабрика была перестроена и приобрела вид самостоятельного производственного городка с казармами для охраны, домами для рабочих, бумажным производством, литографией, типографией, административным корпусом и другими сооружениями. Кроме ассигнаций и вексельных бумаг, экспедиция выпускала почтовые марки и художественные репродукции, открытки и книги. В комитете по народным изданиям при экспедиции работали такие видные деятели русской культуры, как И. Е. Репин, А. Н. Бенуа, И. А. Билибин, Б. М. Кустодиев, Л. О. Пастернак и многие другие. Такая просветительская деятельность, казалось бы, далекого от просвещения предприятия не могла не вызывать чувства почтения и признательности. В Петербурге XIX века даже сложилась этакая шутливая формула добродушного ворчания при просьбе дать денег взаймы: «У меня не Экспедиция заготовления бумаг», которую при желании можно было понимать как угодно. С одной стороны — я не денежный мешок, чтобы ссужать других, с другой — я имею большее отношение к культуре и меньшее к деньгам.

После Октябрьской революции 1917 года экспедиция была переименована в фабрику «Гознак». В настоящее время на фабрике «отливают» специальную бумагу, которую затем отправляют в Москву и Пермь, где на ней печатают деньги.

Денежные купюры не обошел своим пристальным вниманием и городской фольклор. Сторублевые бумажные знаки, на лицевой стороне которых был изображен портрет Екатерины II, в просторечии назывались «Катя», «Катенька», «Катька», «Катюха». Широко распространенное название денег «бабки» так же идет от изображения на ассигнациях XVIII–XIX веков «бабушки» бумажных денег в России Екатерины II. Просторечный вариант этого «родственного статуса» одного из самых популярных русских монархов — Екатерины II — «бабки» — широко известен не только в уголовном мире. Вспомним, как Александр I при восшествии на престол в ночь гибели взбалмошного Павла I будто бы пообещал окружившим его приближенным: «Теперь все будет, как при бабке». Справедливости ради надо сказать, что известные фразеологические конструкции «срубить бабки», «наварить бабулек», «зашибить бабки» или «заколачивать бабки» в смысле «зарабатывать деньги» прямого отношения к императрице не имеют. Здесь «бабки», если верить этимологическим словарям русского языка, это надкопытные кости жвачных животных, используемые для игры «в бабки». Выигрывал тот, кто мог одним умелым броском сбить установленную на договорном расстоянии бабку. Впрочем, известно, что соединение смыслов или перенос смысла с одного понятия на другое является широко распространенной особенностью всякого живого, развивающегося языка, в том числе и фольклорного. Кстати, этимология слова «бабло», недавно вошедшего в повседневный оборот в качестве жаргонного синонима слова «деньги», по созвучию восходит к тем же «бабкам».

Принцип образования фольклорных наименований денежных знаков в фольклоре вошел в обычай. Так, пятисотрублевые бумажные купюры с портретом Петра I в народе известны как «Петеньки». Коллекционеры хорошо знают и «Николаевскую десятку» — золотую десятирублевую монету с изображением профиля Николая II, выпущенную в обращение в ходе денежной реформы 1898 года, предпринятую по инициативе С. Ю. Витте.

С именем Николая I связана история еще одной, давно уже ставшей редкой коллекционной монетой — так называемым «Константиновским рублем». Но все по порядку.

20 ноября 1825 года в Таганроге скончался император Александр I. Согласно закону о престолонаследии, принятому и обнародованному его отцом императором Павлом I, трон должен был занять второй по старшинству его сын Константин Павлович. Однако за пять лет до описываемых нами событий Константин Павлович развелся со своей первой женой, великой княгиней Анной Федоровной и женился на польской графине Жанетте Грудзинской, возведенной после этого императором Александром I в княжеское достоинство под фамилией Лович.

Впрочем, это был далеко не первый скандал, связанный с именем великого князя Константина Павловича. В Петербурге он слыл человеком с непредсказуемым и необузданным характером. С юности за ним тянулся шлейф «гнусных историй», одна из которых связана с именем жены придворного ювелира, благосклонности которой тщетно добивался великий князь. Женщина решительно отвергала все его ухаживания, и тогда Константин с помощью друзей организовал ее похищение. Несчастную женщину привезли в Мраморный дворец и «подвергли групповому изнасилованию», в результате чего она умерла. Дело удалось замять. Кого отправили в отставку, кто сам уехал за границу. А за Константином в Петербурге закрепилось прозвище Покровитель Разврата.

Скандальный морганатический, то есть неравнородный, брак не позволял Константину оставаться наследником русского престола. Вот почему еще в январе 1822 года, более чем за три года до кончины Александра I, он отрекся от царского трона в пользу своего брата Николая Павловича. Однако акт отречения обнародован не был и все это время держался в строжайшей тайне. Таким образом, с 20 ноября 1825 года до 14 декабря того же года, то есть со дня смерти Александра I до официального восшествия на престол Николая I и обнародования отречения от престола Константина Павловича, в России был период междуцарствия. Он сопровождался нервной перепиской между Петербургом и Варшавой, где в то время находился Константин, и тревожным ожиданием результатов выяснения семейно-династических отношений между двумя братьями.

Повторимся, ни официальных уведомлений, ни каких-либо указаний на этот счет издано не было. Общество находилось в полном неведении. Вот почему, едва в Петербурге узнали о смерти Александра I, как в витринах магазинов появились портреты нового императора Константина I, а на Монетном дворе приступили к чеканке монеты с изображением Константина. За короткий период междуцарствия было выпущено шесть пробных монет. Они ожидали высочайшего утверждения. Понятно, что с окончанием междуцарствия вопрос о новом металлическом денежном знаке отпал сам собой. В тираж монеты не запустили. Сегодня эти исторические шесть пробных монет являются уникальной нумизматической редкостью, известной под названием «Константиновский рубль».

Но и это еще не все. В течение нескольких дней все официальные учреждения обеих столиц под присягой признали Константина императором. К присяге была приведена армия. На верность Константину присягнули все высшие государственные чиновники, все Романовы и сам Николай Павлович. О своем верноподданничестве он сообщил Константину в личном письме, тут же отправленном в Варшаву. И только 13 декабря, когда Константин вторично подтвердил свое отречение, Николай провозгласил себя императором. Таким образом, формально с 27 ноября по 13 декабря императором и самодержцем всероссийским был Константин I, хотя, согласно официальной историографии, он никогда не царствовал, а начало правления Николая I задним числом было отодвинуто к дате смерти Александра I.

4

В XVIII веке население Петербурга в основном росло за счет принудительных мер правительства, которое насильно сгоняло на строительство города плотников, каменщиков, землекопов, мастеровых и даже торговых людей. Кроме того, богатая петербургская знать переселяла в столицу своих крепостных, составлявших их многочисленную городскую челядь.

В XIX веке, особенно во второй его половине, положение изменилось. С отменой крепостного права Петербург стал центром притяжения тысяч крестьян, порвавших с землей и в большинстве своем искавших постоянного заработка, в меньшинстве — случайного обогащения, легкой свободной жизни, неожиданного поворота судьбы. Население столицы начало стремительно расти. Город, едва насчитывавший в 1861 году полмиллиона жителей, к 1900 году занял четвертое место в мире по численности населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Перепись 1900 года среди полутора миллиона жителей столицы зарегистрировала 718 410 крестьян, прибывших из 53 губерний необъятной России.

Причины миграции сельского населения в разных регионах страны были различными. Но несмотря на то, что фольклор утверждает, будто «от каждого порога на Питер дорога», легко заметить, что наибольшей миграционной активностью отличались близлежащие к Петербургу губернии: Ярославская, Тверская, Новгородская, и особенно — Псковская и Витебская, по территориям которых в середине XIX века пролегла первая в России железнодорожная колея. Вот почему псковские и витебские крестьяне чаще всего становились кузнецами и текстильщиками, портными и сапожниками, работницами табачных фабрик и прачками, то есть петербуржцами в первом поколении, петроградцами во втором и третьем, ленинградцами и вновь петербуржцами в последующих. К этому времени в богатом арсенале петербургской фразеологии относится и появление одной из самых исторически точных петербургских поговорок: «Псковский да витебский народ самый питерский».

Необратимые процессы капиталистического развития пореформенного Петербурга тонко почувствовала всегда совестливая и ответственная за происходящее в мире русская литература. Пушкинский Петербург катастрофически превращался в Петербург Достоевского — город, представлявший собой социальный тупик, в котором сходятся все дороги и из которого не ведет ни одна. Опьяненные иллюзией свободы и призраком обогащения провинциальные русские растиньяки бросились на завоевание русского Парижа в честолюбивой надежде стать вершителями судеб и властителями умов. В столицу приезжали на заработки, на службу, «на ловлю счастья и чинов», на учебу. В особняках знати жило множество слуг, выписанных вельможами из своих сельских имений. Слуг было так много, что даже у Пушкина, который, как известно, вечно нуждался в деньгах и умер, не оплатив гигантские долги, их насчитывалось пятнадцать. Что же говорить о графе Строганове, у которого служило едва ли не 600 человек.

Вся эта огромная масса пришлого населения, завороженная фантастическими снами и святочными рассказами, верила в «свой» Петербург, когда бросала насиженные места и устремлялась в столицу. Но холодный, расчетливый, недосягаемо вельможный Петербург все ставил на свои места. Он славился стремительными обогащениями и катастрофическими падениями; одних любил, к другим был равнодушен, одних безоговорочно принимал, других отталкивал как инородные тела. В городском фольклоре это фиксировалось безошибочно точными пословичными формулами успеха, а чаще всего неуспеха: «Кого Питер полюбит — калач купит, кого не полюбит — последнюю рубаху слупит»; «Питер бока повытер»; «Матушка Нева испромыла нам бока»; «Питер — карман вытер» и так далее и так далее.

Сословный и чопорный Петербург быстро разрушал иллюзии искателей счастья. Отрезвевшие псковичи и ярославцы, помятые жизнью и потертые бедностью и унижением, если не возвращались на «круги своя», то превращались в извозчиков и лакеев, мелких чиновников и ремесленников, на всю жизнь усвоив житейскую истину о хорошем городе Питере, который «бока вытер». В Вологодской губернии над парнями, которые уехали в Петербург в надежде разбогатеть, а вернулись в свою деревню без денег, смеялись: «Напитерился». В той же Вологодской губернии родилась поговорка: «Питер кому город, а кому ворог».

Тема денег в петербургской мифологии становится едва ли не ведущей. Чаще всего это взгляд на Петербург не изнутри, а извне: «В Петербурге денег много, только даром не дают»; «В Питере денег кадка, да опущена лопатка, кадка-то узка, а лопатка-то слизка»; «В Питере деньги у потоки не висят». В смысле: денег даром не дают, с неба они не падают. Поговорка записана в Пудожском уезде, где потока — это водотечник, нижний свес кровли, желоб.

Деньги становились элементом и мерилом социального устройства общества. По деньгам встречали и провожали. Известный юрист и общественный деятель А. Ф. Кони вспоминает анекдот о продавцах ситников и калачей в галереях Гостиного двора. На укоризненное недовольство по поводу найденной в начинке тряпки торговцы качали головами: «А тебе за три копейки с бархатом, что ли?»

Репутация Петербурга как города, где можно славно повеселиться, распространялась по всей России. В 1916 году справочная книга «Весь Петроград» сообщала названия, адреса и фамилии владельцев более полутора тысяч трактиров. Было чем вскружить головы заезжим провинциалам. В Ярославской губернии распевали частушки:

В Петербурге жизнь хороша,

Только денег нет ни гроша.

Заведется пятачок,

И бежишь с ним в кабачок.

В деревнях, раскинувшихся по берегам Пинеги в Архангельской губернии, озорные частушки о жизни в столичном городе Петербурге с малолетства распевали даже дети:

Утка, утка, полетай,

Поди дома работай.

— Ей-ей — не могу,

Потянули за ногу.

Как в Питере вино

По три денежки ведро.

Хошь — пей, хошь — лей,

Хошь окачивайся,

Да живи и поворачивайся.

А в Тверской, Новгородской, Ярославской и многих других губерниях оставались недолюбленные и недоцелованные молодухи, которым ничего не оставалось, как хорохориться да распевать невеселые частушки:

Мой забава в Питере

На каменном заводе.

Пьет вино, курит табак,

Денежки проводит.

Особым отношением к деньгам отличались рачительные и бережливые петербургские немцы, селившиеся, как правило, национальными колониями, или слободами, в окрестностях столицы. Одна такая немецкая слобода находилась на Выборгской стороне, вблизи Лесного проспекта. По местному сентиментальному преданию, в ней жили две семьи, дети которых — молодой ремесленник Карл и дочь булочника красавица Эмилия — полюбили друг друга. Однако их родители год за годом не давали бедным влюбленным согласия на брак. «Подождем, пока Карл будет зарабатывать достаточно, чтобы начать откладывать зайн кляйнес шатц (свои маленькие сбережения)», — говорили они. И дети покорно ждали своего счастья.

Через десять лет Карл стал зарабатывать вполне достаточно и уже отложил некоторое «шатц». Но родителям этого показалось мало, и они опять сказали: «Найн!» Прошло еще двадцать лет. И снова дети услышали категоричное: «Найн!» И тогда пятидесятилетние Карльхен и Эмилия посмотрели друг на друга, взялись за руки, пошли на Круглый пруд и бросились в него. И когда наутро их тела вытащили баграми, они все еще держали друг друга за руки. И тогда «господин пастор» и «господин учитель» посоветовали прихожанам назвать их именами улицу, чтобы отметить «удивительную любовь и не менее дивное послушание родителям».

Улица Карла и Эмилии просуществовала до 1952 года. В тот год ее переименовали в Тосненскую. Затем и она исчезла с топографической карты Петербурга. В 1975 году Тосненская улица растворилась в застройке проспектов Раевского и Тихорецкого. Впрочем, могила влюбленных Карла и Эмилии была долгое время хорошо известна жителям Лесного — простой металлический крест в ограде, вблизи Политехнического института. Говорят, что она всегда была украшена свежими букетиками цветов.

