Петр Черёмушкин

Александр Дейнека

© Черёмушкин П. Г., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

* * *

Глава первая

Загадки Дейнеки

Имя Александра Александровича Дейнеки звучало в нашем доме всегда, сколько я себя помню. С одной стороны, мой отец, народный художник России Герман Вячеславович Черёмушкин, боготворил Дейнеку, считал себя его учеником и последователем и собирал всё, что касалось его творчества. Огромные альбомы, посвященные Дейнеке, его книга «Из моей рабочей практики» заполняли книжные полки в нашей квартире в кооперативном доме Московского союза художников. С другой стороны, моя мама, Марина Вацлавовна Кретович, очень дружила с последней и единственной законной женой Дейнеки Еленой Павловной Волковой, милейшей женщиной, с которой они часто встречались или подолгу говорили по телефону. Приезжали мы и к ней на дачу в Переделкино, где стояла заброшенная летняя мастерская Дейнеки и где можно было выклянчить у Елены Павловны какую-нибудь забытую скульптурку или инструмент Александра Александровича. Шофер Дейнеки, Владимир Алексеевич Галайко, учил меня водить машину — ту самую серую «Волгу» ГАЗ-21, которую Дейнека приобрел в 1960 году. У меня еще ноги не доставали до педалей, а дядя Володя сажал меня на сиденье, широкое, как диван, и разрешал двигать огромным костяным рулем главного достижения отечественного автопрома, срисованного, впрочем, с американского аналога.

В архиве моего деда я нашел почетную грамоту Всесоюзного микробиологического общества о присуждении ему, члену-корреспонденту АН СССР Вацлаву Леоновичу Кретовичу, медали Луи Пастера. Казалось бы, при чем здесь Дейнека? Но вот еще одно удивительное совпадение. Грамота подписана 17 января 1973 года президентом Всесоюзного микробиологического общества членом-корреспондентом АН СССР Максимом Николаевичем Мейселем и секретарем общества Серафимой Ивановной Лычевой. Дочь героя восстания на броненосце «Потемкин», она на протяжении почти семнадцати лет, с середины 1930-х до конца 1940-х годов, была не просто гражданской женой художника, но и его музой, опорой и защитой. Автограф Серафимы Ивановны я всегда разглядывал с большим интересом, словно пытался разгадать какую-то тайну, зашифрованную в нем.

Мне часто доводилось бывать в квартире Сан Саныча, как называли художника его близкие и друзья, в доме на углу Тверской (в то время улицы Горького) и Большой Бронной, где внизу было модное кафе «Лира», а потом появился первый в нашей стране ресторан быстрого питания «Макдоналдс». Хорошо помню эту квартиру, где художник жил в последние годы. Там по стенам висели картины, которые Дейнека не продавал, а держал только для себя. Как правило, это были тонкие лирические пейзажи и натюрморты, почти неизвестные широкой публике, и рядом — знаменитые плакаты, некогда прославившие мастера. Соседями Дейнеки были знаменитые актеры того времени Любовь Орлова и Михаил Ульянов.

Воспоминания о последних годах жизни Дейнеки, сопутствовавших моим детским годам, вызывали интерес и побуждали узнавать как можно больше об этом непростом человеке и необыкновенном художнике, о сложных перипетиях его судьбы и посмертной славе, которая поставила Дейнеку в ряды неоспоримых гениев. Полученное мною в детстве знание о сочетании приземленного и возвышенного, творческого и повседневного в биографии Дейнеки стало ключом к пониманию природы таланта этого мастера и его воплощения в Советской стране. Постоянные противоречия с виду успешного живописца в отношениях с властью и коллегами по цеху стали частью того внутреннего конфликта, что серьезно повлиял на творческую судьбу художника. Об этом я и постарался написать в этой книге, которую представляю на суд читателей.

В 1990 году Елена Павловна подарила нам мольберт Александра Александровича, стоявший в залитой солнцем летней мастерской Дейнеки на дачном участке в подмосковном Переделкине. В этой мастерской долгие годы после смерти художника в 1969 году сиротливо лежали бесхозные инструменты, модели скульптур, картины. Их создатель в то время словно выпал из истории отечественного искусства, да и вообще из нашей истории.

Александр Дейнека был, как известно, одной из знаковых фигур советского искусства, которое принято называть социалистическим реализмом. Но по иронии судьбы именно его, самого советского из представителей этого стиля, при жизни часто и охотно гнобили за формализм, хотя и не подвергали суровым репрессиям. При этом он неизменно получал самые лучшие в СССР заказы, никогда не жаловался на отсутствие денег и работы, чаще других выезжал за рубеж. Однако формальное признание в виде премий и наград, так тешивших самолюбие деятелей советского искусства, пришло к нему только в конце жизни: в 1963–1964 годах он стал народным художником СССР и получил Ленинскую премию, а о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда так и не узнал, потому что находился без сознания в больнице.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов на фоне бушевавшей перестройки, гласности и развала СССР Дейнеке, уже давно ушедшему из жизни, снова сполна досталось — уже за принадлежность к искусству соцреализма. Его если и вспоминали, то главным образом как тоталитарного художника, конъюнктурщика, преданно служившего режиму. Один из критиков даже задавался вопросом: «Имеет ли творчество Дейнеки значимость в контексте культуры ХХ века?» Конечно, столь абсурдные оценки могли ставиться только теми, кто не удосужился вникнуть в искусство мастера, чтобы понять всю глубину его художественного дарования. В условиях тотального ниспровержения всего, что связано с советским проектом, творения Дейнеки большого интереса не вызывали, а потому и особой ценности не представляли. И Елена Павловна просто дарила это богатство друзьям, раздавала всем желающим.

Сегодня это трудно себе представить: ведь по нынешним временам Александр Дейнека — самый дорогостоящий советский художник. В 2015 году, например, его картина «За занавеской» ушла на лондонском аукционе «MacDougall’s» почти за 3,5 миллиона долларов — рекордная сумма для произведений советского периода. Правда, как будет сказано дальше, эта картина, возможно, не принадлежит Дейнеке. Но у него достаточно и других полотен, где он предстает мастером тонкой и проникновенной чувственности. Этими работами он словно бросал вызов жестким идеологическим и эстетическим нормам соцреализма, которые к началу 1930-х годов стали приходить на смену относительной свободе 1920-х.

Такими неожиданными, дерзкими, порой противоречивыми, но неизменно талантливыми эскападами отмечен весь творческий путь художника. Время от времени он, тонкий колорист, виртуозный мастер рисунка, вдруг резко менял манеру письма и тематику своих произведений, а то и вовсе откладывал кисть и уходил в новые виды искусства. Современным зрителям кажется удивительным, как в одном художнике могли сочетаться столь разнообразные и многочисленные жанры и стили, как он мог одинаково талантливо работать в монументальной живописи, в технике мозаики и витража, в лирическом пейзаже и натюрморте, карикатуре и книжной иллюстрации, графике и скульптуре. Что двигало художником? Чем были вызваны эти метания? А может, это были и не метания вовсе, а желание лучше узнать и понять себя, раскрыть собственные возможности? Или к этому его подталкивали какие-то внешние события? Или внутренние мотивы? Как бы то ни было, но такое сочетание трудно найти в одном и том же художнике в искусстве ХХ века. Разгадать его загадку пытаются не только отечественные исследователи — свои монографии ему посвящают искусствоведы США, Великобритании и других стран. Историки искусства гоняются за любым листочком, любым обрывком бумаги, имеющими отношение к жизни и творчеству Александра Дейнеки, способными пролить на него новый свет…

Старый мольберт, подаренный его вдовой и хранившийся потом у нас на даче, отец передал в Курскую картинную галерею имени А. А. Дейнеки, и он украшал экспозицию, посвященную 120-летию со дня рождения мастера, которое широко отмечалось в 2019 году. К этой дате была приурочена и грандиозная выставка «Дейнека-Самохвалов» в петербургском Манеже. Для большинства зрителей, слышавших о Дейнеке только как о типичном представителе советского изобразительного искусства, встреча с ним стала настоящим открытием — и выдающегося мастера, и яркой, незаурядной личности.

* * *

Чтобы вникнуть в насыщенную событиями биографию Александра Дейнеки, кратко пройдемся по основным ее этапам. Он родился 8 (20) мая 1899 года в Курске в семье железнодорожного рабочего. Незадолго до Октябрьской революции окончил Харьковское художественное училище и с юношеским энтузиазмом бросился в жаркие будни новой жизни: работал фотографом в угрозыске, занимался оформлением агитпоездов, выпускал плакаты на злобу дня, был художником агитационного театра. А в 1919-м, надев красноармейскую гимнастерку, участвовал в обороне родного Курска от белогвардейцев. Но и в это время, не забывая о своем призвании, он возглавил художественную студию при Курском политуправлении РККА и местные «Окна РОСТА». Надо отдать должное его командирам: они заметили талантливого парня и после службы отправили его учиться в Москву, в знаменитый ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские) — учебное заведение нового формата, созданное в 1920 году в противовес «старорежимному» академическому искусству.

Для новичка-студента, уже имевшего за плечами некоторый профессиональный и жизненный опыт, ВХУТЕМАС стал не просто школой в буквальном смысле, где постигаются тайны мастерства. Для него, выходца из провинции, это были и школа человеческого общения, и настоящий университет знаний. Главным своим учителем и наставником здесь Дейнека считал прославленного художника, выдающегося мастера русской гравюры и книжного дизайна, сценографа и теоретика живописи Владимира Андреевича Фаворского. Его называли «человек-энциклопедия» и «педагог от Бога». На всю жизнь Александр Александрович сохранил сердечную память о том доме на Мясницкой, где в узкой длинной комнате учителя с железной кроватью, покрытой солдатским одеялом, вечерами собиралась молодежь, где кипели жаркие споры, строились громадные планы, зажигались будущие звезды. Уроки ВХУТЕМАСа стали тем фундаментом, на котором выросло мощное искусство Александра Дейнеки.

Неменьший след в его жизни оставило и другое знаковое событие, случившееся в годы учебы, — личное знакомство с Маяковским. С творчеством поэта-агитатора, горлана-главаря Дейнека был знаком и раньше. «Маяковский был со мною везде», — рассказывал он впоследствии своему ученику и другу Игорю Долгополову, бывшему в советские времена главным художником журнала «Огонек». Однажды в гостях у Елены Павловны мы встретились с Игорем Викторовичем и узнали, что он был не только почитателем и знатоком творчества Дейнеки, но и частенько делил с Сан Санычем застолья и бережно собирал его мимолетно брошенные фразы, рассказы, байки. Потом они сложились в книгу воспоминаний о художнике. Из нее — и история о Маяковском. «В ледяную стужу и в зной я, как и тысячи моих двадцатилетних сверстников, протопал с боями по полям России под „Левый марш“ Маяковского, — рассказывал Дейнека. — Я носил с собою в кармане гимнастерки вырезки с его стихами из газет и журналов. Это были затрепанные, засаленные клочки бумаги. Но я сохранил их и берегу до сих пор с нежностью, как самое дорогое… Помню, как в Курске я и мои друзья выпускали свои первые „Окна РОСТА“, пользуясь стихотворными подписями Маяковского… Его слова, чеканные, звонкие, заставляли нас напрягать наши кисти и карандаши, быть более меткими и острыми. Нам пришлось на ходу переучиваться и забывать провинциальные приемы. Это была большая школа»[1].

У поэта и художника было много общего, питавшего их духовную близость. И главное — особое оптимистическое мироощущение, основанное на искренней вере в идеи революции и социализма. В плакатах и полотнах Дейнеки той поры, как и в стихах Маяковского, мы и сегодня явственно слышим пульс эпохи. Не случайно спустя годы Дейнека назовет себя «учеником Маяковского во всем том, что касается ритма, остроты и чувства цвета времени». А самого Дейнеку назовут Маяковским в живописи. Эту необыкновенную художественную чуткость, умение улавливать то, что востребовано, и находить для его воплощения подходящий изобразительный язык признавали за мастером все его коллеги — и друзья, и недруги. Данью памяти любимому поэту и человеку, клятвой верности их общим идеалам станет целая серия его полотен, написанных в разные годы: «Левый марш» (1941) — одна из лучших картин художника, навеянная одноименным стихотворением Маяковского, которое он очень любил, «Маяковский в РОСТА» (1941), «Стихи Маяковского» (1955). И, конечно, знаменитые мозаики, украшающие станцию московского метро, которая носит имя пролетарского поэта.

В 1925 году вместе с другими выпускниками ВХУТЕМАСа Дейнека основывает Общество станковистов (ОСТ) — самое прогрессивное художественное объединение 1920-х годов. Своей главной целью оно ставило изображение «примет XX столетия», рассказ о достижениях советской власти в разных областях: промышленном производстве, индустриализации, жизни современного города, физкультуре и спорте. Дейнека увлеченно принимается за работу, ездит по стране в поисках новых сюжетов и героев. Так в его полотнах появляются шахтеры, строители, женщины-пролетарки, спортсмены — молодые, энергичные, уверенные в себе люди.

Экспериментируя, Дейнека вводит в живописные полотна элементы графики, хорошо освоенной во ВХУТЕМАСе, ничуть не заботясь о психологической разработке образов. Поэтому его персонажи кажутся одинаковыми, стереотипными, легко узнаваемыми. Да и названия произведений звучат сугубо информативно: «В Донбассе» (1925), «Перед спуском в шахту», «На стройке новых цехов», «Лыжники» (1926), «Текстильщицы» (1927). Однако передать саму динамику того бурного времени Дейнеке удалось вполне. Много лет спустя его однокашник и друг, выдающийся живописец Юрий Пименов, скажет: «Когда мы смотрим ранние, первые картины Дейнеки, молодость нашего государства и молодость нашего поколения стоят перед глазами». Программной работой той поры стала для мастера картина «Оборона Петрограда» (1928) — первое монументальное дейнековское полотно и первая советская подлинно историко-революционная картина — одно из главных творений мастера. Всю жизнь художник будет называть его «своей любимой вещью».

Конечно, молодой художник был замечен властью и охотно привлекался к решению ее пропагандистских задач. Пройдет, однако, совсем немного времени, и новое творческое объединение РАПХ (Российская ассоциация пролетарских художников) будет упрекать Дейнеку за неизжитые недостатки стиля ОСТа, за обилие «безыдейной» спортивной тематики, за формализм и индивидуализм. С тех пор критика, часто нелицеприятная, будет постоянно сопровождать мастера. Но в каком бы положении Дейнека ни находился, каким бы разносам ни подвергался, он всегда продолжал работать как художник, стремившийся воплощать принципы, усвоенные во ВХУТЕМАСе, и на родине, и во время командировок в США и Европу, где он знакомился с искусством мастеров эпохи Возрождения и с творчеством современников. Неустанная и неутомимая работа, выражавшаяся в постоянном поиске (и очень часто это был поиск именно формы), стала наиболее характерной частью художественной биографии Дейнеки, независимо от того, что ему приписывали или приписывают.

Очередной вехой в творчестве Александра Дейнеки можно считать 1932 год. Этим годом датируется одна из самых значительных его картин — «Мать». Со временем дейнековский образ женщины с ребенком на руках — советский вариант Мадонны — по праву вошел в мировую галерею его классических изображений. В эти годы кисть художника становится более мягкой, более теплой и трепетной. Персонажи его картин — «Купающиеся девушки», например, или «Портрет девушки с книгой» — лишаются нарочитой угловатости, свойственной конструктивистам; в них просто невозможно узнать автора авангардных, кубистских работ 1920-х годов — «Кабаре», «Театр», «Автопортрет». Это был совсем другой, незнакомый Дейнека. В это время художник снова соединяет две свои давние страсти — живопись и технику — и пишет картины на тему авиации. В их ряду и монументальное полотно «Никитка — первый русский летун», и настоящий шедевр «Будущие летчики» — одно из самых романтичных произведений Дейнеки. И снова шквал противоречивых мнений: одни считали, что автор воспевает боевой дух советской авиации, другие уже в наши дни упрекали его за снижение пафоса и даже за гомоэротизм.

Дейнека понимал, что плохо вписывается в господствовавшую сталинскую стилистику, и чем больше проходило времени, тем больше оплеух от коллег по цеху он получал в глаза и за глаза. Отчасти это объяснялось и тем, что он за словом в карман не лез, умел задираться и портить отношения с влиятельными людьми, наивно считая, что собственный талант откроет ему все пути. Это неумение потакать чужим вкусам и требованиям не только заставляло его менять стиль, усвоенный в 1920-е годы, искать новые формы выражения, но и неизбежно отражалось на душевном и психологическом состоянии, о чем часто тихо рассказывала Елена Павловна уже после смерти художника.

Он был совершенно не искушен в интригах и кознях, которые плели его коллеги, приближенные к властным структурам и лично к Сталину и весьма сведущие в настроениях и вкусах вождя. Хотя и сам он несколько раз занимал высокие административные должности: был членом президиума Академии художеств СССР, ее вице-президентом, академиком-секретарем, директором Московского института прикладного и декоративного искусства (МИПИДИ), но всегда ощутимо выбивался из руководящей элиты. Отчасти из-за того, что многие годы оставался беспартийным. Его гораздо больше интересовали художественные задачи, чем официальные настроения и ветры, дующие из Кремля. Правда, и он временами любил похорохориться на эту тему — например, заявить, что ему по силам снять с должности Хрущева. (Об этом вспоминал его водитель. Возможно, высказывание было сделано в состоянии подпития, что с художником в последние годы случалось часто.)

Дейнека ставил художественное выше сиюминутного, энергично работал, постоянно осваивая новые области искусства. А потому раздражал коллег-соцреалистов своими новаторскими поисками. Многие его ученики считали, что он единолично «замахнулся на создание большого советского стиля в искусстве». Такой стиль в итоге был создан, но усилиями многих творцов, а главное — под неусыпным контролем жрецов коммунистической религии, которому Дейнека всячески противился (даже в партию он вступил только в конце жизни). Необходимость подстраиваться под господствующий стиль претила ему как личности. Это особенно бросается в глаза, когда видишь его попытки каким-то образом принять и правила игры, и критику в свой адрес.

* * *

В 1936 году, когда с большим успехом прошла первая персональная выставка Дейнеки, он посчитал себя раз и навсегда признанным мастером. Тем неожиданнее и больнее были посыпавшиеся на него вскоре обвинения в формализме. «Так не бывает! — горячился он. — Еще вчера признанный художник, а сегодня мазилка!» Старт кампании по борьбе с формализмом дала небезызвестная статья «Сумбур вместо музыки», опубликованная в «Правде» 28 января 1936 года. Подвергнув грубому разносу оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», она открыла шлюз для разоблачительных публикаций о формализме не только в музыке, но и в изобразительном искусстве, литературе, архитектуре. «Влиянию формализма в советской живописи поддаются иногда и художники, творчество которых нельзя назвать формалистическим. Примерами могут служить некоторые произведения С. Герасимова и А. Дейнеки», — писал критик П. Лебедев в журнале «Под знаменем марксизма» (№ 6, 1936), который добрался наконец-то до двух еще недавно неприкасаемых художников.

Не добавляла оптимизма и история с панно «По сталинскому пути. Стахановцы», задуманным как гимн новому человеку, строящему счастливую жизнь в счастливой стране. Среди художников ходил слух, будто Сталин, увидев его, проронил: «А это что за фашиствующие молодчики?» Панно было создано незадолго до начала Великой Отечественной войны, в 1939-м, когда по Европе уже разгуливала коричневая чума. Удивительно, что после такой оценки не последовала, как обычно, суровая кара. Дело ограничилось тем, что вплоть до войны Дейнека не получал серьезных заказов, а за роспись плафона «Бег красноармейцев» в московском Театре Красной армии ему так и не выплатили гонорар: работа не была принята правительственной комиссией.

Этот эпизод нанес Дейнеке душевную травму, от которой он не мог оправиться до конца жизни, и даже заставил в послевоенные годы изменить свою творческую стилистику. Вполне возможно, что история эта была искусно разыграна, чтобы вызвать сталинское неудовольствие — позже нечто подобное было проделано на легендарной выставке в Манеже с другим советским руководителем, Никитой Хрущевым, который обрушился на художников-авангардистов студии «Новая реальность».

В перестроечные годы тот давний эпизод даже дал критикам повод окрестить живописца чуть ли не фашистским тоталитарным художником. «Параллели с фашистским искусством у Дейнеки более очевидны, чем у любого другого художника, если не считать ряда скульптурных работ Манизера», — писала искусствовед Марина Гуляева. «Герой Дейнеки определяем как „истинный ариец“», — утверждала она, видимо, знакомая с фашистским искусством исключительно по фильму «Семнадцать мгновений весны». «Неукротимые защитники Севастополя могут показаться идеальным воплощением арийского духа», — вторил ей другой искусствовед, Андрей Ковалев, добавляя, что Дейнека «вполне мог украсить собой ряды художников Третьего рейха или муссолиниевской Италии». Правда, он тут же оговаривался: «Масштаб таланта просто несопоставим: идеальные фигуры физкультурников в исполнении Дейнеки выглядят гораздо более „римскими“, нежели всё искусство фашистской Италии, вместе взятое». В отличие от «классиков Третьего рейха» Лени Рифеншталь и Арно Брекера, говорит наш критик, Дейнека «нашел почти абсолютную форму соотношения личностного и коллективного, общего и частного».

В наши дни, когда на русском языке изданы монографии, посвященные искусству Третьего рейха и муссолиниевской Италии, когда мною защищена диссертация, подробно разбирающая творчество любимого скульптора Гитлера Арно Брекера, становится очевидно, что при всех своих достоинствах мастера тоталитарного искусства, официальные художники нацистской Германии, значительно уступали Александру Дейнеке по многим позициям. Ни один из немцев не мог тягаться с ним в масштабности, разносторонности, способности к новаторству. Никто не мог быть живописцем, монументалистом, графиком и скульптором одновременно, демонстрируя талант истинного «человека Возрождения». Нельзя не согласиться с искусствоведом Михаилом Лазаревым, назвавшим Дейнеку «художником универсального дарования», «уникальной фигурой русской художественной культуры ХХ столетия, активным участником ее драматических коллизий».

И еще одна немаловажная деталь. Примечательно, что Дейнека почти никогда не рисовал вождей. Он, правда, сделал портрет Сталина, изобразив его вместе с соратниками (картина известна только в черно-белой репродукции, оригинал исчез), и единственный раз написал Ленина на прогулке с детьми. Эта иллюстрация мифа о самом человечном человеке, картина, далекая от советской официальщины и парадности, была написана в 1938 году в разгар политических репрессий сталинского времени. Советскую идеологию Дейнека, в отличие от многих официальных художников того времени, представляет удивительно романтично и человечно. А главное, делает это привлекательно и высокохудожественно. Никто в советском искусстве не мог сравниться с ним в передаче оптимизма, больших ожиданий и надежд в такой оригинальной, нешаблонной форме. Именно Дейнека, по мнению уже упомянутого Андрея Ковалева, стал той фигурой, которая узаконила начатый в 1960-е годы процесс избавления советского искусства от гнета мертвящего официоза.

И вместе с тем, с позиций сегодняшнего дня, когда мы очень многое знаем о сталинском времени и о Большом терроре, который сопутствовал «Маршу энтузиастов», полотнам и плакатам Дейнеки, невольно задаешься вопросом: как на фоне массовой нищеты, коммуналок и «всенародной неустроенности», по определению Михаила Лазарева, создавались утопические, жизнеутверждающие творения мастера? Исследователь объяснял: «Художник путал страшную нужду и подвиг, изображая женщин, волокущих неподъемные тачки и вынужденных с радостными улыбками выполнять тяжелые работы на стройке новых цехов»[2].

Действительно, романтическое двоемыслие Дейнеки иногда трудно понять. Он не мог не знать о преследованиях коллег-художников, о репрессиях против них. По данным Сахаровского центра, число репрессированных художников, искусствоведов и музейных работников в период Большого террора превышает 400 человек. По сфабрикованному обвинению в участии в «фашистском заговоре латышских националистов» был расстрелян хорошо знакомый Дейнеке еще по ВХУТЕМАСу плакатист Густав Клуцис, создававший просталинские агитационные материалы. Та же участь в 1938 году постигла талантливого живописца Александра Древина, обвиненного в контрреволюционной деятельности. Все знали — истинная причина заключалась в его активном сопротивлении методу социалистического реализма, господствующему в советском искусстве. В 1956 и 1957 годах оба были реабилитированы, а в 2019-м по моей инициативе Александру Древину была установлена памятная табличка «Последний адрес» на бывшем здании ВХУТЕМАСа, куда в 1920 году художник был приглашен на работу в качестве профессора и где вплоть до закрытия института в 1930-м оставался руководителем мастерских.

* * *

Один из самых высоких подъемов в творчестве Александра Дейнеки приходится на годы Великой Отечественной войны. Он делает агитационные плакаты для «Окон ТАСС», вместе со своим другом Георгием Нисским выезжает на фронт. Блокноты полнятся эскизами будущих произведений, тех прекрасных работ, в которых с большой силой художественного обобщения раскрываются события того страшного и героического времени. Первой в этом ряду уже в 1941 году будет картина, ставшая хрестоматийной, — «Окраина Москвы. Ноябрь 1941 года». Год спустя появится знаменитое полотно «Оборона Севастополя» — великий гимн мужеству и силе человеческого духа. Потом были «Сбитый ас» и множество других картин, воссоздающих трагически-суровые военные будни и пронизанных верой в нашу победу. Это не вяжется с мнением иных искусствоведов, утверждавших, что поездки Дейнеки на фронт стали для него огромной травмой, привели к растерянности перед жестокой и неприглядной реальностью военных будней, что художник утратил былую живость линий и кажется беспомощным перед лицом страшной действительности. Что это — творческая слепота, заведомое желание не видеть достижений коллеги или элементарная обывательская зависть?

Но вот перед чем Дейнека действительно чувствовал себя растерянным и беспомощным, так это перед той травлей за формализм, которой с середины 1930-х годов постоянно подвергался его любимый учитель Владимир Андреевич Фаворский, объявленный даже «главой формализма в графике». Оголтелые обвинения и нападки особенно усилились после войны, в 1948 году, и нанесли Дейнеке тяжелую душевную травму, как и закрытие Московского института прикладного и декоративного искусства, который он возглавлял. Вот тогда и начал постепенно угасать его былой восторг от поэтики конницы, будущих пилотов и дальних перелетов Чкалова и Байдукова, о чем он когда-то так вдохновенно рассказывал. Внутреннее убежище как живописец Дейнека теперь искал в натюрмортах и «нюшках» (обнаженной женской натуре), которые продолжал писать с нескрываемым удовольствием.

Дейнека, конечно, был сложной, рефлексирующей, мятущейся личностью. Очень точную характеристику ему дал доктор искусствоведения Андрей Дмитриевич Чегодаев, вспоминавший: «Он был человек нежный и тонкий, застенчивый и легкоранимый, не склонный к романтическим словам, но, по существу, романтик, человек, мыслящий большими категориями и понятиями и в то же время умевший замыкаться в самой камерной лирике»[3]. И еще — он мог сказать кистью то, что не мог выразить словами. Не будь он таким, вряд ли появился бы в то время его знаменитый «Автопортрет», совершенно неожиданный для манеры и стиля Дейнеки. Многие восприняли его как образчик самолюбования и самовлюбленности мастера. Думаю, что этот автопортрет в халате, сделанный после того, как Дейнека был вынужден покинуть созданный им Московский институт прикладного и декоративного искусства в ответ на преследование Фаворского, своего рода знак и вызов его оппонентам и гонителям: «Врешь, не возьмешь!» Художница Екатерина Зернова, хорошая знакомая Дейнеки и его коллега по МИПИДИ, писала об этом автопортрете, что на нем художник совершенно непохож на себя.

В те годы он сохраняет фантастическую работоспособность, всегда поражавшую коллег, но не спешит расширять границы своего творчества, как это бывало прежде. Он возвращается к старым, проверенным темам — трудовые будни, спорт, духовно и физически здоровая натура. Но что-то ушло с его полотен — это «что-то» чутко уловил Андрей Ковалев. «В 1950-х годах из столь любимой Дейнекой „спортивной и молодежной тематики“ стала выветриваться былая витальность», — с огорчением отмечал он.

Действительно, произведения, выходившие из-под кисти Дейнеки в этот период, всё больше принимали черты стандартной советской стилистики, утвержденной шаблонами художественных советов. Мастер, очевидно, почувствовал это далеко не лучшее изменение в себе и резко поменял курс — ушел в скульптуру и в монументальное искусство. И вышел победителем: его мозаики для фойе актового зала Московского университета, монументальная галерея портретов великих ученых для того же МГУ, украшение фойе Дворца съездов в Московском Кремле (ныне Государственный Кремлевский дворец) давно признаны классикой жанра и по праву вошли во все учебники по истории мировой архитектуры.

И всё же в последние годы жизни художник был чрезвычайно недоволен собой, часто впадал в депрессию, от которой находил единственное лекарство — алкоголь. В нем трудно было узнать того Дейнеку, который пружинистой походкой входил на кафедру МИПИДИ или знаменитой академии имени В. И. Сурикова и немедленно оказывался в центре внимания студентов. Не такой уж, в сущности, старый человек (ему было 65 лет), он испытывал усталость от пережитого и какое-то вялое безразличие ко всему. Он тосковал по утраченной юности и наблюдал, как в жизнь стремительно приходят новые молодые люди — писатели, художники, поэты, «шестидесятники», как их потом назовут. Они напоминали ему собственную яркую, звонкую юность с ее ожиданиями и надеждами. Разлитая в воздухе атмосфера «оттепели» не могла, конечно, не повлиять на Дейнеку и его художественные поиски. Однако все видели, да и сам он прекрасно понимал: притупилась острота взгляда, нет уже той свежести чувств и восприятия нового. Нет жажды творчества.

В мае 1969 года широко отмечалось семидесятилетие Александра Дейнеки. А через несколько дней, 12 июня, его не стало…

* * *

Нет, наверное, другого советского художника, чья биография и творческий путь были бы описаны так подробно. В разные годы, еще при жизни Дейнеки, публиковались посвященные ему альбомы и каталоги его работ. Была издана и его собственная книга «Из моей рабочей практики». Кстати, Дейнека оставил огромное письменное наследие, свидетельствующее и о его литературном даровании. Скрупулезнейший анализ творчества мастера провел искусствовед Владимир Петрович Сысоев, автор нескольких книг о Дейнеке и составитель двухтомника «Жизнь, искусство, время», куда включены почти все работы художника, его статьи, размышления об искусстве и о коллегах. Личная жизнь мастера воссоздана в книге Ирины Ненарокомовой «Люблю большие планы…» на основе переписки художника с Серафимой Лычевой. Наконец, в 2010-е годы, когда интерес к советскому искусству, а с ним и к личности Дейнеки начал бурно расти, компанией «Интеррос» был выпущен трехтомник, в котором жизнь художника прослеживалась чуть ли не по дням с хронологической точностью.

И тем не менее еще остается много загадок.

Почему самый одаренный советский художник практически не работал над образами вождей? Почему самые сильные произведения, воспевающие советский строй и счастливую жизнь в Стране Советов, Дейнека создает в страшные годы сталинских репрессий? Почему он, один из столпов социалистического реализма, ни разу не был отмечен самой престижной в свое время наградой — Сталинской премией, хотя выдвигался на нее? Почему картина «Оборона Севастополя», созданная в 1942 году и ставшая символом сопротивления советского народа захватчикам, не получила одобрения коллег и власти? Почему мастер, в свое время причисленный к формалистам, избежал репрессий, обычно сопровождавших подобные обвинения, чаще других выезжал за рубеж, получал самые престижные и дорогие заказы? Почему живописец, всю жизнь пропагандировавший своим творчеством спорт и здоровый образ жизни, умер от пьянства? Почему формальное признание в виде премий и наград пришло Дейнеке только к концу жизни? Почему потребовалось почти двадцать лет после кончины художника, чтобы установить памятник на его могиле на Новодевичьем кладбище?

Ответы на эти и многие другие вопросы должна дать эта книга. В работе над ней бесценную помощь мне оказал мой отец Герман Вячеславович Черёмушкин, который поначалу скептически отнесся к идее ее создания, справедливо считая, что о художнике уже написаны многие тома исследований, но потом поделился своими воспоминаниями и предоставил важные материалы. Очень существенную помощь в подборе и поиске документов оказали доктор исторических наук Владимир Невежин и кандидат исторических наук Леонид Максименков, с которыми я познакомился благодаря Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI) под руководством Геннадия Бордюгова. Как редактор и великолепный специалист важную помощь оказала многоопытная Елена Борисовна Бернаскони — моя бывшая коллега по еженедельнику «Эхо планеты» и сотрудник редакции культуры ТАСС, которая встречала А. А. Дейнеку на своем профессиональном пути.

Удивительной оказалась случайная встреча в Российской государственной библиотеке в Москве в августе 2019 года с американской исследовательницей творчества Дейнеки Кристиной Киаэр, которая дала мне ряд ценных советов и подсказала малоизвестные источники о жизни художника.

Должен упомянуть и Отдел рукописей Третьяковской галереи, доступ в который мне был предоставлен с разрешения директора галереи Зельфиры Трегуловой. Ряд ценных советов дала Елена Воронович — ведущий специалист по творчеству Дейнеки в Третьяковской галерее. Трудно переоценить помощь при сборе материалов директора Курской картинной галереи Игоря Припачкина и ее сотрудников, поделившихся со мной воспоминаниями о пребывании художника в родном городе в 1966 году. Кстати, сам Игорь Александрович убежден, что каждый новый взгляд зрителя на картины Дейнеки позволяет открывать в нем что-то новое. Не зря в галерее зрителям предлагают бинокли, чтобы повнимательнее рассмотреть каждый мазок художника, каждый фрагмент его удивительных картин. А за ними — сложный, многоликий, светлый мир Мастера.

И еще: в 1989 году друзья, ученики, поклонники и родственники Александра Александровича Дейнеки собрались на Новодевичьем кладбище в Москве, чтобы после двадцатилетних проволочек открыть наконец памятник на его могиле. На церемонию пришли автор памятника, народный художник России Александр Иулианович Рукавишников, вдова художника Елена Павловна, его любимый студент, знаменитый мастер живописи Таир Салахов, водитель Дейнеки Владимир Галайко и мы с отцом. Создатель гранитного портрета-монумента изобразил художника в минуту отдыха, но во всем его облике нет беззаботности отдыхающего человека. Напротив: в его крепкой фигуре, в сильных руках, тяжело опущенных на колени, в суровом взгляде исподлобья чувствуются напряжение и тревога. Словно сам художник пытается найти ответы на те вопросы, которые сегодня волнуют его потомков — наших современников.

Глава вторая

Кубизм на курских ухабах

Гудки паровозов, стук вагонных колес, стремительные поезда, несущие пассажиров из Москвы в Крым и обратно по просторам Курской губернии, сопровождали Сашу с детства. Бывало, уже став взрослым, он закрывал глаза и вновь переживал те давние ощущения, что, оказывается, навсегда сохранились в тайниках его души. Он явственно видел, как мальчишкой завороженно следил за быстрым мельканием окон, по ту сторону которых шла таинственная, влекущая к себе жизнь, с каким-то особым удовольствием вдыхал острый запах машинного масла и паровозного дыма, и воображение рисовало ему необыкновенные картины. Тогда, в детстве, он представлял, как где-то особые, умные люди создавали это летящее по рельсам железное чудо, управлять которым могут только крепкие и красивые силачи. Ему не терпелось выразить свои впечатления на бумаге. Он спешно брался за карандаш и искренне радовался, когда из-под его руки выходил рисунок — точно такой, как подсказали его воображение и мечта. Так в совсем юном подростке дружески уживались две страсти — тяга к технике и живописи. Вторая, как показала жизнь, оказалась сильнее.

Александр Дейнека родился в старинном Курске, некогда возникшем среди крутых живописных холмов Среднерусской возвышенности, на месте слияния рек Тускарь и Кур, что придавало ему особое очарование. Речка Кур дала название будущему городу. Сегодня от нее осталось только название — одетая в трубу, она упрятана под землю. Снесен и дом на улице Чулкова гора, где родился будущий художник. На его месте выросло внушительное здание современного института.

Саша был первенцем в многодетной семье, где вслед за ним появилось еще трое малышей: Анна (1901–1981), Петр (1903–1969) и скончавшийся в младенчестве Николай. Примечательно, что в городских метрических записях фамилия семейства неоднократно пишется Дейнеко, и именно так много лет спустя сам живописец указывал в анкете фамилию отца, в частности, при вступлении в Союз художников. На просторах бывшей Российской империи, особенно в ее юго-западной части, эту фамилию можно встретить довольно часто. Существуют разные варианты ее написания — Дайнеко, Дейнекин, Дейниченко. В Курске, который примыкает к нынешним границам России с Украиной, эта фамилия особенно распространена. Она считается украинской, но и в Польше, в районах, граничащих с Белоруссией, есть целая деревня Ганна, где живет много Дайнек.

История происхождения этой фамилии довольно любопытна. «Дейнеками» в Запорожском казачьем войске называли новоявленных казаков, а также неказачье население, воюющее на стороне (или в составе) казачьего войска («показаченное крестьянство»). Обычно эти люди были вооружены «де-не-як» — «абы как»: рогатинами, палками, дубинками, цепами. Вот от этого «де-не-як» и пошли Дейнеки. Кстати, похожее слово есть и в турецком языке: «değnek» — палка, дубинка.

Осенью — зимой 1657 года на Полтавщине произошло восстание дейнеков. На территории Полтавского казачьего полка из них был сформирован целый полк под командой полковника Ивана Донца. Повстанцы требовали права на свободное изготовление водки (самогоноварение) и права избирать гетмана на «Черной раде». Народным движением воспользовалась оппозиция гетману Ивану Выговскому: дейнеки присоединились к восстанию Я. Барабаша и М. Пушкаря против Выговского и его ориентации на союз с Речью Посполитой. Попытки Выговского примириться с мятежниками завершились неудачей, и тогда гетман сказал: «Усмирю мечом своевольников». С помощью поляков он подавил восстание. Дейнеки после этого почти не упоминаются — видимо, мстительный гетман позаботился о ликвидации их полка.

Впоследствии Сан Саныч азартно, как и всё, что он делал, изучал историю фамилии, которую прославил своим искусством. Любопытно, что даже в Библиотеке Конгресса США можно встретить книги, написанные авторами по фамилии Дейнека. Это, например, Питер Дейнека — миссионер, находившийся в России в 1930-е годы, — и Анита Дейнека, историк и исследователь.

* * *

В архиве Третьяковской галереи хранятся два интересных документа, связанных с биографией Александра Дейнеки. Один — выписка из метрической книги Рождество-Богородицкой церкви села Гоголевка Суджанского уезда Курской губернии с именами младенцев, родившихся в 1872 году. Она свидетельствует о крещении Александра, сына Филарета Дейнеко — будущего отца художника. Второй — тоже выписка из метрической книги той же церкви, но датированная двадцатью шестью годами позже. В ней в части «О бракосочетавшихся в тысяча восемьсот девяноста восьмом году» под номером 20 значится, что «11 сентября повенчанный запасный рядовой из крестьян Суджанского уезда Замостянской волости села Ивановки Александр Филаретович Дейнека, православный, первым браком женат на вдове по первом браке Курской мещанке Марфе Никитичне Панкратовой, православной, 28 сентября». Церковный брак своими подписями удостоверили священник И. Лавров, диакон Лука Потапов, псаломщик Будяков. Скрепила эти подписи марка, датированная 25 января 1899 года.

«Запасный рядовой из крестьян» Александр Филаретович Дейнека (1872–1927), вскоре после женитьбы ставший отцом будущего художника, был человеком, как говорится, положительным — основательным, серьезным и грамотным. Ему удалось получить непростую профессию железнодорожника, которая в России считалась одной из самых престижных. В год рождения сын он работал составителем поездов службы движения станции Курск II. В пору детства и отрочества Александра Дейнеки Курск был большой узловой железнодорожной станцией и крупным промышленным центром. Этот статус город закрепил за собой во второй половине XIX века, когда император Александр II, возвращаясь из Крыма, специальным поездом отправился из Курска в Москву. Это случилось 30 сентября 1868 года. Именно эта дата считается днем рождения железной дороги Москва — Курск, одной из первых в России.

Десять лет спустя от станции Курск, находившейся в Ямской слободе (сейчас это часть Железнодорожного округа Курска), была отведена железнодорожная ветка в центр города. Там 6 июня 1878 года на улице Херсонской (ныне улица Дзержинского) была торжественно открыта пассажирская и товарная станция Город Курск (Курск II), откуда начиналось движение по курской городской ветке. Курск был одним из немногих городов, в котором существовало внутригородское железнодорожное сообщение. Там же был построен городской вокзал — «пассажирский дом», получивший название Курск II. Там-то и служил отец маленького Саши. Старое здание вокзала, украшавшее город, к сожалению, не сохранилось: оно, как и многие здания старого Курска, было разрушено немецкой авиацией во время Великой Отечественной войны летом 1943 года.

Работа на железной дороге позволяла главе семейства Дейнеко неплохо содержать семью и отнюдь не бедствовать. Да и мать, Марфа Никитична Панкратова (1870–1942), была, как считали куряне, женщиной непростой. Она происходила из зажиточной семьи, о чем, кстати, ее старший сын предпочитал не упоминать в советское время. Во всяком случае, если судить по ее дореволюционным фотографиям, одевалась она не как обычная прачка, что было ее профессией. Так что будущий художник рос в атмосфере простой, крепкой, трудолюбивой семьи, где все были заняты своим делом.

Курск — старинный город, впервые упоминающийся в летописи под 1032 годом, а основанный, стало быть, еще раньше. Разрушенный татаро-монголами, он был захвачен Литвой, вернулся в состав Руси в 1508 году и долго был важной крепостью на западных русских рубежах. В XVIII веке он сменил оборонное значение на торгово-промышленное: здесь находилось множество кожевенных и других предприятий, проходила многолюдная Коренская ярмарка. Двести лет назад Петр Сумароков писал о Курске: «Город пространен, имеет довольное количество хороших каменных домов, и святые храмы, по великой к вере привязанности жителей, украшены внешним и внутренним великолепием, между коими Сергиевская церковь все прочие в том превосходит. В мужеском монастыре находится явившийся из давних лет образ Знамения Богородицы, которому почти беспрестанные отправляются молебствия, и не проходит ни единого дня, чтоб оный не поднимаем был к обитателям».

Конечно, с тех времен до появления на свет Саши Дейнеки город сильно изменился, но сохранился его живописный вид, и будущий художник застал еще плодовые сады, шумевшие по береговым склонам реки Тускари, и любовался храмами с золотыми куполами, не все из которых пережили впоследствии тот советский атеизм, к насаждению которого в свое время приложил руку и Александр Дейнека. Самым большим из храмов был Знаменский собор, карандашный набросок которого Дейнека исполнил в 1924 году, точно передав его красоту, архитектурные особенности и пропорции. Художник часто рисовал знаменитый собор, восхищаясь умением и искусством старых мастеров и зодчих.

В конце XIX века Курск процветал, особенно на фоне других провинциальных русских городов, а по некоторым показателям обгонял даже столицу. Так, в 1898 году здесь, к гордости курян, раньше, чем в столичном Санкт-Петербурге и Москве, было открыто трамвайное движение. В Белокаменной, как известно, электрический трамвай появился лишь год спустя, а в городе на Неве и вовсе в 1907 году. В Курске специально для новой технической новинки была построена электростанция, которая использовалась также и для освещения города. В это же время начала бурно развиваться и промышленность, в том числе тяжелая. Это было связано с изучением и освоением самого богатого на Земле железорудного бассейна, вошедшего в историю под названием Курская магнитная аномалия. В стране была хорошо известна продукция чугунолитейного завода О. К. Мартенса, основанного в 1875 году, медно-литейного завода Ф. П. Степанова, завода сельскохозяйственных машин, гильзовых фабрик «Модельн» и «Работник».

Набирало силу и купечество. Новой приметой города стали броские вывески с именами купцов и названиями товаров, которыми они торговали. Нарасхват шла продукция с марками «Шоколадная и конфектная фабрика г-на Новосильцова», пивоваренных заводов «Подгорный» и «Вильм» и искусственных минеральных вод, дрожжевого завода Ф. И. Печке, табачной фабрики Н. А. Лавровой, сапожной фабрики братьев Евдокимовых. По данным «Памятной книжки Курской губернии» за 1890 год, в городе насчитывалось 93 предприятия (в их число входили и небольшие фабрики и заводы), восемь банковских и кредитных учреждений.