В 2007 году в сквере дома № 22 по улице Бутлерова был установлен памятник легендарным влюбленным. Автор монумента — выпускник Академии художеств скульптор Матвей Вайман. Однако простоял памятник недолго. В 2015 году его демонтировали. Будто бы по требованию православной общественности, утверждавшей, что памятник самоубийцам оскорбляет чувства верующих. А жаль. Это был первый памятник влюбленным в истории Петербурга.

Пасторальные идиллии.

Вечных мифов череда.

Тени Карла и Эмилии

У заросшего пруда.

Стародавние видения

Не исчерпаны вконец.

В петербургском исполнении

Драма любящих сердец.

Не святые, не герои.

Не шекспировский размах.

И казалась нам порою

Несерьезность в их мольбах.

Прожужжали наши уши,

Намозолили глаза.

Обреченные не слушать,

Мы не слышим голоса.

И не верим в век из века

В назидательный рассказ,

Что во благо человека

Наши дети лучше нас.

И они, как наша карма,

От которой никуда.

Тень Эмилии и Карла

К нам взывает из пруда. *

Впрочем, были в Петербурге и те, о которых можно было с уверенностью сказать, что в их руки деньги падали с неба. Так, кличкой известного в Петербурге товарища министра просвещения при Александре II Михаила Сергеевича Волконского, нажившего деньги не совсем чистым способом при строительстве Грязе-Царицынской железной дороги, было Грязный Волконский. Нарицательное выражение «Гулять по-княжески» пошло от поведения великого князя Алексея Александровича, который сорил деньгами на женщин, рестораны и казино. Причем и в России, и за рубежом. Алексей Александрович в начале XX века был генерал-адмиралом русского флота, и про него говорили: «Парижские дамы стоят России по одному броненосцу в год». «Петербургскими чудодеями» иронически называли богачей, позволяющих себе различные чудачества в общественных местах. Например, один из них — богатейший купец Михайло Кусовников — ходил по Петербургу в мужицких лаптях и длиннополом зипуне, с лукошком яиц или бочонком с сельдями. В таком виде он заходил в ювелирные магазины и покупал драгоценности, доставая из карманов огромные пуки денег.

5

Одновременно с ростом и развитием денежных отношений в России формировалась банковская система. Ведущая роль в этом процессе принадлежала столичным, то есть петербургским, банкам. Если в первой половине XIX века Невский оставался проспектом особняков, дворцов и модных магазинов, то стремительное развитие капитализма после отмены крепостного права придало Невскому более деловой характер. За короткое время в Петербурге открылись десятки самых различных банков и деловых контор. Большинство из них разместились на Невском проспекте. Достаточно сказать, что до революции в 28 домах из 50, расположенных на участке Невского от Адмиралтейства до Фонтанки, открылись респектабельные банковские конторы и агентства. И если в начале XIX века Невский проспект называли «Проспектом веротерпимости»— за обилие на нем молельных домов самых различных христианских конфессий, то в конце века его стали называть «Улицей банков».

Череду банков на Невском проспекте открывал знаменитый в свое время банк Вавельберга в доме № 7, построенном в 1912 году на одном из самых престижных участков Петербурга, на углу Невского проспекта и Малой Морской улицы по проекту модного в то время петербургского архитектора М. М. Перетятковича. Здание было заказано купцом 1-й гильдии М. И. Вавельбергом специально для торгового банка. Это величественное сооружение, облицованное мощными блоками темного, грубо обработанного гранита, выполнено в стиле итальянских дворцов эпохи Возрождения. В Петербурге его прозвали «Дворец дожей» или «Денежное палаццо». Сохранилась легенда, как богатый и немногословный банкир принимал дом от строителей. Он долго водил их по многочисленным лестницам, коридорам и переходам и, не найдя к чему придраться, в конце концов остановился у входных дверей. Долго смотрел на бронзовую табличку с надписью: «Толкать от себя». Потом повернулся к строителям и проговорил: «Это не мой принцип. Переделайте на: „Тянуть к себе“».

Разраставшаяся в стране сеть частных, корпоративных, ведомственных и государственных банков требовала со стороны центрального правительства не только пристального внимания, но и постоянного контроля и регулирования. До Петра I управление финансами на Руси осуществлял Казенный приказ. Затем контроль за деятельностью финансовых учреждений был передан Правительственному Сенату. Только в 1802 году манифестом Александра I в России впервые учреждается Министерство финансов. За чуть более чем сто лет истории министерства до февраля 1917 года на посту министров сменилось около 20 человек. Можно предположить, что сменяемость в других министерствах была не меньшей, однако вряд ли все другие министерства могли похвастаться таким вниманием городского фольклора к их руководителям, как Министерство финансов. А это бесспорно говорит об их известности среди населения и степени влияния на повседневную жизнь. Вот только два примера о двух — одном из первых и одном из последних — министрах финансов царского правительства.

Дмитрий Александрович Гурьев был третьим по счету министром финансов. Представитель старинного графского рода, действительный тайный советник, член Государственного совета, сенатор и управляющий Кабинетом его императорского величества, он стал министром финансов в правительстве Александра I исключительно благодаря поддержке, оказанной ему графом Аракчеевым. Ни в обществе, ни в Государственном совете доверием он не пользовался, хотя и старался принять какие-то меры для стабилизации финансовых дел, расшатанных войной 1812 года. Как утверждают современники, Гурьев «обладал умом неповоротливым, и ему трудно было удержать равновесие». В 1823 году, лишившись поддержки всесильного Аракчеева, он подал в отставку. Пришлось это на время пасхальных праздников, и в Петербурге родилась пословица: «Христос воскрес, Гурьев исчез».

Между тем имя Дмитрия Александровича прочно вросло в городскую мифологию не только благодаря обидной и, может быть, не вполне справедливой пословице. Широко известная в гастрономических летописях всего мира «гурьевская каша» — манная каша, приготовляемая в керамическом горшке на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, персиками, ананасами и другими фруктами, — достойно носит имя своего изобретателя — министра финансов. Молва утверждает, что она была изобретена Гурьевым в честь победы России над Наполеоном.

В конце XX века понятие «гурьевская каша» заметно утратило свое фольклорное происхождение и выглядело обыкновенным официальным наименованием широко известного кушанья. Зато в уголовном жаргоне это понятие приобрело другое значение, не упомянуть о котором было бы неверно. На тюремном языке «гурьевская каша» означает избиение, в результате которого избиваемый терял человеческий облик и приобретал совершенно бесформенный вид.

Имя графа Гурьева городской фольклор сохранил еще в одном названии. В ведении Дмитрия Александровича, в бытность его министром финансов, находился Императорский фарфоровый завод, на котором тогда было начато изготовление уникального столового сервиза. Сервиз был задуман с размахом. Достаточно сказать, что он продолжал пополняться отдельными предметами вплоть до 1917 года. К этому времени их насчитывалось уже около четырех с половиной тысяч. Значительная часть этого гигантского фарфорового ансамбля за время советской власти была утрачена. Но то, что от него сохранилось — примерно 820 предметов, которые в настоящее время находятся в собрании Большого Петергофского дворца, — впечатляет и сегодня. Официально этот сервиз называется «Русский». На его тарелках были изображены народы, населяющие Россию, и уличные сценки из народной жизни. Но в кругах знатоков и специалистов он до сих пор носит фольклорное имя — «Гурьевский».

Доставалось не только Гурьеву. С 1823-го по 1844 год должность министра финансов исполнял граф Егор Францевич Канкрин, популярность которого в светских кругах была также не очень высокой. Сохранился анекдот о реакции известного остроумца князя А. С. Меншикова на случившуюся однажды тяжелую болезнь Канкрина: «Что нового сегодня о болезни Канкрина, Александр Сергеевич?» — спросили однажды Меншикова. «Плохие новости, — ответил князь, — ему гораздо лучше».

В 1892 году кресло министра финансов занял один из крупнейших государственных и политических деятелей России конца XIX — начала XX века Сергей Юльевич Витте. Витте окончил математический факультет Новороссийского университета, после чего по настоянию родителей пошел служить в Управление Юго-Западной железной дороги. Его головокружительной политической карьере предшествовал совершенно невероятный случай, который свел его с императором Александром III и круто изменил судьбу. Во время подготовки к одному из путешествий императора по железной дороге Витте был единственным, кто открыто и довольно резко выступал против этой затеи. Железная дорога, по мнению Витте, была не готова к предполагаемой скорости движения. «Государю голову ломать не хочу», — будто бы заявил он. Мнение никому не известного железнодорожного служащего Александр узнал только после крушения императорского поезда в Борках.

В то время должность министра финансов по своему значению приравнивалась к должности главы правительства. Враги Витте, которых у него было достаточно, изощрялись:

Премьером стал у россов

Богатый инвентарь:

Один премьер без носа,

Другой премьер — Носарь.

Надо напомнить, что ныне основательно подзабытый председатель Петербургского совета рабочих депутатов Г. С. Хрусталев-Носарь пользовался в то время определенным авторитетом. Его даже называли Вторым Премьером. А у Сергея Юльевича Витте при его богатырской фигуре и могучем росте, по утверждению художника Юрия Анненкова, «нос был скомканный и в профиль был незаметен, как у гоголевского майора Ковалева».

Находясь у власти, Витте провел ряд блестящих финансовых реформ. Он вывел страну из кризиса, обрушившегося на Россию после поражения в Русско-японской войне 1904–1905 годов. В американском городе Портсмуте Витте заключил выгодный для России мирный договор с Японией, за подписание которого Николай II пожаловал ему графский титул. Правда, России пришлось отдать Японии половину Сахалина, за что в высшем свете Витте прозвали Графом Полу-Сахалинским. Бульварная пресса не уставала издеваться над Витте. На углу Невского и Садовой газетчики выкрикивали в толпу свежие новости: «Новая финансово-политическая газета — Виттова пляска! Витте пляшет, Трепов барабанит!» Напомним, что «Пляска святого Вита» — это недуг, характеризующийся беспорядочными движениями, напоминающими танец. В Германии существовало поверье, по которому обрести здоровье можно было, танцуя перед статуей христианского святого Вита. А Турецким Барабаном в Петербурге называли генерал-губернатора Д. Ф. Трепова.

Последней политической акцией Витте был знаменитый Манифест 17 октября 1905 года, даровавший России политические свободы. Витте лично составил текст манифеста. Царь долго сопротивлялся его подписанию, и впоследствии в Петербурге говорили, что Витте буквально «вырвал манифест у царя». Этого ему не простили. Витте подал в отставку, которая немедленно была принята. Говорят, при этом «радостном» известии у супруги императора Александры Федоровны, а по некоторым источникам, и у самого Николая II вырвался вздох облегчения. Известно, что императрица Витте недолюбливала и за глаза называла «Этот вредный человек».

Между прочим, Сергей Юльевич Витте мог бы стать героем городского фольклора и по другому, вовсе не политическому обстоятельству. В его доме, что находился на Каменноостровском проспекте, 5, супруга Витте регулярно устраивала «веселые завтраки и вечера», на которых подавали «крошечные горячие ватрушки с ледяной зернистой икрой внутри». Однажды Витте пошутил по этому поводу: «Гурьев был министром финансов хуже меня, и имя его навсегда осталось в истории не потому, что он был министром, а благодаря гурьевской каше. Почему бы не изобрести какие-нибудь виттевские пирожки?»

6

Февральская революция и последовавший вскоре октябрьский большевистский переворот привели не только к крушению монархии и изменению политического строя в стране, но и к возникновению на территории бывшей Российской империи в результате Гражданской войны различных государственных образований, претендующих на независимость. Практически каждое из этих образований старалось в первую очередь создать свою администрацию в виде правительства и свои символы самостоятельности и автономии в виде геральдических и денежных знаков.

Сделаем небольшое отступление о роли и значении в массовом общественном сознании денежных знаков как неотъемлемой части государственной символики. Известно, что отношение польского поэта Адама Мицкевича к Петербургу было последовательно отрицательным. В этом городе он видел столицу государства, поработившего его родину и унизившего его народ. И хотя Мицкевич хорошо понимал различие между народом и государством, свою неприязнь к Петербургу ему так и не удалось преодолеть. Покидал Россию Мицкевич на корабле. В Кронштадте, опасаясь, что его снимут с судна, прятался на палубе и только в открытом море почувствовал себя в безопасности. Рассказывают, что, обретя чувство свободы, «он начал со злостью швырять в воду оставшиеся у него деньги с изображением ненавистного русского орла».

А теперь вернемся в роковой для России 1917 год. Свержение монархии, изменение политического строя и объявление России республикой означало рождение нового государства, потребовавшего новую символику, в том числе и новые денежные знаки. Понятно, что Временное правительство во главе с Керенским выпустило в обращение новые бумажные деньги, которые вошли в историю городского фольклора как «Керенки».

Естественно, что сторонники монархии, возглавлявшие Белое движение, следовали той же логике и выпускали свои денежные знаки. В 1919 году, при подготовке похода на Петроград, бумажные деньги были выпущены главнокомандующим Северо-Западной белой армии генералом Н. Н. Юденичем. Поход провалился, и деньги Юденичу не понадобились, но в Петрограде они были хорошо известны под именем «Петроградки».

На юге России в обращении находились деньги, выпущенные генералом А. И. Деникиным. Коллекционерам денежных знаков они хорошо знакомы по фольклорным именам: «Катенька» — по портрету Екатерины II, изображенному на них, и «Чайковки» — по имени министра финансов правительства Деникина Н. В. Чайковского, чья подпись стояла на бумажных знаках.

Имя Николая Васильевича Чайковского сохранилось в истории, в том числе и благодаря широко распространенной ленинградской легенде об улице Чайковского, названной будто бы в его честь.

Политическая биография Чайковского начиналась в середине 1860-х годов, когда он вступил в основанную М. А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. Как ни странно, в названии кружка сохранилось не имя его основателя, а имя Чайковского. В советских энциклопедиях члены этого кружка называются «чайковцами». В 1904 году Чайковский вступает в партию эсеров.

После октября 1917 года Чайковский становится яростным противником советской власти. Он входит во Всероссийский комитет спасения родины и революции, который готовил восстание против большевиков. В 1918 году он участвует в «Союзе возрождения», а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавляет Верховное управление Северной области. Послужной список Николая Чайковского весьма последователен. В 1920 году он становится членом южнорусского правительства при генерале Деникине.

Между тем в Петербурге родилась легенда о том, что улица Чайковского носит не имя композитора Петра Ильича Чайковского, а имя его однофамильца — народника Николая Васильевича Чайковского. Легенда приобрела такую широкую популярность, что редколлегии справочника «Весь Ленинград» за 1926 год пришлось рядом с топонимом «Улица Чайковского» в скобках дать разъяснение: «комп…», чтобы доверчивый обыватель не спутал великого композитора с бывшим народником, а позже — откровенным врагом советской власти Н. В. Чайковским.

Поводом для возникновения столь одиозной легенды, вероятно, послужило постановление Петроградского губисполкома 1923 года, согласно которому одновременно были упразднены названия четырех параллельно идущих улиц: Захарьевской, Фурштатской, Шпалерной и Сергиевской. Первым трем присвоили имена революционеров первого поколения: Ивана Каляева, Петра Лаврова и Ивана Воинова. Бывшей же Сергиевской было дано имя композитора Петра Ильича Чайковского, который учился вблизи этой улицы, на Фонтанке, в Училище правоведения, и одно время жил на этой же улице. Однако многим казалось более логичным и уместным, если бы в ряду имен революционеров стояло и четвертое имя не композитора, а революционера, пусть даже и бывшего.

Все поставило на свои места время. В 1990-х годах трем улицам были возвращены их исторические названия, и только бывшая Сергиевская продолжает носить имя великого композитора.

Но мы опять отвлеклись. Вернемся к хронологической последовательности нашего повествования. В Гражданской войне победили большевики, после чего началась история советских денег. На первых сторублевых советских ассигнациях был изображен портрет В. И. Ленина. В народе эти купюры называли «Дядя», видимо, в память о царских «Бабках». И только потом их стали называть «Ленинками».

В 1923 году в обращении появился десятирублевый золотой червонец с изображением крестьянина-сеятеля с лукошком на фоне фабричного города. В фольклоре эта монета получила название «Золотой сеятель».

В 1970-х годах, в пору тотального дефицита промышленных товаров и продуктов питания, в стране появилось необычное порождение советской власти — сертификаты, которыми можно было рассчитываться за товары, приобретенные в валютных магазинах системы «Березка». Это были специализированные закрытые магазины по продаже промышленных и продовольственных товаров на сертификаты. В Ленинграде их было несколько. Один такой магазин находился в известном уже нам бывшем доме банкира Вавельберга на Невском проспекте, 7. Доступ обыкновенным гражданам в этот магазин, богатый ассортимент товаров в котором мог повергнуть в шок любого, кто там случайно оказывался, был закрыт. Понятно, что вокруг магазина процветали спекуляция и фарцовка. В основном на этом поприще подвизались молодые, предприимчивые, энергичные ребята, которых в городе называли «подберезовиками». Здесь же сновали сотрудники органов безопасности в штатском. Законопослушным гражданам лучше было здесь не появляться. В просторечии магазин был известен под именем «Береза». С началом перестройки это уродливое порождение социализма исчезло, оставив по себе память в городском фольклоре:

Мальчик на Невском доллар нашел,

Поднял его и в «Березку» пошел.

Долго папаша ходил в комитет.

Доллар отдали, а мальчика нет.

Сертификаты выдавались в обмен на валюту, заработанную советскими гражданами в заграничных командировках. В народе они ценились достаточно высоко и, видимо, потому получили название «березовые деньги», в отличие от «деревянных рублей», как именовали в городском фольклоре советские деньги за их невысокую ценность.

Еще с одним явлением, с которым так и не справилась советская власть, было отношение к водке — любимому напитку питерской интеллигенции и пролетариата. Не помогали ни спецмашины медвытрезвителей, которые в народе называли «хмелеуборочными», ни неоднократные повышения цен на спиртное. Ответ на все это был один:

Водка стала пять и восемь,

Все равно мы пить не бросим.

Передайте Ильичу:

Нам и десять по плечу.

Ну, а если будет больше,

То мы сделаем, как в Польше.

Будет дальше дорожать —

Снова будем Зимний брать.

Обращение к Леониду Ильичу Брежневу и намек на революционные события в Польше пока еще носили мирный характер. Однако ленинградцы, если верить фольклору, трезво и со знанием дела оценивали свои возможности: «Если будет двадцать пять — снова Зимний будем брать».

Злоупотребление алкоголем неизбежно вело к увеличению преступности — темы, которую никак не мог обойти своим вниманием городской фольклор. Тем более что к этому подталкивала двусмысленность, заложенная в названии Наличной улицы. Этот топоним существует с середины XVIII века. Название определялось тем, что улица со стороны моря и в самом деле была первой, то есть лицевой. Но в городской мифологии улица известна характерной лексической игрой. В народе ее до сих пор называют «Безнал» или «Наличка». Известна в фольклоре и местная пословица: «На улицу Наличную не ходи с наличными». По вечерам здесь и в самом деле небезопасно.

Если верить фольклору, небезопасно было не только на улице и не только в темное время суток. Вот отрывок из песни о ленинградском трамвае, записанной в Белоруссии:

Когда войдешь в трамвай,

Ты рот не разевай

И по карманам шарить не давай,

Не давай.

Монету доставай,

Вперед передавай,

Ведь это ленинградский наш трамвай,

Наш трамвай.

А если вдруг сосед

Зажилил твой билет,

Ты вора вором тоже не считай,

Не считай.

По новой доставай,

Вперед передавай,

Ведь это ленинградский наш трамвай.

В городе продолжали рождаться самые невероятные легенды о денежных кладах, зарытых в особняках бежавшей из революционного Петрограда знати. Одна из самых фантастических легенд связана с именем небезызвестной балерины Мариинского театра Матильды Кшесинской. В феврале 1917 года Кшесинская покинула революционный Петроград, а в апреле того же года в пустующий особняк на Петербургской стороне въехали новые хозяева. В нем разместился Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как ее называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского генерального штаба для организации революционного переворота в России. Через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад к «немецким деньгам» большевиков не имеет никакого отношения. Будто бы сама Матильда Кшесинская перед бегством из Петрограда зарыла свои сокровища.

Легенды о кладах на пустом месте не рождаются. Их корни, как правило, уходят в глубины реальных событий. Так, во время одной из крупнейших большевистских акций в Тифлисе было захвачено 250 тысяч рублей. Однако использовать эти деньги на революционные цели не было никакой возможности. Все номера купюр загодя были переписаны и известны полиции. Тогда большевики решили подделать номера денежных знаков. Операция была проделана художниками так искусно, что забракованы были только две купюры, первые цифры в номерах которых были несколько сдвинуты. И тогда, согласно легенде, кому-то из экспроприаторов пришла в голову мысль сохранить эти купюры для истории. Их запаяли в бутылку и упрятали в землю. Ныне эти купюры будто бы хранятся в Музее политической истории России, развернутом в помещениях особняка Кшесинской.

Между тем ни построенный в Советском Союзе социализм, ни скорое приближение обещанного коммунизма не сокращали, а только увеличивали разрыв между богатыми партийными и государственными чиновниками и остальным населением. Об этом свидетельствует ленинградский городской фольклор.

В 1873 году в сквере перед Александринским театром по проекту скульптора М. О. Микешина был воздвигнут памятник Екатерине II. Статуя императрицы, установленная на высоком фигурном, круглом в плане пьедестале, исполненном архитектором Д. И. Гриммом, давно уже стала одним из любимых объектов городского фольклора. Наименее обидные его прозвища: «Печатка» или «Катька», а место встреч и свиданий молодежи в сквере перед Александринским театром называется «У Катьки». Мифология бронзового монумента богата и разнообразна. Еще в XIX веке начались разговоры о том, что место для установки памятника выбрано вовсе не случайно. Что так и должна стоять лицемерная распутница — спиной к искусству и лицом к публичному дому, который, по одной версии, находился на месте Елисеевского магазина, по другой — на Малой Садовой улице. Записные столичные зубоскалы и остроумцы ни на минуту не оставляли памятник без внимания:

Где стоит такая дама,

Позади которой драма,

Слева — просвещение,

Справа — развлечение,

А спереди не всякому доступно?

Этакая пикантная игра, в которой и правила всем понятны, и ответ заранее известен. Позади памятника — театр драмы, слева — Публичная библиотека, справа — Сад отдыха, а спереди — Елисеевский магазин, цены на товары в котором доступны далеко не всякому.

Далеко не всякому были доступны и многие другие услуги. В 1960–1970-е годы в старинном доме, перестроенном в 1910 году архитектором Ван дер Гюхтом для нужд банкирского дома «Юнкер и К°» на Невском, 12 существовало широко известное в советском Ленинграде по народному названию «Смерть мужьям» трикотажное женское ателье высшего разряда… Цены на услуги в этом ателье были столь разорительны не только для законных супругов, но и для богатых любовников, что в Ленинграде об этом ателье мод сложилась пословица: «Смерть мужьям, тюрьма любовникам». Причем если «смерть мужьям» фольклор предполагал в переносном, метафорическом смысле, то судьба любовников была более чем конкретной. При этом допускалось, что тюрьмы можно было все-таки избежать. На этот случай был готов другой вариант поговорки: «Смерть мужьям, петля любовникам».

7

Если верить толковым словарям русского языка, то цена — это денежное выражение стоимости товара или услуг. В этом качестве мы и рассматривали деньги на протяжении всего нашего повествования. Однако те же словари дают и другое определение цены, согласно которому цена — это степень ценности, значимости чего-либо. В этом смысле деньги приобретают иной, метафорический смысл, а то, что в словарях обозначено местоимением «что-либо», вообще цены не имеет. Оно бесценно.

Золото листьев на зелени трав,

Будто за что-то уплаченный штраф,

Будто за летнего счастья полет

Выставят нам дополнительный счет.

Шорох травы — словно шелест купюр.

Как расплатиться за радости бурь?

Как оценить? Да и есть ли она —

Краткому мигу какая цена?

Золотом листьев, как золотом лет,

Платим мы дань за счастливый билет.

Только бы верить, что стоимость трат

Снова окупится зеленью трав. *

В этом иносказательном качестве деньги продолжают жить в городском фольклоре до сих пор. Они и сегодня остаются символами, но символами памяти, надежд, чаяний и ожиданий.

В послевоенном Петербурге сложилась народная традиция вокруг Мемориального комплекса Пискаревского кладбища — одной из главных петербургских святынь. После регистрации брака молодые пары приезжают сюда, чтобы возложить цветы в память погибших и умерших в годы блокады ленинградцев. Уходя с кладбища, посетители бросают монетки в бассейн при входе, в знак непременного возвращения в эти места памяти и скорби.

В 1990-х годах появилась традиция дотрагиваться до рук и припадать к сапогам шемякинского памятника Петру I в Петропавловской крепости. У Петра как у некоего городского божества просят исполнения желаний.

Целый ряд традиций складывается вокруг памятника Чижику-пыжику на Фонтанке. Большинство из них связаны с пожеланием счастья и благополучия. Для того чтобы в жизни повезло, надо, наполнив рюмку вином, привязать ее к веревке, шнуркам или брючному ремню и, перегнувшись через перила набережной, дотянуться до этой питерской птички и чокнуться с нею. По другому обычаю для того, чтобы желание исполнилось, надо бросить к подножию птички монетку. И если она не упадет в воду и удержится на пьедестале, то все сбудется.

Этот невинный питерский обычай подхватили и гости из чужедальних стран. В Фонтанку полетели лиры, центы, пфенниги, песо и другая иноземная мелочь. Как утверждают очевидцы, для некоторых местных аборигенов это превратилось в одну из статей дохода. Они лихо ныряют в мутные воды Фонтанки и извлекают оттуда груды валютной выручки. Эта традиция сбора денег имеет давнюю историю. Говорят, она завезена в Петербург известным путешественником Миклухо-Маклаем, который «наблюдал ее среди диких племен южных островов».

Туристы и гости Петербурга свято чтут и другой обычай. Покидая наш город, они бросают монеты в чаши городских и пригородных фонтанов. Это не только дань традициям, но и дань уважения к петербургскому фольклору как неотъемлемой части городской культуры.

Мы храним прекрасные моменты

В памяти до Божьего суда

И бросаем медные монеты,

Чтоб вернуться в будущем сюда.

Память о языческих приметах,

Опасаясь внутреннего бунта,

Всё готова превратить в предметы

Веры, поклонения и культа.

Верим обещаньям и посулам.

Свято верим избранным дорогам.

Верим даже в то, что не по силам

Никому, за исключеньем Бога.

И живем во власти этой веры,

Не предпринимая ничего,

Напрягая собственные вены

В ожиданье чуда от Него.

И уходим вместе с верой этой,

И уносим ожиданий крест,

Прихватив последние монеты,

Чтобы заплатить за переезд. *

Легенды и мифы петербургского театрального закулисья

№ 10, 2017 г.

1

Несмотря на то, что в допетровской Руси при царских дворах предпринимались отдельные попытки устройства театральных представлений, театра как такового не было. Профессиональных актеров и постоянных театральных трупп не существовало, а бродячих артистов, скоморохов и других лицедеев ни церковь, ни государство не жаловали, считая их выступления бесовскими играми. В фольклоре сохранилось предание, записанное П. Н. Столпянским, о первом и неудачном появлении в Петербурге странствующих цыганских актеров. Когда Петру доложили, что в Петербург приехали плясуны, балансеры и фокусники, представляющие разные удивительные штуки, то царь будто бы сказал полицмейстеру Девиеру: «Здесь надобны художники, а не фигляры. Я видел в Париже множество шарлатанов на площадях. Петербург не Париж: пусть чиновные смотрят дурачества такие неделю, только с каждого зеваки брать не больше гривны, а для простого народа выставить сих бродяг безденежно перед моим садом на лугу; потом выслать из города вон. К таким празднествам приучать не должно. У меня и своих фигляров между матросами довольно, которые на корабельных снастях пляшут, головами вниз становятся на мачтовом верхнем месте. Пришельцам-шатунам сорить деньги без пользы — грех».