Особенно плотно была застроена торговыми помещениями Красная площадь. Вокруг нее в каменных зданиях разместилось 40 магазинов и лавок. На самой площади было построено 220 деревянных торговых павильонов, в которых всегда кипела жизнь, было многолюдно и шумно. Здесь обменивались городскими новостями, горячо обсуждали важные события, последние слухи и сплетни. Но детвору это, разумеется, не интересовало. Куда больше ее привлекало содержание магазинчиков и лавок, где продавались знаменитые сладости, которые принесли дореволюционному Курску громкую славу. В настоящий праздник в семействе Дейнек, как, впрочем, и в домах других курян, превращались чаепития с вкусными конфетами, которые выпускали местные «конфектные» фабрики «Восторг», «Эсперанс», «Унион». Как традиционно водилось в радушных русских семьях, чаще всего их выставляли на стол, когда в доме бывали гости. Да и приходить с пустыми руками было не принято. А что может быть лучше гостинца, чем сладкое лакомство, особенно когда идешь в дом, где есть дети? Сколько лет прошло, а художник помнил чудесный вкус и аромат конфет «Вишня», «Апельсин», «Клубника», «Виктория» марки «Эсперанс». К слову, продукция этой фабрики была удостоена медалей Всемирной выставки в Брюсселе 1897 года и Парижской выставки 1900 года и пользовалась спросом даже в Европе. Ну а для Сан Саныча эти воспоминания были как привет из детства.

* * *

О родном городе будущий художник многое знал по рассказам взрослых. Как о каком-то чуде вспоминали они об открывшихся здесь еще до его рождения кинотеатрах «Иллюзион», «Мираж», «Гигант». Их называли по-разному: «живые картины», электротеатр, биоскоп. Курск, как оказалось, был первым провинциальным городом, где появилось это волшебное синема. Примечательно, что один из первых залов, предназначенных для демонстрации «фильм», возник на железнодорожном узле на улице Генеральной (ныне Александра Невского), который сам по себе был олицетворением прогресса. Так что куряне уже в конце XIX века в числе первых в России не только стали ездить на электрическом трамвае, но всего через полтора года после великого изобретения братьев Люмьер (1895) и через год после первых киносеансов в Петербурге и Москве познакомились с немым кино. Газета «Курские губернские ведомости» 16 мая 1897 года сообщила «о больших представлениях аппарата братьев Люмьер в помещении театра». (К слову, в бытность молодого Дейнеки в городе действовало пять театров, в том числе два фундаментальных — зимних.) Это был первый киносеанс в Курске в здании, где позднее разместился кинотеатр имени Щепкина.

Новое зрелище так понравилось курянам, что уже в начале XX века строительное управление Курской городской управы завалили прошениями на переоборудование или постройку зданий специально для кинематографа. В 1913 году — и это Саша хорошо помнил — в городе открылся биоскоп «Гигант», который в газетных рекламах преподносился как «грандиозный электротеатр». В нем действительно были самое современное оборудование, большой зал и даже духовой оркестр, который играл в фойе перед киносеансами.

Даже в годы Первой мировой войны электротеатры Курска не закрывали двери. В городе не хватало топлива, снизилась выработка электрической энергии, к ночи улицы погружались во тьму, и только фасады зданий кинематографов сияли яркими огнями. Когда их владельцев стали ограничивать в электроэнергии, разрешая проводить сеансы лишь в вечернее время, некоторые начали обзаводиться собственными электрическими установками. И горожане, переживавшие невзгоды военного времени, с жадностью набрасывались на иностранные и отечественные киноленты, которые хотя бы ненадолго погружали людей в сказочный мир грез.

А летом кинематографические сеансы устраивались в городских парках. О парках взрослые рассказывали Саше с каким-то особым восторгом. Например, о чудесном парке, известном под названием Лазаретный сад, который когда-то возник близ небольшой больнички — отсюда и название сада. Он был небольшой, но очень уютный. Длинным языком с высокого косогора сползал он в долину реки Кур, что делало его необычайно живописным. История сада уходит в глубокую старину. Некогда на этом месте шумел могучий лес, со всех сторон подступавший к городу. Постепенно люди отвоевывали у него место для своего жилья, оставив кусочек для развлечений и отдыха. А в начале 30-х годов XIX века у сада началась новая бурная жизнь. В то время губернатором в Курске был Павел Николаевич Демидов, русский предприниматель из знаменитого рода, владелец богатейших уральских чугуноплавильных заводов, известный главным образом как меценат и благотворитель, учредитель Демидовской награды, наиболее почетной научной премии России. На собственные средства он привел сад в прекрасное состояние. Здесь были устроены беседки, гроты, лабиринты. Со смотровой площадки сада открывалась великолепная панорама на долину реки Кур и Казацкую слободу. Дорожки для прогулок петляли меж вековых дубов, по лугам или выходили на каштановые аллеи. Среди достопримечательностей сада был и глубокий колодец, славившийся необыкновенно вкусной водой.

В праздничные дни здесь проходили народные гулянья, которые обычно сопровождались гармонистом-любителем и оркестром балалаечников, выступлением хора, фокусников и жонглеров; здесь запускались воздушные шары, устраивались фейерверки. Здесь можно было увидеть «движущиеся картинки». Изредка в саду проводились спортивные состязания, праздники цветов, устраивались на приз русские пляски. «Демидов приказал в сад бесплатно пускать всех, в том числе и низшие классы населения, — писал очевидец. — Мы, ученики духовного училища, посещали Лазаретный сад вечером, видели там блистательные фейерверки и иллюминации, приводившие всех в восторг. В ротонде Лазаретного сада происходили танцы представителей высшего общества, на которые могли смотреть все. Сад всегда был переполнен гуляющими, слушавшими прекрасное исполнение двух оркестров военной музыки. Были здесь устроены иллюминированные транспаранты, причем фигуры и картины брались из античной мифологии: боги, богини, герои, львы, фантастические животные…» Любили Лазаретный сад и завзятые театралы — ведь именно здесь показывали свои спектакли сценические труппы из других городов.

А потом вдруг земские чиновники будто вспомнили о прежней истории этого места со старой городской больничкой, и на углу улиц Садовой и Семеновской, что на территории сада, началась большая стройка. В начале октября 1908 года здесь был освящен трехэтажный хирургический корпус. Здание из красного кирпича получилось на славу и по внутренней планировке и отделке отвечало самым высоким требованиям медицины. Но новостройка, к сожалению, не пощадила сам Лазаретный сад — этот зеленый островок уюта, беззаботной радости и веселья. А после революционных бурь он и вовсе захирел. Сильно поредевший сад зарос конским щавелем, крапивой и лопухами; лавочки и беседки исчезли. Но знаменитый сад — гордость курян, которые его так любили, — остался в памяти старожилов и рассказах, которые передаются из поколения в поколение. И еще — на одной из первых живописных работ юного Саши Дейнеки. Как говорят сотрудники Курской картинной галереи, на холсте изображена знаменитая белоснежная ротонда Лазаретного сада — одна из главных его достопримечательностей. Она была построена по проекту архитектора Карла Ивановича Гофмана — поэтому сад иногда называли Гофмановским.

В 1914 году, уже в начале Первой мировой войны, в хирургическом корпусе был развернут госпиталь. Однажды — это случилось 5 декабря, Саша уже носил форму воспитанника железнодорожного училища, — город взбудоражила необыкновенная новость: курский госпиталь посетили императорские особы. Его палаты обошли императрица Александра Федоровна и великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна. Высокородные гостьи раздавали раненым подарки: золотые образки — офицерам, серебряные — нижним чинам. После Октябрьской революции здание использовалось под воинские казармы, а в 1918 году его возвратили народной больнице с хирургическим отделением. В годы Великой Отечественной оно вновь превратилось в госпиталь, а во время оккупации города там разместилась немецкая воинская часть. После освобождения здесь устроили спальное отделение Суворовского училища. В просторных коридорах как отголосок давних воинских оркестров звучала труба, созывая юных суворовцев на построение. В середине прошлого века, в 1950-е годы, сюда вновь вернулись лечебные заведения. Сейчас это историческое место трудно представить таким, каким оно было 100 лет назад, в годы детства и юности Саши Дейнеки…

В те же годы в губернском Курске был основан краеведческий музей, открытый в 1905-м. Его гордостью стали рукописи Карамзина, Костомарова, Жуковского, Тургенева, Пушкина. Появилась крупная библиотека с читальным залом, который никогда не пустовал. В городе издавалось пять журналов и две газеты, существовали симфонический оркестр и оркестр народной музыки — в то время его именовали великорусским оркестром. Он часто давал концерты, средства от которых шли на нужды благотворительности, в первую очередь на вспомоществование детям из бедных семей, которые учились в Курской народной музыкальной школе. Частыми гостями Курска были известные деятели культуры, здесь гастролировали поэт Константин Бальмонт, клоун Анатолий Дуров и многие другие знаменитости. В начале ХХ века Курск был одним из крупных культурных центров России. Здесь было 36 учебных заведений. Никогда не пустовали 11 гостиниц, радушно принимавших путешественников, приезжавших в Курск из разных городов России.

Впрочем, маленького Сашу всё это мало волновало. Он просто любил свой город, его крутые улочки со стройными церквушками, его предместья с их непритязательной, неброской красотой. Там вплоть до горизонта — насколько хватало глаз — тянулись зеленые просторы, изрезанные голубыми лентами местных речушек, а дальше пестрым ковром среди холмов, тонущих в знойной летней дымке, лежали поля и луга, и где-то на их границе маячили пирамидальные тополя, напоминающие о приближении юга — Украины и Крыма. Для путешественников, ехавших отдыхать из Москвы к морю, Курск стал своего рода символической точкой, откуда до заветной цели было рукой подать. Поезд, шедший из Москвы в Симферополь, останавливался в Курске, затем следовал в Харьков и шел далее до Джанкоя, первой станции в Крыму. К концу ХIХ века в Курске уже насчитывалось (вместе со слободами) 76 тысяч жителей — а сегодня его население достигает 450 тысяч.

Саша как губка жадно впитывал красоты окружающего мира и бездумно, как это бывает только в детстве, пользовался его дарами. Его цепкая память на всю жизнь сохранила те давние впечатления. Он хорошо помнил, что от родительского дома (семья в Курске жила по адресу «2-х этажный дом Ушаковой, улица Белевцевская, дом 34, 2-й этаж, квартира 5») недалеко было до Тускари, и маленький Саша мог добежать с горки к реке минут за семь. Дом этот, находившийся на углу нынешних улиц Челюскинцев и Льва Толстого, 13, не сохранился, но в воспоминаниях взрослого уже художника очень точно переданы давние ощущения подростка. Вот как много лет спустя Дейнека в автобиографии описывал свое детство: «Я рос среди лугов, садов у реки. Мы дни проводили с ребятами на природе. Я сейчас разбираюсь с ребятами в воспоминаниях, они разные — и зрительные, и осязательные, как далекие волны в поисках на радиоприемнике. Вдруг я слышу давнишние и родные голоса — отца, матери, звук песен за рекой, мычание коров, спокойную речь учителя и плач старухи, безнадежный, далекий, над умершим сыном»[4]. А вот еще: «Рано я познакомился со смертью. Я ее увидел, когда мы ловили щук в канаве под ракитами и вытащили из воды неожиданно труп маленького человека — должно быть трехмесячного ребенка с огромным камнем на шее. Среди природы это было непоправимо ужасно и по-детски гневно. Это была тревога, с которой мы входили в жизнь»[5]…

Окружающая жизнь, встречи и знакомства с разными людьми, детские наблюдения формировали характер и взгляды юного курянина. «По праздникам на реке были рабочие гулянья, пели песни, которые запрещались, — вспоминал Дейнека в автобиографических записках. — Мы влезали на деревья и смотрели, как казаки на маленьких сибирских лошадках разгоняли нагайками гулявших. Была суматоха, пыль, крик, и непонятно было, что, почему? Я любил ярмарки, особенно где торгуют лошадьми, самыми разными: и тяжеловозами, и орловцами, и простыми сивками с жеребятами. Я смотрел, как делают пробежку и как нехотя бегут лошади и с каким гиком их понукают верховые — красавцы цыгане. Я также смотрел на Курские крестные ходы — огромные толпы потных людей в ярких костюмах, спешащих за тяжелейшими фонарями в цветах, и меня удивляло, почему эту тяжесть надо тащить 25 верст, и казалось, что это делают по приказу стражников, которые были верхами.

В половодье мы выплывали на лодке. Нас несла мутная вода вместе с льдинами — это был азарт. Однажды лодку перевернуло, надо было в одежде выплывать. Но азарт и желание пробовать не покидали, что-то задорное оставалось. Я удивлялся всему тому, что неприятность и несчастье не останавливают нас от азарта жизни. Я видел настоящее веселье у самых бедных людей, чистейшую любовь к искусству у самых простых, беззаботность у людей, живущих среди опасностей. Меня в юности потрясало, когда я узнавал за красивым юношей или девушкой нехорошие поступки. Я не мог разделять форму и содержание. Жизнь меня научила считаться с такими фактами, но не любить их. Я приглядывался, всматривался и находил, что, оказывается, внешнее уродство — это внешнее впечатление. Что теплота, глубина одних глаз может быть прекрасна, когда она происходит от больших, искренних побуждений»[6].

Первые шаги в обучении, первую образовательную подготовку Дейнека получил еще до революции в Курске. По существовавшим в то время патриархальным законам сын, конечно же, должен стать продолжателем дела отца. Да и сам Александр Филаретович, видимо, только так и представлял будущее своего сына. Поэтому, соблюдая семейные традиции, Саша поступил в Курское железнодорожное училище. Самое замечательное заключалось в том, что он отнюдь не шел против собственных желаний. Впоследствии художник рассказывал: «Провожая отца к поезду, я только и мечтал о том, чтобы поскорее стать машинистом. Мне нравилось, когда отец приходил с работы, замазанный, усталый, но довольный. Я любил потолкаться на станции, поглазеть на стрелочников, на кондукторов, на проезжающий люд. Стать рабочим человеком для меня было самым заветным. Помогать матери, отцу, только об этом я и помышлял в те годы»[7].

Учился Саша с удовольствием и искренним интересом. И это неудивительно: с помощью опытных учителей он открывал для себя и постигал тайны мира техники, который увлекал мальчика с тех пор, как он начал ходить. Старания подростка были вознаграждены: после окончания первого курса училища он получил ценный подарок — знаменитый роман Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» «за благонравие и хорошие успехи от педагогического совета училища», как отмечалось в дарственной надписи. Это была первая награда будущего именитого художника.

Книга захватила Сашу. Едва выпадала свободная минута, он бежал к заветному тому и с головой погружался в историю бедного дворянина Алонсо Кихано из захолустной испанской провинции Ла-Манча, который, начитавшись модных тогда рыцарских романов, вообразил себя доблестным странствующим рыцарем, отважно бросившимся на борьбу со злом и защиту обиженных и угнетенных. Сашу увлекали сюжет романа и необыкновенные приключения его героев. Он зримо представлял каждую сцену: и как новоявленный Дон Кихот взял себе в оруженосцы крестьянина Санчо Пансу, посулив ему богатство и славу; и как, по рыцарскому обычаю, избрал «даму сердца» — Дульсинею Тобосскую, назвав этим благородным именем простую крестьянку Альдонсу; и как, облачившись в доспехи и вооружившись ржавым мечом и щитом и взобравшись на тощую клячу, отправился навстречу подвигам во имя своей выдуманной дамы. И конечно, сражение с ветряными мельницами, которых он принял за грозных великанов, и многое, многое другое.

Саша интуитивно сочувствовал старому, одинокому и очень доброму чудаку, потерявшему способность отличать созданный им фантастический мир от живой действительности, которую он под смех и улюлюканье окружающих так хотел сделать красивой и справедливой. Подросток еще не умел это выразить, но ему нравилось, что этот герой, стремившийся идеализировать всё вокруг себя, не отчаивался, получая тумаки и шишки, и верил в важность своей миссии. Возможно, тогда впервые юный Дейнека понял, что именно воображение подталкивает человека к любым изменениям — мысль, которую писатель проводит через свою книгу. «Рыцарем печального образа» называет Санчо Панса своего избитого, украшенного синяками господина. И это тоже нравилось Саше. Он еще не знал — ему только предстояло узнать, — что роман Мигеля де Сервантеса, созданный 400 лет назад, почти все это время стоит в первой десятке величайших книг человечества, а имя Дон Кихота стало своего рода мерилом оценки человеческих поступков.

* * *

Саше было 14 лет, когда он, воспитанник железнодорожного училища, переступил порог художественной студии в Курске. В семье Дейнек никто никогда не рисовал, и у мальчишки даже мысли не было о профессии художника. Тем более что с профессией он вроде бы уже определился — пойдет по стопам отца.

Правда, много лет спустя Сан Саныч признавался, что сколько себя помнил, он всегда рисовал. В автобиографической книге «Из моей рабочей практики» он пишет: «Мои детские впечатления и наблюдения я старался передать в рисунках — бегущие собаки, птицеловы с клетками, лошади в упряжке и просто лошади, летящие вороны… Примитивные, они, эти ранние зарисовки, были предельно искренни. В пять лет я засыпал над рисунками от творческого напряжения. Пейзаж меня абсолютно не трогал, как моего брата и сестру рисование вообще. За всю жизнь они не сделали ни одного рисунка, а для меня рисование было так же необходимо, как купание в реке, езда на санках, как встречи со сверстниками. Рисование оказалось моей самой продолжительной страстью, и поныне я продолжаю рисовать, хотя, мне кажется, без былого восторга и слишком умозрительно.

В детстве сад при доме, где мы жили, казался мне непроходимым. Когда родители переехали в квартиру на горе, мне наш прежний садик показался таким маленьким под горой; зато я увидел десятиверстные дали с рекой Сеймом, а за ней — уходящие к горизонту дубовые леса. Меня тянуло разглядеть, а что там за лесами, какая жизнь, какие люди?»[8]

Рассматривать детские и юношеские рисунки Саши — одно удовольствие. К сожалению, их сохранилось очень мало. По воспоминаниям вдовы Дейнеки Елены Павловны Волковой, в конце жизни он почему-то распорядился уничтожить все свои детские работы, специально написав об этом своим родным — в частности сестре Анне Александровне, жившей в Курске. Однако кое-что в архиве мастера все-таки сохранилось. Скажем, милый рисунок, сделанный примерно в 1903 году. Удивляет фантазия мальчика. Четырехлетний малыш изобразил повозку, запряженную лошадью в яблоках, за которой вприпрыжку бегут пятнистые собаки. В повозке — дама и господин с тростью. Композиция весьма оригинальна — лошадь трусит по центру листа, а кнут у кучера поднят в нахлысте. Внизу листа — кряжистые, будто приплюснутые пешеходы. Сценка, явно увиденная на городской улице и талантливо перенесенная на бумагу. Линии — не по-детски уверенные, фигуры — в движении, даже перспектива просматривается. Жаль, что по странной прихоти художника мы не имеем возможности увидеть, как он делал самые первые шаги в искусстве…

А вот первоначальные профессиональные навыки Саша получил в изостудии, организованной местными художниками В. В. Голиковым (он был другом юности Малевича), М. Н. Якименко-Забугой и А. А. Полетико. Живопись в студии преподавал Михаил Николаевич Якименко-Забуга (1878–1942) — замечательный художник, необыкновенный педагог и прекрасный человек. Дейнека называл его своим главным в ту пору наставником, давшим ему творческую путевку в будущую профессию. Судьба Михаила Николаевича интересна и трагична. Родился он в Киеве в семье циркового артиста. Однако вопреки традиции юный Миша на манеж не пошел. У него рано открылся художнический дар, и отец, сам человек творческий, не препятствовал желанию сына избрать другую — не цирковую — профессию. Михаил успешно окончил Харьковскую школу рисования и живописи и с 1900 года жил и работал в Курске, преподавал рисование в Курском реальном училище. Ученики боготворили его — он был любимцем всей школы.

Человек талантливый, яркий и общительный, он на новом месте быстро нашел друзей-единомышленников, увлеченных искусством, ратующих за то, чтобы культурная жизнь города была интересной и насыщенной. В 1910-м Якименко-Забуга вместе с коллегами основал Товарищество курских художников, которое возглавлял до 1914 года, а при товариществе организовал студию, где занимались талантливые ребята и где он сам преподавал. Одним из самых талантливых и ярких своих учеников он считал Сашу Дейнеку, которому прочил большое будущее. Кстати, именно он посоветовал своему юному воспитаннику поступить в Харьковское училище, которое окончил сам.

Работал Якименко-Забуга в разных жанрах. Писал портреты, пейзажи, практиковал разнообразные техники: масло, пастель, акварель, карандаш, уголь. В числе дел, которыми Михаил Николаевич особенно гордился, были выставки, в которых вместе с профессионалами непременно участвовали воспитанники и студии, и училища, где служил Якименко-Забуга. После Октябрьской революции студия просуществовала всего лишь несколько лет. С 1919 года Михаил Николаевич преподавал рисование в школах Курска и в Курском институте народного образования, вплоть до его расформирования в 1922 году. В 1931 году он переехал с семьей во Владикавказ, а позже вернулся в родной Киев. Во время Великой Отечественной войны, будучи тяжело больным, остался в оккупированном Киеве, там и умер.

О Товариществе курских художников, сыгравшем определенную роль в судьбе Александра Дейнеки, известно немного. Наиболее полные сведения о нем собраны в статье, опубликованной в сборнике «Культуры городов Российской империи на рубеже XIX — ХХ веков» (2009). Она заслуживает того, чтобы процитировать ее фрагменты:

«Еще одним интересным творческим объединением, учрежденным в Курске в 1910 году, явилось Товарищество курских художников. Реально это объединение существовало с 1900 года, но с заявлением о своей регистрации курские художники А. К. Дамберг, К. Г. Маслов, В. И. Лобода, М. Н. Якименко-Забуга, В. И. Шумов, К. М. Борисов, С. И. Красников, Г. А. Шуклин обратились в Курское губернское по делам об обществах и союзах присутствие только в 1908 году. Целью своего общества художники определили содействие „установлению непосредственных сношений между художниками и публикою“. Для чего намеревались устраивать выставки, читать лекции по искусству и проводить художественно-музыкальные вечера, основать лавку для продажи материалов для живописи и пр. Присутствие отказало Товариществу в регистрации, ввиду того, что объединение равным образом могло быть отнесено одновременно к двум типам обществ: как к профессиональному, так и „не имеющему задачею получения для себя прибыли от ведения какого-либо предприятия“. И только 9 апреля 1910 года Товарищество официально было разрешено. В небольшой заметке в журнале „Курский театр“, посвященной 15-летию общества, член правления К. Маслов отмечал, что в Товариществе „объединяющим и возбуждающим к совместной деятельности началом являлось устройство ежегодных выставок картин в г. Курске“, но „помимо своей прямой задачи объединиться на почве художественно-живописных интересов“, художники стремились стать „ядром, привлекающим к себе всех, так или иначе интересующихся искусством, к какой бы области изящного оно ни принадлежало“. Поэтому в выставках наряду с профессионалами участвовали также художники-любители».

К сожалению, ни фонда товарищества, ни фонда кого-либо из его членов в архивах обнаружить не удалось. Упоминание об этом объединении встречается в монографии И. А. Круглого: «Довольно оживленной была деятельность Курского Товарищества художников. Начиная с конца 1890-х годов и до 1916 года Товарищество устраивало свои выставки ежегодно, а иногда и два раза в год — весной и осенью. Активное участие в выставках принимали местные художники А. К. Дамберг, Л. А. Квачевский, К. С. Малевич, Г. А. Шуклин, М. Н. Якименко-Забуга и другие. Выставлял также свои работы живший в то время в Курске молодой начинающий живописец А. А. Дейнека… Многие произведения, показанные на курских выставках, имели высокопрофессиональный характер благодаря участию на них таких художников, как А. К. Дамберг… Наряду с картинами местных живописцев на курских выставках нередко экспонировались полотна известных русских художников: в 1911 году — И. И. Левитана и Л. Л. Каменева, в 1912 году — В. К. Бялыницкого-Бирули, в 1913 году — В. Н. Мешкова»[9].

О выставочной деятельности объединения дает представление и местная пресса. «Курские губернские ведомости» в 1908 году писали: «Выставка картин художников в залах 2-й женской гимназии прошла с весьма заметным успехом как в материальном, так и в художественном отношении. Несколько картин привлекли к себе значительное внимание посетителей, в особенности пейзаж и жанр, а также возбуждал интерес ученический отдел, устройство которого весьма кстати на выставке и который, по инициативе М. Н. Якименко-Забуги, является на выставке уже второй раз». Всего же, по подсчетам краеведа Ю. А. Бугрова, товарищество провело восемь выставок. В них приняли участие 96 художников, показав 1344 экспоната. В 1915 году при товариществе была открыта платная студия, предназначавшаяся для подготовки художников-любителей к поступлению «в специальные и художественные учебные заведения», где преподавали живопись, рисование, скульптуру и черчение.

Товарищество курских художников являлось не просто объединением, созданным для организации досуга корпорации курских художников, но прогрессивным художественным центром губернского города, сыгравшим значительную роль в развитии изобразительного искусства в губернии, а также в эстетическом воспитании курян. Таким образом, любительство выполняло просветительскую функцию для широких масс населения, отвлекая, хоть ненадолго, от привычных «развлечений»: карт и водки. Увлечение художественным творчеством положительно сказывалось на интеллектуальном и нравственном развитии участников любительских объединений.

«Местная публика, разумеется, не отличалась особой искушенностью в новейшей живописи, но и абсолютно невинной не была», — рассказывает сотрудница Курской картинной галереи Марина Тарасова[10]. Во всяком случае, новые веяния, возникавшие в столичных художественных кругах, долетали и до провинциального Курска. В апреле 1913 года Казимир Малевич привез сюда выставку под названием «Ослиный хвост». Она разместилась в здании 2-й Курской женской гимназии на улице Московской.

«Ослиный хвост» — это было объединение так называемых художников-неопримитивистов, организованное Михаилом Ларионовым и Наталией Гончаровой. Своим эпатажным названием оно обязано выставке, открывшейся 11 марта 1912 года в залах Московского училища живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой улице в Москве, куда по счастливому стечению обстоятельств спустя десятилетие приедет учиться молодой курянин Саша Дейнека. А само название «Ослиный хвост» связано с нашумевшей историей, случившейся в парижском «Салоне независимых» в 1910 году. Тогда группа мистификаторов, предварительно «подогрев» публику манифестами некоего художника Боронали (как оказалось, несуществующего), выставила абстрактную картину «И солнце заснуло над Адриатикой», будто бы написанную хвостом осла, обитающего на Монмартре. Вскоре участники обман признали, но русским авангардистам эта история понравилась, и в наброске объявления о московской выставке они написали: «Желтая пресса подняла шум вокруг этого инцидента. Теперь мы поднимаем перчатку. Публика думает, что мы пишем ослиным хвостом, так пусть мы будем для нее ослиным хвостом»..

Среди тех, кто предоставил на первую выставку «Ослиный хвост» свои работы, были художники, чьи имена впоследствии громко прозвучали в истории мирового искусства, — Казимир Малевич, Марк Шагал, Владимир Татлин, Наталия Гончарова, Михаил Ларионов и др. И хотя искусствоведы считают, что группа участников той выставки так и не создала устойчивого художественного объединения, ее значение для развития русского авангардного искусства было очень велико. Целью этих молодых задиристых живописцев была та современная живопись, которая стала бы по-настоящему русской, а не та, что опиралась на европейские достижения сезаннизма, кубизма и прочих измов, которыми, кстати, увлекались многие их соотечественники — Петр Кончаловский, Роберт Фальк и др. К слову, на своих выставках «Ослиные хвосты» показывали не только собственные работы, но и чужие произведения — например, замечательные вывески тифлисского примитивиста живописца Нико Пиросманишвили (Пиросмани), которого они открыли для художественной общественности.

Центральное место на первой выставке «Ослиного хвоста» занимали работы лидера группы Ларионова с подчеркнуто грубой стилизацией под примитив и «наивное искусство» с сюжетами на «солдатскую тематику». Картины его супруги Гончаровой, тоже выполненные в демонстративно грубой манере, были посвящены в основном крестьянской теме. Не обошлось без неприятностей. С одной стороны — цензура, которая сняла с выставки гончаровские лубочные изображения святых (холсты «Четыре евангелиста»), с другой — администрация училища, потребовавшая убрать вывеску с названием «Ослиный хвост». Но это не остановило ни организаторов выставки, ни зрителей. Почти за месяц ее посетило около восьми тысяч человек, было продано 14 работ и написано множество рецензий — правда, большинство из них в довольно ироничном духе.

Вот такую скандальную выставку через год после московской Казимир Малевич привез в Курск. По-видимому, каталога выставки не было — во всяком случае, следов его не найдено. Но был довольно критический репортаж, опубликованный в харьковской газете «Южный край» за 23 апреля 1913 года.

Видел ли Саша Дейнека эту выставку, трудно сказать. Но то, что она горячо обсуждалась в Товариществе курских художников, и то, что о ней рассказывал своим воспитанникам-студийцам М. Н. Якименко-Забуга, никаких сомнений не вызывает. Возможно, именно тогда юный Дейнека не только услышал имена художников, создававших новое искусство, но и «вживую» видел их творения. И уже в студии под руководством профессионалов-наставников и в первую очередь Якименко-Забуги он постигал тайны этого искусства.

* * *

Первые живописные работы Дейнеки относятся к 1914 году. Особенно хорош портрет мальчика в кепке, выполненный примерно в то время. Он так и называется — «Мальчик в кепке», хотя там есть и другие аксессуары, которые могли бы дать название картине. Юный художник изобразил молодого человека, возможно, чуть старше себя по возрасту, в белом шарфе, с выразительными серыми глазами, обращенными немного в сторону от зрителя. Если не знать имени автора, то можно предположить, что этот оригинальный портрет, написанный маслом на холсте, принадлежит кисти зрелого мастера, а не пятнадцатилетнего подростка. В стиле и манере письма еще невозможно узнать того Александра Дейнеку, которого мы знаем по последующим временам. Примечательно, что в первых живописных работах Дейнеки явственно прослеживаются черты, присущие импрессионистскому творчеству Станислава Жуковского или Давида Бурлюка, — крупные свободные мазки, сложный колорит, которые, судя по всему, очень нравились начинающему художнику. По ним можно определить, что картины этих художников мальчик Саша Дейнека уже повидал — хотя, может быть, это была дань времени.

Интересный разбор рисунков Дейнеки начала века сделал Андрей Губко, исследователь и знаток творчества художника, хранящий значительную часть его архива. Изучая листы юного Саши, Губко пишет: «Динамичен сам взгляд на натуру: лицо человека дано и в фас, и в профиль, тут же полнофигурное изображение; в композиции смело совмещаются контрастные элементы — портреты, фигуры, предметы, надписи и т. д. Эти наивные и занятные рисунки сопровождаются автографами — „Диенека — нина“, „Денека — ниночка“. Некоторые рисунки, например, „Лошадь“, „Спящий мальчик“, очень живы, хотя в них уже чувствуется твердость, уверенность и определенность линий». Изучая рисунки еще юного Дейнеки, исследователь наблюдает, как от первых бытовых зарисовок он постепенно переходит к изображению фигур, натурщиц и танцовщиц с покрывалом в духе Льва Бакста. Первые его графические женские портреты отличаются необыкновенным изяществом и притягательной прелестью.

В студии Саша окончательно понял: главное его призвание — живопись. Не побоявшись вызвать гнев отца, он сделал решительный шаг и, оставив железную дорогу, осенью 1916 года отправился в Харьков — ближайший от Курска крупный город, где было художественное училище. С этого момента, как вспоминал он позже, и началась его самостоятельная жизнь. «Отец, рабочий, недолюбливал художников, выбор мой не поддерживал и потому мне не помогал материально», — рассказывал Дейнека. В одном из харьковских писем семнадцатилетний студент жалуется родителям, что «поотморозил уши и руки», потому что у него украли перчатки. Просит прислать денег, поскольку «израсходовался», но мы не знаем, выполнил ли эту просьбу отец, раздосадованный упрямством наследника.

Среди педагогов, с которыми он встретился в Харькове, Саша с особой теплотой относился к двух мастерам-наставникам — М. Р. Пестрикову и А. М. Любимову. В разные годы оба прошли обучение в Императорской академии художеств, где получили блестящее профессиональное образование; в начале творческого пути были близки к передвижникам, выставлялись на их выставках, но уже в конце 1880-х — начале 1890-х годов стали осваивать новые направления в искусстве. В 1912 году Александр Михайлович Любимов по рекомендации И. Е. Репина приехал в Харьков, где возглавил художественное училище, в судьбе которого деятельное участие принимал великий живописец.

Илья Ефимович Репин, как известно, был родом из Чугуева, что недалеко от Харькова, и на протяжении всей своей жизни не прерывал связей с малой родиной. Репин воспитал целое поколение харьковских художников, которые учились в его классе в Петербургской академии художеств, а потом преподавали в Харьковском художественном училище и художественных студиях города. С особым воодушевлением поддерживал он деятельность частной школы рисования и живописи, созданной в 1869 году благодаря подвижнической деятельности М. Д. Раевской-Ивановой (1840–1912), первой в Российской империи женщины, которой Петербургская академия художеств выдала диплом и присвоила звание классного художника.

История этой необыкновенной женщины-подвижницы, сыгравшей значительную роль в развитии отечественного художественного образования, заслуживает отдельного рассказа. Мария Дмитриевна Иванова (в замужестве Раевская-Иванова) родилась в харьковском селе Гавриловка в семье крупных землевладельцев. Родители дали дочери прекрасное домашнее образование, что она подтвердила блестящей сдачей экзаменов перед серьезной гимназической комиссией. На экзаменах Маша познакомилась с известным педагогом и просветителем Х. Д. Алчевской. О ее неутомимой деятельности на пользу народного образования Мария была хорошо осведомлена и восхищалась этой необыкновенной женщиной. Это она порекомендовала девушке продолжить обучение за границей — благо семья имела такую возможность.

Пять лет будущая художница провела в Европе. Она была прилежной и любознательной ученицей, жадной до знаний. В Дрезденском университете Мария изучала немецкий язык и литературу, в Миланской академии наук — лингвистику, историю, зоологию и геологию, слушала лекции в Сорбонне и Карловом университете в Праге, посещала курсы археологии, этнографии, истории искусств. Но главной целью она считала обучение живописи, в которую была влюблена с детства. Поэтому во время учебы в Дрездене пошла еще и в частную студию живописи к профессору Академии художеств Карлу Эргардту, прославленному портретисту и автору исторических картин. Одновременно осваивала технику настенной живописи водяными красками (фресковую живопись) и брала у скульпторов уроки лепки. Словом, осваивала самые разные виды изобразительного искусства.

В Россию Мария Дмитриевна вернулась прекрасным специалистом, глубоко знающим основы теории и практики живописи. Молодой художнице очень хотелось поделиться своими знаниями с земляками, приобщить их к искусству, а самым талантливым, возможно, и помочь определиться с профессией. Но для этого не хватало «маленького пустячка», без которого невозможно было заниматься преподавательской деятельностью, — диплома профессионального художника, который выдавался только выпускникам Академии художеств.

И тогда Мария отважилась на дерзкий поступок — она отправилась в Санкт-Петербург, явилась в академию и заявила, что хочет сдать экстерном экзамены для получения заветного диплома. Администрация академии посчитала всё это чуть ли не наглостью: женщина, экстерн — и сразу диплом! Конечно, устав академии вроде не запрещал дамам сдавать экзамены и получать диплом, но до Марии Ивановой ни одной из них это даже в голову не приходило. Тем не менее настойчивую девушку допустили к испытаниям. Сначала она с блеском сдала устный экзамен по теории, который, как пишут исследователи, был проведен «с пристрастием». Потом наступило время обсуждения ее творчества. В качестве дипломных работ Мария Дмитриевна представила картины «Смерть крестьянина в Малороссии», «Девушка у плетня» и «Автопортрет». Комиссия с недоверием приняла эти произведения, не поверив, что художница сама написала их. За подтверждением авторства направили запрос в Дрезден. Получив положительный ответ, мэтры академии вынуждены были признать, что соискательница приобрела в Германии очень хорошую профессиональную подготовку, и присвоили ей звание свободного художника.

Говорят, когда чиновник канцелярии Петербургской академии художеств протянул молодой женщине заветный диплом, она будто бы поинтересовалась: «Какие права это мне дает?» — «Носить мундир», — ответил канцелярист. На самом деле, Мария Иванова отлично знала, зачем ей диплом академии: она давно мечтала открыть в Харькове частную художественную школу, которая стала бы уникальным учебным заведением, одним из культурных центров города. Своей идеей она увлекла не только мастеров искусств, но и многочисленных меценатов, поддержавших ее. Оказывали помощь школе Строгановское училище и Общество поощрения художников, известные живописцы Иван Шишкин и Иван Крамской, бывший харьковчанин Генрих Семирадский, Григорий Мясоедов. В числе прочего они помогали учебными пособиями, иногда в виде собственных рисунков, этюдов, художественных произведений. Восторженно отзывался о школе и даже прислал ей в дар свою книгу «Славянский и восточный орнамент» выдающийся музыкальный и художественный критик, историк искусства Владимир Стасов.

В организации работы Марии Дмитриевне помогали и многие общественные деятели города, среди которых был профессор Харьковского университета С. А. Раевский. Он стал одним из первых преподавателей школы, а в 1870 году женился на ее руководительнице. Так Мария Иванова стала Марией Раевской-Ивановой — с этим именем она и вошла в историю отечественной культуры. Новая школа не была узкоспециализированной. Одних здесь готовили к поступлению в Академию художеств и другие высшие художественные заведения; другие занимались чисто практическим делом — постигали мастерство иконописцев, декораторов, литографов, ретушеров, преподавателей рисования и черчения в гимназии, граверов; третьи получали познания по рисованию, необходимые для занятий естественными и техническими науками.

Прикладная направленность школы была, пожалуй, ее главной особенностью. Выпускники могли поднять промышленность и ремесло на новый эстетический уровень — оформлять квартиры, иллюстрировать книги, возрождать древние промыслы, вроде росписи посуды или выжигания по дереву. В этом Раевская-Иванова видела просветительскую цель своего учебного заведения. Историки искусств пишут, что по значимости школа Раевской была третьим во всей России заведением художественно-промышленной направленности — после Строгановского центрального училища технического рисования в Москве и школы Общества поощрения художников в Петербурге. Однако Мария Дмитриевна не отказывалась от мысли готовить и «классических» специалистов по станковой живописи. «Не буду всех учить писать мадонн, — сообщала она Григоровичу, возглавлявшему петербургскую школу, — но не буду также тех, чье сердце стремится к мадонне, учить рисовать стулья».

Очень скоро школа Раевской стала известным центром художественной жизни Харькова. Здесь часто встречались местные и заезжие художники и скульпторы, заходили бывшие выпускники. Они обменивались новостями и идеями, проводили консультации и мастер-классы для учеников, договаривались о выставках, поскольку деятельность по их организации была одним из главных дел художницы. Дважды в год школа устраивала художественные вечера, сборы с которых шли не только в ее собственный фонд, но и на другие благотворительные цели. Ученики школы активно и весьма успешно участвовали в конкурсах, проводимых Санкт-Петербургской академией художеств, в выставках, проходивших во время работы съездов по техническому и профессиональному образованию. Кроме того, каждый год в городе устраивались выставки-отчеты, на которых демонстрировались созданные за сезон работы, причем свои произведения выставляли не только ученики, но и преподаватели.

В 1882 году по инициативе И. Н. Крамского в столице прошла Всероссийская выставка рисовальных школ. Для школы Раевской-Ивановой участие в ней стало триумфальным: она получила диплом II степени, который приравнивался к серебряной медали, а методика преподавания в школе была названа лучшей в стране. Сама художница получила премию в 500 рублей, 300 из которых сразу передала на развитие школы. Но самое главное — комиссия академии, рассматривавшая все работы, предложила избрать Марию Дмитриевну почетным вольным общником Императорской академии художеств, и в том же году талантливая харьковчанка получила это высокое звание. В те годы оно присваивалось за особо выдающиеся заслуги русским и зарубежным мастерам искусств, а также историкам, теоретикам, коллекционерам в этой области. Академия справедливо посчитала, что деятельность энтузиастки из Харькова в полной мере заслуживает столь высокой оценки. За время существования академии это звание носили около 400 человек. Но в академическом уставе 1893 года было оставлено только два звания: действительного члена академии и члена-сотрудника — а почетный титул «общника» убрали…

В середине 1890-х годов в жизни Раевской-Ивановой произошла трагедия. Как пишут ее биографы, «в связи с профессиональным переутомлением» художница начала катастрофически терять зрение. С преподаванием пришлось расстаться. К счастью, заботу о любимом детище харьковской энтузиастки взял на себя город, прекрасно понимая, как необходимо ему это учебное заведение. Так что 1896/97 учебный год частная школа Раевской-Ивановой начала под новой вывеской — Городская школа рисования и живописи. Существенную помощь на ее содержание городской управе оказывали меценаты. По инициативе Марии Дмитриевны программа учебного заведения была расширена и одобрена Академией художеств, которая тоже оказывала школе материальную и методическую поддержку, а ее бывшая владелица, назначенная почетной попечительницей, сделала школе, получившей новый статус, роскошный подарок: безвозмездно передав ей все учебные пособия и огромную библиотеку.

Но на этом Мария Дмитриевна не успокоилась. Со свойственной ей энергией она стала добиваться, чтобы на базе Городской школы было создано училище, которое бы подчинялось Академии художеств. И она достигла своей цели: заветный статус был получен, и очередной учебный год новое художественное училище начало в сентябре 1912 года в специально построенном для него здании по улице Каплуновской. К тому времени школа уже выпустила около 900 учеников. А три месяца спустя, в декабре того же года Марии Дмитриевны Раевской-Ивановой не стало. Но традиции живописи, заложенные ею, были поддержаны учениками, и через много лет «без потери преемственности» харьковское искусство развивают и обогащают наследники первых «школяров Раевской-Ивановой». (В скобках заметим, что в 1921 году на базе училища был создан техникум, а затем и Художественно-промышленный институт, переименованный ныне в Харьковскую государственную академию дизайна и искусств.)

Именно в это учебное заведение с его необыкновенной творческой атмосферой и прибыл из Курска начинающий художник Александр Дейнека. Здесь он сразу попал под крыло опытных наставников, профессионалов высшего класса. Первым директором училища был воспитанник Ильи Репина Александр Любимов, а преподавателями — тоже выходцы из репинской мастерской в Императорской академии художеств, специально приглашенные в Харьков. Среди них был и выпускник академии, получивший за время учебы четыре серебряные и одну золотую медаль, — Михаил Родионович Пестриков (1864–1930). Его уже в зрелые годы Александр Дейнека вспоминал с особым пиететом.

Михаил Родионович был мастером широкого творческого диапазона. Он занимался монументально-декоративной и станковой живописью, писал портреты, картины религиозной тематики. В звании классного художника первой степени, полученном по окончании академии в 1893 году, Пестриков приехал в Харьков, славившийся тогда насыщенной культурно-художественной жизнью, и остался там до конца своих дней, работая педагогом в художественных заведениях города. Особенностью его системы обучения была «методическая безупречность» — эту технологию он отрабатывал серьезно, продумывая все детали каждого урока. Он обладал удивительным умением, обучая классическим основам изобразительного искусства, сохранять индивидуальность каждого своего воспитанника, поощряя и принимая его поиски и интересы.

В художественном училище Дейнека увлекался всевозможными «измами». Как он сам говорил, «много по этим „измам“ поблуждать пришлось». К удовольствию будущего художника, его учитель вполне благосклонно относился к этим «блужданиям», требуя только лишь неукоснительного выполнения обязательных заданий. Спустя годы Дейнека с благодарностью вспоминал профессора Пестрикова «за последовательную муштру над классическим рисунком»[11]. Учебные работы семнадцатилетнего школяра — «Гипсовая стопа», «Скелет грудной клетки», «Портрет старика» и другие — демонстрируют серьезное отношение к учебному процессу, старательное выполнение классных постановок и невероятное трудолюбие, которое на всю жизнь станет его отличием и фирменным знаком. Но главное — в этих ученических «штудиях» педагог сумел разглядеть тот индивидуальный почерк и личность художника, которые впоследствии позволят его ученику внести весомый вклад в историю отечественного искусства. Путевку в жизнь от профессора Пестрикова получили многие сотни харьковчан. Одни благодаря ему нашли свое призвание и профессию, других он просто приобщил к миру искусства и творчества, сделав их жизнь и жизнь города насыщенной и яркой. Спустя 75 лет после его ухода из жизни, в 2015 году, именем педагога и художника была названа одна из улиц Харькова.