Как известно, первый театр в Петербурге был создан стараниями сестры Петра I Натальи Алексеевны. В Литейной слободе, где находился ее дворец, она устроила «комедийную хоромину» для всех «прилично одетых людей». Вход в театр был бесплатным. Театр назывался Русским. Но директором его был назначен московский немец Фиршт. Любил посещать театр и Петр. Однажды Фиршт задолго до 1 апреля объявил, что в этот день в его театре будет «небывалое представление». Все места были раскуплены заранее. Приехал и царь. И вдруг вместо представления опустился транспарант с надписью крупными буквами: «Первое апреля!» Петр не рассердился. Он встал и обратился к зрителям со словами: «Что ж, нечего и ждать! Поедем домой. Пошутил над нами немец!» Затем весело рассмеялся и уехал.

Театр Натальи Алексеевны просуществовал недолго. В 1716 году она умерла, и ее затея прекратила свое существование.

Основателем первого профессионального русского театра стал Федор Волков. Федор Григорьевич Волков родился в 1729 году в Костроме, в семье костромского купца. В 1750 году Волков основал собственный театр в Ярославле. Скоро о театре от кого-то услышала дочь Петра I императрица Елизавета Петровна. Последовал приказ доставить ярославцев в Петербург. Первоначально их разместили в Смольном доме, а затем — в Кадетском корпусе. Там и развернулся талант Волкова как актера и организатора. Он собрал группу товарищей, знавших французский язык, и они стали друг перед другом декламировать монологи из трагедий Расина и Корнеля. Затем решили разыграть всю трагедию. Зрители были в восторге.

Елизавета Петровна, внимательно следившая за их представлениями, решила, что пора представить актеров двору. Согласно преданию, она, желая сделать сюрприз придворным, велела тайно доставить артистов в Зимний дворец. Сюрприз вполне удался. Все приглашенные были абсолютно уверены, что увидят итальянскую интермедию.

Городской фольклор приписывает Федору Волкову видную роль в «революции 1762 года», как тогда высокопарно называли дворцовый переворот, в результате которого Екатерина свергла с престола своего мужа императора Петра III. П. А. Вяземский записал предание, согласно которому находчивый Волков выручил Екатерину в первый же день переворота. Во время присяги на верность новой императрице в Измайловской церкви нужно было прочесть манифест о восшествии на престол. К ужасу Екатерины, манифеста не оказалось. В спешке и суете о нем просто не подумали. На мгновение под сводами церкви воцарилось тревожное молчание. В это время из толпы вышел молодой человек, как ни в чем не бывало вытащил из кармана сюртука лист бумаги и начал читать. Как потом оказалось, бумага была совершенно чистой, а экспромт обыкновенного в таких случаях содержания исполнил актер Федор Волков.

Как пишет Вяземский, Екатерина достойно наградила артиста, выручившего ее из беды. Она назначила ему значительный пенсион «с обращением оного на все потомство его». Между тем, по другой легенде, Екатерина была еще более щедрой. Она будто бы возложила на Волкова орден Андрея Первозванного и предложила ему стать кабинет-министром правительства. Как следует из легенды, Волков отказался от всех этих почестей, сохранив за собой единственное право — право доступа в кабинет императрицы без всякого доклада.

Умер Волков, простудившись во время маскарада в Москве, который ему было поручено устроить в дни коронации императрицы Екатерины II.

При Екатерине II театральное искусство переживает необыкновенный для того времени расцвет. В Петербурге дают регулярные представления постоянные театры: итальянский, французский и немецкий. На гастроли приглашаются известные зарубежные актеры.

Интерес иностранных актеров, певцов, музыкантов к гастрольным выступлениям в Петербурге проявился рано. Зарубежные театральные труппы и отдельные европейские знаменитости считали Петербург вполне достойной площадкой не только для сколачивания капитала, но и для создания актерской репутации в Европе. Ко второй половине XVIII века гастролеров стало так много, что Екатерине II пришлось даже ограничить время концертных сезонов великим постом. Только при Александре I запрет на ограничение частично был снят. Гастроли разрешались в осеннее и даже зимнее время. Полностью ограничения исчезли только в царствование Николая I. Тогда, после открытия Павловского вокзала, в столице начался в полном смысле слова гастрольный бум. Популярность зарубежных гастролеров была невероятной. О своем отношении к их выступлениям петербуржцы любили рассказывать словами Дени Дидро, который будто бы в бытность свою в Петербурге всегда сидел в театре, зажмурив глаза. «Я хочу, — якобы говорил он, — слиться душой с душами действующих лиц, а для этого мне глаза не нужны; на них действует мир вещественный, а для меня театр — мир отвлеченный».

Многие гастролировавшие в Петербурге иностранные актеры оставили свой след в петербургском городском фольклоре. Так, рассказывают, что знаменитая итальянская певица Габриели запросила у Екатерины II за два месяца своих выступлений в столице 5 тысяч дукатов. «Я своим фельдмаршалам плачу меньше», — попробовала возразить императрица. «Отлично, ваше императорское величество, — отпарировала певица, — пусть ваши фельдмаршалы и поют». Императрица сдалась.

Чаще всего в фольклоре сохраняется память о необыкновенной находчивости и остроумии иностранцев. В Петербурге гастролировал великий польский скрипач Генрих Венявский. Его популярность была так велика, что каждый уважающий себя петербургский аристократ почитал за честь пригласить музыканта к себе. Однажды некий «покровитель искусств» добился-таки согласия скрипача заглянуть к нему на чашку чая. «Кстати, — как бы мимоходом сказал он Венявскому, — прихватите с собой и скрипку». — «Благодарю вас от имени скрипки, — ответил Венявский, — но она чая не пьет».

Иногда встречи с Петербургом оставляли в душах актеров и неприятный осадок. Сохранилась легенда о французском актере Верне. Однажды он прогуливался по Невскому и повстречал Николая I. Тот узнал актера и остановился поговорить с ним. Но как только император ушел, Верне пригласили в полицию и стали допытываться, о чем он разговаривал с русским государем. С того дня Верне стал уклоняться от встреч с Николаем. «Что это вы, сударь, от меня бегаете?» — спросил его как-то царь. «Ваше величество! Говорить с вами честь, конечно, великая, но сидеть за нее в полиции я больше не собираюсь».

Широкое распространение получили крепостные театры, актеры которых считались собственностью их хозяев. Одним из самых известных в России был театр графов Шереметевых, в котором играла Прасковья Ивановна Жемчугова. Ее настоящая фамилия — Ковалева. Жемчугова — театральный псевдоним. В то время было модным давать актерам сценические имена, образованные от названий драгоценных камней. Известны актерские фамилии Гранатовой, Хрусталева, Сердоликова. Под своей новой фамилией Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779-го по 1798 год она выступала в подмосковном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства, Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образованна. Знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал в праве Шереметева обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Только с воцарением Александра I разрешение на брак было получено. Но и тут не обошлось без фольклора. Правда, официального. Была придумана легенда, согласно которой происхождение Параши Ковалевой велось от некоего польского шляхтича по фамилии Ковалевский. Наконец начали готовиться к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянии. Установил в саду «Фонтанного дома» бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о Жемчуговой.

Прах крепостной актрисы Параши Жемчуговой под фамилией жены графа Н. П. Шереметева Прасковьи Ивановны Шереметевой покоится в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры. Мраморный саркофаг над ее могилой выполнен мастером К. Дрейером. В 1809 году, всего на шесть лет пережив любимую жену, скончался и сам Николай Петрович Шереметев. Видимо, памятуя о том, что пышные похороны, устроенные им умершей супруге, были демонстративно проигнорированы большинством сиятельных знакомых графа, он завещал похоронить себя в Петербурге, рядом с женой, «в простом гробе» и без торжественных церемоний.

А старинные стены «Фонтанного дома» до сих пор хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

Под приподнятою бровью

Взгляд, почуявший беду.

Тень божественной Прасковьи

В Шереметевском саду.

Что случилось, то случилось.

Приподняла эту бровь

То ли царская немилость,

То ли графская любовь,

То ли зависть, что повисла

Над влюбленными стеной.

Не положено актрисе,

Паче бывшей крепостной.

Граф низвергнут и низринут,

Отлучен от светских врат.

А быть может, это климат

Петербургский виноват.

Так-то так, однако правил

Нет для тех, кто взаперти.

Не успел подумать Павел,

Как женитьбу запретил.

И монаршему решенью

Шлет Параша свой ответ,

Становясь сначала тенью,

А потом сойдя на нет.

Но столетие промчится,

И уже в саду видна

Ассирийская царица

Иль татарская княжна.

Ни сребра на ней, ни злата,

Ровным счетом ничего.

Но… наследница Ахмата,

И фамилия его.

И стихи подобны струнам,

И величье на лице.

Нет, не зря ее фортуна

Поселила во дворце.

И найдется ль в мире лекарь,

Что излечит до конца

Боль Серебряного века

В век железа и свинца.

Все и просто, и непросто.

Тень Поэта, говорят,

С Комаровского погоста

Перешла в Фонтанный сад.

Что добавить к этой теме?

Пусть врачуют нас в бреду

Две божественные тени

В Шереметевском саду. *

2

В 1828–1834 годах от здания Александринского театра к Фонтанке была проложена новая улица, первоначально названная Новой Театральной, а затем — Театральной. Улица образована всего лишь двумя однотипными трехэтажными парадными зданиями, построенными архитектором Карлом Росси. Первые этажи этих зданий занимали роскошные магазины, во втором и третьем находились жилые помещения, гостиницы, Министерство народного просвещения. В народе эти дома прозвали «Пале-Роялем», или «Palais Royal», что в переводе с французского означает «королевский дворец». В 1836 году одно из зданий претерпело внутреннюю перестройку, после чего в него въехало Театральное училище, основанное императрицей Анной Иоанновной в 1738 году как «Танцовальная школа».

Театральное училище резко изменило, как сейчас бы сказали, имидж улицы. Нравы, царившие в училище, добродетельной чистотой не отличались. Еще в то время, когда оно находилось по старому адресу, на Екатерининском канале, 93, о нем рассказывали самые невероятные небылицы. Чтобы ограничить общение воспитанниц с их поклонниками, которые постоянно дежурили на набережной, окна в спальнях были устроены высоко от пола, а стекла в нижней половине окон были закрашены белой краской. Более того, подоконники были так узки, что на них невозможно было встать даже одной ногой. Но и это не помогало. Говорили, что тогдашнему директору императорских театров А. Л. Нарышкину для исправления нравов танцовщиц даже пришла идея построить при училище домовую церковь. Сам Александр I, говорят, одобрил эту идею. «Танцы — танцами, в вера в Бога сим не должна быть поколеблена», — будто бы сказал он.

С переездом на Театральную улицу в поведении юных воспитанниц ничего не изменилось. Гвардейцы под видом полотеров, печников и других служителей проникали в будуары девиц и оставались там на ночь. Летом они просто влезали в окна, которые балерины оставляли открытыми. Прижитые дети впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Театральную улицу в Петербурге открыто называли «Улицей любви».

Сохранилось полулегендарное свидетельство, как Пушкин в молодости, еще в то время, когда училище находилось на Екатерининском канале, «живописно забрасывая полу модного плаща за плечо», не раз прохаживался по противоположной стороне канала, стараясь обратить на себя внимание мелькавших за окнами театральной школы полувоздушных теней танцорок, как в то время называли балерин.

В пушкинское время воспитанницы Театрального училища не раз становились причиной громких скандалов, заканчивавшихся порою смертельными поединками на полях чести, как высокопарно называли тогда глухие площадки на окраинах города, на которых с пистолетами в руках сходились непримиримые дуэлянты. Осенью 1817 года в Петербурге состоялась самая громкая дуэль, известная в истории как четверная, или «квадратная». В ней участвовали известный бретер и завзятый театрал А. И. Якубович, штаб-ротмистр кавалергардского полка В. А. Шереметев, поэт и композитор А. С. Грибоедов и приятель Грибоедова, камер-юнкер, граф А. П. Завадовский.

Виновницей драматической дуэли стала премьерша петербургского балета Евдокия Истомина. Шереметев был гражданским мужем Истоминой. Однажды они поссорились, и Истомина уехала от него. В это время ее случайно увидел Грибоедов и пригласил пить чай к Завадовскому. На следующий день Шереметев и Истомина помирились, и она призналась, что накануне была у Завадовского. Тот немедленно вызвал Шереметева на дуэль. А приятель последнего Якубович, узнав о двусмысленной роли во всей этой истории Грибоедова, также вызвал на дуэль и того. Поединок между Завадовским и Шереметевым, в результате которого последний был смертельно ранен, состоялся тогда же. Дуэль между Якубовичем и Грибоедовым пришлось отложить. Но и она состоялась. Только произошло это через два года в Тифлисе. Таковы были нравы гвардейской и великосветской молодежи. Излишне говорить, что все участники этой любовной истории были его хорошими знакомыми.

Другой скандал разразился в связи с похищением воспитанницы училища Софьи Кох, приглянувшейся корнету лейб-гвардии Гусарского полка А. Е. Вяземскому. Впрочем, девушка сама согласилась на побег. Похищение наделало в Петербурге много шуму. В городском фольклоре сохранились на эту тему многочисленные народные куплеты, два из которых мы приводим:

Мне рассказывал квартальный,

Как из Школы театральной

Убежала Кох.

В это время без Кохицы

Все за ужином девицы

Кушали горох.

Но все, сколько ни гадали,

От прислуг одно узнали

Под конец угроз —

То же, что сказал квартальный,

Кох из школы Театральной

Вяземский увез.

В 1804 году руководителем балетным отделением Петербургского театрального училища при Императорских театрах стал Шарль Дидло. Дидло был одним из крупнейших французских хореографов конца XVIII — начала XIX века. Он родился в Стокгольме в семье балетмейстера. Учился в Париже. Первый балет сочинил в 14 лет. Первую собственную постановку балета осуществил в Лондоне. В 1801 году по приглашению директора Императорских театров Н. Б. Юсупова приехал в Петербург.

В Петербурге Дидло поставил 50 балетов, к абсолютному большинству из которых сам придумывал оформление и костюмы. Кстати, именно он впервые отменил парики у актеров на сцене и ввел в балетный обиход трико телесного цвета. Название этого балетного костюма произошло от фамилии чулочного мастера Трико, которому Дидло их специально заказал. По мнению современников, это выглядело чуть ли не революцией в хореографии. Дидло был подлинным новатором танца. Так, одним из его нововведений был танец на пуантах.

Дидло жил на собственной даче на берегу реки Карповки. Он любил принимать гостей. В разное время на его даче перебывали все петербургские и заезжие знаменитости. Здесь же Дидло проводил занятия со своими ученицами. Характер его был сложным, и, как утверждали многие, он был «легок на ногу и тяжел на руку». Вместе с лестным прозвищем Байрон Балета, которым его щедро осыпали газетчики, для балетных он был и Грозным, и Крепостником. По воспоминаниям актера В. А. Каратыгина, «синяки часто служили знаками отличия будущих танцоров».

В конце концов Дидло поссорился с князем С. С. Гагариным, бывшим в то время директором Императорских театров, и в 1829 году был вынужден покинуть Петербург. Однако существует легенда, которая героизирует поступок великого балетмейстера. Согласно легенде, после ссоры с Гагариным Дидло был посажен под стражу. И тогда будто бы в полной мере проявился свободолюбивый, гордый характер гениального иноземца. «Таких людей, как Дидло, не сажают», — будто бы сказал он и, отбыв арест, сам подал прошение об отставке.

3

В 1775–1783 годах в центре так называемого Карусельного места, где регулярно проходили конные игры, известные как «Карусели», по проекту архитектора Антонио Ринальди было построено здание Большого, или Каменного, театра. В 1800-х годах его перестроил архитектор Тома де Томон. Художественная иконография старого Петербурга свидетельствует, что это было одно из самых прекрасных сооружений города. Однако в 1811 году, в ночь с 31 декабря на 1 января Большой театр сгорел. Разрушения были столь значительны, что к восстановлению его уже не возвращались. «Нет ничего более: ни лож, ни райка, ни сцены — все один партер», — будто бы сказал питерский острослов Нарышкин не на шутку встревоженному императору Александру I. Не обошлось и без советов, где можно найти средства на восстановление театра: «Надобно лишь уволить французских актеров и балетных артистов; одного их жалованья хватит на все с излишком».

Впоследствии на месте сгоревшего Большого театра возвели здание Петербургской консерватории.

В 1847–1848 годах на площади, к тому времени уже Театральной, на самом берегу Крюкова канала по проекту главного архитектора Дирекции петербургских театров А. К. Кавоса возводится театр-цирк с большой круглой сценой, приспособленной для «конских представлений акробатов и вольтижеров». Кроме цирковых представлений, на этой сцене часто ставили патриотические спектакли с джигитовкой и ружейной стрельбой. В 1850 году на арене театра-цирка, как его тогда называли, была поставлена военная драма с участием «двуногих и четвероногих артистов». Драма называлась «Блокада Ахты». Рассказывали, что на вопрос проезжавшего мимо театра императора, что идет в этот день на сцене, часовой, боясь сказать царю двусмысленное «ах-ты», ответил: «„Блокада Ахвы“, ваше величество».

В 1859 году театр-цирк сгорел. В следующем году его восстановили, но уже исключительно как театр. Ему присвоили имя жены императора Александра II Марии Александровны. С тех пор он стал Мариинским. Ленинградцы называли его Мариинским даже тогда, когда этот факт его истории старались вычеркнуть из людской памяти всеми силами государственной пропаганды и идеологии. Между собой ленинградцы называли его: «Мариинка» или еще проще и человечней — «Маринка».

Но вернемся в XIX век. Популярность театра стремительно растет, а среди завзятых театралов приобретает гипертрофированные формы. Спектакли Мариинского театра становятся достоянием городского фольклора. Вот как издевались над молодыми меломанами, путаница в головах которых восхищала питерских остроумцев:

Удивительная драма

Эта «Пиковая дама»,

А особенно то место,

Где Сусанин и Невеста,

Потрясая пистолетом,

Убивают Риголетто.

Особенной популярностью пользовались спектакли Мариинского театра среди студенческой молодежи. С вечера, накануне представления, уже выстраивались длинные очереди в кассу. Всю ночь на площади перед театром было многолюдно и шумно. Эти опасные ночные сходки вызывали неудовольствие властей. И тогда, рассказывает предание, кому-то пришла в голову спасительная мысль. Однажды утром, за полчаса до открытия кассы, у входа в театр появился городовой и начал раздавать номерки, причем не согласно очереди, что установилась с вечера, но кому какой попадется. Этот номерок давал право на приобретение билета на спектакль. Вскоре стало ясно, что при таком порядке нет никакого смысла занимать очередь загодя. Ночные сходки прекратились.

В 1935 году театру присвоили имя С. М. Кирова. В просторечии он стал называться «Кировским». Но в артистических и околотеатральных кругах пользовались успехом две аббревиатуры: ТОБИК, то есть Театр Оперы и Балета Имени Кирова, и ГОЛТОБ — Государственный Ордена Ленина Театр Оперы и Балета.

Забегая вперед, скажем, что в советское время в сложной системе идеологического воспитания трудящихся масс в духе марксизма-ленинизма Кировскому театру отводилась особая роль. Он должен был демонстрировать всему миру небывалый расцвет советской культуры, ее неоспоримые преимущества перед западной и показывать те неограниченные возможности, которые предоставляет советская власть творческой интеллигенции. Но добиваться этого с годами становилось все труднее и труднее. Театр никак не желал быть рекламной витриной социалистического строя. Более того, после каждой заграничной гастрольной поездки труппа Кировского театра недосчитывалась одного-двух своих артистов. Как правило, это были не самые худшие. После того как в Париже остался Михаил Барышников, Ленинград облетел анекдот: в Кировском театре во время антракта желающие могут приобрести конфеты «Мишка на западе». Ленинградцы хорошо помнят знаменитую марку шоколадных конфет «Мишка на севере», которые всегда были в дефиците и полакомиться которыми можно было разве что в театральных буфетах во время антрактов.

Рассказывают, как перед одной из заграничных поездок труппы ее директора вызвал к себе первый секретарь обкома КПСС Г. В. Романов. «Почему после каждой поездки вы недосчитываетесь нескольких человек? — раздраженно, едва сдерживаясь, спросил хозяин города. — Почему от вас уходят актеры?» — «Это не от нас уходят, а от вас», — будто бы ответил директор театра.

Вместе с тем Мариинский театр всегда оставался гордостью города. Не всегда это выражалось прямолинейно, чаще — опосредованно. Так, например, бесталанным артистам присваивалось насмешливо-ироническое звание: «певец (или артист) с Мариинского подвала». Да и в микротопонимике самого театра более всего сохраняются имена таких деятелей Мариинского театра, которые составили его нетленную славу: «Фойе Направника» — в память о Эдуарде Францевиче Направнике, бывшем в 1860-х годах главным дирижером театра. А сам театр называют «Домом Петипа», по имени Мариуса Петипа, поставившего во второй половине XIX — начале XX века в Мариинском театре более 60 балетных спектаклей.

4

Гордость и славу Мариинскому театру на протяжении всей его истории создавали такие выдающиеся балетные и оперные имена, как Анна Павлова и Матильда Кшесинская, Вацлав Нижинский и Михаил Барышников, Алла Шелест и Федор Шаляпин. Неудивительно, что они становились любимыми героями и постоянными персонажами городского фольклора. О них судачили и сплетничали, о них говорили и спорили, их возносили и низвергали. Но именно благодаря этому их хорошо знали и о них долго помнили. Мы расскажем только о той мифологии, которая со временем приобрела общегородской характер и стала составной частью петербургской культуры. О некоторых из них мы уже говорили в наших очерках о петербургской мифологии на страницах «Невы», но контекст настоящего повествования позволяет нам обратиться к их прославленным именам еще раз.

Ведущая балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская, о которой современники говорили столь же восторженно, сколь и неприязненно, на самом деле была наиболее яркой звездой петербургского балета на рубеже XIX и XX веков. Она происходила из широко известной в Европе театральной семьи. Дед Матильды Феликсовны был знаменитым скрипачом, которого современники сравнивали с самим Паганини, отец — танцовщиком, а мать — актрисой. На выступления Матильды Кшесинской сходился буквально «весь Петербург». Но бурные, неистовые аплодисменты восхищенной ее мастерством и дарованием театральной публики не могли скрыть от петербургской молвы ее вздорного характера обыкновенной и весьма изощренной интриганки. Директор Императорских театров В. А. Теляковский писал о Кшесинской как о «нравственно нахальной, циничной, наглой балерине, живущей одновременно с двумя великими князьями». А сама Кшесинская этого не только не скрывала, но при всяком удобном случае этим обстоятельством пользовалась. Не случайно вместе с прозвищами Королева Пуантов и Великолепная Матильда в Петербурге ее называли Мадам Эпатаж и Самодержавный Каприз.

Правда, при этом не надо сбрасывать со счета и другие легенды, по-другому характеризующие великую балерину. Рассказывают, что когда один из великих князей, в то время наследник престола Николай Александрович однажды предложил ей руку и сердце, то она решительно отказалась, хорошо понимая, что в этом случае будущему императору «вместо родительского престола пришлось бы удовольствоваться лишь троном царя Польского». И вопреки тому, что о ней говорили в петербургском «свете» и за кулисами театра, принять такую жертву Матильда якобы отказалась.

Известно, что у Матильды Кшесинской была любимая племянница Целина. Девочку можно видеть на многих фотографиях из семейного альбома балерины. Если верить городским легендам, то Целина вовсе не племянница, а ее собственная дочь от Николая II. В качестве доказательства приводятся многочисленные временные и хронологические совпадения.

В 1904–1906 годах в Петербурге по проекту модного в то время архитектора, одного из наиболее ярких представителей петербургского модерна А. И. Гогена Кшесинская построила особняк. Здание поражало современников утонченной роскошью и сдержанным уютом интерьеров, свободной внутренней планировкой помещений и живописной асимметричностью наружной композиции, смелым и неожиданным сочетанием новых и традиционных отделочных материалов.

Несмотря на то, что историкам известен документ, согласно которому Матильда Кшесинская внесла 88 тысяч рублей собственных денег на строительство своего особняка, в Петербурге до сих пор живет легенда о том, что Николай II, будучи уже императором, одаривал свою прекрасную фаворитку многочисленными особняками. Один из них будто бы находился в Крыму, другой — под Петербургом и, наконец, третий — напротив Зимнего дворца на Петербургской стороне. Между Зимним дворцом и особняком Кшесинской будто бы существовал даже подземный ход. Надо сказать, что некоторая доля правды в этих слухах все же была. Во-первых, по оценке современных историков, в начале XX века строительство такого особняка должно было стоить не менее одного миллиона рублей, что вряд ли было по силам балерине императорского театра, даже если она и была Кшесинской. И во-вторых, в Петербурге был хорошо известен другой особняк, на Английском проспекте, 18, который монарх и в самом деле подарил Матильде Федоровне.

Судьба особняка Кшесинской была типичной для советского периода отечественной истории. В апреле 1917 года в него въехали большевики. В пустующем особняке разместился Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как ее называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского генерального штаба для организации революционного переворота в России. Между прочим, через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад зарыли не большевики, а сама Матильда Кшесинская перед бегством из Петрограда.

В 1909–1910 годах рядом с особняком балерины, на участке № 4 по Большой Дворянской улице архитектор Р. Ф. Мельцер построил особняк для известного промышленника и торговца, владельца лесопильных заводов, члена совета петербургского учетного и ссудного банков В. Э. Брандта. Непосредственное соседство особняков Брандта и Кшесинской породило в Петербурге легенду об интимной связи их владельцев. Особенной популярности легенды среди обывателей способствовал бронзовый барельеф на стене особняка Брандта перед боковым входом в дом балерины. Огромный, размером чуть ли не в дверной проем барельеф изображает молодого человека в охотничьем костюме и юную даму с большим католическим крестом на груди. Кавалер приглашает даму войти в дом. В изображенных легко узнавались хозяева обоих особняков, тем более что между зданиями, ныне отделенными друг от друга глухой каменной стеной, в прошлом, говорят, существовала калитка. Изображение было столь реалистичным, что домыслить недостающее было делом нехитрым. С известной долей условности этот чудом сохранившийся до нашего времени барельеф можно считать своеобразным памятником Кшесинской.

В феврале 1917 года Матильда Кшесинская, потрясенная крушением монархии, которой она была искренне предана не только по убеждениям, а и по родству, а она была замужем за великим князем Андреем Владимировичем, покинула Петроград и поселилась в Европе. С 1920 года жила во Франции. Там она пристрастилась к игре в рулетку. В память о печальных событиях 1917 года ставила только на цифру 17, за что французы ее так и прозвали: Мадам Дизсептьем (dix-sept — семнадцать).

Кшесинская прожила долгую жизнь и скончалась во Франции, в возрасте 99 лет, не дожив нескольких месяцев до своего столетия. Покоится русская балерина Матильда Кшесинская на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем под фамилией Романовская-Красильская.

Другая легендарная балерина Мариинского театра Анна Павлова, согласно официальной историографии, происходила из бедной семьи и была дочерью рядового солдата и обыкновенной прачки. Сама о себе она говорила более чем скупо, а об отце вообще никогда не упоминала и не любила своего якобы родового отчества «Матвеевна». Будто бы сама настаивала на варианте «Павловна», произведя его из собственной фамилии.