После окончания Харьковского художественного училища летом 1917 года Дейнека возвращается в Курск, где руководит секцией губернского отделения комитета народного образования. В годы войн и революций училище не было закрыто, до 1919 года им по-прежнему руководил Любимов. В 1921-м училище стало техникумом, через год — художественным институтом, а уже в 1963-м было переименовано в Художественно-промышленный институт. Но при этом само училище упразднено не было, а вплоть до 1966 года продолжало учебный процесс в одних стенах с Худпромом.

Бурные события 1917 года всколыхнули страну. Первая мировая война, полыхавшая в Европе, на которую в Курской губернии мобилизовали в пять раз больше чинов запаса и ратников государственного ополчения, чем на Русско-турецкую и Русско-японскую войны, Февральская, а потом Октябрьская революции, сломавшие все устои жизни Российской империи, — всё это не могло не волновать, не будоражить молодого художника Александра Дейнеку. Конечно же, он никак не мог остаться в стороне от этих судьбоносных перемен, с которыми связывал надежды на создание нового, справедливого мира. И Саша бросился в родной Курск — туда, где были его дом, его семья, друзья и единомышленники, где могли пригодиться его энтузиазм, умение и мастерство.

Работы действительно оказалось невпроворот. Только очень молодому и энергичному человеку было по силам то, чем тогда занимался Саша, не гнушаясь никаких, самых маленьких и трудных дел. Он работал фотографом в курском уголовном розыске — делал снимки задержанных преступников, а попутно и фото на документы. А еще преподавал рисование в женской гимназии, изготавливал красные знамена, декорировал здания к революционным праздникам, оформлял спектакли и агитпоезда. Как инструктор губотдела народного образования Дейнека ездил по Курской губернии, на практике осуществляя широко распространенный в те годы лозунг «Искусство революции — в массы!». По воспоминаниям художника, именно тогда — в частности во время подготовки к первой годовщине Октябрьской революции — он приобрел первый опыт монументальных работ. К сожалению, практически ничего из сделанных им плакатов и транспарантов не сохранилось. Можно лишь представить, как яркие звонкие плакаты, исполненные Дейнекой в духе времени, взрывали серую жизнь курских обывателей. И как своей неожиданностью и новизной завораживали и привлекали молодых мастеров изобразительного искусства. «Насаждаю на курских ухабах яркий кубизм», — вспоминал он впоследствии[12].

19 августа 1918 года в курском журнале «Наш день» Дейнека опубликовал статью-манифест «Искусство наших дней», который звучит как одно романтическое революционное восклицание. Излагая свои творческие принципы, юноша словно хочет убедить окружающих, что серьезно настроен на художественное дело и не остановится на избранном пути. Впрочем, лучше просто прочитать этот манифест.

«Искусство наших дней

Свободно и о свободном хочется говорить сегодня, в день союза работников искусства, в день праздника искусства. Оденем души наши в одежды празднования и радостно и светло проведем этот день. Не будем же сегодня ругаться и зло хихикать по адресу стариков в расшитых мундирах с громкими званиями профессоров. Подадим им мысленно руки и крепко пожмем, ибо это старые тяжелые сны — мертвые страницы книг прошлого. Лучше забудем о них. Нам, мысли коих в днях будущего, в мятежных днях настоящего, нам не страшны эти тяжелые сны, ибо мы юны, как весна, как наша свобода. Теперь мы, свободные в искусстве и свободные не внешне и показно в кривых протестах прошлых дней, с раскраской лиц и кривлянием клоунов, злорадствующих в искусстве. Нет, мы видим свободу, она наша, и вот отчего я глубоко верю в большое искусство наших дней. Красивое искусство современности — это наше самое молодое, чистое, самое красивое, что воплощаем мы в нем.

Кого не захватят наши дни? Кто останется к ним равнодушен?

Яркие порывы, титанические размахи пролетариата — солнце — красочно хочется набросать тысячью самоцветных каменьев и запечатлеть эту героическую борьбу пролетарских масс.

Как жалок был художник серых дней, будней жизни! Что мог он воплотить, как мог он показать свой народ? А я говорю о народе, ибо художник — только один: из народа. И как должны быть радостны художники сегодняшнего дня своего народа в великой созидательной работе. Хочется солнечно говорить об искусстве — красоте, о той стороне нашей жизни, что плавает взором во сне линий и красок под гул созидательной работы, под лязг и свист машин.

Детски-чисто должен художник — коллектив говорить о себе красками, воплощать свои чувства в храмах современности. Наши мысли должны быть чисты — чисты и красивы. Ярки и радужны они должны быть, солнечны, как свобода. И пускай в них не найдут мещанства с его фотографией в жизни серой и противной, как вековая жвачка. Пускай они дерзки, не закончены — пускай поверхностно-непонятны. Пусть крики песни красок и линий свободно кричат с холста и нелепы покажутся тупоголовому мещанству — поверьте, тут больше красоты, чем во всей их вековой культуре с дешевыми салонными искусствами и их творцами.

Разве им заметить эту праздничную пляску красок по холсту, эту стройную вереницу линий, говорящую о красоте заводов, о работе коллективных созиданий. Картины современности — сон, яркий детский сон, который разве может уложиться в рамки реальности с ее фотографией. Ведь это сказки — сказки пролетариата, творящего свою яркую жизнь. Смотрите вдумчивей в души картин, и вы увидите, как ярко, как мощно в них отразилось все, что творит пролетариат, что он созидает. Мы полюбили наши дни и искусство наше. Это наша жизнь и великое, мощно созидательное начало нашего трудового народа. В коллективе наша общая большая работа, пускай в ущерб личности, но на большее достижение в целом.

Перед нами огромная работа. Дружно, рука об руку, смело возьмемся мы за нее и соткем невиданный великий ковер из наших работ на красном фоне наших дней. Большой, звучный, яркий, как солнце, и красный, как живая эмблема революционной борьбы.

Слава творцам прошлого, тем художникам, которые, как яркие этапы на серой длинной дороге искусства, дали нам великие образцы красоты. Этим провидцам, жившим в серой, плоской среде своего круга и видевшим алмазные сны будущего. Они не забудутся, и мы их веру зажжем еще ярче в один яркий огромный свет свободы. Их вера — наши дни. Забудем же все и светло будем служить нашему искусству, ибо что может быть ярче свободы и свободного искусства?»[13]

«Кого не захватят наши дни? Кто останется к ним равнодушен?» — восторженно восклицал молодой Дейнека. Для него это были не просто слова, не просто лозунг. Это было руководство к действию. Самое поразительное, что каким-то неведомым образом он сумел сохранить тот юношеский задор и через непростую долгую жизнь — с ее крутыми маршрутами, репрессиями, войнами и грандиозными взлетами — пронести незапятнанными свои свободные солнечные образы, рожденные на пике революционных перемен.

20 сентября 1919 года Курск был занят войсками генерала Антона Деникина, которые продержались в городе чуть больше месяца. Дейнека участвовал в боях на подступах к городу как солдат укрепленного района, сменив кисть художника на ружье красноармейца. «В гражданскую войну мне пришлось побродить и в жару, и в стужу по российским проселкам и хлебнуть много горького. И я никогда не жалел о том, что узнал новое, пусть даже плохое. Это помогло мне есть свой хлеб и крепко стоять на ногах, а главное накопить тот жизненный багаж, из которого я черпал и черпаю сюжеты для своих картин», — писал Дейнека в книге «Из моей рабочей практики»[14], осторожно умалчивая об ужасах братоубийственной войны, которые ему довелось увидеть.

А потом вновь вернулся к своим любимым мирным, но таким беспокойным занятиям. «1919–1920 годы были годами напряженнейшей, бешеной гонки в работе. Работали сплошными сутками, абсолютно без собраний — этого бича художников расцвета РАПХа», — писал Дейнека, всегда ненавидевший пустую болтовню[15]. Это было время настоящего возрождения культуры и искусства, которые не смогли убить ни революционная разруха, ни Гражданская война. Уже в 1919 году на пожертвования курян в городе был создан народный «Дом Ильича». Одним из его сотрудников был Дейнека, трудившийся на должности художника-декоратора. Под крышей «Дома Ильича» работал Театр революционной сатиры — Теревсат, чуть позже там появились драматический и детский театры.

Кстати, это мудреное слово — «Теревсат» — было порождением пролетарского новояза. Сложные аббревиатуры подобного типа стали появляться сразу после прихода к власти большевиков. Страна повально увлеклась невероятными сокращениями: Реввоенсовет (Революционный военный совет), комбед (комитет бедноты), рабфак (рабочие факультеты), ликбез (ликвидация безграмотности). Некоторые являли собой настоящую головоломку, и надо было очень постараться, придумывая, что же скрывается за АРРК (Ассоциация работников революционной кинематографии), ПИЖВЯ (Петроградский институт живых восточных языков) или ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские). Декрет «О Единой Трудовой Школе» всех учителей, педагогов и преподавателей переименовал в «школьных работников» — сокращенно «шкраб».

Теревсат был любимым детищем Саши. Это были театры так называемых малых форм, созданные в годы Гражданской войны для политического воспитания широкого зрителя с помощью сатиры. В куплетах, стихах, пародиях высмеивались как «внешние» враги (интервенты и белогвардейцы), так и «внутренние» (саботажники, лодыри, бюрократы). Первый Теревсат был организован в январе 1919 года в Витебске. Он имел огромный успех, и вскоре по его примеру такие же театры стали появляться в разных уголках молодой республики Советов — в Новороссийске, Грозном, Иркутске, Николаеве: их география была весьма обширной. Широкому распространению Теревсатов способствовала статья наркома просвещения А. В. Луначарского «Будем смеяться», опубликованная в журнале «Вестник театра» в марте 1920 года.

Часто такие театры создавались при местных отделениях РОСТА (Российского телеграфного агентства), а Дейнека был чуть ли не главным действующим лицом его курского отделения. Основным направлением его деятельности стало создание агитационных плакатов. Острые, злободневные, жизнеутверждающие, они вдохновлялись стихами Владимира Маяковского, которого молодой курянин боготворил. Это преклонение перед выдающимся поэтом художник, как уже говорилось, пронесет через всю жизнь и не раз будет возвращаться к его творчеству. В произведениях Маяковского Дейнека видел утверждение нового мира, борьбу с мещанством, обывательским мирком, упадничеством. Именно тогда вызревала мощь не только таланта художника, но и его личности. Волевой, темпераментный, деятельный, он разливал по своим произведениям энергию, которой буквально захлебывалась эпоха. Уже к началу 1920-х годов он безоговорочно принял революционную эстетику и, по сути, сам стал стилем этого революционного времени.

Любопытное совпадение: Курская земля в ХХ веке подарила России и миру двух великих сыновей — художника Александра Дейнеку и композитора Георгия Свиридова (1915–1998), который родился в Фатеже Курской губернии. И хотя разница в возрасте у них 16 лет — почти целое поколение, — оба они незримыми нитями связаны друг с другом не только узами землячества, но и своей любовью к творчеству Маяковского. Обоих вдохновляли чеканный ритм его стихов, их глубина и актуальность. У художника это воплощалось в графических листах, у композитора — в ярких музыкальных формах. Достаточно вспомнить свиридовскую «Патетическую ораторию», насквозь пронизанную строками из произведений поэта. Свиридов был, пожалуй, единственным, кто сумел написать музыку на стихи Маяковского. Он, по сути, открыл для музыки поэта, чьи произведения считались почти не поддающимися переводу на музыкальный язык. Можно сказать, что в ярком, сильном, новаторском и очень «маяковском» произведении Свиридова началась новая жизнь одного из величайших советских поэтов. А за четыре десятилетия до этого точно так же творчеством Маяковского вдохновлялся его современник — молодой курский художник Александр Дейнека, работавший в губернском отделении «Окон РОСТА», у истоков которых стоял его любимый поэт.

Чуть позже Маяковский лично сыграет важную роль в судьбе Дейнеки: именно он пригласит его из ВХУТЕМАСа в журнал «Безбожник у станка», где в полной мере раскроется талант Дейнеки-графика. Но пока что Саша трудится в родном Курске.

26 марта 1919 года городской отдел народного просвещения объявил конкурс эскизов декораций к спектаклям Курского городского советского театра. Ставились классические пьесы «Царь-голод», «Гроза», «Оле-Лукойе» и «живые картины» на урбанистические темы — «Улица уездного города времен Островского» и «Улица крупного фабричного центра». Выставка эскизов, представленных на конкурс, была уcтроена в каменном здании бывшего купеческого лабаза на бывшей Георгиевской площади. Дом, к сожалению, не сохранился, но сохранились эскизы театральных костюмов «Арап» и «Рабочий с молотом», поражающие необыкновенным зеленым цветом, и эскизы декораций к пьесе А. Н. Островского «Гроза», замечательно передающие настроение губернского города, в котором легко узнается Курск. Ныне они находятся в Курской картинной галерее. 25 июня Курский наробраз выдал Александру Дейнеке (в тексте он все еще Дейнеко) рукописное свидетельство о том, что ему присуждены первые премии на обе заданные темы. Это были первые награды, полученные художником. Дейнека понял, что его труд нужен людям, что его работы нравятся зрителям и вызывают интерес — а значит, он работает не зря. Но самое главное: становится ясно, что Дейнека не академист, а модернист по стилю и даже футурист.

Жизнь в Курске летела стремительно. События сменялись, как картинки в калейдоскопе. Свидетельство тому — хроника жизни лишь одного, 1920 года. В конце января Дейнека начал работать инструктором-преподавателем в Пролетарской студии по искусству для взрослых с общим трехмесячным курсом обучения. Мог ли он представить, что он, молодой художник, еще недавно сидевший за ученическим мольбертом, уже в 20 лет сам будет учить взрослых рисованию? 22 марта он был избран от секции художников в состав центральной оценочной комиссии профсоюза работников искусств, где в его обязанности входят приемка и оценка работ других художников. 3 апреля Дейнека присутствовал на экстренном собрании преподавателей Пролетарской студии по искусству, где было принято решение, что «для пополнения педагогического персонала» он, помимо уроков живописи, будет вести еще и занятия по скульптуре.

В конце апреля — первых числах мая художник исполнял обязанности заведующего секцией рабоче-крестьянских театров. 1 октября военным комиссариатом по военным делам Курской губернской комиссии по отсрочкам выдано удостоверение в том, что «зав. ИЗО Наробраза Александру Дейнеко… предоставлена отсрочка от призыва в Красную армию на 11 дней по 24 декабря 1920 года». 1 ноября ИЗО Курского наробраза ему выдан мандат «как заведующему Губсекцией ИЗО». Согласно мандату «всем должностным лицам, советским учреждениям, гражданам РСФСР надлежит оказывать Дейнеко всемерное содействие…».

3 декабря художник присутствовал на заседании комиссии по образованию передвижной показательной труппы, на котором были подчеркнуты «великие задачи в смысле показательном, агитационно-просветительной цели как Агитпоезда в целом, а также и драматических трупп в отдельности в губернском масштабе». 29 декабря как «зав. секцией ИЗО» он находился в составе комиссии по осмотру и приему художественно-декоративных работ (16 панно), «назначенных для дня Ликвидации безграмотности».

Зимой 1920 года произошло событие, оставившее глубокий след в жизни Александра: он впервые совершил полет на аэроплане. «Этот старый самолет показался мне прекрасным… Построенный из дерева и покрытый полотном, дрожа и вибрируя, он поднял летчика и меня на высоту версты. И я увидел свой город и залитые солнцем снежные поля. Это было новое и непередаваемое ощущение человека, впервые поднявшегося в воздух и увидевшего родной город в совершенно непередаваемом виде… Я город сверху не узнал — в таком неожиданном для меня виде показались дома, улицы, сады. Я увидел город в иной перспективе, по-новому, но был еще далек от мысли, что это мне пригодится в искусстве… Меня буквально потрясла лавина новых, самых неожиданных впечатлений. Я забыл, что я художник: впечатления не затронули мои профессиональные качества, они не были подготовлены к этому событию. И только годы спустя я увидел прямую связь моего творчества с первым полетом»[16].

Действительно, с этого момента и особенно в 1930-е годы Александр Дейнека с увлечением разрабатывал тему авиации. Его восхищали люди, мечтавшие о небе и покорявшие небо. Это восхищение он воплотил в полотнах, пронизанных романтикой и красотой…

Свою последнюю работу в Курске Дейнека выполнил в соавторстве с художником Василием Разумниковичем Казанским. Это была роспись в подвале пресловутого Теревсата — Театра революционной сатиры. Дальше путь художника лежал в Москву, во ВХУТЕМАС, на обучение к Владимиру Андреевичу Фаворскому. Искусство этого выдающегося мастера и человека, как писал Михаил Алпатов, «после всего, что случилось в начале ХХ века, производило впечатление спасительной пристани». Это был счастливый судьбоносный билет, вытащенный Александром Дейнекой. Переезд в Москву открывал перед ним, провинциалом, новые безграничные горизонты. Впереди были учеба у выдающихся столичных мастеров, постижение новых тайн творчества, поиски и открытия самого себя — всё это было маняще прекрасным.

Глава третья

ВХУТЕМАС: фантастический институт

Владим Андреев свет Фаворский

В святом упорстве режет доски,

Потом над досками мудрует,

А фаворята — фаворуют.

Эти шутливые строки посвящены замечательному русскому художнику Владимиру Андреевичу Фаворскому, мастеру, под руководством которого в Советской России сформировалось целое поколение художников, определивших лицо искусства ХХ века. По мощности слоя формообразующих идей первая треть ХХ века занимает в истории искусства особое место. И носителями этих идей во многом были те самые «фаворята» — талантливые питомцы талантливого наставника. Именно им посчастливилось стать учениками этого выдающегося художника-графика, сценографа, живописца-монументалиста, искусствоведа, педагога и теоретика изобразительного искусства именно в те годы, когда он преподавал, а потом и возглавил Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС), организованные в Москве.

ВХУТЕМАС был детищем эпохи. Он вырос из самой революционной действительности, из ее высокой романтики, из резких столкновений старого с новым. Время революционных перемен не обошло стороной и художественное образование в России. Его реформа началась с ликвидации Императорской академии художеств декретом Совнаркома от 12 апреля 1918 года. Новой формой художественного образования стали Государственные свободные художественные мастерские. По всей стране возникло множество разнообразных типов и вариаций этих мастерских — и производственные, и промышленные, и живописно-скульптурно-архитектурные, и просто художественные. Единым для них всех было стремление соединить обучение искусству с трудом, с практикой, с жизненно важной деятельностью.

Осенью 1918 года в ходе реорганизации системы художественного образования на базе Императорского Строгановского центрального художественно-промышленного училища и Московского училища живописи, ваяния и зодчества были созданы Первая и Вторая государственные свободные художественные мастерские. К началу 1920 года среди учащихся и преподавателей Московских государственных мастерских возникла идея о слиянии их в единое художественно-техническое учебное заведение. Власти поддержали идею, и 29 ноября 1920 года Лениным был подписан декрет об образовании ВХУТЕМАСа. Согласно постановлению Совнаркома он был «специальным высшим технически-промышленным учебным заведением, имеющим целью подготовить художников-мастеров высшей квалификации для промышленности, а также инструкторов и руководителей для профессионально-технического образования». Таким образом, новый вуз, с точки зрения общественно-политической важности, ставился в один ряд с высшими техническими учебными заведениями, декрет о которых был принят несколько ранее.

Радикальное отличие ВХУТЕМАСа от всех предшествующих художественных учебных заведений заключалось в наличии обязательного для всех студентов одно-двухгодичного общего курса, дававшего базовые знания об азбуке искусства и проектирования: цвете, графике, композиции и работе с объемными формами и пространством. Эти дисциплины назывались пропедевтическими и составляли основу программ курса. Идея включения такого курса в художественное образование была инициирована радикальными авангардными течениями 1920-х годов.

ВХУТЕМАС разместился в двух зданиях на Рождественке, 11 (ныне МАРХИ), и Мясницкой, 21 (ныне Российская академия живописи, ваяния и зодчества), которые прежде занимали вошедшие в его состав мастерские. К слову, нынешняя Московская высшая художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова тоже образовалась на основе этого учебного заведения и феноменальным образом донесла имя воспитателя царя Александра III до наших дней.

Главная проблема, которую пытались решить при создании ВХУТЕМАСа, — переориентировать высшую художественную школу на подготовку художников, обслуживающих не узкий круг богатых меценатов и ценителей живописи, а широкие массы трудящихся. В новом учебном заведении было восемь факультетов: архитектурный, художественные (живописный, скульптурный) и производственные (полиграфический, текстильный, керамический, деревообделочный и металлообрабатывающий). В этих стенах собралось множество талантливых и впоследствии известных художников.

Учебное заведение, разумеется, было связано с художественными процессами, происходящими в отечественной культуре 1920-х годов в целом, но в самом главном характер нового вуза определили дух авангарда, задачи авангардного движения. Руководители и преподаватели ВХУТЕМАСа представляли собой цвет советского художественного авангарда, были пионерами нового стиля. Достаточно назвать их имена, чтобы понять это: А. Веснин, Н. Ладовский, Л. Лисицкий, В. Татлин, К. Мельников, А. Куприн, И. Нивинский, И. Рабинович, Р. Фальк, А. Шевченко, Л. Попова, А. Родченко, А. Лавинский, Б. Королев, В. Фаворский, Н. Удальцова, А. Древин, Д. Штеренберг, Г. Клуцис, Н. Митурич, Л. Бруни, С. Герасимов, К. Истомин, В. Мухина, И. Чайков, М. Гинзбург и многие другие.

Еще до создания ВХУТЕМАСа, 22 октября, там начались занятия по трем специальностям: живопись, скульптура и архитектура под руководством избранных учащимися преподавателей и утвержденных коллегией ИЗО Наркомпроса: по живописному отделению — В. Кандинский, К. Коровин, П. Кузнецов, К. Малевич, И. Машков, А. Моргунов, В. Рождественский, В. Татлин, Р. Фальк, по скульптурному отделению — А. Архипенко, С. Волнухин, А. Голубкина, С. Коненков, А. Матвеев.

Из авангардного движения во ВХУТЕМАСе выросли значительные творческие течения, такие как рационализм и конструктивизм в архитектуре и в художественном конструировании. Конечно, организация и деятельность вуза не сводились лишь к проблематике авангарда. ВХУТЕМАС стал педагогической лабораторией, где, по сути, проверялись теоретические положения художественного авангарда. Не случайно с ним сотрудничали и известные мастера живописи, скульптуры и архитектуры, не разделявшие его радикальных установок, например И. Жолтовский, А. Щусев, И. Рыльский, А. Архипов, В. Яковлев, Д. Кардовский, С. Волнухин, И. Павлов и др.

Наиболее полноценный и гармоничный период в истории ВХУТЕМАСа связан с творчеством В. А. Фаворского. В течение трех лет — с 1923 по 1926 год — он был ректором вуза, и многие считают, что его расцвет относится именно к этому периоду. Фаворскому и его единомышленникам удалось выстроить программы и работу всех факультетов в цельную систему — это привело к тому, что творческие и производственные специализации начали существовать на паритетных началах. Это пошло на пользу в первую очередь производственным факультетам. Занятия по стабильным учебным планам, включавшим технологические, художественные и теоретические дисциплины (как историко-художественные, так и естественно-научные), вскоре принесли свои плоды. Практическим подтверждением успешности выбранной педагогической линии, помимо первых выпусков специалистов-профессионалов, стало участие ВХУТЕМАСа в Международной выставке декоративных искусств и художественной промышленности в Париже (1925), где он удостоился наград за новый аналитический метод, программы и учебно-экспериментальные работы студентов. Получив такое международное признание, ВХУТЕМАС вошел в число первоклассных учебных заведений — как и знаменитый Баухауз в Германии.

Но это будет чуть позже. А пока Саша Дейнека по направлению своего красноармейского командования, разглядевшего талант молодого художника, едет в Москву, в тот самый легендарный ВХУТЕМАС. В те годы Высшие художественно-технические мастерские были очень своеобразным явлением. Их наполняла молодежь в полувоенной форме, съехавшаяся с фронтов, прямо из теплушек пришедшая в учебные классы и взявшаяся за кисть и глину. Здесь Дейнека учился в 1921–1924 годах, как раз в тот период, когда среди студенческой молодежи бушевали споры о задачах нового, революционного искусства, когда не только большинство начинающих художников, но и значительная часть профессуры была довольно оппозиционно настроена против академической и старой живописи, стояла на позициях отрицания реалистических традиций прошлого искусства как обветшалого наследия старого режима.

Очень тепло о том незабываемом времени писал однокурсник Александра Дейнеки, будущий летчик и писатель, восторженный почитатель таланта художника Иван Рахилло. «Вспомним, друг, нашу юность, молодость неповторимую! Забыть ли нам Москву тех далеких героических лет! — писал Рахилло, выражавшийся словно герой фильма Алексея Германа „Мой друг Иван Лапшин“. — Вот он старинный особняк с колоннами, Мясницкая, 21, студенческое общежитие ВХУТЕМАСа — бывшее училище живописи, ваяния и зодчества. Сюда с фронтов гражданской войны, из далеких провинциальных городков и деревень приезжали молодые бойцы, рабочие и крестьянские ребята, кто в шинели, кто в старом полушубке, в зипуне, в красноармейском шлеме, в рваном заячьем треухе. И среди них — худощавый, светловолосый, широкоплечий хлопец, по виду тихий, несмелый, но с сильным и настойчивым характером, уже немало повидавший в жизни и понюхавший пороху гражданской войны. И этот хлопец был ты, Сашко Дейнека»[17].

* * *

Как жили и учились вхутемасовцы двадцатых годов? Просто, бесхитростно. Холодное общежитие, голодный паек, десять рублей стипендии, случайные грошовые заработки за исполнение вывесок и портретов торговцев на Сухаревском рынке, хозяйство в складчину по группам и коммунам. И в то же время — неистребимое желание «поднимать культурный уровень масс», как отвечали очень многие студенты на вопрос анкеты приемной комиссии.

Сам Дейнека вспоминал: «Студенты ВХУТЕМАСа напоминали „бурсу“, шумную, увлекающуюся, полную сил». Действительно, это был народ бывалый, современный по складу мышления и жадно тянувшийся к учебе, жизнерадостный и упорный в своем желании как можно больше увидеть и узнать. «На лето эта колоритная ватага разлеталась по далеким и близким городам и селам, чтобы осенью опять создавать бесконечные натюрморты, спорить о Пикассо, увлекаться кино, слушать лекции, заниматься спортом, — рассказывал позже художник. — На всю жизнь у меня остался вхутемасовский заряд бодрости, желание дерзать, спорить и, главное, не топтаться на месте. И когда мне в жизни приходилось туго — а это бывало, — я всегда вспоминал слова, сказанные мне Маяковским: „Надо вырвать радость у грядущих дней, Саша!“ И вот, как видишь, сдюжил…»[18]

А вот как рассказывал Дейнека о ВХУТЕМАСе Игорю Долгополову:

«Никогда мне не забыть далекую, светлую пору моей юности — ВХУТЕМАС. Как будто сегодня, сижу на барьере сухого фонтана в небольшом дворике с садиком и смотрю на шумный народ, толпящийся вокруг. Вот стоит сдержанный, с черной бородкой Прусаков, внимательно слушает круглолицего, с копной волос на голове, буйно жестикулирующего Гончарова. Проходит изящный Вильямс с молодым белобрысым Сергеем Образцовым. Поодиночке, не зная еще друг друга, бредут двором будущие Кукрыниксы. Топает милый увалень Эйзенштейн, сидит с фотоаппаратом в кругу соратников Родченко. Стайкой, как монашенки, идут ученицы Фаворского. А вот и профессора… Могучий Кончаловский о чем-то спорит с могучим еле поспевающим за ним Штеренбергом. Не торопясь, прошествовал по-мужицки одетый бородатый Фаворский. Рысцой пробежал щеголеватый Осьмеркин. Наверное, закончился совет»[19].

Дейнека был принят в мастерскую Владимира Андреевича Фаворского, человека яркого, незаурядного, уникального во всём. По-мужицки одетый, он был бородат, высок и благообразен, обладал запоминающейся внешностью пророка. С его именем связана история развития советского искусства, его становления и расцвета. Он был разносторонним мастером, но мировую известность он приобрел как график-ксилограф. Именно в гравюре он достиг наибольших результатов, хотя скупость ее изобразительных средств требовала от художника умения решать сложные задачи. Кроме того, Фаворский был крупным теоретиком искусства и прекрасным педагогом, воспитавшим целую плеяду великолепных мастеров.

Изобразительным искусством Владимир Андреевич увлекался с детства и первые живописные навыки получил под руководством матери — художницы Ольги Владимировны Шервуд. Когда подрос, уже будучи гимназистом, посещал школу-студию К. Ф. Юона, а по вечерам — занятия по скульптуре в Строгановском художественно-промышленном училище. В 1905 году Фаворский, девятнадцатилетний выпускник гимназии, отправился в Мюнхен — в то время главный культурный центр Германии. Там Фаворский продолжил обучение рисунку и живописи и одновременно слушал лекции на искусствоведческом отделении философского факультета.

Особый интерес любознательного студента вызывала деятельность так называемых «римских немцев» — членов творческого кружка, созданного во второй половине XIX века выдающимися деятелями культуры: философом Конрадом Фидлером (1841–1895), живописцем Хансом фон Маре (1837–1887) и скульптором Адольфом фон Гильдебрандом (1847–1921). Все они так или иначе тоже были связаны с баварской столицей. В свое время именно они стали основоположниками теории видения и формалистического подхода, оказавшей огромное влияние на развитие искусства, философии, филологии. Идеи «римского кружка» быстро вышли далеко за пределы Мюнхена и даже Германии и широко распространились по Европе. Впоследствии российский философ М. М. Бахтин назвал его «колыбелью европейского формализма».

А началось всё в 1865 году, когда Ханс фон Маре впервые приехал в Италию, желая приобщиться к истинным художественным ценностям. Изучая в Риме искусство Ренессанса, он был поражен «особенным чувством формы», присущим старым итальянским мастерам. В своих живописных произведениях Маре стремился, по его словам, отойти от «бездумного копирования действительности» и научиться выявлять «пластическую определенность», структурную основу изображения, пытаясь классическую традицию противопоставить натурализму, салонности и академизму, распространенным в то время в немецком искусстве. Философ Конрад Фидлер рассматривал художественное произведение как феномен «чистой визуальности», преображенной зрением художника. Они утверждали, что в искусстве первична форма — хотя бы потому, что именно ее, а не какую-то отвлеченную идею, набрасывает рука художника. Форма — это то, что можно видеть и осязать. Маре учил именно видеть, а не копировать натуру. Недаром своим девизом он сделал тезис: «Научиться видеть — это всё».

Эти идеи подхватил и развил в книге «Проблема формы в изобразительном искусстве» Адольф Гильдебранд. Он написал ее на основе изучения античного и ренессансного искусства, опираясь на концепцию «абсолютного зрения» Фидлера и теорию познания Канта. Речь в книге идет о построении пространства и закономерностях формообразования в изобразительном искусстве, о принципе рельефа и категории цельности, вообще о понятии художественного в искусстве.

Книга вышла в 1893 году и произвела настоящий переворот в мире художественного творчества. Специалисты расценили ее как явление, редкое для литературы по искусству. Небольшая по объему, но лаконичная и логично построенная, она была абсолютно лишена беллетристического празднословия, частенько присущего такого рода изданиям. Она представляла собой исследование своей профессии художником, сумевшим изнутри взглянуть на проблемы творчества, что особенно ценно для коллег по цеху. В ней они находили ответы на самые сложные проблемы собственного творчества. Этот труд не только принес автору звание профессора, но и стал учебником, подлинно настольной книгой для многих поколений художников.

Восторженный отзыв о труде немецкого мастера оставил швейцарский искусствовед, теоретик и историк искусства Генрих Вёльфлин, сравнивший появление книги с «живительным дождем, упавшим на иссушенную почву». «Гильдебранд научил меня видеть», — признавался он. О себе Вёльфлин говорил: «Среди историков искусства я — „формалист“. Это название я принимаю как почетный титул, поскольку речь идет о том, что я всегда видел первую задачу историка искусства в анализе пластической формы…» В работах формалистов искусство понималось прежде всего как работа с пространством, цветом и видением предметов. Оказалось, что выяснять, почему в разные исторические периоды люди видят по-разному, — это и есть самое увлекательное в изучении искусства.

Фаворский увлеченно штудировал книгу Гильдебранда, уже переведенную на французский и английский языки, находя в ней созвучие собственным мыслям и идеям. Через два года студент вернулся в Москву, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, на искусствоведческое отделение, но продолжал углублять мюнхенские уроки, занимался теоретическими вопросами, в частности, переводами соответствующих работ. Так, в 1913 году, как раз в год окончания университета, он переводил с немецкого книгу «Проблема формы в изобразительном искусстве», которая для него лично стала программной. К тому времени работа Гильдебранда выдержала за рубежом девять переизданий и, без сомнения, оказала огромное влияние на художественную среду — ведь ее идею впитали не только живописцы и скульпторы, но и искусствоведы. В 1914 году она была выпущена московским издательством символистов «Мусагет», много сделавшим для укрепления связей России с Западом. Здесь выходили русские и переводные книги, в основном стихи поэтов-символистов и критические работы философского и религиозно-мистического профиля. Во многом на положениях и творчески переработанных главных постулатах этой книги Фаворский, считавший пространство первичной характеристикой художественного образа, а миропонимание — пространствопониманием, построил свой знаменитый курс «Теория композиции» во ВХУТЕМАСе.

Культовую книгу Гильдебранда, оказавшуюся созвучной принципам русского авангарда, вместе с Фаворским переводил живописец и график Николай Розенфельд (1886–1938), впоследствии тоже преподававший во ВХУТЕМАСе. О судьбе этого человека стоит сказать особо: он одним из первых из преподавателей училища погиб в сталинских застенках. В 1935 году сам Николай Борисович, работавший художником в издательстве «Academia», его жена Нина Александровна, сотрудница кремлевской библиотеки, и племянник были арестованы по «кремлевскому делу». Розенфельд обвинялся в участии в заговоре ряда работников комендатуры и библиотеки Кремля, которые, по данным НКВД, готовили покушение на И. В. Сталина. Жертвой репрессий стал и брат Николая Лев Борисович Каменев, революционер, соратник Ленина, советский партийный и государственный деятель. В 1936 году он был осужден по делу «троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян. В 1988 году братья были реабилитированы.

* * *

В 1921 году началась педагогическая деятельность Фаворского во ВХУТЕМАСе, занявшая особое место в его жизни. В ней он видел возможность не только поделиться своим опытом и взглядами с учениками — в этом была и его забота о дальнейшей судьбе советского искусства. И его ученики стали верными последователями, продолжателями того дела, которому Фаворский служил всю свою жизнь. «Начал я рисовать, — вспоминал он, — потому что рисовала мать, а она рисовала потому, что дед был художником. <…> Таким образом, создалась художественная линия в семье. Я воспринимал рисование как приятное занятие, не собирался кого-нибудь поучать или вести за собой… А когда вошел в мир искусства и понял красоту его, то захотелось, чтобы другие также видели его, захотелось научить их видеть этот мир»[20].

Фаворский, человек по-настоящему православный, обладал необыкновенной художественной культурой и знаниями, которыми он щедро делился с учениками. В поколении художников, им воспитанных, немало именитых мастеров: Юрий Пименов, Андрей Гончаров, а самыми известными стали Александр Дейнека и Сергей Образцов. Создатель легендарного театра кукол, Образцов виртуозно переплавил багаж знаний, усвоенных у Фаворского, в другой, изобразительный материал. О раннем творчестве Дейнеки, которое Владимир Андреевич ценил, он писал: «Дейнека в своих последних работах добивается рельефа, предельной глубины, большой цветности и конкретности». Это сказано о монументальных работах его талантливого ученика.

В числе воспитанников Фаворского был и брат моей бабушки Азарий Федорович Коджак, который учился у мэтра позже Дейнеки, уже во ВХУТЕИНе (в 1927 году ВХУТЕМАС переименовали в Высший художественно-технический институт). В моем архиве сохранился рукописный вариант рекомендации, которую Фаворский дал Азарию Коджаку на вступление в Московскую организацию Союза художников СССР. Именно Азарий познакомил меня с творчеством таких художников своего круга, как Андрей Гончаров (сокурсник Дейнеки), Виктор Вакидин, Илларион Голицын, Виктор Эльконин, Меер Аксельрод и яркий нонконформист Георгий Щетинин. Азарий был крымским караимом, уроженцем дореволюционной Ялты. У него был друг Елисей Катык, происходивший из семьи богатых табакозаводчиков, владельцев фабрики «Дукат». Как и многие караимы, Елисей Катык был офицером, но еще и большим любителем искусства, дружившим с собирателем импрессионистов Морозовым. Когда Красная армия вошла в Крым, было объявлено, что братоубийственная война окончена и нужно сдавать оружие. Офицеры, в том числе Елисей Катык, поверили в этот призыв и явились сдаваться; все они были арестованы и расстреляны на ялтинском молу. Азарий никогда не мог забыть коварства советской власти и был испуган ею до конца своих дней.

Азарий не принадлежал к ближнему кругу Фаворского, но всегда высоко ценил своего учителя и много рассказывал о Владимире Андреевиче. В своих воспоминаниях дочь Меера Аксельрода Елена не без юмора описывает, как ее отец приехал поступать во ВХУТЕМАС. Он, по воспоминаниям дочери, показал свои работы какому-то дворнику, который оказался там главным и принял его на учебу. За дворника Аксельрод принял Фаворского, который неизменно ходил в тулупе и валенках.

Лекции Фаворского по теории композиции были, по воспоминаниям современников, большим событием во ВХУТЕМАСе. «Они обычно читались после обеда, и на них сбегались даже те, кто не успел пообедать. Бежали Дейнека, Гончаров, Образцов, Пиков. Для графического факультета посещения были обязательны, так как сдавали зачет. Но приходили туда и с других факультетов. Присутствовали Чуйков, Нисский. Владимир Андреевич был тогда статным, красивым, молодым и всем казался патриархом», — вспоминали бывшие студенты.

В то время Владимир Андреевич был в расцвете творческих сил. Только что было создано такое его произведение, как жемчужина мировой графики «Книга Руфь». В своих лекциях Фаворский анализировал все периоды истории искусства: Древнюю Грецию, Египет, Византию, Рим, а также творчество современных на тот момент художников — Сезанна, Матисса и Пикассо. Во ВХУТЕМАСе не было предмета «история искусств», но это было и не нужно, так как лекции Фаворского, помимо главной темы — теория композиции, включали и историю искусства, и проблемы философии.

На первой лекции Фаворский, прекрасно чувствуя свою аудиторию, предупреждал, что поначалу студентам, возможно, не всё будет понятно, но не надо отчаиваться: потом, постепенно, когда будет усвоена терминология, дело пойдет легче. Лекции читались в темной аудитории, скамеек не хватало — сидели на полу. Фаворский показывал диапозитивы и чертил схемы на доске. Иногда он ссылался на Павла Флоренского, который тоже преподавал во ВХУТЕМАСе и ходил в черной монашеской рясе. Этот выдающийся религиозный философ был в то время секретарем комиссии по охране памятников искусства Троице-Сергиевой лавры и пытался помешать ее разорению большевиками. Для поддержки этих усилий он и устроился в училище, к которому советская власть относилась благожелательно, и возглавил там специально созданную для него кафедру «Анализ пространственности в художественных произведениях». В своих лекциях он обосновывал любимую идею о связи эстетики и математики, о возможности «поверить алгеброй гармонию». Одной из мыслей философа, воспринятой Дейнекой, стала теория о том, что древнее и средневековое искусство было не проявлением «неумелости» или «недоразвитости», а особым видением мира, не менее значимым, чем современное.

Скоро на Флоренского начали поступать доносы о том, что он «протаскивает поповщину» в государственное учебное заведение. До поры покровительство Фаворского защищало его, но в 1927 году он все-таки был уволен, а в следующем году выслан в Нижний Новгород. Позже последовали еще более суровые репрессии — отправка в Сибирь, а затем на Соловки, где Павел Флоренский был расстрелян в 1937 году.

Усвоенные во ВХУТЕМАСе теории стали для Дейнеки руководством в его творческих поисках. «Выстраивая архитектонику своих произведений на теоретической основе, а не эмпирически и не в подражание каким-то классическим образцам, он был редким явлением среди советских художников», — отмечает М. Лазарев.

Много позже, в 1960-е годы, вспоминая свою жизнь и учебу, Дейнека говорил, что во ВХУТЕМАСе «он попал в страшную переделку. Несмотря на это, была и школа рисунка, было много такого, что мне потом помогло продолжить свою профессию». Под «переделкой» он имеет в виду не неприятность, что означает это слово в одном из своих значений, а переделывание его как художника, формирование и становление его личности.

Постепенно Фаворского с его взглядами и поисками новых форм стали отстранять от руководства училищем. Большевики с их невзыскательным вкусом были уверены, что главное в искусстве — идейное содержание произведения, а форма должна подчиняться ему. В муках рождался новый творческий метод — социалистический реализм. Понятие «формализм» в сталинском СССР утратило научный смысл, превратилось в идеологическое клише, в ярлык, который примеривался к каждому, кто хоть чуть-чуть выходил за рамки соцреализма, чье творчество не отвечало официальным доктринам. Идеология заменила все творческие поиски. Советское искусствоведение рассматривало формализм как антинародную, буржуазную теорию. Слово «формалист» стало позорной кличкой, ругательством, близким понятию «враг народа», и в следственных делах того времени можно встретить это обвинение как проявление «антисоветских взглядов».

Фаворский неоднократно преследовался за формализм, изгонялся с работы, временами его семья оказывалась на грани нищеты. Но что бы с ним ни происходило, мастер был верен своему искусству, своим убеждениям и стоически переносил все жизненные передряги. Когда в той или иной казавшейся безвыходной ситуации его обескураженно спрашивали: «Владимир Андреевич, что же теперь делать?» — он отвечал: «Гравировать!» Дейнека твердо усвоил это правило любимого учителя. И когда бывало совсем трудно, старался не опускать руки и повторял: «Работать, строить и не ныть!»

* * *

Другим учителем Дейнеки во ВХУТЕМАСе, вспоминаемым значительно реже, чем Фаворский, но оказавшим на него не меньшее влияние, был Давид Петрович Штеренберг. Это был очень интересный художник, один из тех, кто определял политику в области изобразительного искусства первых лет советской власти, человек, близкий к наркому просвещения Анатолию Луначарскому. Штеренберг был одаренным живописцем, графиком, мастером театральной декорации — он работал в Государственном еврейском и Московском драматическом (бывшем Театре Корша) театрах. Покинув в свое время Россию как революционер, он изучал изобразительное искусство в Вене и Париже. В 1912 году жил в знаменитом парижском «Улье», общался с Модильяни, Сутиным, Шагалом, Кислингом. Выставлялся вместе с Матиссом, Утрилло, Озанфаном в Весеннем и Осеннем салонах, Салоне независимых. Знал Пикассо и Брака.

В 1914 году в Париже Штеренберг познакомился с молодым Луначарским. Когда в 1917 году Анатолий Васильевич занял пост наркома просвещения, он тут же предложил Штеренбергу, работавшему художником в Московском совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, новое назначение, «связанное с активной организаторской работой», которой, по словам художника, «он до этого никогда не занимался». Штеренберг становится комиссаром по делам искусств, и здесь обнаруживаются и его блистательный организаторский талант, и отзывчивая, заботливая душа.

Многие считают, что его жизненный путь был успешен. Внешне так и было: семейная жизнь устроена, таланты раскрылись, достоинства оценены. И всё же путь этот не был легок — напротив, оказался очень крут. Давид Штеренберг переделал столько всякой работы, столько всего пережил и превозмог, что другому хватило бы на несколько жизней: нужда, лишения, голод, слежка, борьба за свои убеждения. А учиться мастерству разве было просто? Однако всё пережитое не ослабило, а закалило его. Сил, правда, поубавило, но злобы и ожесточения не породило. Он многое в своей жизни успел и был за себя спокоен — его жизнь прожита честь честью, спину ни перед кем он не гнул, на сделки с совестью не шел, за выгодой и славой не гнался. И на всё это ему было отпущено 67 лет — до 1 мая 1948 года, когда он умер в разгар вовсю развернувшейся борьбы с формализмом и космополитизмом, которую тяжело переживал.