Из раннего детства балерины известна легенда о том, что подлинным отцом девочки был видный банковский, промышленный и общественный деятель, московский меценат Лазарь Поляков. Так это или нет, с полной уверенностью сказать невозможно, но многие до сих пор считают, что «заслуги Лазаря Полякова перед русским балетом неоценимы».

Впрочем, в Мариинском театре бытовала и другая легенда. Она утверждала, что настоящим отцом великой балерины был уроженец Евпатории караимского происхождения Шабетай Шамаш, носивший в Петербурге имя Матвей. Он происходил из семьи потомственных музыкантов. Приехав в Петербург, он открыл собственное прачечное заведение. Там и познакомился с будущей матерью балерины, Любовью Федоровной Павловой. Поскольку крымских караимов власти не жаловали, то об этом родстве говорилось шепотом.

Есть еще одно, правда, косвенное подтверждение происхождения балерины. Когда в январе 1914 года скончался Лазарь Поляков, в русской печати появилась небольшая заметка, где говорилось, что «после долгого отсутствия и, к сожалению, на очень короткое время прибывает в Россию по весьма печальному обстоятельству знаменитая русская балерина Анна Павлова». Никто не сомневался в том, что она приехала проститься со своим отцом.

Впервые Анна Павлова появилась на петербургской на сцене в 1899 году в балете «Спящая красавица». Она исполняла маленькую, почти незаметную роль вилисы Зюльны. Однако уже тогда была отмечена публикой. Хотя и довольно странным образом. Если верить одной петербургской легенде, на том первом ее спектакле присутствовала известная в театральном мире графиня Бенкендорф. Будто бы именно тогда эта «старая ведьма», как называли престарелую графиню в балетном закулисье, напророчила будущую судьбу юной танцовщицы. «Эта от нас упорхнет, — вещала она в антракте, — у нее крылья будут лебединые. А любовь свою она найдет через тюрьму. И судьба знаки станет ей подавать. Даже перед смертью знак будет». И действительно, все три пророчества «старой ведьмы» в конце концов сбудутся.

Между тем роль Одетты в «Лебедином озере», о чем долго мечтала юная Анна, ей так и не удалось станцевать. Зато Михаил Фокин, застав однажды Анну вконец разобиженной и расстроенной, за одну ночь сочинил для нее хореографический этюд «Умирающий лебедь» на музыку Камиля Сен-Санса. Очень скоро эта балетная миниатюра прославит Анну Павлову на весь мир. Как и предсказывала графиня Бенкендорф, на крыльях сен-сансовского лебедя Анна «упорхнет» из России. В 1909 году по приглашению Сергея Дягилева она станет участвовать в его парижских «Русских сезонах». С 1910 года Анна Павлова гастролирует во многих странах мира с собственной труппой. Так исполнилось первое предсказание старой графини: из России Анна Павлова «упорхнула».

За границей Анна неожиданно узнала, что ее давний, еще петербургский поклонник Виктор Дандре, от предложения руки и сердца которого она в свое время отказалась, арестован в России. Дандре принадлежал к старинному дворянскому роду французов-эмигрантов, занимал в Сенате очень высокий пост, был холост, имел блестящее образование, огромное состояние и неотразимую внешность. Кроме всех этих достоинств, Виктор увлекался искусством и считал очень модным и престижным покровительствовать балерине. Положение мецената и тайного любовника блестящей балерины Анны Павловой его устраивало. Но когда Анна осознала, что она вовсе не возлюбленная, а обычная содержанка и ничего другого ей не светит, женская гордость оказалась сильнее любви и балерина порвала отношения с Дандре.

И вот она узнает, что этого человека обвинили в крупной растрате казенных денег. Анна тут же бросила все свои дела, возвратилась в Петербург и неожиданно явилась к Дандре в тюрьму. Там, как и предсказывала петербургская ведунья, она вдруг поняла, что без Дандре жить не сможет. Анна внесла огромный залог и избавила своего возлюбленного от тюрьмы. Затем они тайно покинули Россию и, едва оказавшись за границей, будто бы так же тайно обвенчались. Так сбылось второе предсказание театральной пророчицы.

И, наконец, третье, самое странное пророчество о неких таинственных знаках, которые судьба станет подавать в конце жизни ставшей уже всемирно знаменитой балерине. Если верить преданиям, Анна Павлова «всю жизнь не любила красные розы». Она с откровенной неохотой принимала их от поклонников, осторожно обходила букеты ярких роз в цветочных магазинах, пугливо остерегалась цветущих кустов роз в садах и парках. Об этом хорошо знали ее друзья. Одна из ее русских подруг во Франции даже высадила в своем саду специально для Анны роскошный куст белых роз. Однажды, находясь в гостях у подруги, благодарная Анна залюбовалась прекрасными белоснежными бутонами и не заметила, как приблизилась к ним на опасно близкое расстояние. Вдруг она вскрикнула от боли. В палец вонзился шип. Ничтожная капля алой крови так поразила балерину, что она тут же вспомнила старое пророчество. «Это знак судьбы, о котором говорила графиня, — воскликнула она. — Мы теперь с этой розой одной крови». Через несколько дней подруга Анны, прогуливаясь по саду, пришла в ужас, обнаружив, что «куст белых роз покрылся белыми наростами». В тот же день ей сообщили, что во время гастролей в Гааге скончалась великая русская балерина Анна Павлова.

Сохранилась легенда о том, что, умирая, Анна Павлова попросила принести ей костюм лебедя. Если это так, то остается только удивляться тому, как правы были современники, называя великую балерину Вечно Живым Умирающим Лебедем.

На самом деле Анна Павлова скончалась от пневмонии. Несмотря на желание балерины вернуться на родину, урна с ее прахом находится в закрытом колумбарии крематория Голдерс-Грин, в Лондоне. Рядом с ней покоится прах ее верного друга, мужа и импресарио Виктора Дандре.

Кроме Мариинского театра, в котором служила Анна Павловна, память о ней сохраняет ныне малоприметный дом № 21 на Английском проспекте, построенный в 1909–1910 годах по проекту малоизвестного петербургского зодчего А. А. Бернардацци. В свое время этот дом в народе назывался «Домом-сказкой». Такое прозвище он получил за причудливое смешение различных романтических стилей — от намека на готику до псевдорусского. Сочетание яркой мозаики и природного камня в облицовке фасадов позволили архитектору создать на фоне рядовой застройки старой Коломны волшебное зрелище, напоминавшее ослепительную театральную декорацию.

Близость Мариинского театра в значительной степени определила состав первых жильцов этого примечательного дома. В основном это были театральные служащие и актеры. Здесь жила и великая русская балерина Анна Павлова, давшая дому еще одно фольклорное имя: «Дом Анны Павловой». Бывали здесь балетмейстер Михаил Фокин и поэт Самуил Маршак, крупнейшие профессора консерватории, композиторы, актеры, режиссеры.

В блокадном 1942 году в доме произошел пожар, который за несколько дней уничтожил большую часть здания. Тушить было некому. Послевоенный ремонт свелся к возведению стен на старом фундаменте, без восстановления внешнего облика. Строгая, более чем скромная архитектура отстроенного дома уже ничем не напоминала сказочную композицию, рожденную в живом воображении зодчего. Однако воспоминания о «Доме-сказке» столь устойчивы, что и сегодня жители Коломны именно так называют ничем не примечательный дом на углу улицы Декабристов и Английского проспекта.

Арсеналы закулисной мифологии балетного мира, наделенного особым вниманием сильных мира сего, продолжали пополняться и в советское время. Иногда они принимали скандальные, драматические, а то и трагические формы. В середине 1920-х годов ленинградская театральная общественность была потрясена слухами о смерти талантливой молодой балерины, восходящей звезды, с которой многие связывали будущее всего ленинградского балета, Лидии Ивановой. Она была дочерью петербургского инженера и домохозяйки. В Мариинском театре ее партнером был знаменитый впоследствии Джордж Баланчин, в то время известный как Георгий Баланчивадзе. Ее высоко ценил композитор Дмитрий Шостакович. Поэт Михаил Кузмин писал, что имя Ивановой было дорого всем, кто интересовался будущим русского искусства, а Анна Андреевна Ахматова долгие годы хранила ее фотографию и отзывалась о ней как «о самом большом чуде петербургского балета».

Летом 1924 года Лидия Иванова при самых таинственных обстоятельствах погибла. Лодка, на которой она каталась со своими спутниками, столкнулась с пароходом «Чайка» в самом устье Фонтанки. Некоторые пытались объяснить ее гибель интригами и происками влиятельной в то время балерины Ольги Спесивцевой, которая будто бы видела в Ивановой серьезную соперницу. Ходили разговоры о том, что организатором замысла Спесивцевой был ее гражданский муж Борис Каплун, хотя на самом деле ни Каплуна, ни Спесивцевой в то время в Петрограде вообще уже не было. Спесивцева уехала за границу, а Каплун был переведен в Москву. Да и в близких отношениях они уже не состояли. У Спесивцевой был другой поклонник. Другие утверждали, что в гибели девушки виновны люди из окружения самого хозяина Ленинграда Григория Зиновьева. Будто бы директор театра лично пригласил танцовщицу покататься по Неве на катере. При этом загадочно добавил, что будут «солидные люди из губкома и ЧК». Иванова согласилась, хотя, возможно, приглашение и выглядело приказом, которому девушка не могла не подчиниться. В театральных кругах хорошо знали, что в семье она воспитывалась в строгих «патриархальных правилах» и не могла так просто согласиться на авантюрное приглашение.

Была, впрочем, и еще одна легенда. Она утверждает, что в гибели Ивановой замешан сам начальник ленинградской ЧК Иван Бакаев. Будто бы он добивался благосклонности молодой балерины, но получив решительный отказ, поклялся жестоко отомстить ей. Будто бы по его распоряжению и была организована авария, в результате которой Иванова погибла. Косвенно это подтверждает еще одна легенда, весьма популярная в то время. Как известно, тело Ивановой так и не было найдено. Но легенда утверждает, что это не так. Будто бы некий водолаз отыскал труп несчастной, и он оказался с простреленной головой.

На следующий день газеты сообщили о гибели балерины. Тут же родились новые легенды. Согласно одной из них, Иванова была изнасилована, а затем утоплена. По другой легенде, к смерти Ивановой приложила руку «секретная полиция». Дело в том, что Иванова в составе дягилевского «Молодого балета» должна была выехать на гастроли в Европу. Через много лет Баланчин уверял, что «Лида знала какой-то большой секрет и ее не хотели выпускать на Запад».

Во все эти легенды искренне поверил безутешный отец погибшей. Целых три года он требовал проведения хоть какого-нибудь расследования, но каждый раз, как утверждает фольклор, дело прекращалось по звонку «всемогущего Зиновьева». Наконец отчаявшийся отец обратился к только что прибывшему в Ленинград на постоянную работу С. М. Кирову. Тот будто бы вник в суть дела и направил его прямо к заместителю председателя ГПУ Генриху Ягоде. Ягода пообещал разобраться, но через несколько дней, приехав в очередной раз в Ленинград, будто бы сказал одному из высокопоставленных начальников: «Уберите это дело — иначе мы вас уберем, как полено с дороги».

Ко всему сказанному остается добавить, что незадолго до смерти в жизни Лидии Ивановой, или Лиды, Лидочки, как ее называли в театральных кругах, произошли два события, которые затем были истолкованы как пророческие. Во-первых, незадолго до гибели она сделала запись в дневнике: «Мне хотелось бы иногда быть одним из тех звуков, которые создавал Чайковский: чтобы, прозвучав мягко и грустно, раствориться в вечерней мгле». И во-вторых, всем запомнился один из самых успешных ее номеров — «Вальс-твист» в постановке Баланчина, в котором танцовщицу «преследовала и в конце концов настигала Смерть».

В советское время на сцене Театра оперы и балета имени С. М. Кирова, как тогда назывался Мариинский театр, о чем мы уже говорили, блистала одна из выдающихся балерин XX века, талантливая ученица А. Я. Вагановой легендарная Алла Яковлевна Шелест. В театре она служила с 1937 года, после окончании Хореографического училища. Исполнила запоминающиеся партии Параши и Царицы бала в балете Р. М. Глиэра «Медный всадник». До сих пор восхищают ее партии в балетах «Спартак», «Пламя Парижа», «Маскарад». Она вполне заслужила подлинную любовь ленинградцев. В народе ее нежно называли одним воздушным именем — ШелестАлла. Ее называли «самой романтической фигурой в русском балете середины XX века». Ей посвящали столь же прекрасные каламбуры: «Оттепель настала, ало тало стало».

Особенно ярко проявился талант Аллы Шелест в постановках выдающегося советского балетмейстера Леонида Якобсона. В хореографических миниатюрах, поставленных им по мотивам скульптур Огюста Родена, она представала то сдержанно-страстной в «Вечном идоле», то поэтичной в «Поцелуе», то щемяще-трогательной в «Слепой».

Из оперных певцов наибольшей славой, популярностью, а значит, и повышенным вниманием городского фольклора пользовался один из крупнейших оперных певцов конца XIX — первой трети XX века Федор Иванович Шаляпин. Впервые в Петербурге Шаляпин начал петь в оперных спектаклях в саду «Аркадия» в 1894 году. С 1895 года выступал одновременно на сценах Мариинского театра в Петербурге и Большого театра в Москве. Во время частых приездов в Петербург останавливался в одном и том же номере известного «приюта артистической богемы» — в гостинице «Пале-Рояль» на Пушкинской улице. В артистических кругах этот номер был известен под названием «Шаляпинский клоповник». «Он жил в Пале, он пел в Рояле», — острили над Шаляпиным петербуржцы.