Впервые ясное представление о Давиде Штеренберге как о сложившемся и необычном мастере дала выставка еврейских художников, состоявшаяся в 1919 году в Москве. Вместе с ним в экспозиции участвовали Натан Альтман и Марк Шагал. Штеренберг считался художником авангарда и вел себя как последователь этого направления. «Давида Штеренберга относят к лучшим представителям левого искусства», — отмечал критик Григорий Анисимов. Штеренберг горячо поддерживал радикальных художников — Малевича, Татлина, Филонова, Кандинского, Ларионова, Лентулова, Фалька, Попову. За это на него потоком шли жалобы, полные враждебности со стороны противников нового искусства. Штеренберг помогал многим — устраивал выставки, приобретал работы для музеев, хлопотал о выезде коллег за границу. И делал всё без шума и помпы. Он отстаивал право каждого художника на новаторство и не всегда разделял крайний радикализм левых художников, которые требовали зарыть «красных передвижников» поглубже.

На многие годы творческое наследие авангардистов 1920–1930-х годов было задвинуто в дальний угол — Штеренберг не составлял исключения. Кличка или прозвище, а возможно, и политический ярлык «формалист» надолго прилепилась к нему. Любопытный очерк о Штеренберге написал критик Абрам Эфрос — он был опубликован в его книге «Профили», изданной в 1930 году. Сам Эфрос был личностью неординарной. Он окончил юридический факультет Московского университета, но правоведческой деятельностью не занимался. После Февральской революции 1917 года был назначен помощником хранителя Третьяковской галереи, потом возглавил комиссию по внешнему благоустройству Москвы. Много сил отдал работе в Комитете по охране художественных и научных ценностей и оставил бесценные материалы о выдающихся деятелях отечественной культуры.

Его очерк о Штеренберге построен мастерски: автор как бы задает читателю загадку — а кто же такой этот самый Штеренберг? Откуда он взялся? Вы видели его картины? Говорят, что он фотограф из Парижа — за какие же заслуги новая советская власть поставила его руководить всем изобразительным искусством России? Ответы на все эти вопросы Эфрос давать не спешит, исподволь подводя читателя к самой сути художнической личности своего героя. Он показывает, что своим отношением к миру, дыханием, глазами, всем своим существом Давид Штеренберг был художником. Он стремился не только к ремесленной «сделанности», но и к духовности, поэтическому звучанию, одушевленности живописи. Его уроки усвоили многие художники, которые учились в мастерской профессора Штеренберга во ВХУТЕМАСе и ВХУТЕИНе.

* * *

В то время художники стремились уйти в так называемое производственное искусство, и именно поэтому Дейнека выбрал полиграфический факультет. Впоследствии это проявится довольно сильно: Дейнека будет отдавать предпочтение как раз тем видам искусства, которым требуется серьезная техническая база.

Живописи во ВХУТЕМАСе он не учился, зато прошел школу рисунка, весьма серьезную и основательную, сначала у Фаворского, потом у Нивинского. Уже позже, в 1930-е годы, Дейнека вспоминал, что во ВХУТЕМАСе у него было очень много учителей: «Был период, и я считаю его естественным, когда я у многих учился и многим подражал. Если вспомнить, то я работал, как Богаевский, как Левитан, даже как Чурлянис[21]. В этом нет ничего плохого. Это очень тяжелый путь молодого художника, который хочет найти себе что-то хорошее. Это все равно что болезнь корь — в детстве всякий переболеет, а в старшем возрасте — это сложная и серьезная болезнь. У меня есть такие учителя, которых я считаю настоящими, а есть такие, которых я считаю мнимыми».

Своими настоящими учителями Дейнека считал крупных мастеров западноевропейского искусства, прежде всего Андреа Мантенью, а из более поздних — швейцарского художника Фердинанда Ходлера, одного из крупнейших представителей модерна. У Фаворского его привлекала высочайшая культура формы, композиции и материала. Однако это вовсе не означало, что ученик слепо следовал за учителем. Фаворский, например, много и напряженно занимался тем, чтобы возродить технику деревянной гравюры, а Дейнеке эта техника казалась архаичной. «Расцвет деревянной гравюры в советском искусстве в этот период восполнял ограниченность возможностей развития различных видов полиграфического искусства, благодаря плачевному состоянию полиграфической базы, в результате разрухи в период военного коммунизма», — признавал первый биограф Дейнеки Борис Никифоров[22].

По-разному Дейнека и Фаворский относились и к классическому рисунку: воспитание и образование Фаворского проявлялись в его тяготении к ранним мастерам немецкой гравюры XV–XVI веков, и прежде всего к Альбрехту Дюреру. Дейнеке же в гравюрах немецких мастеров были чужды запутанность контуров и нагромождение складок. Даже Дюрер казался ему менее понятным, чем привлекавшие его своей простотой и лаконизмом Андреа Мантенья и Паоло Уччелло «с их строгостью пространственных решений, с их рационализмом в построении человеческого тела и строгим подчинением архитектонике человеческой фигуры складок одежды и всех аксессуаров рисунка».

25 февраля 1921 года около 11 часов вечера коммуну студентов ВХУТЕМАСа посетили В. И. Ленин и Н. К. Крупская. Вообще-то они приехали навестить дочь Инессы Арманд, тоже Инессу, которая там училась, — былая возлюбленная Ильича к тому времени умерла от тифа, и он в память о ней покровительствовал ее дочке. Вот как вспоминал об этом Дейнека: «Общежитие, холод, работы беспредметников на стенах и вдруг весть: к нам приехал Ленин. В комнату, где был Владимир Ильич, мы все поместиться не смогли, не протолкался в нее и я. Но разговор тут же передавался друг через друга в соседние коридоры. На вопрос Владимира Ильича: „Что вы читаете?“ — ему декламировали стихи Маяковского, доказывая, какой это замечательный поэт».

Свой рассказ о встрече оставила и Надежда Константиновна. «Был это голодный год, но было много энтузиазма у молодежи. Спали они в коммуне чуть ли не на голых досках, хлеба у них не было, „зато у нас есть крупа“, — с сияющим лицом заявил вхутемасовец, дежурный член коммуны. Для Ильича сварили они из этой крупы важнецкую кашу, хотя и была она без соли. Ильич смотрел на молодежь, сияющие лица обступивших его молодых художников и художниц — их радость отражалась и у него на лице. Они показывали ему свои наивные рисунки, объясняли их смысл, засыпали его вопросами».

Участники встречи свидетельствуют, что беседа Ленина с вхутемасовской молодежью, по сути дела, превратилась в диспут о задачах социалистической культуры, что Владимир Ильич, отвечая на вопрос, какое же искусство нужно в настоящее время, советовал изучать мировое культурное наследство и обещал приехать еще раз, чтобы защитить «Евгения Онегина» и стихи Некрасова, поспорить о футуризме и о Маяковском. Надо сказать, что на той встрече был заложен провокационный заряд, отголоски которого прозвучат — и зловеще — впоследствии. Но об этом чуть позже. А пока — о Маяковском.

Для вхутемасовцев Маяковский был своим человеком, единомышленником, стремившимся активно участвовать в созидании новой культуры. Он часто бывал у студентов ВХУТЕМАСа, «дарил им творческую дружбу и тепло своего безбрежного сердца. Приход его был шумным праздником. Окружив поэта тесным, крепким кольцом, вхутемасовцы увлекали его в холодное здание. Он читал им стихи. Он любил им читать, ценя в них свежесть ума и незатуманенность вкуса. И, пожалуй, нигде его могучий голос так победно не гремел, как во вхутемасовских залах. По окончании чтения, влекомый тем же кольцом преданных друзей, он попадал во двор… И только тут кольцо разжималось. Его отпускали „до ближайшего дня“. Ему неистово жали руки, обнимали и говорили рожденные весною и юностью слова». Так вспоминал художник Амшей Нюренберг, читавший во ВХУТЕМАСе лекции по современному искусству.

Дейнека тоже боготворил Маяковского, ловил каждое его слово — такое насущное и нужное. И считал за честь работать с любым материалом, связанным с именем поэта. Весной 1921 года он участвовал в подготовке премьеры спектакля по пьесе Маяковского «Мистерия-буфф», поставленного на Цветном бульваре для делегатов III конгресса Коминтерна на немецком языке режиссером А. М. Грановским. «Вместе с другими товарищами я развешивал по плану Владимира Владимировича плакаты в фойе и коридорах. Еще тогда он говорил с нами, студентами, о будущем искусства, где все виды искусства будут создавать действенное, органически слитное действие», — вспоминал Дейнека[23].

В октябре 1922 года он оформил обложку для собрания сочинений В. Маяковского «13 лет работы». Вот что спустя годы рассказывал сам художник: «Получилась обычная обложка в красивой рамочке с орнаментальным клеймом. Владимир Владимирович посмотрел и забраковал ее. Он сказал, что нужна такая обложка, которую можно издалека увидать и ясно читать. Он сделал ее сам. На цветном ровном поле лаконично встали три слова. Крепкий шрифт, его композиция и масштаб создали желаемый эффект. Это был урок мне, из которого наглядно вытекало, что красота обложки должна заключаться в самом шрифте, а не в окружающих его финтифлюшках. Я попробовал этот урок использовать и в своих картинах, старался оставлять в них только самое главное, искал для них форму простую и ясную, отбрасывая кучу деталей»[24].

В мае 1921 года Дейнека работал над альбомом, предназначенным для подарка членам конгресса Коминтерна. В архиве сохранился любопытный документ: «Студенту-подмастерью Печатно-Графического Факультета ВХУТЕМАСа Дейнеко Александру Александр. Выдано удостоверение в том, что ему разрешается беспрепятственная зарисовка улиц, площадей, зданий гор. Москвы, необходимая для альбома, предназначенного к подношению Членам Конгресса Коминтерна». Удостоверение подписано комендантом города Москвы и «действительно по 30 июня 1921 года». По тем временам это был серьезный документ — своего рода «охранная грамота», которая могла уберечь от задержания по подозрению в шпионаже.

Альбом «Революционная Москва Третьему Конгрессу Коммунистического Интернационала» создавался студентами ВХУТЕМАСа. Это было большое издание, родившееся в трудные годы Гражданской войны, разрухи и голода, оно должно было продемонстрировать всему миру оптимизм и силу молодой республики Советов. В него вошли сюжеты из сельской и фабричной жизни, изображения памятных мест, связанных с революционными событиями. Дейнека выполнил лист 47 — «Социалистическая академия общественных наук» и лист 67 — «Государственная Трехгорная мануфактура. В красильной». Для альбома поработал и Фаворский — он сделал лист «Свердловский зал в Большом Кремлевском дворце», в котором весомо и чеканно передал и архитектонику сооружения, и монументальность зала. «Но и в этой прекрасно вырезанной, сложной и совершенной гравюре есть только блестящее разрешение пространственных задач: ощутимо уходят вглубь ряды кресел, выступают из плоскости стены панели и круглится купол кессонированного потолка», — писал об этой работе Юрий Халаминский[25], отмечая, что в то время для Фаворского было важно только одно — художественное совершенство гравюры.

Летом 1921 года Дейнека приехал в Курск, где продолжал заведовать секцией ИЗО губернского совета народного образования. В конце июня он начал работать над оформлением Рабочего дворца к предстоящему 8-му губернскому съезду Советов. В сентябре молодой художник получил мандат, которым ему предписывалось выяснить возможность изготовления двух плакатов агитационного характера на тему о продовольственном налоге. 10 октября студенту ВХУТЕМАСа Дейнеке губполитпросветом выдано удостоверение в том, что он «работал, проводя агитационную кампанию по продналогу и помощи голодающему Поволжью, производя специальную работу печати плакатов и для проведения чисто технической стороны работы был задержан по 10 октября 1921 года». В том же месяце Дейнека возвращается на учебу в Москву.

«Фаворский дал Дейнеке острое чувство формы и теоретические знания в области композиции. Он утвердил у Дейнеки критическое отношение к условным законам академической композиции, построенной на статическом, „одноглазом восприятии действительности“. Но в то же время, именно в период занятий у Фаворского, в работах Дейнеки довольно ощутительно начали сказываться элементы отвлеченного формального эксперимента», — писал один из первых биографов Дейнеки Борис Никифоров[26]. Многими годами позже, когда в советском искусстве начал доминировать парадный сталинский стиль, Фаворского называли не иначе как «профессор-идеалист», а Дейнеке доставалось как одному из его учеников-формалистов.

Приравнивание Дейнеки к Фаворскому абсолютно закономерно — несмотря на разницу в возрасте, ученик продолжал дело своего учителя в новых условиях и был на` голову выше многих других художников, его окружавших. «Именно в период занятий у Фаворского в работах Дейнеки довольно ощутимо стали сказываться элементы отвлеченного формального эксперимента. Показательным примером этого является офорт с женскими фигурами, выполненный им в период занятий у Фаворского. В этом офорте можно найти все элементы теоретических положений Фаворского о рисунке: функциональную трактовку формы, утверждение объема как результата вращения вокруг своей оси плоскостной формы, сведение пространства к нескольким условно данным плоскостям, объединение в одну композицию разновременных моментов положения натуры»[27].

Под влиянием занятий в училище и вообще жизни в столице с ее музеями, театрами, памятниками архитектуры значительно выросло формальное мастерство Дейнеки. ВХУТЕМАС, несомненно, расширил представления художника о классическом и современном искусстве. Конечно, позже, когда его костерили за формализм, Дейнека жаловался на «программную чехарду» ВХУТЕМАСа, но факт остается фактом: он учился у своего окружения.

Сегодня особенно очевидно влияние на Дейнеку Юрия Павловича Анненкова — мастера портрета, одного из самых просвещенных и одаренных художников ВХУТЕМАСа, человека с обширными знакомствами в писательских, поэтических и политических кругах. Проживая в 1911–1913 годах в Париже, Анненков прилежно изучал графические техники и открыл для себя новейшие течения кубизма и футуризма. А весной 1913-го, перед отъездом на родину, даже выставил свои ранние работы в Салоне независимых. Он создал впечатляющую галерею острохарактерных портретов своих современников — писателей, художников, политических деятелей: А. Ахматовой, Ф. Сологуба, К. Чуковского, В. Маяковского, В. Ленина, Л. Троцкого, А. Луначарского, Г. Уэллса и др. Именно в этот период, вошедший в историю культуры как искусство Серебряного века, портретная живопись Анненкова достигла совершенства, открыв его как мастера, владеющего разной техникой и стилями.

В первые годы революции Юрий Анненков сотрудничал с большевиками, оформлял массовые театрализованные шествия. В 1920 году он был избран профессором Академии художеств. При этом он не очень-то скрывал свои политические пристрастия, далекие от большевизма. В его квартире прятался от преследования один из лидеров партии эсеров Борис Савинков. О 1920-х годах Анненков жестко писал, что это «эпоха бесконечных голодных очередей, „хвостов“, перед пустыми продовольственными распределителями, эпическая эра гнилой промерзшей падали, заплесневелых хлебных корок и несъедобных суррогатов»[28].

Столь же горькие наблюдения можно встретить и у восторженного Ивана Рахилло, писавшего о холодной и голодной зиме 1921 года, когда студенты жили в общежитии, где установилась минусовая температура: «На улицах снежные сугробы по шею, остервеневшее воронье доклевывает напротив нашего студенческого общежития полуобглоданные останки павшей лошади»[29]. Совершенно очевидно, что Анненков не разделял того революционного восторга и энтузиазма, который воспевал Дейнека. В 1924 году он поехал в Италию на открытие Международной выставки в Венеции и на родину не вернулся, оказавшись таким образом одним из первых художников-невозвращенцев. В 1925-м он поселился в Париже, где жил и довольно успешно работал до своей смерти 12 июля 1974 года, оставаясь одной из ключевых фигур искусства русского зарубежья. В Советском Союзе имя Анненкова не упоминали вплоть до перестройки: перебежчики и невозвращенцы были, мягко говоря, не в чести. По этой же причине долгое время замалчивалось и влияние Анненкова на Дейнеку, хотя его трудно не заметить. Особенно оно чувствуется в графических произведениях Дейнеки, в частности в построении лиц на портретах.

Сотрудница Курской картинной галереи имени Дейнеки, исследовательница творчества художника Марина Тарасова отмечала, что прямое следование методу Анненкова «очевидно в способе построения лиц с крупными глазами, в жестком линеарном обозначении морщин и складок, в пуантели теней»[30]. Воздействие Анненкова на Дейнеку проявилось и в манере обводить рисунок черной рамкой, в контрастном соседстве крупных пятен, заливок тушью с тонкими острыми линиями и в стремлении ради экспрессии искажать пропорции и шаржировать лица. «Типично анненковский мотив (из второстепенных, но настойчиво повторяющихся) — шахматный узор — любим и Дейнекой», — пишет Марина Тарасова. Интересен в этом отношении «Портрет художника Вялова». Это одна из тех картин Дейнеки, где он довольно точно копирует стиль и манеру Анненкова — но не просто копирует, а совершенствует и развивает его стиль.

Два рисунка женских фигур, выполненные карандашом, показывают не только безупречное владение Дейнекой законами пластической анатомии, но и умение виртуозно перевоплотить их в конструктивистском духе, где каждая часть тела превращается в объем, где соотношение формы и пространства построено на крепком безошибочном рисовании. Сама постановка фигур решена с отточенным мастерством рисовальщиком-экспериментатором, который уже постиг архитектонику крепкого женского тела. И штрих, и линия на этих рисунках обладают также необыкновенной лаконичной декоративностью, подчеркивающей разнообразие и многозначность таланта Дейнеки. В них в наибольшей степени раскрывается увлеченность формальным экспериментом, за который Дейнеку будут «кусать» советские критики, чутко улавливающие отклонение от генеральной линии.

В 1922 году Дейнека сделал рисунки-иллюстрации к басням Крылова «Кот и повар» и «Крестьянин и смерть» для издательства ВХУТЕМАСа. В них, как и в ряде прекрасных женских портретов, созданных художником в те годы, также чувствуется влияние Юрия Анненкова. Однако под влиянием Фаворского, которого считали чуть ли не немецким художником, увлечение Анненковым уходит на второй план. Действительно, искусству Дейнеки того времени присуще влияние немецкого экспрессионизма. В это время Советскую Россию посещает замечательная художница и скульптор, одна из важнейших представительниц экспрессионизма Кэте Кольвиц, в Музее нового западного искусства проходят выставки нового искусства Германии, где представлены лучшие немецкие экспрессионисты, которые впоследствии будут названы Гитлером представителями «дегенеративного искусства».

* * *

13 марта 1922 года Александр как студент ВХУТЕМАСа получил удостоверение об освобождении от призыва в Красную армию по 19 июля 1922 года вместе с предупреждением: «Обязан явиться в мобилизационное отделение военкомата г. Москвы в случае оставления учебы». По сопроводительным пометкам можно предположить, что Дейнека был тогда студентом второго курса. 15 мая стипендиальная комиссия («тройка по распределению стипендий») внесла студента графического факультета «Дейнеко Александра Александровича» в список на получение стипендии первой категории.

К этому периоду относится одна из самых необычных картин Дейнеки, которую считают «Автопортретом в панаме». Поначалу она называлась «Женский портрет», но в последние годы исследователи сопоставили это полотно с известными портретами и фотографиями Дейнеки того времени и пришли к выводу, что на нем молодой художник изобразил себя. Следует признать, что женоподобность (яркие красные губы, полные страдания глаза, непонятная шляпка), которую Дейнека приписал себе, говорит о безграничности поисков, характерных как для него самого, так и для всей художественной среды того времени. Однако именно тогда Дейнека осваивает законы выразительности или, как сказали бы в наши дни, остроты, проявляющейся в запоминающемся хлестком решении пластических задач, и приобретает наиболее ценные качества яркой выразительности, которые проявятся в 1930-е годы, что сделает его одним из самых мощных и запоминающихся живописцев ХХ века.

Повседневная жизнь студентов ВХУТЕМАСа за пределами учебных классов была насыщенной и яркой. Об этом вспоминают многие вхутемасовцы. Как писали в воспоминаниях Кукрыниксы, вхутемасовцы умели весело проводить досуг. Но это, разумеется, не мешало им увлеченно заниматься любимым искусством, вести подчас огромную общественную работу и даже отдавать дань спорту. Иван Рахилло, например, рассказывал, как студенты занимались оформлением стенной газеты, устроившись «прямо на полу нашего просторного спортивного зала».

Как всегда и всюду, где учился или преподавал Дейнека, много внимания уделялось спорту, который «в нашей жизни занимает места не меньше живописи». ВХУТЕМАС держит первое место по многим видам спорта: фехтованию, боксу, гребле, гимнастике. Вот картинка с натуры, сделанная кем-то из студентов: «В центре зала играют баскетболисты. В углу „работают“ боксеры, среди которых и Дейнека. Вместе с Иваном Рахилло Дейнека занимался в секции бокса ВХУТЕМАСа, организованной знаменитым тренером А. Ф. Гетье. Он яростно атакует „грушу“, а в перерыве подходит к ребятам, оформляющим газету, и критически разглядывает рисунки.

— Что же это вы всех буржуев на одно лицо! Цилиндр, белая манишка, пузо… Буржуи уже давно не те, — со знанием дела заключает Дейнека»[31].

Именно во ВХУТЕМАСе появилась первая и лучшая в ту пору в стране волейбольная команда. Ее сильнейшими игроками были известные впоследствии художники Георгий Нисский и Яков Ромас. Быть может, именно тогда вызрела та спортивная косточка, что прочно и навсегда укоренится в творчестве Александра Дейнеки.

Прекрасные, окрашенные добрым юмором воспоминания о студенческой вхутемасовской поре оставили Кукрыниксы. Они рассказывают о том, как допоздна засиживались над карикатурами на Кончаловского, Штеренберга, Машкова, Радимова, Дейнеку, Пименова. Кроме содержания старались пародировать и технику исполнения, выдумывали забавные, но легко узнаваемые названия: художник Началовский — «Пейзаж с ручьем», художник Остенберг (то есть Штеренберг, руководитель ОСТа) — «Щука в брюках», серия пейзажей «Радимцева» (П. Радимов в Абрамцеве), «Ахтыпортрет» Радимова и т. п. «Своего рода отдыхом и развлечением у студентов были различные розыгрыши, что было очень распространено среди интеллигентной молодежи в те годы. „Жертвами“ их становились главным образом новички, только что принятые в институт, но нередко на удочку попадались и старожилы. Вдохновителями и исполнителями этих розыгрышей бывали почти всегда одни и те же студенты: А. Ржезников, погибший потом на фронте, А. Каневский, М. Куприянов», — вспоминали Кукрыниксы[32].

«Для розыгрыша подбирались самые фантастические, самые нелепые темы, и все же в них верили. Объясняется это, видимо, тем, что организаторы розыгрышей проявляли блестящее актерское мастерство, „играли“ столь правдиво и убедительно, что у разыгрываемых не оставалось никаких сомнений в правдивости сообщенных им фактов. Используя, например, тему поиска заработка, организаторы очередного розыгрыша говорили, что на ипподроме ищут художников, которые смогли бы перекрасить лошадей… под коров или написать на них натюрморты. В другой раз был пущен слух, будто некий начальник милиции хочет, чтобы какой-нибудь скульптор сделал его бюст… из шерсти. А то из уст в уста передавалось, что в одной из квартир студенческого общежития находится Игорь Грабарь, отбирающий работы для Третьяковской галереи. И доверчивые студенты, волнуясь, собирали свои произведения, чтобы показать Грабарю, авось, понравятся…

Затрагивались и другие темы. Объявлялось, к примеру, что завтра состоится исключительный футбольный матч: команда „Живоцерковники“ выступает против команды „Сахарники“, причем „Живоцерковники“ играют почему-то верхом на лошадях и с керосиновыми лампами в руках, а в воротах у них стоит племянник самого патриарха. Билеты на этот матч давно раскуплены, несколько билетов было выделено для исполбюро ВХУТЕМАСа»[33]. Воспоминания Кукрыниксов дают представление о том, насколько живой и веселой была атмосфера, царившая во ВХУТЕМАСе, насколько преисполнена она была творчеством и лишена чинопочитания.

Когда в 1923 году Владимира Андреевича Фаворского должны были назначить ректором, студенты горячо поддержали его кандидатуру. На эту тему был поставлен агитспектакль в подражание гремевшей тогда в Театре Вахтангова «Принцессе Турандот». Петр Вильямс играл Калафа, его жена — Турандот, Сергей Образцов — Тарталью, а Андрей Гончаров — Панталоне. Спектакль получился остроумный, веселый. Андрей Дмитриевич Гончаров вспоминал, что студенты торжествовали, когда Фаворский стал ректором и в течение трех лет возглавлял ВХУТЕМАС. «Его обаятельная личность, его поразительная добросовестность, методичность, чувство ответственности — всё это не могло не оказать огромного влияния на работу ВХУТЕМАСа», — вспоминал Гончаров[34].

Весной 1924 года в Москве открылась Первая дискуссионная выставка объединений активного революционного искусства. Среди художников самых разных радикальных направлений выделялось «Объединение трех», в которое вошли студенты полиграфического факультета ВХУТЕМАСа Андрей Гончаров, Александр Дейнека и Юрий Пименов — будущие классики советской живописи. Они представили печатную графику, в том числе книжную, журнальные иллюстрации, живописные и графические станковые работы, макеты театральных декораций и эскизы костюмов к спектаклям. Дейнека показал картины «Футбол» и «Две фигуры» (1923).

Тогда же в журнале «Печать и революция» в номере за июль — август появилось первое упоминание о Дейнеке. Критик А. А. Федоров-Давыдов опубликовал обзор выставок последнего сезона и среди прочих выделил «Группу трех», объединившую учеников Фаворского. Подробно разобрав их работы, критик пришел к выводу, что у этой троицы может сложиться новый стиль, которому он даже дал название «экспрессионистический реализм».

«Сочетая в себе разнообразные влияния, как школа Фаворского, с одной стороны, и экспрессионизм — с другой, они уже теперь выявляют свое собственное лицо». Федоров-Давыдов называет Дейнеку одним из самых целеустремленных художников, занятых функцией движения, работающих над проблемой плоскостного развертывания движущейся объемной формы. Картины Дейнеки воспринимаются как «гигантские гравюры». «Если это графичность, то какая-то необычайная „монументальная графичность“», — пишет Федоров-Давыдов[35].

Творческая направленность «Объединения трех» во многом послужила созданию Общества станковистов (ОСТ). Это было самое прогрессивное художественное объединение 1920-х годов. Оно состояло из молодых художников, вчерашних студентов, что сказалось на содержании его устава — «платформы» ОСТа. В нем среди других значились следующие «линии»: революционная современность и ясность в выборе сюжета; стремление к абсолютному мастерству в области предметной станковой живописи, рисунка, скульптуры в процессе дальнейшего развития формальных достижений последних лет; стремление к законченной картине; ориентация на художественную молодежь. Таким образом, идеология ОСТа полностью совпадала с творческими и политическими убеждениями Дейнеки.

* * *

Поскольку ОСТ сыграло большую роль в становлении авторского стиля Дейнеки — да и во всем советском искусстве того времени, — необходимо хотя бы кратко рассказать о вошедших в него художниках. Прежде всего, это были, конечно, коллеги Дейнеки по «Объединению трех» и по ВХУТЕМАСу — Юрий Пименов и Андрей Гончаров. Первый из них родился в 1903 году в Москве в семье адвоката, с 1920-го учился во ВХУТЕМАСе у Фаворского, уже в эти годы стал работать в журналах, а позже преуспел в создании театральных декораций, плакатов, книжных иллюстраций. Почти такой же разносторонний, как Дейнека, Пименов был не столь склонен к пафосу, предпочитая ему лиризм повседневной жизни. Тем не менее он сумел много лет оставаться актуальным в своем творчестве, перейдя от экспрессионизма 1920-х годов к лирическому неоимпрессионизму. Ему удалось создать по меньшей мере две знаменитые работы — «Новая Москва» и «Праздник на завтрашней улице», — причем первая вполне удачно вписалась в сталинский «большой стиль», а вторая — в искусство шестидесятых. Умер Юрий Иванович в 1977 году.

Его ровесник Андрей Дмитриевич Гончаров тоже родился в Москве и тоже учился у Фаворского, но его путь в искусстве оказался другим. Следуя по пути учителя, он выбрал главным направлением своего творчества книжную графику, в которой достиг выдающихся успехов — хотя создавал впечатляющие работы и в живописи, и в оформлении театральных постановок, и в монументальном искусстве. В книжном мире он был непререкаемым авторитетом, но в целом его известность оказалась более скромной, чем у Дейнеки, — может быть, поэтому в своих воспоминаниях Гончаров отзывается о друге молодости достаточно критично. Он ушел из жизни в 1979 году.

Помимо «Объединения трех» в состав ОСТ вошли еще две сложившиеся к тому времени в недрах ВХУТЕМАСа художественные группы — «проекционисты» и «конкретивисты». Первую из них неформально возглавлял художник Сергей Лучишкин (1902–1989). Развивая конструктивизм, он пытался заменить традиционную живопись таблицами и графиками — «координатами живописной поверхности». Радикальные идеи Лучишкина уже в 1920-е годы были отвергнуты большинством коллег, и он ушел из живописи в оформительское искусство, работу для театра и кино (был, в частности, художником знаменитого фильма Г. Александрова «Цирк»). Его друг и единомышленник Соломон Никритин (1898–1965) в годы Гражданской войны создавал агитационные произведения, получившие одобрение Луначарского. Благодаря этому он сумел поступить во ВХУТЕМАС, где разработал теорию «проекционного искусства». Как и Лучишкин, он пришелся «не ко двору» социалистическому реализму, но в 1930-е годы продолжал писать и создал свою самую известную картину «Суд народа» — страшное, по сути, изображение безликих, полностью расчеловеченных представителей «самого справедливого» советского суда. После громкого скандала он чудом остался на свободе и тоже был вынужден до конца жизни уйти в «творческое подполье». Помимо них в группу «проекционистов» входили Климент Редько, Михаил Плаксин и хорошо известный сегодня Александр Тышлер, хотя в его творчестве это не оставило яркого следа.

Группа «конкретивистов», в отличие от своих коллег, считала необходимым сохранение традиционных форм и сюжетов живописи при условии сосредоточения на «глубинных основах» жизни, а не на ее внешних проявлениях. Эти принципы развивали художники Петр Вильямс, Константин Вялов, Юрий Меркулов, Владимир Люшин и др. Первый из них, бывший много лет другом Дейнеки, был внуком американского инженера, осевшего в России задолго до революции. Он работал в стиле экспрессионизма — резкими линиями и выраженными цветовыми мазками, что проявилось в его известных портретах В. Мейерхольда и «Акробатки» — жены художника А. Ахманицкой. В 1930-е годы Вильямс также ушел из живописи в оформление театральных декораций, став главным художником МХАТа, а затем Большого театра. В 1947 году он умер от инфаркта, прожив всего 45 лет.

Вокруг ОСТа изначально группировались молодые художники, которые стремились сотрудничать с советской властью, но при этом не отвергали новые формы искусства, изобретенные в ХХ веке. Этим они отличались от лидеров созданной в 1922 году Ассоциации художников революционной России (АХРР), которые выступали за «понятное народу» искусство, считая идеалом реализм передвижников. В развернувшейся идейной борьбе ахрровцы взяли за правило упрекать своих оппонентов в следовании традициям буржуазного искусства (термин «формализм» стал ругательным немного позже), хотя и называли ОСТ «самой левой из правых группировок». С годами стиль полемики становился все жестче — остовцев упрекали в «уродливом искажении действительности», отрыве от реальности и потакании извращенным вкусам; можно вспомнить похожий ярлык, приклеенный мастерам авангарда в нацистской Германии, — «дегенеративное искусство».

В самом Обществе станковистов тоже нарастали разногласия — слишком уж разными были входившие в него художники. В. П. Сысоев пишет: «После удачных выступлений в жанре тематической картины Штеренберг и примыкавшая к нему группа художников стали отходить на позиции камерного станковизма с подчеркнутой условной интерпретацией окружающего мира. Их формально-стилистические эксперименты зачастую принимали лабораторный характер, облекались в чрезмерно искусственную форму. Дейнека и его единомышленники по ОСТ же стремились и к новаторству в идейно-тематической сфере искусства»[36]. ОСТ все отчетливее делилось на две части: Первая (Дейнека, Вильямс, Пименов) стремилась изображать городскую жизнь, индустриальные пейзажи, молодых и здоровых строителей новой жизни. Другая (Гончаров, Лабас, Тышлер и возглавивший их Штеренберг) предпочитала живописность, лиричность, камерные сюжеты. В 1928 году на почве разногласий из общества вышел Дейнека, ставший членом нового объединения с характерным названием «Октябрь». В 1931 году ОСТ распалось окончательно, оставив, однако, яркий след в советском искусстве. Достаточно сказать, что его идеи и практика стали позже главной основой «сурового стиля» — самой характерной и художественно значимой части искусства шестидесятых.

* * *

Состав Общества станковистов не был однородным — и в этом заключалось одно из его главных достоинств. Оно объединяло как приверженцев свободной и яркой живописности — поклонников французских картин, представленных в Музее нового западного искусства, — так и сторонников строгой графической формы. Взаимная поддержка и яростная полемика служили дальнейшему совершенствованию художественного мастерства. На фоне высочайшей требовательности членов ОСТа к себе и другим формировалась творческая индивидуальность Дейнеки. Один из авторитетнейших критиков 1920-х годов Абрам Эфрос отмечал, что ОСТ является единственной группировкой, которая сумела переработать и ввести в дальнейший обиход всё, что было наиболее значимо в самых разных «измах». Это особенно ощущается, например, в «Портрете художника К. А. Вялова» (1923). Картина исполнена с явным налетом посткубизма, чем-то напоминая живопись Натана Альтмана, влияние которого не обошло Дейнеку той поры.

Критики, симпатизировавшие ОСТу, отмечали искренность и свежесть формальных исканий Дейнеки, остроту и актуальность задач, которые он перед собой ставил. Вместе с тем представительница Ассоциации художников революционной России (небезызвестная АХРР) Фрида Рогинская опубликовала в журнале «Искусство в массы» статью, очень характерную для полемики конца 1920-х — начала 1930-х и больше напоминавшую политический донос. «Весь путь ОСТа — путь зигзагообразный, путь колебаний. Социальная природа его творчества, как творчества группы интеллигентской, сказывается особенно отчетливо. Первое колебание произошло уже на второй выставке ОСТа, которая была залита целым потоком экспрессионистских полотен, мрачными болезненными гримасами и судорогами. Наивно было бы объяснять этот факт влиянием немецких экспрессионистов, выставка которых была в 1924 году»[37].

Безусловно, эта выставка повлияла на творчество членов ОСТа, в том числе и Дейнеки. В то время в Советской России проявлялся большой интерес к искусству Германии. Многие мастера немецкого экспрессионизма посещали Советскую Россию. «Молодых немецких и русских художников того времени объединяли революционные взгляды как на политику, так и на искусство», — пишет Лазарев[38]. Руководители Советской России рассматривали Германию как наиболее слабое звено в системе мирового империализма, где посредством коминтерновской агентуры должна начаться следующая после Октябрьской революция, планировавшаяся на 1925 год. С этим был связан и культурный обмен: в 1922–1923 годах в Берлине состоялась Первая выставка русского искусства, а в 1924-м в Москве ответная — Первая всеобщая германская художественная выставка.

Как признавались десятилетия спустя бывшие остовцы, представленная немцами яростно экспрессивная протестная графика произвела на них сильное впечатление. У некоторых (в первую очередь у Пименова и Дейнеки) на первых порах это проявилось в специфике композиционных схем и в характере рисования. Искусствоведы отмечали эмоциональную и отчасти тематическую перекличку антинэпмановских рисунков Дейнеки с гротескной и сатирической графикой Георга Гроcса и Отто Дикса. В своей книге «Тоталитарное искусство» Игорь Голомшток описывает эти работы следующим образом: «Как в немом кино, проходит перед нами длинная вереница гротескных образов, порожденных кошмарами войны и разрухи: свиноподобные нувориши с толстыми сигарами, раскрашенные проститутки в мехах, уголовники, наркоманы»[39]. Пройдет немного времени, и фюрер фашистской Германии назовет это искусство дегенеративным, оголтело призывая соотечественников уничтожать лучшие творения этих мастеров, а спустя еще десятилетия они займут достойное место в музеях мира как произведения, обличающие ужасы войны, упадок буржуазного общества.

Осенью 1925 года Дейнека ушел из ВХУТЕМАСа. Предлогом послужили разногласия с администрацией училища, не засчитавшей ему летнюю производственную практику. В дальнейшем он не раз будет ссориться со своими работодателями и коллегами, демонстрируя свой строптивый нрав. Однако причина ухода, с точки зрения Александра, была более серьезной: он, еще будучи студентом, уже работал полиграфистом и не считал нужным получать диплом. Дейнека был штатным художником в журнале «Безбожник у станка», сотрудничал с журналами «Красная нива», «Прожектор», «30 дней», «Смена», «Даешь». В этих и других журналах 1920-х годов почти в каждом номере появлялись острохарактерные дейнековские рисунки на злобу дня. Тогда же он стал известным мастером политического плаката, в который принес новый социальный типаж, оригинальные композиционные решения. Нет ничего удивительного в том, что в его первых картинах очень заметны графические приемы, иногда в ущерб живописным качествам. Как отмечает Владимир Сысоев, «именно в журнальной графике определяются стилевые особенности формы, которые лягут в основу его художественной системы, укоренятся в целостной природе его мастерства»[40]. В картинах Дейнеки всё ново, оригинально, свойственно только ему: приемы композиции, трактовка сюжета, колорит. Его картины воспринимаются сразу целиком, в них нет развернутого повествования, они воздействуют на зрителя первым сильным впечатлением.

«Безбожник у станка» вел яростную борьбу за замену в умах людей одной религии на другую, то есть христианства на коммунизм. Здесь Дейнека иллюстрирует стихи и поговорки Демьяна Бедного, «мужика вредного», который говорил, что «попы-трутни живут, как плутни». Многие десятки рисунков художника, иллюстрировавших это издание, полны юмора и сарказма. Сегодня, конечно, богоборчество тех лет воспринимается сугубо отрицательно — особенно если вспомнить о трагической судьбе многих служителей культа и простых верующих, которых обличал художник. Но можно отметить, что в своих карикатурах он, в отличие от многих коллег по журналу, избегает глумления над Богом и верой, сосредоточивая критику на священниках и монахах — «торговцах опиумом для народа», как называл их тот же журнал.

По журнальным делам Дейнека много путешествовал по СССР. Ездил на фабрики, заводы и стройки, в деревни и села. Всюду встречался с разными людьми, отовсюду привозил массу интересного материала. Композиция его графических работ лаконична и подобна ярким знакам. Он идет дальше своего учителя Фаворского, не закапываясь в мелкие детали офорта. В журнальной графике Дейнеки уникальным образом запечатлен быт и реалии 1920-х годов. Как отмечает Михаил Лазарев, «в образной сути немногословных композиций с очень точно подмеченными приметами времени прослеживается органическая связь с лучшей литературой тех лет — сочинениями Михаила Булгакова, Бориса Пильняка, Михаила Зощенко, Андрея Платонова, Евгения Замятина и даже Даниила Хармса»[41].

В годы учебы во ВХУТЕМАСе Александр познакомился, а после сблизился со студенткой графического факультета Паулой Фрейберг (Фрейбергой). Как вспоминала Е. С. Зернова, это была «латышка, партийный работник, перевозившая оружие через границу еще тогда, когда ей было 14 лет». По рассказам А. Д. Гончарова, «мы встречались не только на занятиях, но и у Паулы Фрицевны Фрейберг, тоже студентки факультета, женщины уже взрослой, умной и очень приятной, но совсем не способной. С Дейнекой у нее были отношения более чем близкие, и, как мне кажется, она сдерживала его ненужные порывы и несколько по-матерински направляла его деятельность в искусстве, да и в жизни тоже»[42]. Паула Фрейберг послужила моделью для работ Дейнеки 1920-х — начала 1930-х годов, и сегодня ее можно увидеть на полотнах «Девушка, сидящая на стуле», «Игра в мяч» и др. Ее, как и многих латышских эмигрантов, не миновали сталинские репрессии; в 1938 году, когда они с Дейнекой уже давно расстались, Фрейберг была арестована и погибла в лагере.

Борис Никифоров считает, что стены ВХУТЕМАСа довольно быстро стали узки для молодого, но быстро развивающегося мастера. «ВХУТЕМАС, несмотря на его внутреннюю кипучую деятельность и борьбу в нем различных творческих направлений, всё же был во многом изолирован от окружающей его общественной жизни и слишком лабораторно там решались вопросы новых творческих путей советского искусства»[43]. Так это или нет — не будем спорить. Во всяком случае, в 1937 году, когда Никифоров писал эти строки, он писал с позиций соцреализма и соответствующей была оценка деятельности ВХУТЕМАСа — он рассматривался как родоначальник советского формализма, с которым уже разворачивалась беспощадная борьба.

Впрочем, разнообразие и вольнодумство, господствовавшие во ВХУТЕМАСе, и там просуществовали недолго. После посещения его Лениным вождь в беседе с Луначарским заявил: «Хорошая, очень хорошая у вас молодежь. Но чему вы их учите?» Это был тот самый зловещий сигнал, о котором мы говорили выше. С этого начались борьба с футуризмом и насаждение только зарождающегося социалистического реализма. Группа профессоров — Сергей Коненков, Петр Кончаловский, Илья Машков, Павел Кузнецов под давлением властей покинули ВХУТЕМАС. Вскоре последовала докладная записка от Института художественной культуры, образовавшегося в 1920 году, под простым названием «Развал ВХУТЕМАСА». Как пишет Елена Аксельрод, дочь ученика Фаворского, по существу, это был донос. ВХУТЕМАС обвиняли в отрыве от идеологических и практических заданий сегодняшнего дня и в подготовке станковистов-надомников от передвижников до сезаннистов. Под письмом стояли подписи Осипа Брика, Александра Родченко, Ант. Лавинского, Николая Тарабукина, Алексея Веснина и др. Там, в частности, говорилось: «Ни плаката, ни карикатуры, ни социальной сатиры, ни бытового гротеска — одна вневременная внепартийная, „чистая“ „святая“ живопись и графика, и скульптура со своими пейзажами, натюрмортами и голыми натурщицами. <…> Скудные средства, отпускаемые ВХУТЕМАСу, целиком уходят на содержание идеологически вредных и художественно отсталых „чистовиков“, на оплату голой натуры… Ново только „мистическое“ истолкование художественных законов, практикуемое кучкой художников-мистиков со священником Флоренским во главе»[44].

Удивительно, как по прошествии времени некоторые доносы и поклепы приобретают обратный смысл и могут прозвучать как настоящая похвала! Без понимания контекста времени, общей обстановки укрепления советского тоталитарного строя совершенно невозможно понять смысл этих утверждений. Изменение творческой направленности во многих областях искусства в начале 1930-х годов привело к тому, что почти четверть века наследие ВХУТЕМАСа с точки зрения профессиональных приемов не привлекало внимания советских художников. «Не занимались им в тот период наши искусствоведы и историки. Когда же, отвергнув в середине 1950-х годов „украшательство“, архитекторы и дизайнеры обратились к наследию ВХУТЕМАСа, оно оказалось прочно забытым», — писал искусствовед С. О. Хан-Магомедов[45], который отмечал сходство ВХУТЕМАСа с немецким Баухаусом, также разгромленным в условиях наступления тоталитаризма. К слову, знаменитая книга Гильдебранда «Проблема формы в изобразительном искусстве», которую в свое время перевели Фаворский и Розенфельд, была «похоронена» в нашей стране почти на семь десятилетий и переиздана только в 1991 году, оказавшись по-новому актуальной.

ВХУТЕМАС стал легендой, и чем дальше уходят в прошлое 1920-е годы, когда существовал этот уникальный комплексный художественно-технический вуз, тем становится все более очевидным, что он был значительным явлением в искусстве ХХ века — не менее значительным, чем тот же Баухаус. «Это сейчас признают многие историки современного искусства», — отмечает Хан-Магомедов. Более того, ВХУТЕМАС и Баухаус стали теми центрами, где под руководством лидеров новаторских течений с использованием творческого потенциала молодежи вырабатывался профессиональный язык новой художественной выразительности.

Для Александра Дейнеки ВХУТЕМАС стал школой, где его талант получил огранку, как алмаз, превращающийся в бриллиант. Оттуда он вынес высочайший художественный профессионализм и способность к постоянному новаторству и творческому поиску. У Фаворского он научился навыкам ежедневной поденной работы, которая сопутствует настоящему художнику независимо от успеха или неуспеха его работы.