О голосе Шаляпина ходили легенды. Бывая у Репина на его даче в Куоккале, Шаляпин любил что-нибудь спеть. Сохранилась легенда, что его голос был хорошо слышен на железнодорожной станции, за два километра от дачи. В народе утверждали, что когда Шаляпин пел, от звука его голоса гасли свечи. «В стране три чуда: Царь-колокол, Царь-пушка и Царь-бас», — говорили в народе. О нем рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды Шаляпина спросили: «А где ты работаешь?» — «Да я пою», — ответил он. «Мы все поем. А делаешь-то ты что?» Согласно другому анекдоту, однажды Шаляпин ехал на извозчике. Тот был под хмельком и всю дорогу горланил песни. «Ты чего это распелся?» — спросил Шаляпин. «А я всегда пою, когда пьян», — ответил извозчик. «Ишь ты — сказал Шаляпин, — а вот когда я пьян, так за меня Власов поет». Власов был солистом Большого театра и часто дублировал Шаляпина. Рассказывают, как однажды Шаляпин должен был выступать с концертом в ресторане. Ему обещали прислать извозчика. Но забыли. Тогда он нанял извозчика сам. Но куда ехать, не знал. Заехал в один ресторан: «Я у вас не пою?» — «Нет. Но если вы не возражаете…» Он спел и поехал искать свой зал. В другом ресторане повторилось то же. Так он спел за вечер четыре раза, так и не доехав до того, где его ждали.

В Петербурге известны адреса, которые фольклор связывает с именем Шаляпина. Это доходный дом Р. Е. Веге по набережной Крюкова канала, 14 — так называемый «Дом с атлантами», построенный архитектором С. О. Овсянниковым в 1912–1914 годах, в котором будто бы жил Шаляпин, и особняк Д. А. Котлова на Старо-Парголовском проспекте, 8 (ныне проспект Мориса Тореза), возведенный в те же годы архитектором Н. И. Товстолесом. «Шаляпинскими» называют в народе и бани на Большой Пушкарской улице Петроградской стороны, которые будто бы любил посещать певец.

В то время его квартира находилась тут же, неподалеку, на Петроградской стороне, на Пермской улице, 26 (ныне улица Графтио). Здесь жила его «вторая», петербургская жена Мария Валентиновна Петцольд. По сути, Шаляпин был двоеженцем. И жил на два дома. Когда пел в Москве, то жил с Иолой Игнатьевной, когда в Петербурге — с Марией Валентиновной. И обе знали об этом. И обе принимали его таким, как есть. И вот что любопытно. Еще задолго до знакомства Марии Петцольд с Шаляпиным ее муж, рано ушедший из жизни Эдуард Петцольд, подарил ей однажды на день рождения фотографию знаменитого певца, в которого она, юная в то время дама, заочно влюбилась. Знать, судьба.

После Октябрьской революции коллектив Мариинского театра избрал Шаляпина руководителем художественной частью. Революцию Шаляпин воспринял с искренним энтузиазмом художника, которому она, революция, обещала полное раскрепощение личности. Однако романтический образ революции все меньше и меньше соответствовал повседневной реальности, с которой приходилось сталкиваться ежедневно. Все больший размах приобретал «красный террор». Ни на один день не прекращались обыски. Часто приходили к Шаляпину. Искали золото, бриллианты. Конфисковали серебряные ложки и вилки. Забрали «двести бутылок французского вина». Сохранилось предание, что однажды Шаляпин пришел к председателю Петросовета Зиновьеву и сказал ему: «Я не против обысков, но нельзя ли обыскивать меня в удобное для меня время, с восьми до девятнадцати, например?»

Как-то раз Федор Иванович встретился с художником Константином Коровиным. «Мне сегодня выступать перед конными матросами. Скажи мне, ради бога, что такое конные матросы?» — «Не знаю, что такое конные матросы, но знаю, что уезжать надо», — будто бы ответил Коровин.

В 1922 году Шаляпин уехал за границу. Отплыл на пароходе «на лечение, отдых и гастроли». На родину не вернулся. Умер во Франции. В музее-квартире Шаляпина на улице Графтио висит портрет певца кисти художника Александра Яковлева. В свое время портрет находился в Москве. Если верить семейной легенде, рассказанной дочерью Шаляпина Ириной, в день смерти ее отца картина треснула.

В 1984 году прах певца, талант которого так и остался непревзойденным, был перенесен из Парижа в Москву. А в петербургской городской фразеологии сохранилась идиома «Шаляпин непризнанный». Так иронически подсмеиваются над людьми, исполнительское мастерство которых вызывают сомнение у окружающих.

5

Не менее популярным было в Петербурге и драматическое искусство. Мы уже говорили о театре во дворце Натальи Алексеевны и о театре Федора Волкова. В 1828–1832 годах по проекту архитектора К. И. Росси в Петербурге возводится величественное здание драматического театра. Театр был назван Александринским в честь жены императора Николая I Александры Федоровны. В советское время театр носил имя Александра Сергеевича Пушкина, однако питерцы всегда продолжали называть его «Александринкой». В начале 1990-х годов театру официально вернули его историческое имя — Александринский. Начало каждого театрального сезона актеры театра по недавно сложившейся традиции отмечают возложением цветов на надгробие императрицы Александры Федоровны в Петропавловском соборе.

На уровне второго и третьего этажей главный фасад театра украшает глубокая лоджия с колоннадой коринфского ордена. Над колоннадой парит квадрига, управляемая древним богом искусств Аполлоном, работы скульптора Пименова. В артистической среде известно обиходное прозвище Аполлона — Кучер с Александринки. С ним связана одна любопытная театральная примета, имеющая хождение среди «избранной», привилегированной публики Александринки. Если во время антракта тебе доверят ключи от застекленных дверей театрального фойе на балкон, ты можешь загадать свое самое сокровенное желание, и оно непременно исполнится, если ты выпьешь бокал шампанского, поддерживая при этом ладонью гениталии одного из коней квадриги Аполлона.

Над скверами и над рынками,

Над сполохами огней

Кучер с Александринки

Гонит своих коней.

Стремительные, как грозы,

Рвутся из-за кулис.

Бледнеют метаморфозы,

Исполненные на бис.

Квадрига по небу мчится,

Распугивая воронье,

Над медной императрицей,

Сподвижниками ее,

Над куполами храмов,

Назначенными на слом,

Над большевистским хламом

И над имперским злом.

И над толпой стоустой

Гарантией вечных уз

Языческий бог искусства

И предводитель муз. *

Как правило, в старом Петербурге в дни театральных премьер и бенефисов к подъезду Александринки выстраивалась длинная очередь карет и экипажей. Среди «золотой молодежи» того времени существовало убеждение, что ходить пешком в Александринский театр неприлично. Говорят, предприимчивые питерские извозчики специально ставили кареты вблизи театра, буквально в нескольких шагах от него. Здесь они нанимались столичными щеголями и лихо подкатывали к входу в театр.

Спектакли Александринки высоко ценились в обеих столицах, хотя профессиональная ревность не исчезала никогда. Одно театральное предание рассказывает, что когда в Александринском театре готовились к предстоящим гастролям М. С. Щепкина, актер Боченков, игравший те же роли, что и Щепкин, и очень боявшийся соперничества, мрачно шутил: «В Москве дров наломали, а к нам щепки летят». В околотеатральных кругах время от времени можно услышать притчу о спектаклях по пьесе А. С. Грибоедова «Горе от ума». За всю долгую историю представлений этой комедии, говорят, не было ни единого спектакля, на котором хотя бы один из актеров не запутался в тексте. Вот уж действительно горе.

Ведущим драматическим актером и любимцем петербургской публики был потомственный артист Василий Андреевич Каратыгин. Вместе с ним на сцене Александринского театра выступали его мать и отец. В городском фольклоре Каратыгин остался благодаря многочисленным театральным анекдотам и байкам, главным героем которых выступал острый на язык и талантливый трагик. Вот только некоторые.

Однажды летом в Петергофе был выездной спектакль Александринского театра. За неимением других мест актеров временно разместили в помещении, где обычно стирали белье. Побывавший на спектакле Николай I поинтересовался у артистов, всем ли они довольны. Первым отозвался находчивый Каратыгин, легко каламбуря и смешивая понятие ласки как проявления теплых чувств с полосканием белья: «Всем, ваше величество, всем. Нас хотели полоскать и поместили в прачечной».

В другой раз, придя во время антракта на сцену Александринского театра, император обратился к артисту: «Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь превратиться в кого угодно. Это мне нравится». Каратыгин, поблагодарив государя за комплимент, согласился с ним и сказал: «Да, ваше величество, могу действительно играть и нищих, и царей». — «А вот меня, ты, пожалуй, и не сыграл бы», — шутливо заметил Николай. «А позвольте, ваше величество, даже сию минуту перед вами я изображу вас». Добродушно настроенный царь заинтересовался: «Как это так? — пристально посмотрел на Каратыгина и сказал уже более серьезно: — Ну, попробуй». Каратыгин немедленно встал в позу, наиболее характерную для Николая I, и, обратившись к тут же находившемуся директору Императорских театров Гидеонову, голосом, похожим на голос императора, произнес: «Послушай, Гидеонов, распорядись завтра в 12 часов выдать Каратыгину двойной оклад жалованья за этот месяц». Государь рассмеялся: «Гм. Гм. Недурно играешь». Распрощался и ушел. На другой день в 12 часов Каратыгин получил, конечно, двойной оклад.

Этот анекдот в Петербурге был, пожалуй, самым популярным. Известны его разные варианты. По одному из них, Каратыгин будто бы за хорошее изображение императора получил от него ящик лучшего французского шампанского.

Однажды, во время похорон писателя Полевого, Каратыгин каламбуром остановил Фаддея Булгарина, который хотел ухватиться за ручку гроба: «Уж ты довольно поносил его при жизни».

Каратыгину приписывают и другие каламбуры, адресованные плодовитым, но бездарным авторам театральных водевилей. Об одном из них он сказал: «Лучше бы он писал год и написал что-нибудь ГОДное, чем писал неделю и написал НЕДЕЛЬНОЕ». Другому обратившемуся к нему актеру с вопросом: «А помнишь ли ты мою пьесу?» — он ответил: «Еще бы! Я ведь злопамятный».

В другой раз, по поводу драмы «В стороне от большого света», Каратыгин будто бы сказал: «Первое действие драмы происходит в селе, второе — в городе, все же остальное написано ни к селу ни к городу».

Каратыгина похоронили на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Согласно одной из легенд, он был положен в гроб живым и перед смертью будто бы даже приподнялся. Как утверждают жизнерадостные театралы, это будто бы была его последняя искрометная шутка.

В 1835 году на сцене Александринского театра дебютировала Варвара Николаевна Асенкова. Она родилась в театральной семье. Ее мать была воспитанницей Театрального училища и долгое время выступала на петербургской сцене. Современники утверждают, что Варвара Асенкова была «грациозная, миловидная, с лукавой улыбкой на устах» артистка, которая особенно хорошо выглядела в водевилях, где исполняла так называемые роли с переодеванием: юных маркизов, юнкеров, малолетних королей. В то же время она была первой исполнительницей таких значительных драматических ролей, как Софья в комедии Грибоедова «Горе от ума» и Марья Антоновна в гоголевском «Ревизоре».

Как и положено, Асенковой увлекались, ее любили, из-за нее случались скандалы. Согласно литературному анекдоту, дошедшему до нашего времени, героем одного такого скандала стал Пушкин. Вот текст этого анекдота: в санкт-петербургском театре один старик сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, тогда как она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: «Мальчишка, дурак!» Пушкин отвечал: «Ошибка, старик! Что я не мальчишка — доказательством жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я — Пушкин; а что я тебе не даю пощечины, то для того, чтоб Асенкова не подумала, что я ей аплодирую».

Надо сказать, что этот старинный анекдот сохранил для потомков одну исключительно любопытную и немаловажную деталь. Первоначально Асенкова и в самом деле не вызывала восторга избалованного петербургского зрителя. Ее подлинный талант проявился гораздо позже. И Пушкин, который впервые увидел ее на сцене всего лишь за полтора-два года до своей гибели, когда Асенкова впервые только появилась на александринской сцене, имел все основания быть недовольным ее игрой.

Согласно легендам, у Асенковой был сын, отцом которого петербургская молва считала императора Николая I. Впрочем, император был далеко не единственным поклонником знаменитой актрисы. В нее был влюблен граф Яков Иванович Эссен-Стенбок-Фермор. Если доверять фольклору, то именно благодаря этому обстоятельству Невский проспект обогатился таким заметным сооружением, как Пассаж. Будто бы граф построил его в честь актрисы и на том месте, где он в последний раз ее видел.

Умерла Асенкова рано, в возрасте 24 лет, от чахотки. Ее смерть вызвала в Петербурге целую бурю толков и пересудов. Говорили, что она приняла яд, не выдержав травли завистников, среди которых главной была Надежда Самойлова. Так это или нет, судить не нам, но после смерти Асенковой все ее роли перешли к сопернице.

Талантливой актрисой Александринского театра была одна из лучших исполнительниц ролей в пьесах русского классического репертуара Мария Гавриловна Савина. По воспоминаниям современников, Савина обладала совершенно несносным характером. В театре, признавая ее безусловный талант и в глаза называя Царицей Александринки, за глаза окрестили Генеральшей. И именовали не по фамилии, а по имени-отчеству: Мария Гавриловна, как это принято для императриц. Директор Императорских театров В. А. Теляковский не однажды признавался, что в Александринке «два директора — один он, тайный советник, а другой Савина, явный советник, первый говорит то, что заблагорассудится, а второй делает то, что хочет». Между тем о признании ее таланта среди театралов говорит поговорка, рожденная в ее время: «Фраки в Петербурге шьют три раза в год: на Рождество, на Пасху и на бенефис Савиной».