Глава четвертая

Художник на службе диктатуры пролетариата

В 1920-х годах с приходом нэпа в Москве начался настоящий журнальный бум. В 1922 году стали издаваться сразу несколько сатирических и юмористических журналов: «Крокодил», «Сатирикон», «Смехач», «Заноза», чуть позже, в 1923 году — «Прожектор» (при газете «Правда»). Вся эта пресса, помимо новостей из общественной жизни, постоянно публиковала юморески, веселые неприхотливые историйки, пародийные стихи, карикатуры. Но с концом нэпа их издание закончилось, и с 1930 года «Крокодил» остался единственным общесоюзным сатирическим журналом.

К журнальной графике Дейнеки этого периода лучше всего подходит определение «острота». Усвоенные у Фаворского организация графического листа, распределение линий и пятен, а также передача характерных черт современников, среди которых попы, нэпманы и нэпманши, белогвардейские офицеры, нищие, бродяги, несчастные обездоленные нищие женщины, — делают рисунки Дейнеки очень привлекательными для зрителя и по сей день. Дейнека подмечает характерные черты быта того времени для изображения в черно-белой графике.

В начале 1920-х годов в работах Дейнеки еще чувствуется влияние авангарда — кубизма и футуризма. Это, в частности, ксилографии «Деревенский мотив» и «Студент», «Теннис» и особенно «Танец» (1923), черты которого потом проявятся в американских гравюрах 1935 года. Там изображены танцующие женщины, сбрасывающие с себя одежду, с четко выраженными анатомическими подробностями, которые тщательно прорисовывает художник. Это — первые проявления столь характерного для него с тех пор эротизма, необычного не только для советского, но и для дореволюционного русского искусства. Можно предположить, что красота молодого, сильного тела, в первую очередь женского, привлекала Дейнеку и раньше, но в творчестве это стало явным только сейчас, когда у него завязались первые серьезные любовные отношения.

Конечно, в первую очередь темы ему диктовала направленность журналов, для которых он делал иллюстрации, — сатира. Ее объектом, как и в стихах его кумира Маяковского, становились всевозможные отрицательные явления, которые тогда принято было называть «родимыми пятнами прошлого». Например пьянство, хулиганство, бытовое насилие. Черной тушью он делает выразительные рисунки, иногда подправляя их белилами. На его листах — грубые, кряжистые работяги, которые едят из общего котла, а после получки, напившись, падают в грязь или разбивают об стену самовар на глазах испуганных детей. Однако к этим персонажам, которых он видел с детских лет, он относится без ненависти, даже с некоторым сочувствием, объясняя их пороки темнотой и невежеством. Зато непримиримо разит оружием сатиры тупых, свиноподобных нэпманов, выставляющих напоказ свой достаток, — и, конечно, белых офицеров, которые допрашивают коммунистов в штабном вагоне или расстреливают в железнодорожном тупике. Достается от него и священнослужителям с их восторженными поклонницами — это, например, рисунки «Владыка благословляет», «Чудодейницы» и «Подай, господи!».

Редактор М. Костеловская предложила в 1923 году Дейнеке сделать серию рисунков для журнала «Безбожник у станка», и он охотно согласился. На рисунке «Казаки. Атака» выразительно изображен всадник с саблей, зовущий других конников следовать за ним. Взмах клинка, широко раскрытый рот в призывном выкрике бывалого рубаки — всё сделано решительно, выразительно и уверенно. Здесь есть все черты настоящего искусства: и точное знание анатомии лошади, и виртуозное владение рисунком, и понимание перспективы. «Вымещает злобу», «Нетрудовой элемент», «Припекло», «Священник и корова», «Золотая молодежь», «Идущие работницы», «Трактористы», «Бегуны» и «Лыжники» — во всех этих рисунках Дейнека вроде бы сатирически осуждает пережитки прошлого, но в то же время передает черты времени и общества того времени, когда после революции минуло десять лет, а люди, по сути, остались теми же. Появляется у Дейнеки и еврейская тема, трактовку которой трудно назвать юдофильской. На рисунке «Святая миква»[46] изображены притворно стыдливые полногрудые женщины, погружающиеся в бассейн, кишащий какими-то пауками, и старуха, уговаривающая влезть туда то ли девочку, то ли мальчика, левой рукой прикрывающего промежность. Изображенная в правом верхнем углу звезда Давида прямо указывает на иудейский характер обряда.

В книге «Из моей рабочей практики» Дейнека рассказывает, что Костеловская попросила его сделать несколько рисунков на темы Гражданской войны и в памяти художника стали всплывать впечатления о той поре, почти угаснувшие в период учебы во ВХУТЕМАСе. По другой версии, редактор «Безбожника» заказала серию рисунков антирелигиозной направленности, но сам Дейнека позже назвал свои попытки справиться с темой «неудачными». Главным художником журнала был Дмитрий Моор, который имел собственное представление о том, как следует изображать Бога и всё, что с ним связано. В конце концов у Дейнеки с Моором сложились хорошие и рабочие отношения.

Художник и сам позже признавался, что практика постоянного рисования для журналов в 1920-е годы сформировала его оригинальный стиль, присущий и станковой живописи, и монументальному искусству. Апофеозом черно-белой графики стал рисунок для журнала «Безбожник у станка» «Постановили единогласно». Индустриальные мотивы постоянно присутствуют в журнальной графике Дейнеки — это, например, «Сахарный завод» и «Ночной ремонт трамвайного пути». Отразилась здесь и его любовь к железнодорожной теме; на одном из рисунков изображен карикатурный поп, убегающий от паровоза, что можно символически понять, как бегство старого, отживающего от железной поступи прогресса. Рисунок «Погоня за уполномоченным» по своей пластике и композиции напоминает хрестоматийных лыжников Дейнеки, а сделанная по немецкой фотографии композиция «Весь мир слышит в эти дни тяжелую поступь пролетарских батальонов» стала фирменным знаком его журнальной графики.

Журнал «Красная нива», который Дейнека часто иллюстрировал, с похвалой отзывался о молодом художнике. Хочется привести этот пространный отзыв почти целиком: он дает понять, как относились к Дейнеке коллеги и пресса в те относительно «плюралистические» годы:

«Человек — его тело, мускулатура, движение — является, как известно, самой классической из классических тем искусства. Александр Дейнека, уроженец Курска, — молодой рисовальщик, живописец, иллюстратор, питомец нашего московского ВХУТЕМАСа, — избрал эту тему главным содержанием своего молодого мастерства.

Тип современного человека? Его показывают нам сонмы малых французских живописцев, наполняющих всяческие „Салоны“: совершеннейшие „ню“ расслабленных парижских богинь, на которых почему-то не отражается модное увлечение спортом; его показывают и „большие“ французы; мучимый вечной бессонницей „условный“ человек холстов и рисунков Пикассо, или угрюмый пленник города, — этот узник из „круга заключенных“ Ван Гога, повторяемый в разных вариантах многочисленными нынешними подражателями великого самоубийцы; его нам показывает наконец, уже в иных формах, Георг Гросс, срезывая скальпелем страшного четырехлетия 1914–1918 гг. „довоенную идеализацию современного европейца“…

На двадцатипятилетнего Дейнеку мало подействовали все эти западные учителя, да много ли успел он учиться, — он, питомец Октябрьских семестров? Вероятно, ему больше всех запомнился швейцарский художник Ходлер, мускулистый, крепкий, с резким жестом, — яркий выразитель коллективного единства, массовых человеческих воль.

Впрочем, Дейнека скоро нашел, где и что ему надо „смотреть“; для темы, целиком захватившей его, он нашел материал, главным образом, в двух центрах современной культуры: на фабрике и на физкультурной площадке.

Если нужно давать этому художнику, еще делающему первые шаги в большом искусстве, какие-либо литературные определения, — то я назвал бы Дейнека, прежде всего, художником молодости. Легко понять, что молодой живописец наших советских дней, избравший своей темой человека, и не может быть иным. В холстах, рисунках, иллюстрациях Дейнека мы видим многоликую молодость нашего десятилетия.

Когда Дейнека выставил недавно своих „Текстильщиц“, то многие его укоряли: какие же это текстильщицы — с молодыми тонкими фигурами, в коротких юбках, с босыми крепкими ногами, работающие около банкоброшей с таким видом, как будто бы они занимались на спортивной площадке?

Но Дейнека меньше всего стилизатор, — и своеобразная манера его письма, с разорванной, расчлененной композицией человеческих фигур, отнюдь не следствие „условного“ восприятия внешнего мира. Дейнека побывал на Раменской мануфактуре. Банкоброшное отделение — в просторном светлом фабричном зале.

В помещении жарко, и работницы — босые. А тип этих текстильщиц, молодых и крепких женщин, — так виноват ли художник, что у нас до сих пор с изображением рабочего или работницы ассоциируются старые „передвижнические“ представления: обязательная усталость, подневольный труд, изнуренное лицо и сгорбленная фигура?..

Но Дейнека — вовсе не идеализатор современного человеческого типа, в частности, — физического типа рабочего. Он старательно изучает особенности строения человеческой фигуры в разных профессиях и производствах. Он дифференцирует этот тип трудового человека. Он замечает, какие мускулы, какие части тела, — и за счет каких, — более развиты у горняка, у металлиста, у текстильщика. Он фиксирует свое внимание на походке и производственной сноровке, свойственной этим разным рабочим специальностям. Конечно, не анатомический класс художественного училища, не профессиональные натурщики служат ему образцом. Он отправляется в Донбасс, на текстильные фабрики, в металлические цеха.

И целые часы он проводит на физкультурных состязаниях, перед схваткой боксеров, на катке, на всевозможных гимнастических упражнениях. Здесь — другая сторона нового людского типа. Не излюбленный немецкими экспрессионистами бычий облик чемпиона-боксера, а свободно развивающаяся мужественность нового человека. Стоит сопоставить всех этих „конькобежцев“, „лыжников“, „боксеров“ Дейнека с обильными рисунками французов и немцев на соответствующие темы, и внутреннее различие — не только физических, но человеческих типов — будет ясным без дальнейших слов.

Дейнека — не портретист. И в этом даже — одна из самых характерных его особенностей: его полотна и листы почти всегда наполнены изображением человека, но искусство портрета — искусство индивидуализации, предельной дифференциации типа — остается ему глубоко чуждым. Больше того: работа Дейнека несет в себе все признаки искусства, органически не приемлющего „портретную“ установку и метод.

Облик человеческой „единицы“ для художника — только элемент определенной организации художественного целого. Это организация целиком инструментована на передачу коллективных движений, коллективных воздействий. Дейнековский человек — никогда не одинок. И никогда не изолирован. Работает ли он у машины („Текстильщицы“), или на лесах строящегося здания („На стройке новых цехов“), занят ли он физической культурой (многочисленные рисунки на эту тему), — художник всегда трактует человеческую фигуру, как организующий фактор, какого-то более обширного целого»[47].

* * *

Москва конца 1920-х годов жила прощанием с нэпом — новой экономической политикой, которая позволила восстановить Россию после разрухи времен Гражданской войны. Борьба Сталина с Троцким была завершена в 1928 году высылкой последнего в Алма-Ату и разгромом его сторонников внутри партии. Сталин укреплял свою власть, но до завершения этого процесса было еще далеко.

Нэп весьма сильно повлиял на привычки и нравы людей. Разбогатевшие торговцы, лавочники и ремесленники, не озабоченные романтическим революционным духом всеобщего счастья или конъюнктурными соображениями об удачном служении новой власти, оказались в этот период на первых ролях и устанавливали свою моду и правила поведения. Главным развлечением стали кабаре и рестораны — это была единая тенденция того времени в США, Германии, Франции и в Советской России. Им противопоставлялись пролетарский быт и просвещение.

В Москве в кабаре выступали артисты-куплетисты с незамысловатыми песенками и шутками, исполнители веселых фельетонов, скетчей, антреприз. Простые и непритязательные тексты и легкие музыкальные мотивы некоторых песенок вошли в обиход и даже дожили до наших дней. В это время появились популярные песни «Бублички», «Лимончики», «Мурка». Эти песни многократно подвергались критике и осмеянию за аполитичность, безыдейность, мещанский вкус, даже откровенную пошлость. Но долголетие этих куплетов доказало их самобытность и талантливость. Московская студия Вахтангова (будущий театр) в 1922 году поставила сказку Карло Гоцци «Принцесса Турандот». На репетициях актеры импровизировали, смеялись и шутили. В 1926 году в театре была поставлена пьеса Михаила Булгакова «Зойкина квартира». Театр сам обратился к писателю с просьбой о написании легкого водевиля на современную нэповскую тему. Веселая, казалось бы, безыдейная пьеса скрывала за внешней легкостью серьезную общественную сатиру, и спектакль был запрещен по решению Наркомата просвещения 17 марта 1929 года с формулировкой «за искажение советской действительности». Мнимая свобода тех лет имела довольно узкие и очевидные всем рамки…

Конец 1920-х — начало 1930-х годов считаются наиболее плодотворным периодом в творчестве Дейнеки. Именно в это время он создает наиболее известные свои картины, ставшие знаковыми для советского искусства: «Перед спуском в шахту», «На стройке новых цехов» и прежде всего «Оборона Петрограда». Они наполнены энергией и дышат силой, простором и устремленностью в светлое будущее. Последняя картина сперва называлась «На защиту Петрограда», потом художник изменил название. Он вспоминал, что написал ее в течение всего двух недель. «Это предельно короткий срок. Но путь к этим двум неделям был очень долгий. „Обороне Петрограда“ предшествовало несколько картин, я много работал в Донбассе, рисовал рабочих, стремился точно и глубоко передать их характеры. Меня очень заинтересовал ажур ферм на заводах. В их упругих энергичных конструкциях чувствовались та же сила и собранность, которые привлекали в лицах и движениях людей труда. Это натолкнуло меня на новую трактовку заводского пейзажа, в результате — картина „На стройке новых цехов“»[48].

«Для новой картины мне нужен был и более непосредственный конкретный жизненный материал. Я обошел Ленинград, с удовольствием смотрел на путиловских рабочих, но завод мне не понравился, зато знакомство с людьми, их типажи позволили найти хороший выразительный типаж», — писал Дейнека[49]. Если не знать природу художественных дискуссий того времени, с позиций современности довольно сложно понять, почему именно в это время советские искусствоведы, впервые обращая на него внимание, подвергают его острой критике, которая будет сопровождать художника на протяжении всей жизни — критике за формализм. Ведь кажется, что Дейнека лучше всех воспевает советскую действительность, призывая «работать, строить и не ныть». И тем не менее критики впиваются в него как комары.

Примеры разбора творчества Дейнеки в наши дни кажутся курьезными и вызывают разве что недоумение. Критик Досужий (так и хочется сказать «досужий критик») в 1932 году предпринимает «первый опыт развернутой оценки творчества художника Дейнека» в журнале «Марксистско-ленинское искусствознание», издаваемом Институтом литературы и искусства Коммунистической академии. Критик проявляет диалектически-марксистский подход, отмечая некоторые положительные стороны в творчестве Дейнеки, но одновременно находя в нем различные изъяны. Досужий признаёт, что исходным пунктом творчества художника «является революционная тематика, которую он всё время пытается наиболее четко и сильно воплотить в образы»[50]. «В таких картинах Дейнека, как „Футбол“, „Бег“, „Бокс“, „Лыжный пробег“ превалирует в наибольшей степени формально-отвлеченный момент. Эта тематика — физическое оздоровление молодого поколения, подготовка здоровых, сильных, ловких и выносливых защитников страны — безусловно близка задачам пролетариата и политике Советской власти», — отмечает критик, про которого в комментарии редакции говорится, что он «в основном правильно намечает решение проблемы творческого метода одного из крупнейших наших художников».

«Но дело в том, — продолжает Досужий, — что культ тела, здоровья и красоты, существовавший еще в Риме и Греции, и физкультура в наше время имели и имеют распространение в очень большой степени и в капиталистических странах. Ставя поэтому своей задачей агитировать за физкультуру, давая образ ловкого, сильного и красивого физкультурника, вытренированного до циркаческого уродства („Футбол“), художник в этот образ не вложил пролетарского содержания, не дал идеи пролетариата и его задач», — отмечает критик, который обвиняет Дейнеку в том, что он изображает идею физкультуры как самоцель. Между тем «было бы вернее поставить идею физкультуры частным и подчиненным моментом идеи пролетариата по оздоровлению общества и его задачи перестроения и переделки этого общества», — указывает критик художнику, которого подозревает в том, что «вопросы динамики тел, рисунка, композиции» более всего его интересуют.

Снова звучит подозрение в том, что Дейнека находится под влиянием «академика-идеалиста» Фаворского. Поскольку, по мнению критика, художник берет проблему вне зависимости от задач пролетариата, отвлеченно, ставит проблему физкультуры как таковую, проблему человеческого тела в движении, он не поднимается до пролетарских, принципиально обобщенных идей и образов. Конечно, читать всё это по меньшей мере странно с учетом того, что в наши дни мы знаем Дейнеку как мастера, лучше всех воплотившего суровые и возвышенные образы советских пролетариев. Анализируя полотно Дейнеки «Перед спуском в шахту», Досужий пишет, что «подлинный идеологический провал этой картины в том, что в ней недостаточно подчеркнуто: перед нами рабочие Советской страны». Трудно придумать более несоответствующего реальности аргумента в отношении картины, по которой весь мир сегодня судит о том, как выглядели пролетарии Страны Советов на раннем этапе ее становления.

Главным недостатком картины «Перед спуском в шахту» Досужий считает то, что она трактована статически, не в процессе труда, не в движении. По его мнению, Дейнека подходит к теме отвлеченно. Критик странно противоречит сам себе: с одной стороны, он соглашается с тем, что никакой динамики в процессе ожидания перед спуском в шахту быть не может, а с другой — отмечает, что у Дейнеки отсутствует строгое согласование темы, идеи и выразительных средств. «Этого не хватает зачастую в станковых больших произведениях Дейнека», — пишет товарищ Досужий. Упрек, который он делает Дейнеке, выглядит абсолютно несуразным и абсурдным: «Избрав тему, художник должен изучить ее и выбрать такой определенный момент, который дал бы возможность провести идею во всех деталях картины»[51]. Когда мы смотрим на картину «Перед спуском в шахту» в наши дни, кажется, что именно с этой задачей Дейнека справился безупречно, передав состояние рабочих, продумав каждую фигуру, каждый типаж.

Иногда кажется, что критик просто наводит критику ради критики, самоутверждается за счет художника. Досужий признаёт, что по сравнению с физкультурниками, которых Дейнека рисовал раньше, характеристика типов у него усложняется и углубляется. «В центре, широко расставив ноги, стоит лицом к зрителю любимый художником тип — тяжелый, коренастый, широкоплечий, мощный, как глыба угля, рабочий-шахтер. Спиной к зрителю на переднем плане, подобный первому, тип крепкого, сильного, несколько, может быть, более культурного рабочего-передовика. Слева от них два молодых рабочих, такие же коренастые и сильные. Один из них более грубый и простой, другой, как видно, комсомолец. В постановке этих фигур в позах и движениях не чувствуется ни тени гнетущего изнуряющего труда. Это рабочий — хозяин своего производства, уверенный, сильный и самостоятельный. Это достигается весьма простыми средствами: крепкой постановкой фигур, легкими поворотами туловища, руками, заложенными за спину или в карманы, выразительным поворотом головы, крепко и ровно сидящей шеей» — так довольно точно описывает картину «Перед спуском в шахту» критик[52], который скрепя сердце (как кажется) признаёт, что Дейнека «один из крупнейших наших художников».

Разбирая следующие работы Дейнеки, которые теперь считаются хрестоматийными, наиболее ярко отражающими образы советской индустриализации — «На стройке новых цехов» и «Текстильщицы», Досужий снова отмечает, что они «явно несут отпечаток отвлеченно-формалистических влияний». По мнению критика, художник «не понял той основной идеи, которую он должен был выразить». Конкретный профессиональный типаж не говорит ничего о положении женщины в пролетарском государстве, пишет Досужий, отмечая, что «конкретная идея пролетарского жендвижения не развернута». На одной картине изображены «тяжелые, плечистые, короткошеие, скуластые тяжеловозы-женщины из тяжелой индустрии, на другой — женщины из текстильного производства: хрупкие, вытянутые, с тонкими шеями и впалыми грудями». Само по себе описание и сравнение двух картин с точки зрения сравнения женских образов заслуживают того, чтобы их воспроизвести:

«На первой картине мы видим здоровых улыбающихся женщин, а на второй — мрачных самоуглубленных. В одной — корявые, грубые движения и позы, а в другой — изящные, ритмические. Фон для фигур также разный и разная красочная характеристика, дополняющая эти образы. В первом случае даются тяжелая железная конструкция и переплеты, и черные и темные костюмы с сильными контрастами. Во втором — легкий фон, светлые краски, ритмические мягкие линии машин и станков».

Досужий не жалеет резких выражений по адресу художника. «Техническое выполнение картины очень хорошо, но зритель пребывает в недоумении: что художник пытался выразить? Если женщине в СССР живется хорошо, то почему эти молодые текстильщицы так психологизированы, точно лунатики или тихопомешанные? Если плохо, то зачем столько света и светлых красок? В этой картине всё в противоречии и жизненно неоправданно», — приходит к выводу пролетарский критик, нанося художнику очередной неоправданный укол. Дейнеку обвиняют в том, что он создает искусство ради искусства, «безотносительно от того, что оно выражает». Критик осторожно отмечает, что не обвиняет в этом художника полностью, но «влияние таких установок на творчество Дейнека в этих картинах сказывается»[53].

Далее критик тщательно и дотошно до скуки разбирает картины Дейнеки конца 1920-х годов. Некоторые из них даже хвалит, но с непременной оговоркой: того-то важного момента художник не понял, того-то не оценил…

«Субъективно художник хотел, очевидно, показать, что текстильное производство накладывает некоторый отпечаток на строение тела, на психику, что оно обусловливает определенные профессиональные болезни. Он хотел показать еще, что в условиях данного производства необходимо работать очень легко одетыми и что советская власть, в борьбе с профессиональными заболеваниями и в своей заботе о здоровье работников этого производства, старается строить широкие, светлые помещения. Судя по картине, художник все это старался показать, а объективно получилось совсем не то. Получились какие-то странные полуобнаженные, сомнамбулические, плавно жестикулирующие фигуры…

В картине „На стройке новых цехов“, построенной на этом же принципе, художник пытается показать женщину в тяжелой металлургической промышленности. Она отличается другими физическими свойствами, другим, более удачным фоном, прочувствованным типажом и движениями, что вызывает не такое странное впечатление, но всё же движение фигуры в черном, в странно наклоненной и падающей позе, как и движение фигуры в белом — с восторженным взглядом ломающей руки — здесь ничем не оправдываются.

Возьмем далее раздел художественной продукции т. Дейнека, где представлен образ пролетариата, защищающего революцию. Эта тема дана в известной его картине „На защиту Петрограда“ (1927), находящейся в Третьяковской галерее. Идейная и политическая насыщенность этой картины чрезвычайно велика. Перед глазами зрителя проходят железные ряды пролетариата, заряженного боевой решимостью защищать город революции. Решительная и твердая поступь, местами чуть крадущаяся походка готового к бою бойца. Развернутые плечи, сжатые кулаки и сжимающие ремни винтовок сильные руки. Все они точно вылиты из стали. Жилистые упругие ноги шагают по льду на смену возвращающимся по мосту усталым, израненным бойцам. Здесь противопоставлены в двух группах два психологически противоположных состояния людей: первые полны энергии, зарядки, готовности и уверенности в победе, другая группа — усталая, мрачная, унылая. Этот контраст весьма выразителен, хотя и весьма неправдоподобен с точки зрения идейно-революционной направленности пролетариата. Для группы, идущей в бой, такая трактовка вполне правильна, для тех же, кто возвращается — неправильна. Представим себе на минуту эту же самую группу, которая на льду через несколько дней возвращается из боя. Конечно, они не будут столь безнадежны.

Другой существенный недостаток этой картины — это разделенные две группы в одной картине, в одной плоскости, не связанные в единство. Они изолированы мостом, как стеной, и якобы не видят друг друга. Не увязав одну группу с другой, художник лишил зрителя возможности эту картину понять, как нечто общее. Верхняя группа может быть воспринята, как группа пленных или беженцев.

Вглядываясь отдельно в каждую фигуру картины, лицо и некоторые детали, мы обнаруживаем богатство типажа и сложность характеристик. Художник в этой картине уже стал большим мастером не только в умении дать синтетический идейно-насыщенный образ массы, но и в деталях он дифференцированно дает разнообразие живых индивидуальных личностей — типов, богатых характером выражений, позой, жестом, профессиональной, социальной и национальной принадлежностью. Эти значительные особенности выражения изобразительного искусства едва ли присущи кому-либо в большей степени, чем художнику Дейнека!

В этой картине можно безошибочно определить социальные и национальные принадлежности типов. Здесь металлисты, грузчики, текстильщики — каждый имеет свою профессиональную особенность, свою характеристику, и у каждого особое выражение: то упрямая злоба, то спокойная решимость и уверенность, то некоторое раздумье и т. д. В общем — это живые, знакомые, близкие лица с ясно выраженными психологическими переживаниями.

Даже некоторая, казалось бы, странность изобразительных моментов, например, прямые затылки, худые, вытянутые шеи и сутулые, удлиненные фигуры, не портит общего впечатления. Наоборот: образ пролетариата резче подчеркивается и острее чувствуется. Здесь обнаруживается отличительная особенность художника и его изобразительных средств. Идя в основном от революционной идеи и перерабатывая тематику в конкретно-чувственных образах, Дейнека создал конкретные фигуры-типы, обобщенные и индивидуализированные весьма четко и до предельной возможности заостренные. Это является положительным моментом в творчестве художника. Но в то же время идея и тематика берутся художником вообще отвлеченно, без достаточной проработки и сочетания их с конкретной реальностью, как это бывает в жизни. И тут получается естественный разрыв.

Пролетариат в производстве, или в защите своего государства, или в физкультуре — это действительный пролетариат, профессионально и физиологически отличный от интеллигента и буржуа, но он изолирован от всех происходящих событий, он не находится во взаимодействии с другими социальными группами и классами. Такая подача в образах пролетариата — это механистическая, отвлеченно-формальная подача. Эти образы не конкретны. В своих станковых произведениях художник то приближается, то удаляется от этой отвлеченности в зависимости от того, насколько близко он связывается в данное время с производством.

Картина „Перед спуском в шахту“ писана в тот период, когда художник с энтузиазмом окунулся в производственную атмосферу, что дало ему возможность выразить более конкретно и полно образ пролетариата в производстве. Все его произведения массового характера этого периода еще больше это подчеркивают. Но тут Дейнека временно удаляется в абстрактные искания (1926–1927 годы) и дает такие картины, как „Текстильщицы“ и „На стройке новых цехов“, чтобы вновь затем в „Защите Петрограда“ подняться еще выше в своем мастерстве и конкретизации образа пролетариата. Это второй этап его пути и один из тех перевалов, который он взял, оторвавшись от „ОСТовцев“, формалистов, от их отвлеченно-живописных и формалистических исканий. Но и здесь, давая психологическую и литературную трактовку в положительном смысле, он еще находится в некотором плену эстетских традиций ОСТа, что выражается во внешней красочной формулировке его картин, черноте красок, жесткости фактуры, мистическом оттенке и пр.

В этом отношении любая массовая политическая и бытовая картина или плакат т. Дейнека развертывается более правильно и четко, без этих предвзятых „схоластических“ изоформулировок. Я возьму несколько примеров из этих картин. Например, картина, называемая „За веру, царя и отечество“. В ней четко и ясно развертывается перед зрителем эпизод из Гражданской войны. В штаб белых привели большевиков. В это время белые офицеры вместе с попами пируют и развратничают. Здесь в немногочисленной группе белых и в их типаже показана вся гнусность этой банды; два штаб-офицера, тупые и упитанные помещики, — это цвет и головка белогвардейщины; два рядовых офицера — один из них держиморда, служака, другой — выслужившийся, очевидно, подпрапорщик, из кулаков, с лакейской угодливостью прислуживающий господам. Один старый развратник офицер и два отвратительных попа: „смиренный“ иерей и ханжа с лисьей физиономией, и другой — с барсучьей жестокостью. Все эти характеристики даны в живых, совершенно нормальных лицах, недеформированных, как это мы наблюдали в политической сатире Моора или Гросса, но глубоко продуманных, с большим знанием их типажа и психики. Этим отвратительным рожам противопоставлен тип большевика, который должен быть сейчас расстрелян. Это высококультурный, интеллектуальный, простой и величественный тип героя, со спокойной самоуверенностью и презрением смотрящий на эту свору. Это не идеализированный, не выдуманный герой, а жизненный, закаленный в производстве и борьбе тип пролетария, уверенный в правоте своего дела, уверенный в победе».

Я привел эту длинную цитату, чтобы избавить читателя от подобных цитат в дальнейшем. Все следующие двадцать, а то и тридцать лет в адрес Дейнеки повторялись те же самые упреки и обвинения; менялся только язык формулировок, но не их суть. Были периоды, когда в написанном о художнике преобладали похвалы, но всякий раз к ним добавлялась «ложка дегтя», не дающая забыть о его формалистических «грехах» и намекающая, что в правоверном ареопаге советского искусства его считают полезным, талантливым — но ни в коем случае не своим…

* * *

А теперь обратимся к истории создания одной из самых знаменитых картин Дейнеки на фоне его бурной деятельности в тот период. 18 января 1927 года комитет ВОКСа по организации отдела СССР на Интернациональной выставке книжного искусства в Лейпциге направил в Организационный международный комитет письмо, где сообщил, что свое согласие на участие в книжной выставке дали «лучшие граверы, графики и рисовальщики». В прилагаемом далее списке указана фамилия Дейнеки. 28 января комитет обратился к художнику с просьбой предоставить работы для выставки: «Экспонаты должны представлять собой книжную графику: иллюстрации, книжные украшения, инициалы, шрифты, обложки, титулы, книжные знаки, издательские марки, макеты и т. д… Исключаются: рекламная и свободная графика». Письмо подписано председателем комитета Давидом Штеренбергом.

7 февраля на своем заседании Комиссия по художественному отображению Гражданской войны и Красной армии постановила, что темой работы «худ. А. А. Дейнека» будет «Оборона Петрограда против Юденича». 26 февраля Госиздат (улица Рождественка, 4) сообщил художнику, что данный ему заказ на иллюстрирование книги «Первый спектакль» Шатилова аннулируется ввиду большой задержки в исполнении. «Художнику возвращаются три рисунка». 2 марта подписан договор о том, что «РВС СССР заказывает художнику предварительный и законченный эскиз на тему „Оборона Петрограда от Юденича в 1919 г.“».

5 марта на заседании Комиссии «по изготовлению художественных произведений ко дню 10-летия Р. К. К. А.» обсуждалась «выдача дополнительного аванса 10 художникам — не членам АХРР». Было принято решение: «Ввиду того, что ряд художников АХРРа получили аванс и начали работу, следует поставить в одинаковое положение и других 10 художников — не членов АХРРа и… выдать им всем аванс в размере 200 рублей, переведя его в кассу АХРРа. Означенными художниками являются Дейнека, Пименов, Вильямс, Кустодиев, Осмёркин, Петров-Водкин» и др. Вопрос о выплате аванса художникам — не членам АХРР возник в связи с тем, что официально выставка, посвященная десятилетию Рабоче-крестьянской Красной армии, организовывалась как «X выставка АХРР при участии художников других объединений».

В марте Дейнека вместе с Пименовым получил предложение от правления Четвертой студии Московского Художественного академического театра (Триумфальная площадь, угол Тверской-Ямской, 4) войти в состав худсовета. 11 марта ВОКС (улица Малая Никитская, 6) направляет художнику письмо о необходимости заполнить «прилагаемую анкету в однодневный срок и прислать в ВОКС» для доставки в Лейпциг кратких сведений об участниках Международной выставки книжного искусства. В списке работ, отправляемых ВОКСом на выставку, указаны 11 рисунков Дейнеки. 17 марта ВОКС составил список книг, передаваемых для продажи на Лейпцигской книжной выставке. В перечне — «Первое мая» Агнии Барто с иллюстрациями Дейнеки. 3 апреля в Москве в здании Музея живописной культуры (улица Рождественка, 11) открылась «3-я выставка картин, рисунков, скульптуры Московского общества художников-станковистов (ОСТ)». В каталоге выставки Дейнека упомянут как член общества и комитета выставки, но его работы не указаны. 27 апреля в редакции журнала «Безбожник у станка» (улица Петровка, 11) он получил справку «для представления фининспектору 29 участка г. Москвы… об удержании подоходного налога с А. А. Дейнеки за 1926 и 1927 гг.». 21 мая в числе работ других художников картина Дейнеки «На стройке новых цехов» была передана из Центрального хранилища Государственного музейного фонда в Музей живописной культуры.

10 октября 1927 года Дейнека был приглашен на диспут-собеседование Четвертой студии МХАТа «Перспективы московского театрального сезона». В декабре в Берлине открылась «Юбилейная выставка итогов и достижений советской власти за 10 лет», в которой участвовал и Дейнека. В марте 1928 года выставка демонстрировалась в Вене, далее в Праге, Стокгольме, Осло, Копенгагене. В этом же году художник продолжал работать в журналах «Безбожник у станка», «Красная нива», «Прожектор», а также начал сотрудничество с журналом «30 дней». На фоне этого он затянул создание картины про оборону Петрограда, которую обещал сдать до конца года. Работу над картиной он начал только осенью — ездил в Ленинград, делал зарисовки с рабочих Путиловского завода. Но другие дела по-прежнему мешали: в ноябре он участвовал в выставке в Феодосии (в каталоге указан в составе группы ОСТ), где экспонировал графические работы «Каток», «У подъемного крана», «Китаянка», «Натурщица» и в «Выставке современного искусства» в Симферополе. В том же году он создал иллюстрации к книге Николая Шестакова «Коммуна им. Бела Куна» и знаменитому в те годы роману Анри Барбюса «Огонь» (напечатан в журнале «Роман-газета», 1927, № 10).

8 января 1928 года в помещении ВХУТЕМАСа (улица Мясницкая, 21) открылась «Выставка художественных произведений к десятилетнему юбилею Октябрьской революции», на которой экспонировалась картина Дейнеки «Текстильщицы», написанная в предыдущем году. В статье он писал: «Ритм и своеобразная орнаментика лежат в основе композиционного решения… моей картины „Текстильщицы“, ритм беспрерывного кругообразного движения в ткацких станках, я почти машинально подчинил ему ткачих с их плавными, певучими движениями… Картина серебристо-белая с пятнами теплых охр на лицах и руках девушек. В то время я обрабатывал поверхность холста, делая ее гладкой, лакированной, смутно желая найти единство поверхности холста с фактурой полированных, светлых, еще не существующих стен, для которых я мечтал писать картины»[54].

Картину в основном хвалили, но и в ней находили все те же злосчастные «отголоски формализма». В книге «Искусство октябрьской эпохи» (1930) критик Яков Тугендхольд писал: «Дейнека делает хорошую попытку показать орнаментальную красоту современной текстильной мастерской, но рисует самих „текстильщиц“ девицами довольно легкомысленного типа (конечно, такие есть, но типы ли это?). <…> „Текстильщицы“ Дейнека замерли в некоем созерцательном трансе, обнаруживающем боязнь живописца замарать свое „чистое“ искусство непосредственным прикосновением к жизненному образу. <…> Нельзя cказать, чтобы стремление к синтезу было уже окончательно чуждо живописцам нашей эпохи, но работа эта находится в самом начале и некоторые мастера (напр. Дейнека „Текстильщицы“) уже прикрывают жизненную типичность неким идеальным, напудренным»[55].

В конце концов Дейнека написал и «Оборону Петрограда» — причем в рекордные сроки. Сам он об этом рассказывал так: «Там (в квартире в Лиховом переулке. — П. Ч.) я и „Оборону Петрограда“ написал. Помню как… долго с эскизом возился. А картину написал с ходу. Характер помог… Однажды утром, как обычно, занимаюсь гимнастикой. Голый, в одних трусиках. Стук в дверь. „Войдите!“ Входит военный. „Здравствуйте, я из комитета по устройству выставки, посвященной Красной Армии. Как у вас дела с заказом?“ А на мольберте совершенно чистый холст! Правда, эскиз уже был утвержден. Стою раздетый. Выпутываюсь: „Понимаете, я здесь не работаю. Тесно. Картину я пишу в другом месте. Моя мастерская там…“ Поглядел он на меня, на чистый холст… „Ладно, дня через два-три позвоню вам по телефону!“ И доложил на комиссии: „Приехал к Дейнеке, а у него — и холст белый и сам он передо мной голый. Ничего не написал. Думаю, и не напишет“. Ошибся старик! Характера моего не угадал. Как взялся я, как двинул свою матросню, за неделю и написал „Оборону Петрограда“. За одну!»[56]

Картина предельно строга, скупа на эмоции, почти монохромна. Над ней мы видим черную ферму железнодорожного моста на петроградской окраине, под которой, чеканя шаг, проходит отряд красногвардейцев, мужчин и женщин. Их суровые лица, размеренный шаг, взятые на плечо винтовки говорят о твердом желании защитить родной город. Монолитность рабочего отряда подчеркивается красками картины — серые, голубоватые, розовые тона сгруппированы в единую темную гамму, отливающую холодным блеском стали. Лица рабочих тоже предельно обобщены, как и их крепкие бритые затылки. Это можно понимать как воспевание неразличимых «людей-винтиков», в котором часто упрекают советскую живопись, — но и как изображение единения людей в общем порыве, перед которым не может устоять ни один враг. Несколько героев все же наделены индивидуальными чертами — в том числе командир отряда, идущий во главе шеренги слева. Художник вспоминал: «Для лица и фигуры идущего в центре командира мне позировал настоящий советский командир, один из первых орденоносцев, друг Нетте, с которым он, курьер советской дипломатии, выполнял опасную работу… Но на картине среди своих безымянных товарищей он продолжает шагать к новым боям и дружбе — мой друг Ян Шкурин»[57]. В 1930-е годы дипломат-латыш Шкурин, как и многие ветераны революции, стал жертвой репрессий, и Дейнеке много лет пришлось молчать о том, кто был прототипом его героя.

24 февраля в Москве в новом здании телеграфа на Тверской открылась «X выставка АХРР при участии художников других объединений, посвященная десятилетию Рабоче-Крестьянской Красной Армии», на которой экспонировалась «Оборона Петрограда». На этот раз похвалы были почти единодушными; отметился и сам нарком Луначарский, относившийся к художнику с симпатией. «Ост’овцы, конечно, отходят от действительности, — писал он, — и на первых порах это, может быть, не очень нравится большой публике. Но зато именно эта свобода от действительности, эта власть над своим полотном и своими красками дала им преимущество, как композиторам, и нельзя не отметить, как картину в самом подлинном смысле этого слова, такие вещи как „Оборона Петрограда“ Дейнеки…» Ему вторил критик Николай Анненский: «Заслуживает внимания крепкая, выдержанная в строгих и четких тонах картина Дейнеки „Оборона Петрограда против Юденича“. По мосту идут тихим усталым шагом раненые. Они чуть сгорблены, ветер раздувает полы их шинелей, а внизу, под мостом, уверенная, железная поступь рабочих батальонов с винтовками на плечах. В их лицах — суровая сосредоточенность бойца и молчаливая напряженность». Строже был М. Гуревич: «Любопытна картина Дейнека „Оборона Петрограда от генерала Юденича“. Но очень спорна в живописном отношении, превращая картину в графику. Много излишнего европеизма».

19 апреля газета «Красная звезда» сообщила о том, что с «Выставки художественных произведений к десятилетнему юбилею Октябрьской революции» «отправлены на открывающуюся в Венеции международную выставку искусств картины следующих художников: Петрова-Водкина, Кончаловского, Богородского, Дейнека и др.» (речь идет о XVI Венецианской биеннале). 20 апреля в помещении Музея имени Бахрушина открылась выставка «Московские театры октябрьского десятилетия (1917–1927)». В числе участников значился и Александр Дейнека. 22 апреля открылась «4-я Выставка картин, рисунков и скульптуры ОСТ». В каталоге выставки работ Дейнеки не было, он не упоминался и как член общества. Абрам Эфрос писал на эту тему: «Досадно, что в этом году его нет на ОСТе, хотя он кровный остовец: обе его последних больших вещи „Текстильщицы“ и „Защита Ленинграда“ показывают, как осторожно, часто ощупью, но настойчиво ищет Дейнека скрещения монументализма и современности. За ним следишь, за ним хочется следить, так как у него явно есть будущее». Первым о разрыве Дейнеки с организацией заявил критик: «Прежде всего в составе ОСТ произошел ряд перегруппировок. С ним порвал один из лучших его представителей — А. Дейнека. И хотя ОСТ богат одаренными художниками, этот уход приобретает известное символическое значение. Он говорит о том, что как раз наиболее бодрая и жизнерадостная ветвь ОСТа начинает глохнуть, вытесняться из объединения…»

Дейнека объяснил свою позицию в журнале:

«Почему я ушел из ОСТа? Всё время между нами был какой-то узкий личный взгляд и давление друг на друга… Примерно, если я пишу пейзаж, то очень плохо, если кто-то пишет жанр. Если я делаю графику, то плохо, если другие графикой не занимаются. Просто появился некоторый водораздел, который для меня лично был совершенно ясен. Я думал, что ОСТ — это случайное название, а для некоторых участников ОСТа оно не было случайным. По сути дела, по моей природе ОСТ мне не был родственным. Я очень мало писал станковых картин — в год две картины… Я занимался совсем другим и, естественно, у меня было тяготение превратить ОСТ в другую организацию и поэтому я оттуда вышел и вошел в „Октябрь“». Позднее Дейнека говорил, что вышел из ОСТа, «расходясь с руководителями в вопросах о роли производственных искусств (в ОСТе происходила гипертрофия станковизма, плакат, журнальный рисунок, его роль сводилась на нет)».

23 апреля 1928 года в Венеции открылась XVI биеннале (Международная выставка изобразительного искусства). В павильоне СССР была представлена картина Дейнеки «Оборона Петрограда». 12 мая в Кёльне открылась экспозиция «Современное книжное искусство на Международной выставке прессы», где также были представлены работы Дейнеки. 3 июня газета «Правда» сообщила, что «на днях учреждено новое художественное объединение „Октябрь“. <…> В состав членов-учредителей входят следующие художники-производственники, искусствоведы и критики: Алексеев А., Веснин А. А., Веснин В. А., Вейс Е. Г., Ганн А., Гинсбург М. Я., Гутнов А. И., Дамский А. И., Дейника А. (так в оригинале. — П. Ч.), Доброковский, Ёлкин В., Ирбит П. Я., Клуцис, Крейчик, Курелла А. И., Лапин, Маца И. И., Михайлов А. И., Моор Д., Новацкий П. И., Острецов А. Я., Ривера Д. Д., Седельников Н., Сенькин, Спиров, Талальцев Н. Г., Телингатер С. Б., Тоот В., Уйц В., Фрейберг, Шуб Э., Шнейдер Н. С., Эйзенштейн».

Там же была опубликована декларация нового объединения, озаглавленная «Искусство», где говорилось: «Сознательно участвуя в идеологической классовой борьбе пролетариата против враждебных ему сил и за сближение крестьянства и национальностей с пролетариатом, пространственные искусства должны обслуживать пролетариат и идущие за ним массы трудящихся в двух нераздельно связанных между собой областях: 1) в области идеологической пропаганды (через картины, фрески, полиграфию, скульптуру, фото, кино и т. д.); 2) в области производства и непосредственной организации коллективного быта (через архитектуру, индустриальные искусства, оформление массовых празднеств и т. д.)…» 17 октября Дейнека сдал отделу выставок ВОКСа семь произведений для «выставки изобразительного искусства в Нью-Йорке». 20 декабря заполнил анкету участника выставки (указан домашний адрес: Москва, Садово-Самотечная, Лихов пер., д. 2/12, кв. 25).

В этом году Дейнека продолжал работать в журналах «Безбожник у станка» и «Прожектор», начал сотрудничать с детским журналом «Искорка» и журналом «Смена». Картина «На стройке новых цехов» была закуплена Государственной комиссией по приобретениям произведений изобразительных искусств и представлена на Выставке приобретений Государственной комиссии по приобретениям произведений изобразительных искусств за 1927–1928 годы в Москве. Словно для заполнения последних излишков свободного времени (если они еще были) он начал преподавать рисунок во ВХУТЕИНе, а также в Московском полиграфическом институте. А потом еще и стал «консультантом по художественным вопросам» в ГИЗе и Изогизе — это были государственные издательства художественной литературы и изопродукции, куда после свертывания нэпа влилось большинство кооперативных издательств.