При всей своей внешней озабоченности судьбами товарищей по профессии, а она занималась широкой благотворительной деятельностью, и по ее инициативе было основано Убежище для престарелых актеров, известное как Дом ветеранов сцены, Савина не терпела никакого таланта не то что рядом, а даже вблизи себя. Рассказывают, что однажды на каком-то французском спектакле Савина, глядя на сцену, откровенно говорила: «Хоть бы один такой мужчина, как эти, в Александринке», на что, впрочем, ей тут же отпарировали: «Хоть бы одна такая женщина, как эти, у нас в Александринке». Как на это отреагировала Савина, неизвестно, зато все хорошо знали, что по ее вине из Александринского театра ушли такие бесспорные мастера сцены, как Стрепетова и Комиссаржевская. А в кулуарах частенько можно было услышать, что «злодейка Савина каждый день на завтрак съедает по молодой актрисе».

Между тем и вне театра Савина оставалась признанным лидером актерского мира. В ее доме на Фонтанке, 38 устраивались званые вечера, где за чаем с постными капустными пирогами, которые неизменно подавала горничная Василиса, читались новые пьесы, высмеивались классики и злословили актеры. На следующий день многие искрометные шутки, рожденные в доме гостеприимной хозяйки, становились достоянием городского фольклора. Если верить фольклору, от тех вечеров с капустными пирогами родилось название знаменитых внутритеатральных шуточных представлений — капустники.

С 1975-го по 1991 год Ленинградским театром драмы имени Пушкина, как в то время назывался Александринский театр, руководил Игорь Олегович Горбачев. Так случилось, что именно при нем прославленный в прошлом театр превратился в один из символов общественного и художественного застоя. На ярком фоне театральной жизни Ленинграда тех лет, представителями которой были театральные коллективы Н. П. Акимова, И. П. Владимирова, Г. А. Товстоногова, театр Горбачева являл собой образец скучного консерватизма и выразительной безликости. В народе его прозвали «Корыто Горбачева». В ту пору в народе были популярны две стихотворные строчки, посвященные знаменитому памятнику Екатерине II:

Слева дом культуры,

А сзади дом халтуры.

По левую руку императрицы, как известно, находится один из символов петербургской, а в то время ленинградской культуры — Публичная библиотека, а позади — Театр драмы имени Пушкина, который тогда называли «Домом халтуры», по аналогии с широко распространенными в Ленинграде центрами городской самодеятельности — Домами культуры.

Между тем Игорь Горбачев был одним из любимых актеров советских партийных бонз. Награды сыпались на него, как золотой дождь. Остроумнейшей Фаине Григорьевне Раневской петербургская молва приписывает слова, оброненные ею по случаю очередного награждения Игоря Олеговича: «За создание в искусстве образа довольного человека».

По мистическому совпадению последней постановкой Горбачева в пушкинском театре была пьеса Н. А. Островского «Не все коту Масленица». И этот грустный факт личной биографии актера петербургский фольклор расценил как шутку, сыгранную с ним безжалостной, но справедливой судьбой. Название спектакля было откровенно двусмысленным.

Случайно или нет, но уход Горбачева из театра совпал с изменением политического строя в России. На дворе был 1991 год.

6

В 1960–1970-е годы в Ленинграде упомянутое нами выше имя Григория Александровича Товстоногова, возглавлявшего Большой драматический театр имени А. М. Горького с 1956 года, стало символом возрождения театрального драматического искусства. Количество упоминаний его имени в повседневном обиходе советской интеллигенции в то время могло быть сравнимо с количеством упоминаний имен партийных и государственных советских деятелей на радио, телевидении и в газетах.

Биография Товстоногова полна таинственных загадок и романтических легенд. Так, согласно одним справочникам, он родился в 1913 году, в то время как другие утверждают, что год его рождения — 1915-й. Будто бы при поступлении в институт он сам себе «скостил два года». Считается, что родиной Товстоногова является Тбилиси, между тем сам Товстоногов говорил, что родился он в Петербурге, на Фурштатской улице. В то время отец его учился в Путейном институте. Только потом его, совсем маленького, увезли в Грузию. Витают легенды и вокруг фамилии Георгия Александровича. Будто бы его мать, будучи, как она считала, девушкой полной, потребовала от жениха заменить в фамилии Толстоногов букву «л» на «в». Толстоноговой ей быть не хотелось. Так, если верить фольклору, появилась знаменитая фамилия Товстоногов.

Овеян романтической легендой и его неожиданный переезд из Грузии в Ленинград. Согласно грузинским легендам, однажды его «спустили с лестницы в Тбилиси за попытку увести чужую невесту». Если это действительно так, то надо благодарить «случай» за то, что Товстоногов стал таким, каким мы его знаем.

До Товстоногова ленинградский Большой драматический театр, основанный в 1919 году в здании бывшего Апраксинского, или Суворинского, театра, влачил довольно жалкое существование. Театральная публика его не жаловала. Будто бы руководство театра даже писало письмо первому секретарю обкома КПСС с просьбой «проложить трамвайные пути» к входу, чтобы зритель пошел в театр. С приходом Товстоногова надобность в этом отпала. Театр приобрел поистине новое дыхание. Каждая его постановка становилась событием культурной жизни Ленинграда. «Пять вечеров», «Прошлым летом в Чулимске», «Идиот», «Мещане», «Король Генрих IV» и многие другие спектакли становились легендами. Билеты на спектакли достать было просто невозможно. Задолго до первого звонка набережная Фонтанки на много сотен метров от театрального подъезда была заполнена желающими попасть в театр. Лештуков мост через Фонтанку, что находится перед зданием театра, прозвали «Нет ли лишнего билетика?»

Очень скоро коллектив театра понял, как ему повезло. Одновременно с Георгием Александровичем на должность директора в театр пришел Георгий Михайлович Коркин, и тогда, как об этом в эфире Петербургского радио вспоминала актриса Нина Ольхина, среди актеров заговорили, что их вдруг наградили сразу двумя Георгиями, и они стали «Георгиевскими кавалерами всех степеней». Самого Георгия Александровича называли Святым Георгием.

Между тем на репетициях Товстоногов был строг, часто непримирим, не терпел возражений. Его побаивались. До прихода Товстоногова неофициально признанным лидером в театре считался актер Виталий Полицеймако. С режиссерами было трудно. Они не приживались. Их не очень жаловали, да и они общего языка с актерами не находили. И тут сам Полицеймако, глядя на Товстоногова, вдруг примирительно сказал: «Ну, хватит есть режиссеров», на что Товстоногов будто бы отпарировал: «Я несъедобный». С тех пор вражда между актерами и режиссером прекратилась. Товстоногова полюбили и стали уважать все без исключения. Чаще всего его мнение становилось последним и окончательным. «Любимый тиран», — за глаза говорили о нем актеры. В театре наступила, как они говорили, «добровольная диктатура». А в пору работы Товстоногова над спектаклем по роману Достоевского «Идиот» Георгий Александрович получил от ленинградцев еще более ценную награду. Имена автора романа и создателя спектакля ленинградцы поставили в один ряд и стали произносить вместе, превратив их в замечательный каламбур: «Достоногов и Товстоевский».

Любопытна фольклорная история происхождения уважительного театрального прозвища Товстоногова — Гога. Одни говорят, что это связано с его грузинским прошлым. Будто бы так, по-домашнему, называют в Грузии всех Георгиев. Другие утверждают, что когда Товстоногову что-то не нравилось, он начинал издавать звуки, похожие не то на громкий хохот, не то на оглушительный гогот, отчего и называли его Гогой. Так или иначе, но и те и другие в один голос утверждали, что «Нет бога, кроме Гога».

Ныне Академический большой драматический театр заслуженно носит имя Георгия Александровича Товстоногова. А формулой высшей оценки творческой деятельности стало восклицание: «Товстоногов отдыхает!»

В «Алмазный венец Товстоногова», как называют созвездие актеров, которых воспитал и с которыми работал Георгий Александрович, входили такие выдающиеся актеры, как Евгений Лебедев, Иннокентий Смоктуновский, Павел Луспекаев, Ефим Копелян, Сергей Юрский, Кирилл Лавров, Татьяна Доронина и многие другие. Благодаря некоторым из них петербургская мифология обогатилась блестящими образцами городского фольклора. Вот только несколько примеров.

Всем памятен голос актера Ефима Захаровича Копеляна за кадром в телесериале «Семнадцать мгновений весны». Именно тогда у него появилось новое, народное имя, которое, надо полагать, навсегда сохранится в арсенале петербургского городского фольклора — Ефим Закадрович.

После кончины Товстоногова на должность художественного руководителя театра был единогласно избран Кирилл Лавров. Вне театральной жизни, во взаимоотношениях с товарищами по работе Лавров оставался таким же порядочным, как и герои, сыгранные им на сцене. Накануне 80-летия своего руководителя актеры Большого драматического театра шутя предложили учредить единицу порядочности в искусстве. В истории городской мифологии она известна как «Один лавр».

В Петербурге есть своеобразный «Памятник Сергею Юрскому», как его называют в народе. Бронзовая скульптура Остапа Бендера, что установлена у фасада одного из домов на Итальянской улице, как две капли воды похожа на великого комбинатора, каким изобразил его Юрский в кинофильме Михаила Швейцера «Золотой теленок».

Учеником Товстоногова был актер и главный режиссер Ленинградского театра имени Ленсовета Игорь Петрович Владимиров. В городском фольклоре театр известен как «Игорный дом». Он расположен на Владимирском проспекте в здании бывшего Купеческого собрания, широко известного в старом Петербурге своими карточными, биллиардными и прочими игорными заведениями. Таким образом в микротопониме «Игорный дом на Владимирском» городской фольклор соединил имя, фамилию и актерскую профессию Игоря Петровича Владимирова.

В разное время в Большом драматическом театре и в Театре имени Ленсовета работала одна из самых заметных фигур театрального Петербурга, талантливая актриса Алиса Бруновна Фрейндлих. Она родилась в Ленинграде, в семье актера Театра драмы имени А. С. Пушкина Бруно Фрейндлиха, потомка немецких стеклодувов, приехавших в Россию при Екатерине II. Актерская карьера Алисы Бруновны достигла своего пика в Театре имени Ленсовета, в котором она сыграла такие значительные роли, как Дульсинея Тобосская в одноименном спектакле, Катарина в «Укрощении строптивой» Шекспира и многие другие. «Мы говорим „Театр Ленсовета“ — подразумеваем Фрейндлих, мы говорим „Фрейндлих“ — подразумеваем Театр Ленсовета», — шутили ленинградцы, перефразируя известные строчки Маяковского о партии и Ленине.

Фрейндлих много снималась в кино. Ее роль в нашумевшем фильме Эльдара Рязанова «Служебный роман» сделала актрису широко известной и любимой во всей стране. Ореол славы не мог не породить вокруг актрисы мифотворчество, которое в первую очередь связало отдельных членов актерской династии в одно целое: «Лиса Алиса и кот Фрейндлих», по аналогии с персонажами сказки Алексея Толстого «Золотой ключик» лисой Алисой и котом Базилио.

7

Мы коснулись только самой малой части петербургского театрального фольклора, количество и многообразие которого на самом деле не поддается ни подсчету, ни охвату. Кроме того, мы боялись переступить тонкую грань, за которой подлинный фольклор как неотъемлемая часть общегородской культуры перестает быть таковым, теряет свои жанровые особенности и превращается в недостойные нашего внимания слухи, сплетни и пересуды, столь распространенные в театральном быту и далеко не всегда его украшающие.

Ограниченный объем журнального текста не позволил нам коснуться и других театральных коллективов и актерских имен, достойных того. Многого нам просто не удалось узнать и услышать. Театральный мир замкнут, и, слава богу, далеко не все распространяется за пределы кулис и занавесей. Но даже то, что известно, достойно стать общегородским достоянием и украсить более чем 300-летнюю фактическую историю петербургского Театра, тем самым обогатив ее и сделав еще более прекрасной и значимой.

Примечания

1

Автор стихов, последняя строка которых отмечена знаком *, — Н. А. Синдаловский.

Content

Синдаловский Наум Александрович Публикации в журнале «Нева»

Война 1812 года в городском фольклоре

Не претендуя на истину в последней инстанции Современный петербургский городской фольклор

Фантастический мир гоголевского фольклора, или От носа Гоголя к гоголевскому «Носу»

Оленинский кружок, или Петербург — Приютино и обратно

«Революция 1762 года» и судьбы ее участников в городском фольклоре

«Дщерь Петрова» — императрица Елизавета

Кровное родство, или Куда уходят корни петербургского интернационализма

Полководцы великой отечественной войны Как они виделись в городском фольклоре

Эпоха Просвещения в фольклоре петербургского студенчества

Три цвета запретной любви в интерпретации городского фольклора

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

Дьявольское безумие террора Петербургские страницы истории русского терроризма глазами городского фольклора

Бродячие сюжеты европейского городского фольклора

Острая словарная необходимость Место и роль городского фольклора в системе межчеловеческого общения

Античное совершенство питерской фразеологии Пословицы, поговорки, афоризмы, каламбуры и пр.

Смертный грех переименований

От Романова до Романова Послереволюционная судьба Петербурга в городском фольклоре

От Петра до Петра, или Фольклор по обе стороны окна в Европу Допетербургские страницы мифологии Петербурга

От Алексея до Алексея, или Городской фольклор и проклятие Дома Романовых

Легенды великих страстей человеческих

Фольклор внутренней эмиграции 1960–1970-е годы

Нетерпимость на «улице веротерпимости», или Как отразилась в городском фольклоре эпоха разрушения храмов и глумления над верой

Графский род Толстых в петербургском городском фольклоре

Великие бастарды Правда и мифы рожденных вне брака

Лермонтовские адреса фольклорной летописи Петербурга

Финно-угорский окрас петербургского городского фольклора

Таинство рождения и тайна смерти в городском фольклоре

Мифология петербургского дна

Фольклор мест общего пользования

Жди горя с моря, беды — от воды, или Стихия наводнений в стихии городского фольклора

Петербургские поляки в городской мифологии

Легенды и мифы нереализованных проектов

Немецкие страницы русской истории в петербургском городском фольклоре

Время в Петербургском городском фольклоре

Деньги в истории России и в городском фольклоре Санкт-Петербурга

Легенды и мифы петербургского театрального закулисья

Примечания