Из воспоминаний художницы Татьяны Лебедевой: «В те далекие времена прилавки были завалены книгами, но читателей было маловато. Сашка (Дейнека. — П. Ч.), однако, читал и иногда, встречаясь, делился (в тексте неразборчиво). И первый и единственный спросил меня, читала ли я „Под сенью девушек в цвету“, том вышедшего Пруста…» Другая художница, Екатерина Зернова, позже вспоминала об этом периоде: «Дейнека мог работать в любых условиях, как он сам выражался „даже на краю умывальника“; после бессонной ночи, в промежутке между баней и футбольным матчем — в любое время суток. Обычно он делал всё намеченное точно и аккуратно. Не терпел живописной мазистости, трепаного рисунка. Прирожденный монументалист, он считал ясность и четкость обязательными для вечных материалов. Он всегда рисовал главное, очищая его от мелочей»[58].

Тогда же, в 1928 году, Дейнека начал работать над иллюстрированием книг, прежде всего детских. Первыми стали иллюстрации к книге В. Владимирова «Про лошадей» (отпечатана в Первой Образцовой типографии Государственного издательства (Москва) тиражом 20 тысяч экземпляров). За этим последовали и другие книжки, причем некоторые из них художник сочинил сам — например «В облаках», где отразилось его увлечение авиационной тематикой. В 1930 году, когда она вышла, Дейнека иллюстрирует и другие детские книжки — «Кутерьма», «Про лошадей» и «Военный парад». Создает знаменитые плакаты: «Механизируем Донбасс», «Ударник, будь физкультурником!», «Построим первый советский дирижабль „Клим Ворошилов“», «Китай на пути освобождения от империализма», «Ударные цехи и заводы, на буксир отстающих!». Осенью того же года он написал живописные произведения «Осенний букет», «В колхозе», «Солнечный день», «Ночной пейзаж», «Сельский пейзаж с коровами», сегодня известные как цикл «Сухие листья». В одной из работ («Солнечный день») изображен дом, где прошли детство и юность художника. По мнению ряда исследователей (в частности, В. П. Сысоева), произведения цикла навеяны смертью отца художника и посещением его могилы в Курске. Вместе с тем в беседе с И. С. Ненарокомовой друг Дейнеки, живописец Федор Антонов, утверждал, что был свидетелем появления этих работ, созданных художником в один день во время творческой командировки по колхозам Подмосковья.

* * *

В художественной жизни страны между тем происходили не слишком радостные процессы. В 1931 году созданная на базе АХРР Российская ассоциация пролетарских художников (РАПХ) начала наводить порядок в художественной жизни, разделив художников на три категории: попутчиков, классово чуждых пролетариату и истинно пролетарских. Началась «охота на ведьм», травля всего живого и самобытного. Чиновники от искусства навешивали ярлык формализма на всё, что не отвечало требованиям партийно-государственного заказа. В формализме обвинялись Фаворский, Истомин, Митурич. «Разливанное море творческой свободы 1910-х — начала 1920-х годов, экспериментов, к концу двадцатых начало иссыхать. К середине тридцатых в разбитом корыте под красными штандартами (или „стандартами“?) торжественно восседали кормчие социалистического реализма», — пишет Елена Аксельрод[59].

Окончательный приговор всем художественным объединениям и группировкам был вынесен в 1932 году изданным Центральным комитетом ВКП(б) «Постановлением о перестройке литературно-художественных организаций». В соответствии с ним все существовавшие до этого творческие организации распускались и заменялись едиными Союзом писателей, Союзом художников и т. д. На первый взгляд постановление стало поражением руководителей АХРР, у которых отняли самовольно взятые ими на себя функции полицейского контроля над искусством. Однако на самом деле именно эти люди заняли руководящие должности в новом союзе, а стиль АХРР стал отныне доминирующим в советском искусстве под псевдонимом «социалистического реализма».

Следует помнить, что АХРР создавалась как попытка противодействия искусству авангарда как вредному измышлению. В качестве образца для художников ставился реализм поздних передвижников, что глубоко претило Дейнеке. В 1922 году последний глава Товарищества передвижников Павел Радимов заявил, что искусство передвижников служит примером для воплощения «сегодняшнего дня: быта Красной Армии, быта рабочих, крестьянства, деятелей революции и героев труда, понятного народным массам».

Верхушку АХРРа составляли Евгений Кацман, Исаак Бродский, Павел Радимов. Они сумели привлечь к себе зрелых живописцев, отвергавших авангард, — А. Е. Архипова, Н. А. Касаткина, В. К. Бялыницкого-Бирулю, В. Н. Мешкова, Е. И. Столицу, К. Ф. Юона, В. Н. Бакшеева, М. Б. Грекова (основателя студии военных художников), а также скульпторов М. Г. Манизера, С. Д. Меркурова, Н. В. Крандиевскую. Среди тех, кто позже пополнил ряды АХРР, также было немало живописцев, получивших признание до революции: Б. М. Кустодиев, Е. Е. Лансере, Ф. А. Малявин, И. И. Машков, К. С. Петров-Водкин, А. А. Рылов. И, конечно, Александр Михайлович Герасимов, который постепенно станет главным советским художником, любимцем Сталина и непререкаемым авторитетом в вопросах изобразительного искусства. Именно с ним разойдутся пути-дорожки строптивого Дейнеки вплоть до отставки Герасимова со всех постов после смерти «вождя народов» и его кончины в 1963 году. Но тогда, в конце 1920-х — начале 1930-х годов, Герасимов только входил в силу, становясь лидером советских художников.

Герасимов родился в 1881 году в городе Козлове на Тамбовщине, носящем сегодня имя другого своего знаменитого уроженца — селекционера-самоучки Ивана Мичурина. Сын богатого купца, он еще до революции обучался в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (ставшем позже ВХУТЕМАСом). Учился у К. Коровина, был близок к импрессионизму, но более новые художественные течения не принял. В 1925 году он перебрался из родных краев в столицу, где сразу же примкнул к АХРР, оказавшись единственным из ее вождей, кто обладал хоть какими-то художественными способностями. В этом качестве он стал любимцем Сталина и главой оргкомитета по созданию Союза советских художников, хотя сам союз возник только в 1957 году — уже без Герасимова. До того его в определенной степени замещала Академия художеств СССР, созданная в 1947 году; ею тоже руководил неутомимый Александр Михайлович.

Названия его работ говорят сами за себя: «Ленин на трибуне», «Доклад тов. Сталина на XVI партсъезде», «Первая Конная армия» (этот огромный коллективный портрет теперь выставлен в Третьяковской галерее со специальным указателем, кто из изображенных на ней военачальников был уничтожен во время сталинских репрессий). И конечно, картина 1938 года «И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов в Кремле», которую в народе в шутку прозвали «Два вождя после дождя». Она стала символом официального советского искусства и парадного портрета сталинского времени. Герасимов любил побалагурить, работал под простачка, но интерес свой знал и соблюдал железной хваткой. Портреты Сталина, двойной портрет президента Франклина Делано Рузвельта и молодого иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, а также балерины Ольги Лепешинской запоминаются своей выразительностью и мастерством, но и в них чувствуется полная противоположность вкусу и творческим методам Александра Дейнеки.

Один из основателей Ассоциации художников революции (АХР) Евгений Кацман в своих неопубликованных воспоминаниях, хранящихся в Российском государственном архиве литературы и искусства, описывает реакцию вождя на различные картины при посещении выставки 1933 года «15 лет Красной Армии» — одной из двух выставок, которые Сталин якобы посетил за период от момента революции до своей смерти в 1953 году. Причем на этой выставке экспонировались две картины на один и тот же сюжет: «Допрос коммунистов». Впрочем, у Дейнеки эта картина имела несколько иное название «За веру, царя и отечество», которую мы уже упоминали.

Е. Кацман пишет: «В комнате Ленина, мне говорили потом, Сталин про картины Бродского сказал: „Живые люди!“ Около картины Никонова Сталин сказал, глядя на Колчака с револьвером в руке, — застрелиться хочет. <…> Когда дошли до Авилова, Сталин увидел себя нарисованным и перевел глаза на другие работы. А потом опять на Авилова и дольше разглядывал себя. Все они смеялись около Кукрыниксов. Показали им два „Допроса коммунистов“, один допрос коммунистов — работа Дейнека, а другой допрос коммунистов — Иогансона. Все они единогласно одобрили только Иогансона…»[60]

На самом деле «Допрос коммунистов» Дейнеки гораздо выразительнее, чем у Иогансона. У Дейнеки намного более запоминающиеся композиция и силуэты, резкие графические линии, свойственные его работам. Действие происходит в штабном салон-вагоне, где за столом сидят белые офицеры и священнослужитель. В окнах видны телеграфные столбы с проводами, на столе — початый штоф с водкой. На арестованного коммуниста его охранник направил два маузера. Вся ситуация наполнена драматизмом, а коммунист, которого ждет смерть, выглядит значительно благороднее, чем его дегенеративные палачи. Но у товарища Сталина был другой вкус, который постепенно становился определяющим и единственно верным в советском искусстве.

Исследователь культа Сталина в советском изобразительном искусстве Ян Плампер пишет, что художники любили похвастаться теми или иными высказываниями, которые вождь делал или не делал во время посещения их выставок и мастерских. Плампер называет это устной культурой, распространявшейся среди художников и критиков в форме слухов и лишь в редких случаях переносившейся на бумагу. Однако общую атмосферу сталинского времени художники, стремившиеся потакать вкусам вождя, остро ощущали и следовали им, как это делал Александр Герасимов, которого в отличие от Дейнеки никак нельзя было назвать новатором.

Глава пятая

В здоровом теле — здоровый дух

В концепции социалистического реализма место для обнаженной натуры находилось только в учебных классах. Советское общество было достаточно пуританским, и, как известно, «секса в нем не существовало». Художники в этом смысле находились на особом положении: у них были натурщицы и рисовать обнаженных женщин им разрешалось. Иногда это входило в противоречие с действующими неписаными канонами, и порой обнаженные статуи «одевали» в трусы, а то и просто убирали. О «советской Венере» стали говорить значительно позже, вытащив на свет божий после перестройки туманных красавиц Лебедева и Тырсы, «нюшек» Татьяны Мавриной — и, конечно, Кустодиева, которого, строго говоря, советским художником можно назвать с большим трудом. Но Дейнека в этом ряду оказался вне конкуренции, и автор книги «Венера советская» Александр Боровский с полным правом назвал его главным среди «творцов советской сексуальности».

Как уже говорилось, изображать обнаженное тело художник впервые начал в графике, но уже в начале 1930-х годов оно предстало во всем блеске на его живописных полотнах. Задолго до этого, в конце ХIХ — начале ХХ века в европейском искусстве развернулась заочная полемика о роли и месте обнаженного человеческого тела в искусстве. В эту дискуссию особенно рьяно включились французские художники, такие как живописцы Курбе, Ренуар и Эдуар Мане, а вслед за ними скульпторы Роден, Майоль, Бурдель. Множество приверженцев этого жанра нашлось и в Советской России, где наиболее ярким и блистательным участником дискуссии по этой теме стал Дейнека, сумевший избежать натурализма в своих произведениях. Не следует забывать и про вклад советских скульпторов, например, Александра Матвеева или Матвея Манизера, представлявших обнаженную модель и в качестве парковой скульптуры, и в декоративном украшении общественных зданий. В этом смысле в истории советской скульптуры наиболее красноречив пример знаменитой статуи «Девушка с веслом» работы Ивана Шадра.

Расцвет «обнаженной» темы в творчестве Дейнеки да и вообще в советском искусстве сталинского периода парадоксально, но вряд ли случайно совпал с активным развитием той же темы в искусстве нацистской Германии. В скульптурах Арно Брекера с их совершенными анатомическими формами, отмеченными натурализмом, прозвучал ответ нацистов на общую художественную и философскую полемику того времени. В этой полемике горячее участие приняли многие другие художники — в частности Пабло Пикассо. В каком-то смысле его разорванные человеческие тела и изломанные формы были признаком несогласия с нацизмом и его эстетикой. Много позже, в 1981 году, излагая свои взгляды, Брекер писал: «Около 1900 года начались первые попытки деформировать человеческий образ. Однако эти начинания носили характер эксперимента. В германском пространстве экспрессионизм начал действовать с приданием новой, искаженной формы для усиления выразительности. Кубизм пустился еще более отважными путями. Однако во всех странах сохранялись островки традиционализма, несмотря на динамическую горячность, с которой работали представители новых течений, стремящиеся к созданию нового образа мира средствами искусства. Непосредственно после Первой мировой войны все базовые принципы, на которых изначально строилось искусство, были насильственно сотрясены. Но только с окончанием Второй мировой войны изгнание человеческой формы из современного изобразительного искусства достигло степени дотоле неизвестной. Вместе с искажением природы, пейзажа и человека во всем мире воцарилась апатия в отношении современного искусства»[61]. Понятно, что Брекер пишет об этом с горечью.

Трактовка человеческой фигуры в скульптуре Третьего рейха отличалась натурализмом, который вместе с тем характеризовался очень точным пониманием пропорций, вниманием к деталям и попытками воплотить идеальное спортивное тело как образец или символ героя — «истинного арийца». Использование отображенного в скульптуре совершенного или идеального человеческого тела для прославления «расовой чистоты» при нацизме во многом напоминает пропаганду «нового человека» в сталинской России под лозунгом «В здоровом теле — здоровый дух».

В официальной немецкой скульптуре 1930-х годов возобладало изображение обнаженного тела в самых разнообразных случаях, начиная от военного монумента и заканчивая произведениями на производственную тему. Таковы были стандарты, каноны нового идеального человека, физически совершенного арийского типа. Лепка с натуры оставалась главным условием метода, в том числе и при работе в крупномасштабной монументальной скульптуре. Безусловно, всё это вносило ощущение натурализма в устремления к идеализации, «неуместную индивидуализацию в персонифицированные образы». Особое внимание уделялось интимным подробностям женского или мужского тела. Правда, и в этом случае соблюдались моменты «обобщения» в любой модели — только в фашистской скульптуре мог утвердиться своеобразный модуль эстетического чувства в виде возбужденного соска женской груди, воспроизводимого с предельной тщательностью.

В своей книге «Тоталитарное искусство» И. Н. Голомшток отмечает, что «изображение обнаженного тела редко встречается в искусстве сталинского соцреализма. В искусстве национал-социализма оно в виде разного рода аллегорий, мифологических композиций и просто „ню“ занимает весьма почетное место»[62]. Далее отмечается, что «идеология нацизма относилась к обнаженному телу не менее серьезно, чем идеология соцреализма к своим электросварщикам и трактористкам»[63]. Можно согласиться с мнением автора о том, что «с точки зрения расовой эстетики обнаженное тело выявляло расовый тип человека, с точки зрения эстетики классовой в нем никак не выявлялась его социальная сущность»[64]. Идеологии были окрашены по-разному, но от этого не переставали быть идеологиями.

Однако исследования и наблюдения последнего времени показывают, что в советской скульптуре обнаженное тело использовалось весьма часто вплоть до конца 1930-х годов, пока скульпторов не стали заставлять одевать их скульптуры, а из ныне пустующих ниш наружного павильона станции метро «Площадь Революции» в Москве не убрали обнаженные статуи. Даже в начале 1950-х годов, когда борьба с наготой в СССР достигла новой силы, архитекторы заказывают скульпторам статуи для высотных зданий, что особенно видно на примере Дворца культуры и науки в Варшаве, находившегося на отдалении от взоров советских идеологических цензоров.

В этом смысле симптоматичны и характерны работы советских скульпторов и живописцев середины 1930-х — начала 1940-х годов, где использование обнаженного тела принимает масштабы, вполне сравнимые с немецким искусством. Возьмем, к примеру, проект мозаики П. Д. Корина для оформления Дворца Советов, многие живописные и скульптурные работы А. А. Дейнеки или статуи М. Г. Манизера. Все эти произведения являются наглядным примером использования натуралистичной гипертрофированности, свойственной немецкой скульптуре этого периода. Опубликованная в 1936 году статья М. Райхенштейна в журнале «Искусство» «Скульптура на стадионе „Электрик“» дает примеры неоантичных статуй, созданных такими скульпторами, как Р. Иодко, С. Тавасиев, Н. Прохоров, В. Сергеев, В. Кудрявцев, А. Тенета и др. Как отмечает автор статьи, «архитектура стадиона была задумана как конструктивная, но в процессе работы „очень кстати вспомнили о классике, родоначальнице самой идеи стадиона“»[65]. Видимо, именно поэтому на этом стадионе каждая ниша заполняется обнаженным телом спортсменки, борца или метателя диска. О том, что тема обнаженного тела достаточно широко присутствовала в советском искусстве, убедительно свидетельствовала выставка «Венера Советская», организованная Русским музеем в 2007 году и сопровождавшаяся одноименным каталогом с богатым иллюстративным материалом как из области живописи и графики, так и скульптуры и фотографии[66].

В этот период практически все фигуративные скульпторы как в России, так и в европейских странах работали с натуры. Это особенно отличало немецкую скульптуру с ее стремлением к идеальному и точному воплощению натуры, граничившим с патологической натуралистичностью. В вышедшей в 2008 году книге А. В. Васильченко «Сексуальный миф Третьего рейха» отмечается, что в нацистской Германии «новый классицизм» был не чем иным, как искаженной имитацией культа обнаженного тела. Считается, что в Германии 1933–1945 годов был создан собственный идеал красоты, который соответствовал образцам греческих античных статуй. Для Гитлера они были воплощением «целесообразности красоты», так как абсолютно правильно показывали строение мужского и женского тела. Как отмечает Васильченко, «физиологическая практичность предметов искусства становится мерилом красоты»[67]. В то же время некоторые исследователи (например, Ю. П. Маркин) считают выражение этих идей в немецкой скульптуре этого периода всего лишь продолжением поисков «идеального тела», свойственных европейскому академизму и искусству модерна.

Различия между монументальной и станковой скульптурой в те годы в Германии практически не существовало: высота произведения могла достигать восьми метров («Гений победы» А. Вампера, 1940). Скульптура малых форм заключала в себе тот же идеологический заряд и могла тиражироваться в качестве элемента монументальной пропаганды для партийных кабинетов (настольные бюсты Гитлера, которые так часто можно увидеть в советских и постсоветских кинофильмах про войну).

В Германии в 1930-е годы в официальном искусстве была популярной концепция художественного синтеза. Результат этой концепции — сильнейший энергетический заряд, подчинявший мысли и волю массового зрителя. Монументальной скульптуре в этом синтезе отводилась важная роль — знакового символа или персонификации, призванных утверждать идею имперской незыблемости. Огромные статуи ставились у входа на демонстрационное поле. Идея синтеза пространственных искусств оставалась основополагающей в культурных программах Третьего рейха.

Изображение обнаженного мужского и женского тела в произведениях изобразительного искусства, как известно, является важнейшей составляющей мировой художественной культуры. Еще со времен античности обнаженное тело привлекало художников и в первую очередь скульпторов, а в ХХ веке в равной мере приверженцев классического искусства и модернизма. Обращение к изображению обнаженных при помощи пластических средств нашло широкое применение в творчестве немецких скульпторов конца XIX — первой половины ХХ века: Гильдебранда и Штука, Фолькмана и Хана Хюдлера, Хабиха и Швегерле, Гейгера и Дитлера, Петтериха и Клингера, Энгельмана и Лембрука.

Начиная с 1940 года к изображению обнаженного тела обращались Рудольф Агрикола, автор фигур амазонок (к этой теме Дейнека придет уже после войны), Адольф Абель, создавший скульптуру «Вечер», и многие их современники, работавшие в строгом неоклассическом стиле. Говоря о произведениях, созданных в период Третьего рейха, с сегодняшних позиций довольно трудно угадать в них прославление нацизма, что неизменно приписывалось их авторам искусствоведами. Зато в каждой пластической работе угадывается рука мастера, профессионала высокого класса, исполнившего красивую по силуэту и форме фигуру, изобразив ее сидящей или в рост. Как правило, скульптурные произведения немецких мастеров устойчивы, отличаются плавностью линий и незамысловатостью сюжета.

Виртуозным мастером формы, чрезвычайно разносторонним и плодовитым скульптором был уже упомянутый Арно Брекер. Его произведения отличали блестящее знание анатомии, тщательная проработанность композиции, монументальность и при этом некоторая вычурность деталей, как, например, в скульптуре «Созерцание» (1940). Скульптура Брекера «Победительница», установленная в берлинском Доме немецкого спорта и сохранившаяся до сих пор, особенно характерна для конца 1930-х годов. В образе «Психеи» (1941) Брекер представил обнаженную молодую женщину со слегка приподнятыми руками. Скульптуру отличает весьма своеобразная и даже несколько изощренная постановка фигуры. Здесь, как, впрочем, и во многих других своих работах, Брекер использовал прием контрапоста, заключающийся в создании динамического равновесия, зрительного уравновешивания разных, контрастно расположенных частей формы. Иначе он строит скульптуру «Грация»: обнаженная женская фигура с поднятыми вверх руками как бы приглашает к танцу. Левая нога опирается на небольшой куб; тщательно проработаны пальцы ног, все детали имеют завершенную форму. Для украшения Немецкого дома в Берлине скульптор изобразил стоящую на небольшом круглом подиуме богиню цветов Флору, олицетворяющую будущее (1943). Женская модель Брекера, как и других немецких скульпторов этого периода, — рослая, плечистая, мощная, как античная богиня с холодным взором.

При создании символической и важной для нацистской пропаганды статуи Прометея, предназначенной для установки в саду министерства образования и пропаганды, Брекер выбрал образ обнаженного сильного героя. Работал он и в жанре рельефа. Так, в известном рельефе «Призыв» он изобразил обнаженного мужчину, слегка задрапированного плащом, часть которого скрыта за его спиной, а другая обвивает левую руку. В высоко поднятой правой руке герой держит меч. Мотив меча явился поводом для многих реплик и повторений в творчестве других немецких скульпторов этого периода. Наиболее известная скульптура Брекера «Глашатай» весьма напоминает полную движения античную статую. Образ глашатая, созданный скульптором, представляет собой обнаженную мужскую фигуру, которая стоит, опершись на правую ногу, с поднятой вверх левой рукой. Левая нога при этом отставлена назад. Устремленная вперед фигура с подчеркнуто обозначенными мускулами и гениталиями являет собой образ мужской силы.

Популярная в классическом искусстве тема спорта нашла свое широкое выражение в творчестве скульпторов Третьего рейха. К ней обращались многие мастера, в их числе Эмиль Кауэр, создавший в 1941 году статую боксера с развитой мускулатурой и одетыми в специальные доспехи руками. Спортивная тема в искусстве немецких скульпторов в значительной степени связана с Олимпийскими играми 1936 года в Берлине. Как известно, от руководства государства поступало много заказов на оформление скульптурными композициями олимпийских объектов. Так, Антон Грауль в скульптуре с названием «Взгляд» изобразил сидящую женскую фигуру из камня, привлекающую своей цельностью и крепостью. Рельефы Грауля «Купающиеся», «Мужчины на тренировке», «Лучники» вызывают ассоциации с образами Майоля. Знаменитая скульптура Грауля «Любовники», или «Чета», прямо указывает на «Поцелуй» Родена.

Мраморная «Женщина, склонившаяся на колено» исполнена в законченном и точном виде и заставляет вспомнить подобные фигуры хорватского скульптора Ивана Мештровича. Кстати, другая крупная серия рельефных композиций Эмиля Хиппа к монументу Рихарда Вагнера полностью состоит из летящих и бегущих обнаженных мужских и женских фигур. Обнаженные Освальда Хофмана всегда несколько прозаичны и натуралистичны. Однако безукоризненное соблюдение пропорций выдает мастера высокого класса. Его виртуозно исполненная гранитная скульптура «Дафна» (1941) напоминает «Флору» Брекера, а терракотовый рельеф Эмила Сутора «Купающиеся женщины» заставляет вспомнить классический «Суд Париса». Кстати, этот сюжет весьма часто повторяется в немецком искусстве того времени.

Мастер ракурсов Фриц Климш создал обнаженную женскую фигуру для бассейна рабочих компании «ИГ Фарбениндустри» в Леверкузене. Скульптура представляет собой гармоничную, лаконичную, анатомически точную форму. В скульптурах «Саломея» и «Галатея» видна перекличка с романтиком фон Штуком, а скульптура «Волна» напоминает известное произведение Майоля «Средиземное море», хотя фигура, исполненная Климшем, чересчур холодна и неприступна, в отличие от летящего женского образа Майоля. Похожие фигуры можно видеть в Турине на аллее, спроектированной во времена Муссолини. Одна из работ Климша — мраморная женская статуя — была установлена в коридоре министерства пропаганды нацистской Германии.

Важно подчеркнуть свойственную этому периоду немецкой скульптуры лепку с натуры, что должно создавать ощущение верности натуре и одновременно стремление к ее идеализации, свойственные скульптуре Третьего рейха. Не только немецкие скульпторы работали в этом ключе: мода на неоклассику была распространена по всей Европе, и в том числе и в Скандинавии. В первой половине XX века Скандинавские страны подарили миру целый ряд выдающихся мастеров скульптуры, среди которых наиболее известны Карл Миллес (Швеция) и Густав Вигеланн (Норвегия), представляющие собой еще один пример великолепного освоения обнаженного тела в скульптуре. Менее известны, но не менее достойны признания и изучения такие ваятели, как швед Карл Эльдт и датчане Кай Нильсен и Герхард Хеннинг, чьи произведения украшают улицы и площади соответственно шведских и датских городов, находятся в частных коллекциях и музеях. Они, однако, не удостаивались внимания нашей критики, потому что считались эпигонами Родена и Майоля. Впрочем, сегодня можно признать — прекрасными эпигонами. В 1920-е годы они были не менее известны, чем сегодня Миллес и Вигеланн.

Как справедливо отмечал французский философ и исследователь тоталитарного и авангардного искусства Филипп Серс, «границы тоталитаризма могут оставаться размытыми»[68]. Примерно то же самое можно сказать о границах тоталитарного искусства и неоклассицизма. Многое здесь зависит от восприятия искусства зрителем на основе его собственных представлений, убеждений и склонности к заблуждению или убеждению. Многообразие стилей и трактовок в скульптуре ХХ века позволяет нам уйти от однозначности в оценках и согласиться с правом на существование самых различных деятелей культуры, в том числе считавшихся одиозными.

* * *

Если в конце советской эпохи Дейнеку сравнивали с деятелями немецкой культуры времен нацизма как «тоталитарного художника», то сегодня у них нашлись другие параметры для сравнения — в первую очередь любовь к изображению обнаженного тела. Для широкой публики и у нас в стране, и на Западе эротизм художника вышел на первый план, когда выраженные в его творчестве идеологические сюжеты утратили актуальность. Как уже говорилось, в 2015 году в Лондоне на аукционе «MacDougall’s» за рекордную сумму 2 миллиона 248 тысяч фунтов была продана картина «За занавеской», приписываемая Дейнеке. Как писала в то время Би-би-си, «это одна из самых, если не самая высокая цена, когда-либо уплаченная за картину известного мастера соцреализма». Утверждалось, что Дейнека написал ее в 1933 году и подарил своему товарищу, художнику Федору Богородскому, в семье которого она и хранилась до недавнего времени, нигде и никогда не выставляясь, пока, наконец, не оказалась в собрании некоего европейского коллекционера. Тогда говорилось, что «причина столь затворнического бытования работы — в ее уникальной не только для самого Дейнеки, но и для всего советского искусства того времени откровенной эротичности». Честно говоря, подлинность этой работы сразу вызвала у меня сомнение даже по фотографии. Проблема была не в «необычной эротичности», а в том, что она совершенно не напоминала стиль работ Дейнеки этого периода. В ней прочитывался мазок другого художника — может быть, Юрия Пименова или самого Федора Богородского.

Дейнеке был присущ лиризм в сюжете, но не импрессионизм в манере и мазке. Его линии отличались жесткостью. Самой главной отличительной чертой стиля Дейнеки была любовь к силуэту, к контуру. Возьмем картину «Ночь» этого же периода — там нет манеры размазанного мазка, характерной для «За занавеской», а присутствует именно силуэт фигуры, за счет которого работе и придается эротизм. Есть и другая сторона этого дела: некоторые считают, что обнаженные спортсменки (чаще всего в этой связи вспоминают пловчиху Людмилу Второву — чемпионку по дальним заплывам), крестьянки, натурщицы и прочие дамы все как одна были возлюбленными неотразимого жизнелюба. Рискну, однако, утверждать, что сексуальное начало в творчестве Дейнеки было лишь отражением его художественного дара, а по сути своей мастер вовсе не гонялся за каждой юбкой. (Среди знакомых с ним женщин, впрочем, были различные мнения на сей счет.) В советской реальности существовали весьма строгие правила поведения и даже такому признанному мастеру, как Дейнека, далеко не всё бы простили в отношении морального облика.

До конца своих дней Дейнека зорко подмечал и отражал женскую красоту, создавая неповторимые и своеобразные женские образы. Будь то в Париже, где он рисовал проституток на Монмартре, будь то в Нью-Йорке, где он точно, с удивительным чутьем изобразил танец на сцене бурлеск-шоу, или в Берлине, где он подметил безысходность несчастных безработных на скамейках в парке. Чего стоит многофигурная композиция «На женском собрании» (1937), где нет ни одного мужчины! На его картинах почти нет стариков, а уродливые, несчастливые женщины живут и существуют только на Западе или прислуживают белым офицерам. Впрочем, в своей картине «Парижанка» художник мастерски изображает элегантность француженок с изящными коленками и щиколотками. Или в акварели «Американка: гимнастика на балконе» отмечает крепкую телесность широконогих и крупнозадых американок. Как писала исследовательница творчества Дейнеки из США Кристина Киаэр, «подобная американским небоскребам в своей архитектонике, эта женщина как бы отталкивает нас своими сжатыми ягодицами». Кстати, эту картину в США очень многие хотели купить, но Дейнека ее так и не продал.

В конце 1920-х — начале 1930-х годов в рамках формирующейся эстетики соцреализма, которая развивалась, как уже было сказано, в русле общемирового тяготения к неоклассике, Дейнека создает ряд живописных произведений, изображающих обнаженные женские фигуры, отражающие идеалы гармонии, красоты, силы, молодости, совершенства. В одном лишь 1932 году появились «Мать» — возможно, самое великое произведение Дейнеки в живописи, — «Утренняя зарядка», «Игра в мяч», которая захватывает своим эротизмом, а в следующем году — не менее выдающиеся в этом смысле «Купающиеся девушки». Андрей Губко в своей диссертации пишет, что «особенностью этого образа является парадоксальное отсутствие в нем эротически-чувственных интонаций, прочно связанных с жанром „ню“… Вместо них в изображениях обнаженных звучат ноты возвышенно отвлеченной красоты и пластического совершенства»[69]. С этим можно согласиться лишь отчасти, поскольку все эти картины Дейнеки наполнены сексуальностью, но не пошлостью, которую Дейнека подметил в американских танцовщицах. Особо выделяется более поздняя, скорее всего навеянная американскими впечатлениями картина «Ночь» (1935), где женщина вполне одетая стоит перед зеркалом и преисполнена загадочным эротизмом, который Дейнеке превосходно удалось передать.

В Третьяковской галерее висит прекрасный и неожиданный для многих витраж Дейнеки «Баскетболистки». Снова и снова зритель удивляется профессиональным возможностям художника, его способности переходить от одной техники к другой, причем весьма сложной. Трудно поверить, что его создал тот же художник, который в молодости был тончайшим графиком в первых советских журналах. Сегодня можно сказать наверняка: это был «человек Возрождения», который умел работать как журнальный график, монументалист, бесподобно понимавший природу как флорентийской, так и греческой мозаик, непревзойденный мастер скульптуры, умевший передать как движения тела, так и физиогномику лица, и, конечно, живописец, который мог быть не только патетиком, но и лириком, что часто является совершенно несочетаемым для художника.

Широкоплечие крестьянки с огромными грудями и простые работницы, совершающие утреннее омовение, волновали мое подростковое воображение. Особенно хороша была возлежавшая на красном диване перед окном и повернувшаяся спиной к зрителю натурщица, черты лица которой рассмотреть было невозможно. Устное предание сообщает, что Дейнека называл эту работу «моя Веласкезочка»: художник пользуется той же формой, что и Веласкес в своей знаменитой работе «Венера перед зеркалом». Такая тыльная часть могла взволновать не только подростка в пубертатном периоде, но и вполне зрелого мужчину. Это последняя и, возможно, самая впечатляющая работа Дейнеки в жанре «ню» довоенного периода — после возвращения из США он практически не работал в этом жанре.

Не секрет, что Сталин в своем пуританстве, по сути дела, запретил художникам рисовать, а главное, выставлять обнаженные фигуры. Некоторые статуи были убраны со станций и наземных вестибюлей Московского метрополитена. В 2009 году в Москве состоялась выставка коллекции рисунков обнаженных мужских моделей, на которых карандашом были сделаны пометы лично советским вождем. В частной коллекции, видимо, с дачи Сталина оказалась коллекция из девятнадцати рисунков знаменитых русских художников Репина, Иванова, Сурикова, Серова, на которых имелись автографы Сталина, сделанные красным, синим и серым карандашами. На одном из рисунков были зачеркнуты половые органы обнаженного персонажа. На другом на фигуре обнаженной женщины была сделана матерная надпись на грузинском языке. На третьем к фигуре обнаженного мужчины были пририсованы трусы. На четвертом, с обнаженным античным героем, Сталин написал: «Один задумчивый герой — 10 врагов. И. Сталин». Есть работа, на которой Сталин пририсовал трусы всем изображенным натурщикам и написал: «Не садись голым задом на камни! Поступи в комсомол и на рабфак. Выдать парню трусов! И. Сталин». Впрочем, когда эти рисунки были выставлены в галерее Марата Гельмана, многие усомнились в подлинности подписи Сталина.

Выставлять обнаженную натуру в СССР разрешили только после 1954 года, когда эта тема была реабилитирована экспозицией замечательной работы Аркадия Пластова «Весна».

…Незадолго до смерти Дейнека принимал в своей мастерской на улице Горького Игоря Викторовича Долгополова и решил показать ему работу, которую никто не видел. На небольшом полотне была изображена элегантная дама. Она была в норковой шубке, в модной черной шляпке. Черные перчатки, длинное вечернее платье. «В ее фигуре и улыбке была какая-то вкрадчивая приветливость, но от этой обходительности мороз пробегал по коже. Дело в том, что вместо лица глядел — череп.

— Последняя гостья, — объявил, улыбаясь, Дейнека. — Как-то написал этот холст, но специально не заканчиваю. Думаю, еще успею. <…>

— Ромен Роллан здорово сказал когда-то, что творить — это значит убивать смерть! — задумчиво произнес Дейнека»[70].

Каким мне всегда представлялся Александр Александрович Дейнека? Какими были его внешность и характер? Большим жизнелюбом, крупным, с большими руками и золотым зубом по тогдашней моде. Дейнека был лысый и немного похожий на медведя, бывший спортсмен, немного грубоватый с окружающими, но у таких людей внешняя грубость — чаще всего маска. Мне до сих пор жаль, что, хотя мы жили в одно время (я родился за три года до кончины Дейнеки), я так никогда его и не встретил.

Говорят, что в жизни Александра Дейнеки было много красивых подруг. Они навсегда остались запечатленными в его рисунках сангиной и карандашом, живописных полотнах, скульптурах, витражах. Профили и силуэты красивых женских и мужских лиц и сильных тел соединились в контуры навсегда канувшей в Лету советской эпохи, о которой мы судим по творчеству Дейнеки.

Иван Рахилло вспоминал, что иногда скульптурные работы Дейнеки принимали черты Галатеи и будто странным образом оживали. В частности, при входе в мастерскую на Тверской стояла деревянная скульптура обнаженной девушки в полный рост. Дейнека вырубил ее на даче, как он выражался, в свободное время. Чтобы пройти мимо нее, надо было слегка стронуть скульптуру с места, поэтому Дейнека называл статую «моя охрана». «Ревнива как черт!» — говорил он и вспоминал, как при посещении его мастерской одной журналисткой деревянная девушка завалилась на живую, не успела та присесть на диван, — но промахнулась и упала рядом. «Блюдет мою нравственность! Я ее немножко даже начинаю побаиваться», — усмехался Дейнека и говорил, что поневоле поверил в чертовщину, потому что скульптура падает не впервые и метит в основном в женщин. И действительно, эта знаменитая статуя Дейнеки обладает странным взглядом необъяснимо загадочных, неживых глаз. Женщины живые и изобразительные следовали за ним повсюду, как рок.

Глава шестая

Севастополь, Серафима и романтика полета

Дейнека любил Севастополь и вообще Крым за жизнерадостность и яркую южную природу. Ему нравились синь заливов, строгая красота военных кораблей. Его завораживали просторы Черного моря, высоты крымских гор, изгибы равелинов города-крепости, бескрайнее голубое небо над волнами, захватывающая романтика полета за горизонт. Еще со времен ВХУТЕМАСа он мог легко отправиться из Москвы в Крым, прихватив с собой своих друзей и однокурсников и сделав по дороге короткую остановку в родном Курске. Коктебель, парашютисты, дирижабли, торпедные катера — всё это вызывало у Дейнеки восторг.

Как и все современники, Дейнека увлекался авиацией, на которую в 1930-е годы в СССР установилась мода. Главными героями того времени были пилоты, летавшие, как учил Сталин, «быстрее всех, дальше всех, выше всех». Сыновья советских вождей шли в летчики: Василий Сталин, Леонид Хрущев, Степан Микоян, Тимур Фрунзе. Многие из них были связаны с Севастополем, с находившимся в его пригороде Кача Качинским летным училищем, которое окончили Василий Сталин и легендарный ас Второй мировой войны, летчик-испытатель Амет-Хан Султан, крымский татарин. Все они рвались в небо — и они его получили: Советскому Союзу были нужны военные достижения. Каждый гражданский или военный самолет, взлетающий в небо, становился подтверждением успехов социализма. Но для Дейнеки самолеты, пилоты и воздухоплаватели были прежде всего художественным объектом, который вдохновлял его на изобразительные поиски. В 1930 году он сделал замечательные рисунки для детской книги «В облаках», которая недавно была переиздана. В ней художник удивительным образом почувствовал поэтику моторов и крыльев и выразил ее линией и цветом.

Кстати, именно такие детские книжки более всего подвергались нападкам за формализм. В статье «О художниках-пачкунах», опубликованной в «Правде» 1 марта 1936 года, их иллюстраторов сравнивали с «компрачикосами» — злодеями, занимавшимися уродованием детей. И доставалось в ней больше всего художнику Владимиру Васильевичу Лебедеву, создателю ленинградской школы детской книги, мужу сперва замечательного скульптора Сарры Лебедевой, а потом — не менее замечательного художника Татьяны Мавриной, — который иллюстрировал «Сказки, песни и загадки» Самуила Яковлевича Маршака. Воздушные, нежнейшие образы Лебедева до сих пор не перестают удивлять своей тонкостью и изяществом.

«Лебедев — не единичное явление. Есть школа компрачикосов, мастеров-пачкастеров, — строго указывал безымянный автор статьи в „Правде“. — Нигде формализм не разоблачает себя до такой степени, как в рисунках для детей. Именно здесь со всей силой выступают его внутренняя пустота, мертвечина, гниль. Пачкотня в детской книге глубоко реакционна, потому что она отрицает полностью и начисто весь реальный детский мир»[71]. К книге Дейнеки «В облаках» вполне можно было бы отнести эти формулировки, которые в наши дни кажутся совершенно абсурдными.

Как отмечают современные искусствоведы, знатоки творчества Дейнеки, тема неба и самолетов стоит в его композиционных опытах особняком. «Композиции на тему полетов непривычны для глаза, в них часто отсутствуют опорные „оси“ — горизонтали и вертикали, плоскость членится бесформенными массами облаков, гор, воздуха», — пишет Михаил Денисов[72]. В этом смысле типичны картина «В воздухе» (1932), находящаяся в Курской картинной галерее, или полотно «Краснокрылый гигант», на котором изображен советский самолет, совершающий перелет в США через Северный полюс. Вся страна, а вместе с ней и Дейнека следили за тем, как Чкалов, Байдуков и Беляков в июле 1936 года совершили перелет без посадки из Москвы на арктический остров Удд за 56 часов 20 минут. Это был момент очередной «белой полосы» в отношениях России и Америки. «Всё, чем жила страна, он воспринимал глубоко личностно. И, наверное, именно поэтому в его картинах так четко выражен дух советской жизни, каждого этапа ее истории», — писала Ирина Ненарокомова[73].

Вся страна тогда жила строительством самолета-гиганта «Максим Горький», конструкция которого создавалась под руководством Андрея Николаевича Туполева. Был создан Всесоюзный комитет по постройке агитсамолета, в который вошли Алексей Толстой, Александр Фадеев, Всеволод Мейерхольд. Возглавил комитет главный редактор журнала «Огонек» Михаил Кольцов. Этот самолет очень напоминает крылатых гигантов Дейнеки.

Увлечение Дейнеки авиацией не было просто данью моде, а служило воспеванию важных государственных задач того времени. На рубеже 1920–1930-х годов в мировом авиастроении наметилась революция, которая привела к тому, что на смену бипланам, самолетам с двумя парами крыльями, пришли самолеты с одной несущей поверхностью и улучшенной аэродинамикой. Важнейшей чертой авиации стала борьба за скорость. Еще в январе 1930 года в СССР была утверждена программа создания различных типов самолетов, аэростатов, дирижаблей, но основной упор делался на бомбардировщики и истребители. К 1939 году Наркомат оборонной промышленности был разделен на наркоматы авиационной промышленности, судостроительной промышленности, боеприпасов и вооружений. К слову сказать, эти наркоматы, которые после войны назовут министерствами, были основой советского военно-промышленного комплекса вплоть до распада СССР. К этому моменту в блоке министерств советского ВПК уже были министерства среднего машиностроения, электронной промышленности и другие, отвечавшие требованиям новейших времен.

В СССР 1930-х годов авиация была не просто родом войск, но и символом побед социализма, доказательством превосходства советской модели. Новые самолеты должны были продемонстрировать успехи индустриализации, безусловную правоту политики партии. В конце 1934 года была создана специальная парадная пилотажная группа из самолетов И-16, покрашенных в красный цвет, на которых были установлены мощные американские моторы. Возглавил группу Владимир Коккинаки. 1 мая 1935 года пятерка ярко-красных машин пронеслась над Красной площадью, снизилась ниже крыш зданий и взмыла в небо восходящей «бочкой» над мавзолеем, на трибуне которого стояли Сталин и прочие вожди СССР. 2 мая над Ходынским полем полеты были продолжены, в них участвовал товарищ Дейнеки — Валерий Чкалов, который, как известно, в 1928 году был осужден за лихачество в воздухе на год заключения, но после месяца в Брянской тюрьме был освобожден по ходатайству наркома Ворошилова. После беспосадочного перелета на остров Удд Чкалов был награжден «Золотой Звездой» Героя Советского Союза и стал любимцем всей страны. В июне 1937 года экипаж Чкалова совершил перелет в Ванкувер и был награжден орденом Красного Знамени. 15 декабря 1938 года Чкалов погиб при испытании нового истребителя И-180.

В своей картине «Будущие летчики» Дейнека безошибочно ухватил дух времени, где каждая светская беседа касалась авиации, где принято было восхищаться подвигами Валерия Чкалова, Александра Белякова, братьев Коккинаки, Марины Расковой, Михаила Водопьянова, Ильи Мазурука, Анатолия Ляпидевского (первого Героя Советского Союза) и Сигизмунда Леваневского, спасавших челюскинцев с парохода, зажатого льдами. Авиация и история ее развития всегда увлекали художника, отмечала Ненарокомова. Он дружил с Громовым и Чкаловым. Мазурук, Байдуков, Ляпидевский бывали у него дома. Дейнека любил этих сильных и смелых людей, может быть, даже завидовал их героической профессии. «Наше время любви к авиации, к людям с конструктивной смекалкой, с чкаловской смелостью и упорством дало художникам необычную тематику для их картин с парящими в воздухе планерами, живописным фейерверком парашютистов», — писал он позже.

Считалось хорошим тоном обсуждать возможности летающих машин и героев-авиаторов, которые «всё выше, и выше, и выше стремили полет своих птиц». Западные исследователи творчества Дейнеки считают, что в картине «Будущие летчики» чувствуется приближение войны, что юноши обсуждают со своим наставником направление, с которого на Севастополь пойдет враг. Кто знает — может быть, это и так. «Какой бы идиллической ни была картина, она передает беспокойство, ощущавшееся в стране, которая готовилась к возможной войне: место действия — Крым, южная граница СССР, где и произойдет нападение с моря, и старший мальчик справа как будто объясняет двум своим друзьям что-то про взлетающие и садящиеся гидропланы, которые вполне могут входить в число самолетов береговой охраны, патрулирующих границу»[74].

Кристина Киаэр считает, что картина «Будущие летчики» — своего рода начало эпохи художественных компромиссов для Дейнеки: он отказывается от своих любимых живописных приемов под давлением борьбы с формализмом. «Фигуры на полотне помещены в легко прочитываемое, насыщенное деталями трехмерное пространство. Мальчики сидят на ступеньке неподалеку от бетонного парапета набережной, изогнутого дугой перед ними, передний план аккуратно выстроен по диагонали, море покрыто барашками волн», — пишет американский искусствовед[75], по мнению которой, Дейнеке всё же удается сохранить верность прежнему стилю. А именно монохромным пространствам и стройным загорелым фигурам полуобнаженных мальчишек — тех самых советских людей будущего, образ которых так занимал его. Удивительно точно Дейнека передает уникальный цвет черноморской воды, разделяющей полотно и удерживающей горизонталь картины.

Казалось бы, картина абстрактна и даже аллегорична — море, мальчишки, мечты. Но не исключено, что она иллюстрирует вполне конкретный эпизод. Знаменитая летчица Марина Раскова описывает, как она в 1936 году испытывала в Севастополе гидросамолет, за которым наблюдали будущие летчики. «Несколько дней подряд мы выходили в открытое море и на полном газу гоняли нашу машину по волнам. Выбирали ветер посильнее, чтобы он помог нам оторваться от воды. Волны переливались через поплавки, заливали мою кабину. Я хлебала соленую морскую воду и только старалась подолом кожаного пальто закрыть радиостанцию. Сильный морской накат швырял самолет, но ветра не было. Полина приостанавливала взлет, и мы возвращались в бухту. Но мы не сомневались, что в конце концов дождемся дня, когда волна будет поменьше, а встречный ветер посильнее, и тогда мы уж наверняка взлетим. Ждать пришлось долго. Однако наступил конец и безветрию. Машина оторвалась от воды и взлетела»[76]. Уж не этот ли момент, описанный легендарным советским штурманом, совершившим вместе с Валентиной Гризодубовой и Полиной Осипенко перелет Москва — Дальний Восток, отобразил Дейнека на своем полотне?

Картина «Будущие летчики» необыкновенно многозначна и философски мотивированна. В ней не только переданы романтика полета и разговор старшего с молодыми. Особенно необычной картину делает то, что главные герои обращены к зрителю спинами и всматриваются в даль. Не просто в даль жизни, которая открывается перед ними, но и в даль истории. Севастополь был и остается местом, в котором пролито столько русской, германской, британской, французской, турецкой крови, что постичь его символическое значение может только человек, посетивший это место и не удержавшийся от восхищения его символическим значением. Дейнека смог передать магическое и мистическое свойство этого феноменального военно-исторического явления как в довоенных картинах («Лодочная станция»), так и позже в прославленной «Обороне Севастополя», написанной во время Великой Отечественной войны. К крымской теме, как и к теме полета, Дейнека, как и многие художники-современники, возвращался потом не раз. Она была для него темой-открытием, темой-свершением.

В 1932 году Дейнека обращается к авиационной теме при создании панно для фабрики-кухни в Филях. Панно это называют также «Гражданская авиация», потому что находилось оно на Государственном авиационном заводе № 22 имени 10-летия Октября, который был основан в 1916 году как Второй автомобильный завод «Руссо-Балт», а в 1923-м, после сдачи в концессию фирме «Юнкерс», переориентирован на строительство самолетов. Советская сторона расторгла договор через четыре года, и на заводе стали строить самолеты-разведчики Р-3, Р-6, истребители И-4, бомбардировщики ТБ-1, ТБ-3, ДБ-А, Пе-2, пассажирские АНТ-9 и АНТ-35 (АНТ расшифровывается как Андрей Николаевич Туполев — выдающийся советский авиаконструктор).

В 1931 году для рабочих завода началось строительство фабрики-кухни, которая представляла собой предприятие общественного питания, которое может накормить за полчаса несколько сотен человек. Такие предприятия активно внедрялись тогда в СССР, ведущем борьбу за новый быт, — считалось, что трудящиеся должны питаться на работе, не отвлекаясь на приготовление пищи и ее потребление. В апреле 1932 года фабрика-кухня, имевшая четыре обеденных зала и ресторан для стахановцев, открылась. В 1936 году она была признана лучшей среди предприятий пищевой промышленности СССР и по распоряжению наркома Анастаса Ивановича Микояна премирована легковой машиной. Сейчас то, что называлось в довоенные 1930-е годы фабрикой-кухней, представляет собой комбинат питания «Космос» ракетного концерна имени М. В. Хруничева.

Вместе с Дейнекой над панно работали Ф. В. Антонов, П. В. Вильямс, Г. Г. Нисский. Все они были тогда близкими друзьями художника; о Вильямсе мы уже упоминали, но нужно кратко рассказать о двух других. Георгий Григорьевич Нисский (1903–1987) известен значительно меньше, чем Дейнека, но среди знатоков его имя окружено пиететом. Он родился на маленькой станции в Белоруссии, после революции рисовал агитационные плакаты и был направлен на обучение во ВХУТЕМАС, где стал другом и соратником Дейнеки. Позже он выработал свой узнаваемый стиль, для которого характерен строгий лаконизм, проникнутый при этом скрытой энергией и тонким лиризмом. Главной его темой стали пейзажи — бескрайние просторы России, даль моря и неба. Почти забытый, он был заново открыт художниками «сурового стиля», увидевшими в нем (как и в раннем Дейнеке) одного из своих предшественников. Федор Васильевич Антонов (1904–1994) сегодня известен еще меньше, хотя создал множество произведений, пользовался почетом и официальным признанием. Своей главной темой, вслед за Дейнекой, он сделал труд и отдых советской молодежи, подъем индустрии, новый счастливый быт. В годы войны создавал агитплакаты, карикатуры, портреты Героев Советского Союза. С годами его картины становились все более глянцевыми и внутренне пустыми, и после окончания сталинского «большого стиля» творческая карьера Антонова неумолимо устремилась вниз. С Дейнекой они разошлись еще в 1930-е годы; причина этого неизвестна, но можно предположить, что Антонов, хорошо чуявший конъюнктуру, поспешил отвернуться от друга, попавшего в опалу, и тот его не простил — терпимостью Сан Саныч никогда не отличался.

* * *

Именно с панно «Гражданская авиация» Дейнека начинает глубоко разрабатывать тему авиации. В 1932 году он создает картины «Аэроклуб ночью», «Бомбовоз», «В воздухе». Панно оказалось картиной с трудной, но увлекательной судьбой. В 1934 году было принято решение отправить панно на XIX Венецианскую биеннале. В советском павильоне были выставлены картины Дейнеки «Гражданская авиация», «В штабе белых», «Кросс в Красной Армии», «Женский кросс», «Безработные», «Купающиеся девушки». Итальянская пресса называла Дейнеку «художником авиации», отмечая, что он «несколько плакатен, но полон порыва». После закрытия Венецианской выставки было принято решение отправить картины Дейнеки на выставку советского искусства в Стамбул и Анкару. Представители ВОКСа обещали обязательно вернуть панно фабрике-кухне, а оно тем временем продолжало свое эпическое путешествие.

В итоге панно все же вернули в Фили, но вскоре началась война. Фашисты подошли к Москве, и авиационное предприятие было эвакуировано в Казань вместе с работой Дейнеки. Авторы тома «Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура» предприняли попытку найти его в Татарстане или в Москве, но никаких следов пребывания картины, равно как и других украшавших предприятие произведений искусства, обнаружить не удалось. Как и многие замечательные памятники советского искусства, работы Фаворского, Меркурова, Мотовилова, эта вещь Дейнеки оказалась утраченной. Хотя, кто знает, может быть, она еще всплывет на каком-нибудь аукционе в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или Астане…

В 1934 году в СССР в качестве художественного метода провозглашается социалистический реализм, «лучше всего отражающий советскую действительность в ее революционном развитии». «Именно на это время пришелся расцвет творчества Дейнеки. Его полотна показывали путь, по которому следовало идти социалистическому реализму», — отмечают критики. Впоследствии по прошествии многих лет другие критики напишут, что картины Дейнеки вовсе не были образцом социалистического реализма, а сам он был «воинствующим модернистом с политическим подтекстом»[77]. Наверное, и то и другое будет верно.

В то же время коллеги Дейнеки Александр Герасимов, Евгений Кацман и Исаак Бродский куда лучше его знали, как пристроиться к власти большевиков и вписаться в новую художественную концепцию. Через Ворошилова они упросили вождя позировать им для портрета, доказывая в письме: «Тов. Сталин должен быть нарисован с натуры, это наша общественная обязанность, иначе мы будем настоящими преступниками. Просим Вас передать наш сердечный привет тов. Сталину и сообщить ему содержание этого письма. Любящие Вас, И. Бродский, Евг. Кацман, А. Герасимов. P. S. Все мы можем приступить к работе в любое время».

Ловкие царедворцы, которые чуют запросы времени, пытаются воспользоваться своим знакомством с Ворошиловым, о котором известно, что он разбирается в искусстве, потому что играет на баяне. Климент Ефремович, который курировал в это время в политбюро не только оборону, но и вопросы искусства, поддерживает просьбу художников и пишет короткую записку Сталину: «Дорогой Коба! Посылаю полученное мною письмо художников. Полностью разделяю их мысли и со своей стороны ходатайствую о предоставлении этой тройке возможности писания твоего портрета. Я знаю, что ты меня за это „взгреешь“, но… „грей“, только не отказывайся, пожалуйста, допустить художников — они дадут стране, истории хорошую продукцию, в этом я уверен, так же, как и в том, что это чрезвычайно важно и очень нужно. Твой К. Ворошилов». Однако Сталин, как обычно, уклонился от этой просьбы: времени у него не было, позировать он не любил и резонно рассуждал — пусть художники рисуют его по фотографии, получится только лучше. Так и повелось с тех пор: по мере того как вождь, и без того не блиставший красотой, старел и дурнел, его живописные образы становились все краше…

А что же делает в это время Дейнека? Способен ли он написать такое письмо? И есть ли у него желание сделать портрет Сталина?

Летом 1934 года он знакомится с Серафимой Лычевой, которая станет его музой на многие годы и чьи живописные и скульптурные портреты он исполнит как минимум восемь раз. По одним сведениям, они познакомились в Севастополе, по другим — в Парке культуры и отдыха имени М. Горького в Москве. Позднее Дейнека называл ее «товарищ Лычева-Дейнешкина». Серафима принадлежала к кругу «советской знати» 1930-х годов и была настоящей находкой для Дейнеки. Она была дочерью матроса с мятежного броненосца «Потемкин», сумевшего бежать за границу. Родилась в эмиграции в 1912 году, первые годы жизни провела в Америке и Канаде, где жили родители. «Немного владевшая английским и немецким, игравшая на рояле, имевшая безупречный вкус в одежде, Серафима производила на современников впечатление „строгой и красивой“, „острой на язык“ женщины из „высшего общества“», — писала о ней Елена Воронович[78].

Отцом новой спутницы жизни Александра Дейнеки был влиятельный и известный в 1930-е годы партийный и государственный деятель Иван Акимович Лычев — человек удивительной судьбы, о котором хочется рассказать подробнее. Он был призван на флот в 1902 году, служил на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» и участвовал в восстании. После того как броненосец причалил в Румынии, жил в этой стране и работал машинистом паровой молотилки, рабочим нефтеперегонного завода «Звезда Румынии» в Плоешти. Принимал участие в работе Объединенного матросского комитета в Бухаресте. Как член севастопольской организации РСДРП подписал «Открытое письмо к русскому пролетариату» группы матросов «Потемкина», опубликованное в газете «Искра» в июле 1905 года. Женился на соотечественнице, у них родились дочери Серафима, Раиса и Валентина.

В 1907 году по паспорту на имя Дорфмана Лычев уехал в Канаду, где жил в коммуне русских эмигрантов. После распада коммуны работал слесарем на заводе в Монреале, в 1910 году стал механиком на лесопильных заводах в Британской Колумбии (Канада), а затем — слесарем железнодорожных мастерских в штате Юта. Первые годы жизни его дочерей прошли на Североамериканском континенте, и по своему воспитанию они были скорее американками, хотя тщательно это скрывали. Во всяком случае, увлечение Серафимы быстрыми автомобилями и мотоциклами проявлялось и после развода с Дейнекой. Ее второй муж Андрей Понизовкин был автогонщиком.

В ноябре 1917 года Лычев через Норвегию и Швецию вернулся вместе с женой и дочерьми в Россию, где принял участие в установлении советской власти в родной Самаре. В 1918–1923 годах он был председателем ревкомов Самарского и Пугачевского уездов, заместителем председателя Самарского губисполкома, председателем губсоюза потребительских обществ. В 1923–1925 годах он — секретарь Самарского губкома партии — фактически первый секретарь обкома. С 1929 года — генеральный консул СССР в Лондоне. Против назначения Лычева возражал Максим Литвинов, но Сталин настоял на назначении. В 1932–1935 годах он — председатель ЦКК и народный комиссар РКИ Белоруссии.

В разгар Большого террора в 1938 году Лычев уходит в тень: его переводят на хозяйственную работу, и он становится заместителем директора по хозяйственной работе Московского химико-технологического института имени Менделеева. 11 мая 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение: «Освободить т. Лычева И. А. от работы Управляющего делами и зав. Техническим секретариатом ОБ ЦК ВКП(б), в связи с переходом его на другую работу». 9 ноября 1938 года Комиссия партийного контроля ЦК ВКП(б) принимает постановление «О Лычеве И. А.». Далее вплоть до окончания войны о нем практически ничего не известно; вероятно, от попадания в жернова репрессий его спасли память о восстании на «Потемкине» и то, что Иван Акимович был человеком осторожным и никогда не примыкал ни к каким оппозициям.

С 1948 года Лычев — персональный пенсионер. Ему удалось дожить до 1972 года, печатая мемуары о своей революционной юности и выступая с речами на торжественных собраниях. Он был делегатом многих съездов ВКП(б), избирался членом ЦКК, ВЦИК и ЦИК СССР. Обязанности управляющего делами ЦК ВКП(б) были во многом обязанностями администратора и сводились к управлению всей собственностью партии большевиков — зданиями, санаториями, дачами и квартирами, в том числе и конспиративными, предназначавшимися для специальных встреч. Именно на период пребывания Ивана Лычева на вершине советской власти приходятся крупнейшие заказы в области монументального искусства, полученные Дейнекой. Многие из них не сохранились до нашего времени. В частности, панно для Дома Красной армии в Минске или панно для павильона СССР на Всемирной выставке в Париже, которое еще называли «Стахановцы» или «Знатные люди Страны Советов».

Кстати, в Париж Дейнеку так и не пустили, несмотря на то, что он там уже побывал и проявил благонадежность, и несмотря на влиятельного тестя. Это, несомненно, уязвило художника и было замечено его современниками. Жена Густава Клуциса, одного из ведущих советских плакатистов, расстрелянных по «латышскому делу» в 1938 году, Валентина Кулагина, писала в своем дневнике, что совершенно не может понять, почему Дейнеку не пускают за границу. В письме Серафиме Лычевой он сообщал: «Придется писать панно 7 на 12 метров здесь. В Париж ни-ни»[79]. По сведениям Кристины Киаэр, командировка в Париж была Дейнеке обещана и ее даже начали оформлять, но в последний момент выездную визу аннулировали и поездку отменили. Оптимизма Дейнеке это не прибавило.

Знаменитый советский павильон на Всемирной выставке в Париже в 1937 году был создан по проекту Бориса Иофана, и его венчала скульптура «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной. Как известно, павильон стоял напротив павильона Третьего рейха, на котором возвышался гигантский орел работы Йозефа Торака. Для павильона Дейнеке с группой помощников снова пришлось писать панно на заданную тему — «Народное празднество». Сохранился эскиз, на котором в серебристо-белой гамме на первом плане изображены шагающие в светлое будущее новые советские люди. Среди них без труда можно узнать орденоносца Валерия Чкалова, другого легендарного летчика Георгия Байдукова и, конечно, шагающую рядом с ними Серафиму Лычеву. На заднем плане возвышается гигантское здание неосуществленного Дворца Советов со статуей Ленина на верхушке. Советская пресса дала высокую оценку работе Дейнеки. «Стахановцы Дейнеки — рабочие, колхозницы, руководители, инженеры — в светлых, праздничных одеждах сплошной массой двигаются на зрителя, как бы подчеркивая энтузиазм, который поражает посетителей наших социалистических предприятий», — писал журнал «Творчество» о советском павильоне на Международной выставке в Париже. Панно дошло до нас только в эскизах, однако в архивах недавно было обнаружено фото экспозиции и на нем видно, что панно было установлено позади статуи Сталина, исполненной Сергеем Меркуровым.

К счастью, сохранились эскизы фрески для кинотеатра в Центральном парке культуры и отдыха имени М. Горького «Физкультурники» и «Танец». Это одни из лучших работ Дейнеки, где он проявляет мастерское понимание пятна и цвета по отношению к полотну и листу и где молодые, крепкие Серафимы летят, бегут, стреляют и танцуют. В марте 1934 года Дейнека подписал договор с ЦПКиО о том, что берет на себя выполнение эскизов и наблюдение за выполнением двух фресок способом цветной мраморной крошки на фасадах звукового кино.

Интересны некоторые письма Дейнеки того времени, хранящиеся в Отделе рукописей Третьяковской галереи. Художник не считает, что ему следует отмалчиваться, когда через его голову принимаются решения, с которыми он не согласен. В частности, в марте 1937 года он пишет в дирекцию Московского института изобразительного искусства:

«Мне стало известно, что с пятого курса плаката переведены на вновь открытое отделение офорта студенты Соколов, Котожинский и другие. Считаю перевод неверным студентов, проработавших три года на плакате, за два месяца перед окончанием курса и дипломной работой.

Считаю это нарушением всякого плана в подготовке квалифицированных специалистов страны, снижением авторитета плакатного отделения.

Перевод проведен без какого-либо согласования со мною, как руководителем плакатного отделения, что считаю просто невежливым.

Прошу освободить меня с занимаемой работы по отделению плаката.

Дейнека

12.3.1937».

Еще раньше он обращается к директору института Н. Ф. Лапину:

«Довожу до Вашего сведения, что я будучи крайне утомленным и перегруженным работой к выставкам „Индустрия социализма“ и юбилейной РКК не могу далее вести кафедру плаката и композицию на трех курсах. При настоящих условиях смогу вести работу в МИИИ по композиции или рисунку не более как на одном курсе. Прошу мое решение считать окончательным.

12.4.1936».

В том же 1936 году в Москве, в доме-корабле, построенном по проекту архитектора М. Я. Гинзбурга, Дейнека пишет свою знаменитую «Натурщицу». Квартира, в которой он жил в то время, принадлежала Серафиме Лычевой, но на картине изображена не она, а известная московская модель того времени по имени Ида (фамилия ее осталась неизвестной). Эта картина — одна из самых эротических в живописи Дейнеки, но мы не знаем, как складывались его отношения с красавицей-моделью в отсутствие жены.

Так называемый дом Наркомфина, выдающийся памятник московского конструктивизма, был построен в 1930 году на Новинском бульваре (дом 25, корпус 1). Квартиру номер семь на втором этаже получил, согласно своему статусу, Иван Лычев — и тут же уступил ее дочке с зятем. Дом, ныне примыкающий к комплексу зданий американского посольства, долго находился в полуразрушенном состоянии, но в 2019 году был полностью восстановлен и отреставрирован. Здесь Дейнека создал несколько впечатляющих портретов Серафимы. В том числе и картину «В студенческом общежитии», где изображены две женщины — одна одетая, другая полуобнаженная, застегивающая сандалию. Как считает Елена Воронович, Дейнека «не мог удержаться, чтобы не написать свою возлюбленную обнаженной, но не решился сделать это прямо и нашел выход, создав композицию с двумя девушками. Позже часть полотна с полуобнаженной девушкой была обрезана и сейчас существует как „Портрет С. И. Л.“»[80]. Вещь эта действительно вызывает некоторое недоумение, но весьма эротична, как и многие другие работы Дейнеки: полностью одетая модель стоит перед полуобнаженной, поднявшей ногу в весьма искусительном движении-положении. Художник нашел оригинальное решение: одетой модели отдал лицо любимой, а обнаженной, у которой лицо скрыто, — ее фигуру.

В конце 1935 года проходит персональная выставка Дейнеки, которую называют «одним из наиболее значительных событий художественной жизни Москвы последнего времени»[81]. На выставке представлено 119 работ. «Она привлекла к себе внимание всех художников и вызвала самые оживленные споры», — пишет современник-искусствовед Сергей Ромов в сборнике «Тридцать дней». По его словам, «критика печатная и устная, которая велась вокруг выставки Дейнеки, шла мимо его установок, и спор велся не по существу»[82]. «Каноны для искусства не существуют, ибо искусство само их создает. Подлинный художник в них не нуждается. Каноны создаются и пишутся для бездарностей или профессионалов, лишенных творческой потенции», — отмечает Ромов.

Критик явно защищает Дейнеку, воздает должное его лирическим сюжетам, хвалит его за знакомство со всеми секретами живописной техники. «Отличительной чертой Дейнеки является уверенность в себе, учет своих возможностей и твердо устоявшийся вкус и наклонности. Он знает, чего он хочет», — не устает нахваливать художника искусствовед. Но чтобы сбалансировать хвалебный тон, как это принято, говорит о недостатках: «Дейнека, несомненно, изживет и свойственный ему еще схематизм формы и произвольную расстановку цвета, не всегда оправданную колористической необходимостью и композиционным, ритмическим построением картины. Он изживет и недочеты в пространственном разрешении цветом живописной плоскости. Находят только на ходу, а не стоя на месте. Совершенствуются и растут только в работе. Дейнека лишь недавно получил возможность по-настоящему заняться живописью. И по годам, и по творческой практике он еще совсем молодой художник. Его большое дарование и трудоспособность могут служить полной гарантией, что он упрочит за собой положение одного из лучших и ведущих мастеров новой советской живописи»[83].

Кажется, что это полное признание, полученное мастером, которому еще нет и сорока лет. Поступают заказы, которые укрепляют уверенность Дейнеки в себе, утверждают его самомнение и ощущение вседозволенности. Ничто не предвещает опасности или неудачи. В начале 1936 года выставку Дейнеки перевезли в Ленинград. Казалось, что художник занял самое высокое положение в советской художественной иерархии. «Жизнь для него на самом деле стала веселее при новой системе советского искусства», — пишет Кристина Киаэр[84], обыгрывая известное высказывание Сталина.

Глава седьмая

Америка: «делаю деньги рисунками»

Америка, в которую Дейнека приплыл на пароходе в конце 1934 года, отличалась от той, какой мы знаем ее сегодня. Хотя, как это произошло бы и сейчас, иммиграционный инспектор 22 декабря сделал в паспорте Дейнеки отметку о прибытии. Благодаря трансатлантическим перелетам, позволяющим попасть в США из России за те же часы, за которые в наши дни ночной поезд из Москвы в Петербург доставляет пассажиров, Америка приблизилась к нам, но не стала понятнее. В середине 1930-х двум обладателям советских паспортов — художнику и критику — пришлось пересечь бушующую Атлантику в каютах многоэтажного пассажирского лайнера и причалить в нью-йоркскую гавань, где они сошли на американскую землю.

Художник прибыл в Нью-Йорк из Гамбурга пароходом акционерной компании «Hamburg-Amerika Linie» и остановился в гостинице «Prince George Hotel» (14 East 28th Street) в Нижнем Манхэттене. 23 декабря он написал Серафиме Лычевой: «Вчера, 22-го, я, как видишь, приехал в Америку. <…> Океан нас встретил суровато — 16–17 был шторм, как моряки говорят, на 10–11 баллов. Красота. Это целые горы воды. <…> Серо, водяная пыль, на палубе — как на огромных качелях. Публика лежит — чемоданы и стулья гуляют по салонам и каютам»[85].

28 декабря Дейнека пишет новое письмо Серафиме, которая свое детство провела в США: «Видел в Нью-Йорке фото с твоего дома и даже нашел дерево под твоим окном. <…> Здесь тоже художники группируются и… <…> молодежь не только не ходит на выставки почтенных академистов, а просто их не знает. О нашей стране они имеют представление, как о самой молодой, самой модерн — они правы, у нас масса нового — модерн заводов, модерн городов, модерн молодежи. В средней же массе здесь (я говорю о художниках) какая-то тишина, делают мелочи, пустяки. Нет размаха. А размах американский огромен…»[86]

Поездка в Америку в те годы была делом куда более сложным, чем сейчас. Тогда трансконтинентальные авиалайнеры еще не летали через океан. Всё было организовано Всесоюзным обществом культурной связи с заграницей (ВОКС). Паспорт на фамилию «Дейнеко» (!) был выдан за подписью главы ГПУ Генриха Ягоды. Из Москвы следовало ехать через Польшу, Германию и дальше плыть на трансокеанском лайнере. Советский Союз был уже почти закрытой страной, но в эти годы отношения Советской России с Америкой были на подъеме, начавшемся после установления дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году.

В поездку Дейнека был направлен организаторами выставки «Советское искусство», которая открылась в Филадельфии и должна была пробыть там два года. Дейнеку сопровождал Осип Бескин — руководитель секции критики Союза художников, автор известных статей о необходимости борьбы с формализмом в живописи. Бескин, родившийся в 1892 году, был опытным партийным цензором, приставленным к Дейнеке то ли для контроля за его поведением, то ли для разъяснения американцам истинного значения его картин. В то время он был еще и главным редактором Государственного издательства изобразительного искусства (Изогиз), главным инспектором Наркомпроса по изобразительному искусству и носил данное ему Виктором Шкловским прозвище «мелкий Бескин». Говорят, что вне идеологических баталий он был человеком не вредным и вполне дружески общался с подвластными ему мастерами кисти. Потом, в годы борьбы с космополитизмом, и сам угодил под каток критики, выбрался из-под него обессиленным и умер в 1969 году почти одновременно с Дейнекой.

Из Москвы Дейнека и Бескин добирались до Гамбурга, чтобы отплыть оттуда, пересечь Атлантику и оказаться в «городе желтого дьявола», как вслед за Горьким клеймили Нью-Йорк советские публицисты. До Гамбурга они добирались через Польшу, и в архиве Дейнеки сохранились польские транзитные визы с пограничными отметками. После прибытия в Новый Свет 2 января 1935 года Дейнека и его спутник выезжают из Нью-Йорка в Филадельфию. Их приезд в США совпал с очередным «медовым месяцем» в советско-американских отношениях — начался «культурный десант» за океан. В Америке побывали писатели Ильф и Петров, а также Московский Художественный театр. За два года до этого были установлены дипломатические отношения двух стран. В Москве находился знаменитый американский дипломат Уильям Буллит, который еще не разочаровался в сталинском режиме и устраивал роскошные приемы для руководителей СССР в своем особняке Спасо-хаус в районе арбатских переулков (говорят, с одного из таких приемов побывавший там Булгаков списал свой знаменитый бал у Сатаны). Буллит, кстати, вернулся в США специально, чтобы участвовать в открытии выставки советского искусства, представлять которую Дейнека и был командирован в США по решению ВОКСа.

Америка приходила в себя после Великой депрессии и вставала на рельсы «нового курса» президента Франклина Делано Рузвельта, весьма интересовавшегося советским опытом. Именно в это время Соединенные Штаты охватил бум автомобилизации и строительства новых хайвеев, которые открылись взору советского художника. И хотя выпуск машин сразу после «черного вторника» снизился, а половина автозаводов Мичигана закрылась, за период с 1929 по 1939 год американцы все-таки купили четыре с половиной миллиона автомобилей — в разы больше, чем имелось тогда во всем СССР. За те же годы протяженность автомобильных дорог в США удвоилась и достигла более двух миллионов километров. Рождалась так называемая «автомобильная культура», повлиявшая на образ жизни американцев. Дейнека не обошел вниманием эту сторону американской реальности и даже написал очень симпатичный рассказ «Похождения старого автомобиля», из которого следует, что воображение художника совершенно поразили и восхитили роль и место новейшего средства передвижения в американской жизни. Его содержание и стиль выявляют в Дейнеке не только художника с большой фантазией, но и одаренного литератора с прекрасным чувством слова. Речь в нем от первого лица ведет сам автомобиль:

«Задолго до моего рождения многое говорило о том, что меня ждет блестящее начало самого модного автомобиля в самой передовой стране. Я рождался частями во многих штатах. Тысячи простых и квалифицированных рабочих отливали, тянули, прилаживали, штамповали мои части. Проверяя качество, упругость, выносливость моих ходовых частей, моего электрического хозяйства, конструкторы и художники вкупе работали над моим экстерьером, придавая ему самые динамичные, самые комфортабельные, самые обтекаемые формы. Уже тогда я вполне верил рекламе обо мне, нарисованной лучшими художниками. Итак, час, когда я зарядился доброй порцией первосортного масла, когда мотор на идеальной тишине дал жизнь всему моему организму и я сошел с конвейера, этот час был настолько необычен для всего завода! Я начинал собой новый миллион автомобилей и открывал серию новой модели. Я настолько был к этому готов, что всякие поздравления вокруг меня, щелканье фотоаппаратов, контракты на поставку таких, как я, оставляли меня более или менее равнодушным, хотя мое тщеславие, в котором я разобрался гораздо позже, приятно льстило моему самолюбию»[87].

Дейнека пишет от лица автомобиля, давая ему полное право на восхищение самим собой. «Вероятно, весь мой вид в полном ансамбле с моим хозяином, бизнесменом, что называется современным человеком, внушал восхищение. Мы еще лучшую пару составляли с его 22-летней дочерью — мисс Ирен. Мой водитель был тот крепкий парень, который не портил нам вида, а даже дополнял его добротной американской улыбкой и спортивностью боксера полутяжелого веса. — Дейнека и тут не преминул вспомнить о своем спортивном увлечении. — Я мало возил по деловым кварталам своего хозяина, вернее сказать, я был целиком в распоряжении его дочери. Мое появление на Пятой авеню было почти триумфом. Широкогрудый, цветом мужского летнего костюма, я принимал полную форму в движении. Мое тело эластично, слегка шурша покрышками, поглощало пространство. Я напоминал собой спортсмена, бегущего перед рядами восторженных зрителей. На меня с завистью, со скепсисом угрюмо смотрели справа и слева стоящие машины различных марок. „Эк его“, — пробасил старый Ройс, глядя на меня. На меня заглядывались франты, в глазах молоденьких красивых девушек появлялась завистливо-загадочная улыбка голливудских stars. На остановках толпа мальчишек разглядывала меня со всех сторон, заглядывая внутрь»[88].

До чего точно Дейнека почувствовал отношение к автомобилю как к фетишу! Записки сопровождаются живыми набросками машин, которые мы бы сейчас назвали старомодными. С необыкновенной точностью фиксирует художник черты кабриолета «мерседес-бенц» или гоночных болидов. «Я любил не улицы, — откровенничает его железный герой, — только широта автострад давала мне возможность развивать бешеные скорости, переходящие легко за сто, когда мой ход становился таким плавным, что терялось ощущение земли. Но боже мой, с каким презрением я мельком озирал все придорожные кладбища людей и автомобилей, бесконечные стандартные лачуги своих прадедушек и прабабушек фордиков», — прозорливо подмечает художник психологию новенького автомобильчика.

В Америке еще не было политкорректности, в обществе доминировала расовая сегрегация, поэтому с позиций сегодняшнего времени некоторые названия картин Дейнеки назвали бы расистскими. Например, «Негритянский бурлеск» или «Юноша-негр» — очень красивые вещи, но в наши дни их бы наверняка переименовали. В письмах Дейнека также обращает внимание на чернокожих американцев, которых до этого почти не видел: «Негров здесь много, им многим приходится, по-видимому, нелегко. Прекрасные люди, много души. Они поют такие грустные песни, в молельнях приходят в экстаз, по-особенному бешено и ритмично танцуют, а главное — они рабочие», — пишет Дейнека в очередном письме Серафиме[89]. В СССР того (да и более позднего) времени афроамериканцам было принято сочувствовать — достаточно вспомнить фильм «Цирк», где Любовь Орлова прославилась в роли американской артистки цирка, родившей черного ребенка.

Сегрегация в США носила в то время не только расовые признаки, но и половые. В письме Серафиме художник пишет, что «живет в Филадельфии в доме Атлетического клуба, куда женщин не пускают». Эстрадное представление под названием «бурлеск» тоже не существует больше в США, разве что для любителей старомодных шоу на Ютьюбе. Вообще, многие наблюдения и умозаключения Дейнеки об Америке отличаются от заметок и выводов его кумира Маяковского. Впрочем, в отношении к афроамериканцам Дейнека вполне солидарен с поэтом, писавшим, что любой американец, называющий себя белым, «даже еврея считает чернокожим, негру не подает руки; увидев негра с белой женщиной, негра револьвером гонит домой; сам безнаказанно насилует негритянских девочек, а негра, приблизившегося к белой женщине, судит судом Линча, т. е. обрывает ему руки, ноги и живого жарит на костре. Обычай почище нашего дела о сожжении в деревне Листвяны цыган-конокрадов»[90].

Дейнека посещал музыкальные представления и много рисовал как черных, так и белых танцовщиц, певцов, артистов. Его американские рисунки и наброски, запечатлевшие музыкальные шоу, полны кричащего эротизма. Позы, движения, детали одежды, а точнее ее отсутствие на танцовщицах, передает умение Дейнеки пройти по тонкой линии и передать сексуальность без пошлости. Умелой рукой, изящным абрисом рисует Дейнека двигающиеся женские фигуры, которые из-за своей выразительности навсегда остаются в памяти. Дейнека не мог обойти вниманием и американский стриптиз. Самая выразительная и запоминающаяся картина из американской серии — это, конечно же, «Эстрадный танец. США. Бурлеск», где силуэты танцующих женщин, тела которых едва прикрыты тонкими ниточками лифчиков и трусиков с хвостами, представлены как призывные знаки-символы. У центральной подбоченившейся танцовщицы с широкими бедрами лицо искажено полуулыбкой-гримасой, которая явно видится Дейнеке фальшивой. Вместе с тем вся трехфигурная композиция могла бы вполне стать основой для скульптурной группы, по своей пластике изощренной и причудливой.

Образы американок, созданные Дейнекой, всегда вспоминаются, когда смотришь американские фильмы 1930–1940-х годов с Ритой Хейворт и Авой Гарднер: мода, стиль, шляпки, ножки, чулочки, движения переданы художником неподражаемо характерно и похоже. Он всегда обращает внимание на стиль и моду начиная с 1920-х годов и потом, совершая поездки за границу, будь то в Америку, во Францию или в Австрию. Две карандашные зарисовки «Американки» и «Женщина у автомат-ресторана», хранящиеся ныне в Курской картинной галерее, не только композиционно филигранны, но и точно передают вытянутые фигуры американских женщин в одинаковых туфельках.

Серпантины американских хайвеев увлекали художника, но Америка вызывала некоторую настороженность. «Дейнеке доставляло удовольствие мчаться на быстрых машинах по великолепным автострадам США, поглощая в стремительном темпе огромное количество разнообразных впечатлений, единым взором панорамно охватывать большие пространства, видеть землю с разных точек зрения, в самых неожиданных проекциях и ракурсах, — так описывает американские впечатления художника Владимир Сысоев. — Вместе с тем его дорожные впечатления от местного ландшафта непроизвольно смешивались с возникавшими в сознании представлениями о человеческой жизни, текущей в совершенно незнакомых местах по совсем иным социальным законам, чем в его родном отечестве»[91]. Динамика и темп, линия и силуэт — главное, чем пользуется Дейнека, изображая американскую жизнь.

В день приезда в Филадельфию состоялся ланч в честь Александра Дейнеки и Осипа Бескина, на котором присутствовали директор Филадельфийского музея искусств Стоджел Стоукс, первый секретарь полпредства СССР Алексей Нейман, советник Борис Сквирский и первый посол США в Советском Союзе Уильям Буллит, что подчеркивает важность, с какой к экспедиции Дейнеки в США относились американские власти. Однако и советские дипломаты не остались в стороне от «культурного десанта», а умело им воспользовались, сопровождая выставку советского искусства. Рядом с Дейнекой постоянно присутствовал полпред (как тогда называли посла) Александр Антонович Трояновский. Художник пишет, что еле уговорил посла не надевать на него фрак — сошлись на смокинге. В одном из писем Симе Дейнека приложил фотографию, где он был изображен рядом с послом и его супругой.

Все картины Дейнеки, выполненные художником во время поездки в США, удивительно точно передают тембр и струны этой страны, ее плюсы и минусы. В письме Лычевой Дейнека отмечает: «Здесь грязь больше бросается в глаза… Я могу простить грязную рубаху парню с какой-нибудь новостройки, но трудно это сделать по отношению к какой-либо буржуйке — квартира шикарная, всякие негры и пылесосы, хвастает тысячными серьгами какого-либо поддельного века, какой-либо королевы, а платье грязное»[92].

Подмечает Дейнека и спортивность американцев, в которую не верил Маяковский. Картина «Гимнастика на балконе», где изображена со спины крепкая женщина с поднятыми руками на фоне небоскреба, словно подтверждает фразу лучшего поэта нашей эпохи о том, что «спортом в Америке занимаются главным образом богатые бездельницы». Для современных США, где каждый считает своим долгом делать пробежки и ходить на фитнес, эта фраза выглядит абсурдно. «Гимнастика на балконе» стала символом американской подтянутости и спортивности, неотделимых от жизненного успеха. Эту работу Дейнека тоже выполняет с присущей ему экспрессией и мастерством.

5 января 1935 года он пишет Серафиме Лычевой из Филадельфии: «Приемы, расспросы, музеи, ленчи с художниками, дамами-патронессами… в автомобилях зарисовки… Выставки наши прекрасно сделаны, внимательно подобраны. К сожалению, ряд художников не выставлены, и мы ничего не могли сделать, так как открылась она 15 декабря, а мы прибыли 22-го». В тот же день он выехал из Филадельфии в Нью-Йорк, откуда отправил Серафиме новое письмо: «Выставка закрылась и едет в Бостон, штат Массачузет и далее. Я ее больше вероятно не увижу»[93]. Он пишет, что отдыхает, только когда пишет и делает зарисовки. Надо сказать, что традиция непременного общения деятелей искусства, музыкантов и художников со спонсорами остается неизменной по сию пору. Более того — из-за океана она перебралась к нам. Интересно, как бы воспринял это Дейнека? Впрочем, ему, как и другим советским художникам, приходилось общаться с высокими партийными начальниками, что едва ли было более приятно.

3 февраля из Нью-Йорка Дейнека писал Лычевой: «Вчера отбыл в Европу Осип Мартынович (Бескин. — П. Ч.)… Я не особенно грущу. <…> Дел уйма — рисую, осмотрел ряд музеев основных, а их тут десятки. Пробежал ряд галерей, где персональные выставки художников разных стран, — тут и французы, и итальянцы, испанцы, мексиканцы и китайцы, и художники смешанных кровей, как например художник Ногуши[94] — красивый парень, помесь японца с англичанкой. Словом, в неделю до 17 выставок открывается. Тут и белых до черта, и сынки Шаляпина, и Фокин, и ряд художников грустно болтаются без дела. <…> Дельцов до черта, ни черта ничего не производят, но что-либо перепродают, гадость… А оттепель пахнет совсем по-московски, ведь небеса везде одни, и снег тает на улице одинаково… Я 7-го буду в Филадельфии опять, так как 11-го открывается моя выставка, а пока делаю маленькие деньги (американцы говорят, что они делают деньги тем-то и тем-то), я делаю рисунками. <…> Видел ряд художников, есть талантливые ребята, много боевых»[95].

7 февраля он вернулся в Филадельфию, где остановился в доме Александра Портнова на Локуст-стрит. 11 февраля в галерее «Art Alliance» в этом городе открылась выставка акварелей Дейнеки, где он показал 45 работ на темы российской и американской жизни. В этот же день редакция журнала «Азия» отправила художнику письмо о том, что его автобиография получена, и просила сообщить дополнительные сведения о себе.

Вроде бы всё развивается хорошо, Дейнеке некогда скучать, но 14 февраля его охватывает ностальгия по Крыму и он пишет Лычевой из Филадельфии: «Я уже искренне сознаюсь, что начинаю мечтать об отдыхе, где-нибудь в московской деревне или в Крыму. Работать приходится ого-го как! Не писал так долго — готовил выставку. Это и здесь довольно сложно, а потом на выставку приезжал Трояновский… выставочный вернисаж прошел здорово. Два с половиной часа простоял и жал руку высоко- и средне поставленным леди и джентльменам, довольно утомительно, а потом ужин, тоже стоя с тарелкой… расспросы… Довольно тяжело. А потом, я эти офисы вообще не люблю. Отдыхаю, когда пишу этюды, скетчи. Брожу по музеям. <…> Эту неделю до 20-го я отдыхаю в Филадельфии. Потом еду в один спортивный городок — маленькая американская командировка — зарисовки для одного шикарного журнала». Далее он пишет, что билеты на пароход заказаны на 13 марта: «Наша советская выставка открывается в Балтиморе, но я там не буду, а потом поедем по штатам путешествовать. Ведем разговоры о выставке американцев в Москве»[96].

20 февраля 1935 года по приглашению журнала «Vanity Fair» Дейнека посещает Лейк-Плэсид — в будущем столицу зимних Олимпийских игр. «Ярмарка тщеславия» — так называется богатый журнал, который оплачивает поездку Дейнеки, для которого он рисует, по его собственным словам, «красивых спортсменов и каракатиц». Этот американский журнал существует и по сию пору и пользуется большой популярностью. Невероятно представить себе, что в 1935 году его обложку украшала картина Александра Дейнеки. Летящая с трамплина лыжница — еще одна картина художника, прославлявшего тему полета, — достигла заокеанской дали и передала американцам вдохновенный энтузиазм советского художника-новатора.

Бурлящая вокруг него светская жизнь не отвлекает Дейнеку от работы, как не отвлекали на протяжении всей жизни ни критика, ни успех. Он пишет Лычевой, что «написал большой холст» и намерен показать его на своей персональной выставке в Филадельфии, которая откроется 11 февраля. «Написал портрет одной старой мадам», — сообщает он в другом письме. Американские порядки вызывают удивление Дейнеки: во время поездки в поезде билет следует заткнуть за ленту шляпы, чтобы кондуктор не отвлекал пассажира при проверке. «Какая прелесть эти бумажные стаканы — нет дурацкой кружки с цепью», — мысленно он сверяется с порядками в СССР. И удивляется, что «есть бюро убийц — цена человека от 80 до 150 долларов — по здешним ценам довольно дешево. А сам убийца получает электрический стул — во сколько же он ценит свою жизнь!»[97].

Как и Ильфа и Петрова в их «Одноэтажной Америке», Дейнеку глубоко поражает существование электрического стула как средства приведения в исполнение смертного приговора. Многое в США вызывает удивление 35-летнего художника: эта страна оставит неизгладимый след в его душе, о чем он не особенно будет распространяться в сталинском СССР. Не зря каждый советский человек, побывавший в США, утверждал, что это «другая планета», с другими порядками и правилами поведения.

Как пишет Кристина Киаэр, выставка «„Советское искусство“ оказалась „разочаровывающим компромиссом“ для обеих сторон». В ней участвовало 50 картин, выполненных маслом, и 190 на бумаге. Американские организаторы хотели видеть на выставке работы Малевича, Татлина и Эля Лисицкого, в то время как в Советском Союзе уже восторжествовал соцреализм, и в 1934 году было бы наивно надеяться, что правительство позволит демонстрировать авангардные произведения как образцы советского искусства. На выставке были представлены в основном Дейнека, Вильямс и Нисский. Вместе с тем К. Киаэр отмечает, что эклектизм выставки обеспечил ей теплый прием американской общественности и прессы.

«Дорога на Маунт-Вернон» — в усадьбу первого президента США Джорджа Вашингтона — одна из самых лаконичных по технике и выбору изобразительных средств работ Дейнеки, сделанных во время поездки в Америку. Она необыкновенно выразительна и запоминается навсегда. Разделительная полоса заканчивается на линии горизонта, и только так можно понять, где небо отделяется от земли. Три машины устремлены в небо, а одна — обратно. Туристов часто возят посмотреть, где и как жил отец-основатель Соединенных Штатов, и Дейнека явно не стал исключением. Помню, когда я впервые ехал по этой дороге, меня поразило, насколько точно Дейнека уловил и передал состояние ленты пути, словно уходящей в небо, бескрайнее пространство и автомобили. Меня удивило, что Дейнека запечатлел дорогу, но не изобразил саму усадьбу и открывающийся с высокого берега настоящий волжский простор.

Видно, что художник с увлечением рисует Америку — динамичную, полную скорости, движения и темпа. Его захватывают несущиеся по хайвеям автомобили, необъятные дали, устремленные ввысь небоскребы. Американские дороги особенно увлекают художника. В письме Серафиме он выражает восхищение широкими, бесконечными серпантинами: для Советской России с ее «курскими ухабами», которые пытался украшать Дейнека в 1920-е годы, всё это выглядело в диковинку.

В воспоминаниях, опубликованных позднее, он отмечает, что в Америке важную роль играет профессия мойщиков окон небоскребов — «примерно, как у нас профессия полотера». «Это люди, которые промывают окна специальными приспособлениями», — рассказывает Дейнека своим соотечественникам, еще незнакомым с феноменом небоскребов. «Стекла, дающие много света, всегда безукоризненной чистоты», — вспоминает художник. По его словам, Америка достигла многого в области бытовых архитектурных удобств: «Бесшумные лифты, эскалаторы, хорошая вентиляция, постоянная воздушная атмосфера». Особо отмечает он новаторскую архитектуру Рокфеллер-центра в Нью-Йорке. «Комплекс состоит из трех сооружений, построенных по треугольнику, в середине которого разбит сад (теперь на этом месте знаменитый каток. — П. Ч.)», — пишет художник[98].

Но он видит и чувствует изъяны Америки — людское одиночество, социальные противоречия, индивидуализм. Одним из шедевров американской серии по праву считается картина «Скука», написанная в 1936 году. На холсте изображена бледная молодая дама, сидящая в кресле на фоне черного рояля. У нее обнажены плечи, скрещенными руками она прикрывает грудь. Синее легкое платье на бретельках напоминает комбинацию. Глаза полуприкрыты и обращены в никуда. Левая нога в изящной черной туфле на каблуке немного подвернута под себя; этот прием Дейнека часто использовал и раньше в своих образах никчемных женщин — нэпманш или подружек белогвардейцев. На переднем плане художник изображает скульптурный портрет — по-видимому, этой же самой дамы, где ее образ воплощен в явно приукрашенной манере. В. П. Сысоев писал впоследствии, что «за холеным ухоженным лицом его модели вы ощущаете глубокую пустоту, никчемность, которая не дает личной человеческой радости… Несмотря на видимую обеспеченность быта, несмотря на признаки общепринятой внешней красоты, какая это некрасивая жизнь, какое некрасивое человеческое лицо!»[99].

Тему американской скуки, ныне хорошо описанной русскими и советскими эмигрантами, Дейнека почувствовал и уловил очень точно. При всех прелестях Америки он отмечает и другое — то, что «рестораны, вокзалы, стадионы, бассейны, библиотеки голыми пустыми стенами наводят скуку». «Нам нужен цвет, нам нужна красота, сооружения, обращенные к нашему эстетическому чувству и разуму», — пишет художник[100]. Дейнека демонстрирует постоянное внимание к проблемам собственной страны, мысленно обращается к происходящему дома.

Дейнека готовился к написанию картины «Скука» и сделал рисунок цветными карандашами и акварелью гостиной дома Снайдера в Филадельфии. Мастер позволяет себе играть различными художественными приемами, чтобы подчеркнуть упадочность капиталистического общества. Как отмечает Кристина Киаэр, «рисуя портрет госпожи Снайдер, Дейнека сам на время превратился в художника-модерниста, пишущего на потребу нуворишам, даже если он и не работал на заказ»[101].

Посещение США было не только «открытием Америки» для Дейнеки, но и своеобразным открытием Америкой новой Советской России, о которой в США знали очень мало после Октябрьской революции и разрыва дипломатических отношений. Творчество Дейнеки в глазах американцев стало наглядным примером успехов СССР, что так усиленно пытались доказать советские власти. Как пишет И. Ненарокомова, «Дейнека, его творчество были живым доказательством того, что революция как раз вызвала к жизни новые культурные силы, такие как он, бодрые, жизнелюбивые, самобытные таланты»[102]. Как это часто бывает в периоды российско-американских «медовых месяцев», взаимный интерес часто подавляет здравый смысл, а увлечение заокеанской экзотикой кажется необъяснимым. Впрочем, для многих американских левых далекий и непонятный сталинский СССР казался примером для подражания в условиях Великой депрессии и позже.

3 марта Дейнека снова приехал в Вашингтон, где встретился с советским послом Александром Трояновским. В связи с этим главная газета американской столицы «Washington Post» написала: «Полномочный представитель Союза Советских Социалистических Республик и мадам Трояновская завтра поедут в Балтимор, где вечером посол скажет речь на открытии Выставки советского искусства в Балтиморском музее искусств. Их будут сопровождать первый секретарь посольства мистер А. И. Нейман и один из художников, представленных на выставке, мистер Александр Дейнека. Выставка включает в себя около 50 живописных и 200 графических работ. Она уже была показана в Филадельфии и Ворчестере и откроется в Нью-Йорке в мае этого года. Картины пробудут в Балтиморском музее в течение месяца. Полпред и мадам Трояновская устроят в полпредстве обед в честь Александра Дейнеки». 4 марта с полпредом Трояновским и его супругой Дейнека, как и планировалось, присутствовал на открытии, где снова были раздражавшие его длинные речи, улыбки и стояния с бокалом. Раздражавшие в том числе и потому, что по-английски он выучил всего несколько фраз и смысл речей оставался для него непонятен, хотя Трояновский с женой пытались пересказать ему краткую суть.

Во время пребывания в США Дейнека неутомимо работал, будто боялся что-то упустить. Выполненная маслом на холсте картина «Самолеты над Нью-Йорком» — разноцветные великолепные гидропланы парят над водой на фоне городской линии из небоскребов. Любимая игра художника с масштабами и силуэтами неповторимо запечатлела дух острова Манхэттен. Дейнека делает примерно три картины на холсте, где изображает серый туман, окутывающий гигантские сооружения и пространства, где башни небоскребов кажутся одинокими зубами в пустом рту.

13 марта 1935 года Дейнека покидает Нью-Йорк и отправляется во Францию. Но Америка следует за ним — уже в июне сотрудник полпредства СССР Алексей Нейман сообщает из Вашингтона, что три рисунка с выставки в «Студио-хаус» приобрела миссис Элис Лонгворт, дочь бывшего президента США Теодора Рузвельта. Среди тех работ, что проданы, — «Дорога на Маунт-Вернон». Дипломат также сообщает, что вынужден был продать госпоже Лонгворт тот рисунок, который Дейнека подарил ему, а именно «Дорога в Вирджинии». «Поскольку она очень хотела его иметь, я сообщил галерее, что этот рисунок свободен, и оставил себе взамен него крымский натюрморт, значащийся под номером 17», — сообщает дипломат[103]. Интересно, что Нейман спрашивает Дейнеку, как распорядиться вырученными от продажи 150 долларами. 9 августа Банк внешней торговли СССР уведомляет художника о необходимости получить международный перевод от отправителя из США на сумму 149 долларов и 50 центов — следует понимать, что по тем временам это была немалая сумма. Правда, потратить ее в Советском Союзе, где оборот иностранной валюты был строго запрещен, было проблематично. Правда, еще существовали знаменитые магазины сети «Торгсин», описанные тем же Булгаковым, где торговля велась за золото и валюту, но очень скоро (в 1936 году) последний из них был закрыт.

В ноябре Дейнека дает согласие на продажу на Выставке советского искусства в США одного из своих эскизов к оформлению дома Наркомзема, «изображающего телегу с двумя лошадьми и трактор трактористки» за 275 долларов. На первый взгляд вкусы американцев кажутся весьма оригинальными, но их главным образом привлекают самобытность Дейнеки и «советская экзотика». Во время путешествия по Америке Дейнека снова и снова мысленно возвращался к происходящему в родной стране и писал в очередном письме Серафиме, что до него доходит информация о происходящем в Москве, где «всё прорабатывают и чистят — так вероятно Антонов заседает и берет грехи решений на свою душу. Здесь (в Америке) художники между собой не ругаются, они просто не хотят друг друга знать — этакие индивиды», — не без зависти оценивает Дейнека американских коллег[104].

В своих путевых заметках об искусстве Америки и Италии Дейнека пишет, что в американской скульптуре и архитектуре очень чувствуется европейское влияние. Описывая знаменитый мемориал Линкольна работы скульптора Честера Дейла Френча, Дейнека пишет: «Памятник Линкольну в Вашингтоне — копия Парфенона, увеличенного вдвое, внутри которого на троне, на месте Зевса Громовержца, восседает великий демократ Линкольн»[105]. Эти наблюдения художника надолго сформируют отношение советских художников к американскому искусству, как искусству вторичному и эклектичному.

Американцев он без обиняков называет «людьми прямолинейными, деловыми» — именно поэтому они обычно делают точную копию того или иного европейского здания, «для размаха беря масштаб один к двум или два к трем». Несколько иначе, по его словам, обстояло дело с первыми европейскими небоскребами. «Здесь целиком опыт европейской архитектуры имитировать было невозможно, без того, чтобы не получились смешные вещи: скажем, небоскреб в сорок этажей внешне украшался декором, взятым напрокат со зданий в три-пять этажей», — отмечает Дейнека[106].

Не проходит Дейнека в Америке и мимо своих коллег-монументалистов, «муралистов», как их тогда называли в Америке и теперь называют в России. Первым он, конечно, упоминает работавшего в США мексиканца Хосе Клементе Ороско (1883–1949), работы которого он видит в Школе социальных исследований в Нью-Йорке, — одного из главных новаторов в монументальной живописи ХХ века. Говоря о росписях Ороско, Дейнека отмечает, что «в них мы сталкиваемся с социальной тематикой, идейно близкой нам и диаметрально противоположной всякой символической стилистике, беспредметничеству, которого очень много в монументальном искусстве Америки»[107].

Упоминает Дейнека и главного американского монументалиста Томаса Харта Бентона (1889–1975), который в современной Америке был открыт заново в 2010-х годах. Эпическая фреска Бентона «Америка сегодня» в 2012 году стала частью постоянной экспозиции Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Бентон написал эту фреску для Нью-Йоркской школы социальных исследований, где ранее побывал Дейнека. В этой масштабной работе Бентон показал широкую панораму американской жизни 1920-х годов. Дейнека отмечает, что в росписях Бентона «всё отчаянно движется и горланит — стена его не организует, наоборот, с ней он расправляется по-свойски»[108]. По его словам, Бентона не смущает, что «изображение не вместилось на одной стене и перешло на другую, пренебрегая законами архитектоники». Бентон, как пишет о нем советский художник, «группирует сцены клеймами в разных масштабах на плоскости». «У него не существует вертикалей и горизонталей, кривые, неправильные формы границы изображения вне ритмической логики — они изобразительно функциональны. Завихренной композицией он родственен барокко. Утрамбовывая сюжетику стен, он делает это как человек, спешащий много рассказать, но опаздывающий к поезду»[109]. Дейнека снова непередаваемым образом улавливает стиль и темп американской жизни, воплощенный в монументальной живописи Бентона.

Об этой перекличке двух художников я вспомнил в середине 1990-х годов, когда работал в посольстве США в Москве. Мой первый американский начальник живо интересовался искусством 1930-х годов. И я отвел его на станцию метро «Маяковская», где он прежде не бывал. Восторгу его не было предела, и он потом часто вспоминал это место, но никак не мог выговорить имя художника. Однако эта стилевая общность СССР и далекой страны за океаном не могла не поразить ни меня, ни моего американского приятеля.

Чего, конечно, не было в сталинском СССР — так это вездесущих реклам, с которыми мы сталкиваемся повсюду в современной России. Дейнека пишет о своем впечатлении от американских городов, отмечая, что «совсем другой тон современному городу дают огромные плакаты, заменившие фреску афишей»[110]. Эти яркие вкрапления в американский пейзаж не проходят мимо тонкого рисовальщика, увлеченного цветовыми явлениями, как рукотворными, так и природными.

Пребывание в Париже и Риме по возвращении из Америки было коротким, но тем не менее позволило Дейнеке выполнить несколько чудесных живописных произведений, таких как «Парижанка» или «Женщина в красной шляпке». Эти два произведения навсегда сделали Дейнеку художником мирового класса, они повторяются и воспроизводятся на обложках многих книг и журналов, когда речь заходит о Париже 1930-х годов — настолько точно в них передан дух времени и города.

21 марта Дейнека прибыл на трансатлантическом лайнере в порт Шербур и 28 марта зарегистрировался в Генеральном консульстве СССР в Париже. За время пребывания в Париже он шесть раз посетил Лувр. В одной из парижских галерей была устроена его персональная выставка. Он встретился с жившими во Франции художниками Климентом Редько (своим приятелем по ВХУТЕМАСу, который в том же 1935 году вернется в Советскую Россию) и Михаилом Ларионовым. Нет никаких данных о том, что он встречался со своим бывшим наставником Юрием Анненковым.

8 апреля Дейнека получил визу на въезд в Италию и написал Серафиме Лычевой: «Париж мне не понравился, кривые улочки, маленькие лавчонки, дома старые-престарые — некоторые в этом находят прелесть. Я, ты знаешь, не очень! Но я Парижу всё прощаю за Лувр — это бьет с ног, — но парижане в нем не бывают, а парижские художники очень декоративные с кудрями, а у кого таковых не имеется, то с пышными кудрявыми бантами, делают пакостные копии для продажи. Я здесь устроил в одной галерее выставку этюдов и прочел доклад. Нашли его несколько легкомысленным по тому и обидным для себя, что я не в восторге от левых и вообще парижских „мастеров“ (а их „мастеров“ здесь 30 000). <…> Я очень много брожу по Парижу, вдоль Сены, площадями и бульварами. Делаю наброски. Смотрю, как живут сытые и голодные. Здесь так много плохо одетых, много, кто спит под мостами на газетах. <…> Париж живет прошлым. <…> Я хожу в кино, смотрю хронику. Весь мир. Строят, страдают, борются… Я немного смеюсь (над мультфильмами. — Прим. И. С. Ненарокомовой), а то действительно я стал хмурый, хотя все говорят, что я веселый, и спрашивают, все ли такие веселые в Союзе — я отвечаю, что я самый мрачный»[111].

9 апреля префектура полиции Парижа поставила в заграничном паспорте Дейнеки отметку об убытии в Италию. 12 апреля он пересек франко-итальянскую границу через город Модан в Савойе. 12–25 апреля жил в отеле «Hotel di Londra e cargill — Roma» (Via Collina, 23) недалеко от виллы Боргезе. 14 апреля в письме из Рима Лычевой описал путешествие из Парижа, занявшее ровно сутки, и первые римские впечатления: «Франция, деревня под черепицей, зеленые поля, маленькие деревца в листиках или цветах, волы боронят землю, очень сытые рослые лошади. В Италии большие волы. Утром рано Италия. Горы в тумане, высоко поселки, серо, мрачно, а потом к 10-ти утра — солнце, море с белыми барашками, дачи и цветы. Деревья белые, в цвету, сирень цветет. И всё как в кино на последнем сеансе — рвется пленка, темнота, это туннель — их здесь бесконечное множество. А потом клочок берега с рыбаками, море… К Риму спокойнее — поля, оросительные каналы, классические кроны пихт (спутал с пиниями, дает поправку в следующем письме. — Прим. И. С. Ненарокомовой), черные на фоне моря, старые дома, ангары, замечательные итальянские дороги, изящные итальянцы, очень декоративные, шикарные военные и полисмены. Рим. Какой город, черт подери! Это не Париж!.. <…> Я брожу по улицам и площадям, солнце светит, и так не хочется идти в музеи. Там мало света, картины от старости желтые, а мрамор почернел и осклизл. Надо писать фрески — они не темнеют и от времени такие нежные по цвету. <…> Ты у меня просто замечательная, даже про выставки пишешь, это просто по-товарищески замечательно… Многие здесь ходят в черном, дамы, и это очень красиво на фоне розовых домов и как-то строго. <…> Вечером масса света. Народ бродит по улицам. В Париже всё к 8 вечера закупоривается жалюзями, и бродят только чудаки, вроде меня. В Нью-Йорке, кроме Бродвея театрального… интересно бродить по пустынным улицам — видеть… как роскошно одетые куклы в витринах рекламно улыбаются ненужному им Дейнеке. <…> Об искусствах подробно напишу через тройку дней — верней первые впечатления от них. <…> Скажи, что-де шлю привет и низкий поклон Самоше, Мизину, Нисскому, Антонову, Вялову, Вильямсу, Пименову с их благоверными супругами»[112].

Из Рима он пишет свое знаменитое письмо Серафиме: «Ах, Симуха, какой это город — Roma! Иди в любом направлении, и ты наткнешься на десятки восхитительных вещей — какой-либо фонтанчик, улочка, площадь. Всюду столько старого мрамора, всяких богов, замечательная архитектура. Как много сделано совершенно замечательно, а какие лестницы старые удобные — идешь, как под горку, легко. На лестницах продают цветы. <…>

Я не пишу о Микеланджело и о других великих. <…> Рим строится. Есть интересная модерная архитектура. Очень суровая и традиционная. Замечателен по размаху и планировке стадион Муссолини. На фоне зеленых холмов белые мраморные фигуры — очень внушительно. Здесь пасха. Звонят колокола. Бродят гуртами монахи всяких орденов. <…> Итальянцы здорово ездят на велосипедах и чего только не возят на них. Очень веселый народ итальянские художники — спорят и групповщину разводят, как всюду.

Очень много по улицам плакатов. Есть хорошие со вкусом сделанные. По-видимому, на это дело обращено внимание. Я на тройку дней съезжу во Флоренцию. 2-го у меня встреча с художниками, а 3 мая сажусь на трэн — и даешь Берлин. Там буду два дня. Надо купить немного материалов. Жаль, что очень мало времени остается на работу, а тут так много, что стоило бы пописать»[113]. Удивительная свобода передвижения для художника из изолированного сталинского СССР! Как она отзовется в будущем на судьбе и карьере Дейнеки?

В Риме Дейнека успевает сделать поразительно много — это и «Итальянские мотивы», и «Рим. Площадь Испании». И дает строгую оценку современным ему итальянским художникам и итальянскому искусству: «Разбирая итальянскую скульптуру, отмечаешь ее эклектический характер, хотя она неплохо вяжется с окружающим пейзажем. Скульптура и станковая, и монументальная, как правило, делается из благородных материалов — мрамора, бронзы. Вкладывая в свои композиции каноны прошлых мастеров, „измы“ французов, демагогически перерабатывая пластические решения современных советских мастеров, скульпторы не добиваются убедительности, фальшивят. Символы гражданских добродетелей во фресках Фуни расплывчаты как по замыслу, так и по композиционной форме. Лишены жизненной конкретности мрачные витражи Сирони, построенные на искусственном пафосе монументальной, помпезной мистики. Тоци, Кирико, Кампильи — в современном искусстве Италии пройденный этап заигрывания фашизма с леваками. Надо помнить, что монументальное искусство Италии целиком унифицировано фашизмом вплоть до росписей церквей и что радость труда живописца подменена суровой дисциплиной военной диктатуры. Искусство, находящееся в подобных условиях, не имеет шансов достичь подлинных высот художественного творчества, точно так же как и искусство Америки, живущее в основном на отчисление рекламы и субсидии богатых представителей верхов»[114].

Свои впечатления от заграничного турне Дейнека подытожил позже: «Во время поездки в США, Францию и Италию в 1935 году меня поразило огромное количество туристских плакатов, где за ваши деньги где-то вдали от Родины обещали вам покой и удовольствие и, как в плафонах XVIII века, на плакатах всё летело, спешило, призрачно улыбалось, не было образа, на котором можно было бы остановить взор. Вместо этого перед вами мелькали какие-то знаки, эмблемы, орнаменты цифр, улыбающиеся завитые девушки, и не было покоя метущейся душе человека двадцатого столетия, не было образа, но был призрачный маршрут к нему»[115]. Он всё время сетует на то, что новые технические и косметические достижения лишают художника реального представления об образе. И демонстрирует весьма недурное знание женской психологии: «Узбечка тщательно подбирает себе платье, чтобы не быть похожей на сестру, американка одевается точно так же как ее взрослая дочь, пряча возраст под косметикой, — это лишает художника реального представления об образе»[116].

Америка навсегда вошла в сознание Дейнеки и открылась советским людям благодаря его картинам во времена, когда не было ни телевидения, ни интернета, ни даже журнала «Америка». Художник со всей полнотой освоил данную ему возможность оказаться за океаном и создал широкое полотно американской жизни. Искусствовед Андрей Ковалев даже задавался вопросом: «Как могло получиться так, что в атмосфере всеобщей слежки и доносительства советский человек за границей смог вступить в столь близкий контакт с „буржуазными элементами“?»[117] Но понять это можно: для создания привлекательного образа СССР за рубежом туда нередко посылали не кондовых партаппаратчиков, а талантливых и обаятельных представителей интеллигенции, пускай и не слишком «правоверных». Можно вспомнить, что незадолго до этого, в 1930–1932 годах, в США долго жил и работал выдающийся (и тоже нередко критикуемый за формализм) кинорежиссер Сергей Эйзенштейн, а из Франции буквально не вылезал знакомый со всей ее культурной элитой писатель Илья Эренбург. В этом смысле Дейнека, «элегантный и обходительный джентльмен», оказался очень нужным для власти, которая тратила огромные усилия для привлечения сердец западных интеллектуалов и поощрения мифа о светлой жизни Страны Советов и социализме с человеческим лицом.

В карьере художника и его возможностях путешествовать за границу сыграло свою роль и то, что Дейнека находился в близких отношениях с Серафимой Лычевой — дочерью высокопоставленного советского чиновника. Его переписка с Лычевой — словно ежедневные докладные записки о происходящем во время заокеанского путешествия. В Европе художник продолжает докладывать оставшейся в СССР Серафиме о своих впечатлениях о Риме и Париже. «Итальянские письма Дейнеки — длинные, подробные», — пишет Ирина Ненарокомова. Нельзя исключать, что письма эти также прочитывались и в спецслужбах. Эта многостраничная переписка стала уникальным памятником эпистолярного жанра и сохранила для потомков не только бытовую повседневность пребывания художника за рубежом, но и ценные сведения о его натуре, характере и привычках.

Кристина Киаэр пишет: «Письма Дейнеки, равно как и другие документы, связанные с его американским турне, свидетельствуют, что художник прибыл в США с уверенностью, что он осуществляет крайне важную миссию, представляя здесь новое величайшее явление — искусство и культуру социализма, и должен судить об американской культуре, исходя из своих критериев. Судя по всему, художнику было не важно, что он не говорит ни слова по-английски, да и за границей оказался впервые»[118].

Американские впечатления, несомненно, сильно повлияли на Дейнеку, заставив невольно сравнивать порядки в Советском Союзе с американскими. Как отмечает Кристина Киаэр, «уехал он, всё так же ощущая превосходство своей страны и ее искусства», но за время путешествия эти ощушения вполне могли измениться. Николай Фешин, перебравшийся в Америку, или друг Дейнеки по ОСТу Юрий Анненков, облюбовавший Францию и работавший там вполне успешно, могли бы стать для художника образцом для подражания, но не стали. В отличие от них Дейнека был не только истинно русским, но и истинно советским человеком, чей талант мог расцветать и утверждаться только в Советской России, где уже торжествовал социалистический реализм.

В 1935 году на собрании МОССХа после возвращения из США Дейнека хвалил искусство «нашей новой страны, наших новых людей», противопоставляя его «упадочному» западному искусству: «Когда я был и во Франции, и в Нью-Йорке, то я говорил, что наши художники ездят по стране, летают, пишут авиационную тематику… Это было для них просто удивлением, потому что ни один художник вне наших границ этими вопросами не занимается. Они всё еще продолжают писать натюрморты и портреты буржуазных дам. В этом отношении мы — пионеры, и в этом отношении у нас будут учиться»[119].

Дейнека не лукавил в угоду политической обстановке: он вполне искренне считал, что усвоенный им «самый передовой» стиль имеет большое будущее и что его ждут новые заказы и свершения. Тем не менее американский опыт обогатил Дейнеку, придал ему новые знания об устройстве мира, сделал его художником более стереоскопическим, отточил взгляд и метод. Впереди у него были лучшие годы и лучшие работы, которые обеспечат ему заметное место в искусстве ХХ века.

Москва в это время жила бедновато, и Дейнека вроде бы не придавал этому большого значения, но не устоял перед потребительской культурой Соединенных Штатов. Из Америки он привез много модных вещей, часть которых раздарил знакомым, включая своего шофера Владимира Алексеевича Галайко. По воспоминаниям супруги водителя Натальи, Дейнека отдал им шляпы и белые остроносые ботинки, которые в 1930-е годы привез из Америки. Она признавалась, что многие вещи выбросила, потому что не думала, что «будет такое почтение к Дейнеке». Кое-какие шляпы они с мужем сохранили, хотя и отвезли в деревню. Племянники Володи их носили, горделиво приговаривая: «О, это шляпы Дейнеки, он привез их с Америки!» У нас шляп такой формы не было, вспоминала Наталья и рассказывала, что кожаное американское пальто она переделала в водительскую куртку для мужа. «От него остался только хлястик и кусочки», — признавалась она. «У нас еще и его дубленка на балконе лежит!» — говорил Владимир Алексеевич и отмечал: «Одеваться хорошо он любил и умел и вкус у него к одежде был, а главное все шло ему: кажется, не пойдет, а ему шло. Умел себя преподнести — это однозначно!»[120]

В архиве Третьяковской галереи сохранился отчет Дейнеки по командировке в США на выставку с 10 декабря 1934 года по 12 февраля 1935 года. На пожелтевшем листочке написано, что командировка проходила через Германию пароходом в Америку, а потом пароходом во Францию. Суточные составляли из расчета 170 американских долларов в месяц. Всего на переезды было истрачено 296 долларов 73 цента. Железнодорожные билеты Нью-Йорк — Вашингтон стоили 8 долларов 50 центов, обратно — столько же. Нью-Йорк — Филадельфия — 4 доллара 25 центов. Нью-Йорк — Вашингтон — снова 8 долларов 50 центов, Вашингтон — Нью-Йорк и выезд на автомобиле в Балтимору — 8 долларов 50 центов. Итого: 42 доллара 50 центов. Визы Германии и США, включая телеграфные запросы и консульскую регистрацию в Нью-Йорке, визы Франции и телеграфные запросы, а также польская и немецкая виза в общей сложности также стоили 42 доллара 50 центов[121].

35-летнему Дейнеке выпала уникальная для советского человека того времени возможность увидеть Америку, и он полностью ей воспользовался, исполнив и воплотив в произведениях искусства, в том числе и в станковой живописи, образ Соединенных Штатов. Мы смотрим на Америку 1930-х глазами Дейнеки, который передал черты заокеанской жизни с непревзойденным мастерством художника, обладающего безупречно точным видением. Небоскребы, пароходы, автомобили, танцующие и занимающиеся спортом женщины — все подмечены и запечатлены острым взглядом талантливого мастера. Человек, прилетающий ныне из России в Америку, не может не восхититься чутьем Дейнеки, его пониманием особенностей характера американской нации. Он чувствует инаковость Америки, ее образа жизни, к которому европейцу привыкнуть трудно, — ведь только оказавшись в Америке, русский может почувствовать себя европейцем.

Глава восьмая

Мозаика станции «Маяковская»

Сверкающие сталью своды станции метро «Маяковская» впечатляют каждого, кто ступает по ее платформе. И хотя оформление перронного зала давно стало неотъемлемой принадлежностью будней московского подземного транспорта, оно вовлекает нас в атмосферу нестареющей новизны. Стройный ряд колонн мелькает в суматошном ритме движения, и вечно спешащие пассажиры редко останавливаются, чтобы полюбоваться уникальным декором. Зато туристы не жалеют времени, часами созерцая московское чудо — сияющие небесной лазурью мозаики плафонов. Созданные в 1938 году по рисункам Александра Дейнеки, они изображают советское небо и по праву считаются одной из главных достопримечательностей гигантской сети метрополитена.

«Пока мы мчимся осматривать их Версали, иностранцы замирают в зале нашей „Маяковки“, любуясь легкими, покрытыми волнистой нержавеющей сталью колоннами и задирая голову вверх и улетая в лазоревое небо, населенное планерами и самолетами (мозаики Александра Дейнеки, украшающие купола сводов станции, — признанный образец монументально-декоративного стиля), — писала газета „Московские новости“ в 2003 году, когда пыталась бить тревогу из-за плачевного состояния станции метро „Маяковская“. — Как нам не потерять один из самых ярких архитектурных памятников подземной Москвы? Никакой косметический ремонт не спасет положения. Нездоровье станции становится год от года всё более явным».

Открытие в 1935 году станций первой очереди Московского метрополитена сопровождалось восторженными комментариями прессы и повлекло массовый заказ на поэтическую и литературную продукцию, посвященную триумфу советского Метростроя. «Маяковская», хотя и была станцией второй очереди, тоже дала мощный импульс к сочинительству. Одним из посвященных ей творений стала поэма Семена Кирсанова, опубликованная в сентябре 1938 года в «Комсомольской правде». Автор ассоциировал подземное сооружение с живой поэзией «самого выдающегося поэта эпохи».

На новом

радиусе

у рельс метро

я снова

радуюсь:

здесь так светло!

Я будто

еду

путем сквозным

в стихи

к поэту,

на встречу с ним!

<…>

Тут,

в сводах каменных,

лучами в тьму

подземный

памятник

стоит — ему!

Не склеп,

не статуя,

не истукан,

а слава

статная

его стихам!

Когда речь заходит о московском метро, трудно представить себе иное сооружение, которому придавалось бы столько значения и места в советской пропаганде. Действительно, его можно считать подлинным феноменом, если сравнивать с метрополитенами многих других городов на Западе и Востоке, выполняющими сугубо прагматическую транспортную функцию. Даже его гордое название — «метрополис» в сравнении с английским subway или tube — указывает на высокий культурный статус. В то же время метро, особенно его центральные станции, остается памятником советской идеологии и элементом большого сталинского стиля. В 1930-е годы метро считалось важнейшим проектом, даже в годы войны продолжалось его строительство — создание и оформление новых станций, к чему привлекались лучшие архитекторы, скульпторы и строители.

В Лондоне и Нью-Йорке подземный транспорт существовал с XIX века. Вопрос о сооружении отечественного метрополитена поднимался еще в 1901 году Обществом Рязанско-Уральской железной дороги. В 1900–1910 годах выдвигался ряд проектов, по одному из которых линия метро проходила через Москворецкий мост и завершалась в гигантском здании центрального вокзала на Красной площади. Однако ни один дореволюционный проект осуществлен не был. В 1924 году Управление московских дорог и трамвайной сети создало специальный подотдел по подготовке проекта Московского метрополитена. Желание нанести «ответный удар» достижениям зарубежных стран подхлестнуло назревшую необходимость разгрузки сложных транспортных узлов Москвы с хитросплетениями трамвайных линий. Постановлением пленума ЦК ВКП(б) было решено начать строительство с 1933 года.

К 1932 году с участием приглашенных иностранцев был подготовлен первый рабочий проект. Весной приступили к грунтовым работам. Более 500 предприятий начали производить необходимую технику. Под лозунгом «Даешь метро!» молодежь съезжалась в столицу со всех концов страны. Шахтеры Донбасса, днепростроевцы — все строили Метрополитен имени Лазаря Кагановича. Метрострой должен был доказать преимущество СССР в идеологическом состязании с Западом. Уже весной 1935 года прошли испытания первой трассы метро — в это время билеты-пропуска на разовую поездку считались наградой за особые заслуги перед Родиной.

Для пассажирского пользования линия, состоявшая из тринадцати станций, открылась 15 мая 1935 года. В день открытия на рельсы вышел вагон, за образец которого были взяты американские чертежи. Желто-коричневой окраски, он освещался светильниками-бра, а сиденья были набиты конским волосом. За всю историю метро среди многих моделей под землей ездили и трофейные германские вагоны, а на табличку «Мытищинский вагоностроительный завод» на стенках вагонов вы наверняка обращали внимание — этот завод был основан еще Саввой Ивановичем Мамонтовым. Скорость первых поездов не превышала 50 километров в час и казалась пассажирам феноменальной.

«Когда я прохожу мимо наружных станций метро или спускаюсь вниз, чтобы проехать тоннелями, мне иногда кажется, что метро существует так же давно, как и город, что оно органически присуще ему, как артерии телу человека. Как разителен контраст между спокойной, четкой работой метрополитена и бешеными, напряженными темпами „Метростроя“!» — писал художник Борис Зенкевич в журнале «Искусство» в 1935 году[122]. Ему вторил Дмитрий Моор: «Почему под землей люди становятся более культурными, почему обслуживающие кадры — это люди другой не надземной породы? Вспомнишь трамвай, вспомнишь такси, и хочется ехать на метро»[123]. Художники будто в один голос призывают решительнее вводить в постройку нового метро живопись и скульптуру. «Насыщение архитектуры метро большим количеством изображений, начиная от простого орнамента и кончая сложными сочетаниями фрески со скульптурой (круглой и барельефной), даст возможность нащупать новые формы архитектурного стиля», — пишет бывший коллега Дейнеки по ОСТу Андрей Гончаров, который отмечает, что «в существующей сейчас архитектуре метро скульптура и живопись введены очень робко»[124]. Однако заказ на оформление «Маяковской» получил именно Дейнека, которого архитектору Алексею Душкину посоветовал Владимир Фролов, знаменитый и потомственный питерский мастер мозаики, о котором мы еще расскажем.

Первоначально по Генеральному плану 1935 года эта станция должна была называться «Триумфальная площадь» из-за ее расположения под Садовой-Триумфальной. Однако в 1936 году площадь переименовали в площадь Маяковского, а станцию решили назвать в лаконичном духе самого поэта — «Маяковская». В Долгопрудном на заводе «Дирижаблестрой» для отделки станции были изготовлены ленты из нержавеющей стали.

Дейнека получил заказ на оформление станции в конце 1937 года и приступил к работе над эскизами к мозаичным плафонам зимой 1938-го. Он был несказанно рад возможности работать в метро — тем более что станция называлась именем его любимого поэта, с которым он был душевно и эмоционально связан. Дейнека взялся за работу с энтузиазмом, свойственным тем годам, — хотя не мог не знать, что в стране свирепствует Большой террор, что арестованы и расстреляны многие руководители партии, красные командиры, представители интеллигенции, в том числе и его давние знакомые. Конечно, подлинных масштабов репрессий тогда никто не знал, многие лояльные власти люди верили, что попавшие под их каток в самом деле виновны — «дыма без огня не бывает», — да и страх не давал обсуждать происходящее даже на собственной кухне. Во всяком случае, Дейнека ни устно, ни письменно не упоминал о репрессированных, хотя не мог не думать о них. От этих тяжких мыслей он, как обычно, лечился работой — тем более что работы у него в эти месяцы стало еще больше.

До открытия станции метро «Маяковская» оставалось шесть месяцев, и работа, по воспоминаниям художника, шла в таком же стремительном темпе, что и строительство подземного зала. «Понятна была моя радость, когда мне предложено было исполнить в мозаике плафоны для московского метро», — писал Дейнека в своих воспоминаниях[125]. Его увлекала идея работы в технике мозаики и идея создания плафонов.

Вместе с архитектором Алексеем Душкиным и рабочими Дейнека спускался на глубину 40 метров, где из стальной арматуры уже проступали очертания будущей станции, потолки средней части которой следовало украсить мозаиками. В шахте стоял жуткий грохот от проходки, но черты станции уже угадывались. Подземная вода поливала одежду. На глазок следовало рассчитывать отходы, масштабы, определять цвет и пространственный характер мозаик. Душкин, который в это время работал над созданием станции метро «Кропоткинская» («Дворец Советов»), принял решение понизить на несколько метров уровень главного свода и предложил применить конструкцию из особых сортов стали, позволявшую сохранить ширину центрального зала.

Всего мозаик было тридцать пять. Плафонов для них еще не было — на их месте пока находились пустые проемы. Дейнеке предстояло просчитать и определить масштаб и яркость мозаик. По замыслу создателей в плафонах должны были отобразиться одни сутки из жизни страны, поэтому цикл получил название «Сутки Страны Советов» (иногда его еще называют «Сутки советского неба»). Когда в наши дни рассматриваешь плафоны на станции метро «Маяковская», задрав голову ввысь, название серии мозаик несколько удивляет, поскольку на них очень много летчиков, парашютистов, самолетов. Чаще всего репродуцируется мозаика «Прыгун с трамплина»: лыжник, изображенный в полете снизу, до сих пор выглядит весьма оригинально.

Есть и комбайнерша за своим штурвалом, также изображенная в ракурсе снизу и словно летящая в облаках. Это, пожалуй, самый знаменитый плафон на станции. Комбайнерша, похожая на знаменитую в те годы ударницу Пашу Ангелину, гордо противостоит ветру, ее голова покрыта красным платком с узлом сзади, как это носили в 1930-е годы комсомолки. Вокруг бескрайние поля пшеницы; красный флаг за ее спиной означает, что короб комбайна полон свежеобмолоченного зерна[126]. Образ комбайнерши — не что иное, как признание торжества коллективизации в Советском Союзе, преимущества колхозного строя — очередной миф, воспеваемый Дейнекой вполне в духе времени. К 1938 году процесс коллективизации уже завершен. Паша Ангелина на тракторе — свидетельство новой роли советской женщины и новых возможностей, которые перед ней раскрываются. Впрочем, «Комбайнерша» — скорее, исключение, хотя она и парит в воздухе. В целом мозаики «Маяковской» создают впечатление, что вся жизнь Страны Советов подчинена воздухоплаванию. Практически на каждой второй мозаике изображены самолеты или парашютисты.

По замыслу создателей станции первый плафон был основным и в то время располагался на потолке в начале зала. Тогда еще не было второго выхода, а бюст Маяковского в торце станции был установлен только в 1957 году по проекту скульптора Александра Кибальникова (сейчас он перенесен). Первая мозаика, которую зритель видит с того места, где теперь построен второй выход, изображает развевающееся красное знамя с золотым гербом Советского Союза и реющий над ним строй самолетов. Построение воздушных судов сделано в виде надписи СССР. Далее следуют роскошные плоды, ветви красных яблок и персиков на фоне неба, желтые подсолнухи и птицы — дань мичуринским методам в советской биологии. В этих мозаиках в полной мере отразилось свойственное Дейнеке восхищение цветом и светом, солнцем и небом. «Надо было ввести в плафоны как можно больше солнца, света. Золото и серебро я вводил не в фон, а в реальную окраску предмета», — вспоминал он[127].

Основным открытием Дейнеки при создании плафонов на «Маяковской» стало, конечно, раскрытие ввысь потолка подземного дворца, поскольку на каждом плафоне изображено открытое небо. Этот прием уникальным образом поднял потолки и расширил пространство станции. Дейнека писал: «В одном мы сошлись с архитектором, мозаики должны быть глубинными, над зрителем должно быть уходящее ввысь небо. Мозаикой надо пробить толщу земли в 40 метров. Пассажир должен забыть про колоссальные перекрытия, под которыми он находится. Ему должно быть легко и бодро в этом подземном дворце, по которому проносится, освежая лицо и шевеля волосы, мощная струя очищенного от пыли прохладного воздуха…»[128] Дейнека считал, что динамика фигур, их силуэты и ракурсы должны создать впечатление подъема вверх, доводя ощущение зрителя до легкого головокружения. И это художнику удалось.

Мальчики, запускающие в небо модели самолетов, и раскинувший крылья самолет высоко в небе над покрытой солнцем сосной — всё пронизано оптимизмом и большими ожиданиями. А впрочем, ведь жить стало лучше, жить стало веселее, как учил в это время Сталин. Только аэростат в темном небе рядом со Спасской башней Московского Кремля и биплан в лучах прожекторов воздушного заграждения напоминают о грядущей войне. Да еще севастопольский сигнальщик вскинул флажки, давая команду кораблям, подходящим к пирсу, — но и тут в небе над ними самолет. Изображение Дейнекой самолетов и парашютистов — дань времени: парашютный спорт был включен в советскую военную стратегию накануне схватки с нацистской Германией. Было принято проводить демонстративные прыжки из чрева четырехмоторных самолетов ТБ-3, которые запечатлены на плафонах станции метро «Маяковская». Парашютист, летящий с неба прямо на вас, — любимый сюжет Дейнеки, который он повторил как минимум в трех картинах, включая «Сбитого аса» военного времени.

С мозаикой тогда еще мало работали в Советском Союзе — после революции эта техника была почти забыта и считалась архаичной. Но Дейнека настоял на своем и нашел прекрасных мозаичистов в Ленинграде. Как он писал Серафиме после посещения мастеров мозаики в городе на Неве, «есть хорошие мастера-старики — симпатючи и любят свое дело»[129]. Перед художником стояла довольно сложная задача, поскольку форма эллипса, в которую должны были поместиться мозаики, усложняла композиционное решение каждого плафона и требовала тщательного подбора цвета смальты. «Мозаика был новинкой. Забытую, ее нужно было оживить, дать ей новую жизнь», — писал позднее Дейнека[130].

Сегодня мы знаем гораздо больше о том, что исполнителем мозаик на станции метро «Маяковская», созданных по эскизам Дейнеки, был питерский мозаичист Владимир Александрович Фролов. Происходивший из знаменитой семьи мастеров дореволюционных мозаик, Фролов также оформлял храм Спаса на Крови в Санкт-Петербурге, храмы и особняки обеих столиц. В 1918 году мастерская Фролова была закрыта; мозаика объявлена вне закона как религиозное искусство. Фролов дает уроки, занимается реставрацией и даже собирает оркестр балалаечников. На помощь ему пришел автор ленинского мавзолея Алексей Щусев — при строительстве мавзолея он добился того, что траурный зал был оформлен мозаикой, изготовление которой поручили Фролову и его мастерам.

В 1929 году по постановлению Ленсовета о выселении «нетрудовых элементов» из их домов Фролов и его семья были изгнаны из дома несмотря на то, что он занимался изготовлением мозаик для мавзолея. Фролов перебрался в разгромленную мозаичную мастерскую Академии художеств Ленинграда, которую своими силами привел в порядок. В 1938 году по эскизам Дейнеки Фролов и его мастера начали собирать мозаики для станций московского метро. Трудная, кропотливая работа продолжалась до начала войны, когда Ленинград оказался в кольце блокады. Фролов трудился над мозаиками до последних дней жизни и встретил голодную смерть здесь же, в мастерской. Он похоронен на Смоленском кладбище, где среди блокадных могил стоит памятник профессорам Академии художеств. Только в последние годы о замечательном мозаичисте вспомнили — был снят документальный фильм, а станцию метро «Новокузнецкая» украсила мемориальная доска в память о Владимире Фролове.

* * *

Работа над исполнением мозаик продолжалась всю весну и лето. Из Ленинграда они доставлялись в Москву и заливались в цемент. В сарае, где происходила заливка, было слишком темно и игру света было сложно разглядеть. Дейнека считал, что только в идеальных условиях можно было предварительно проверить впечатление от мозаик до их установки на потолке, но сроки были короткими, и посмотреть на вещи заранее, до установки возможности не было. Художник признавал впоследствии, что такая работа создает возможность для всяких неожиданностей и рисков: то свет, единый для всех плафонов, съедает цвет, мельчит форму; то вещь, удачная в эскизе, пропадает в материале. И наоборот, эскиз получает при выполнении в материале неожиданную силу и остроту. «Масштабы, ширь, высота зала серьезно и круто переоценивают достоинства вещи», — отмечал Дейнека в своих воспоминаниях[131].

Позднее он совершенно справедливо утверждал, что с мозаиками на станции метро «Маяковская» «стряслась беда». «Архитектор размельчил купола и запроектировал их слишком глубокими, с двойным куполом, благодаря чему мозаики, скрытые первым куполом, прячутся от зрителя. Масштабы каждой из них малы для высоты, на которой они висят. Смотреть их можно почти только в зенит», — писал Дейнека в книге «Из моей рабочей практики»[132] и называл такое размещение мозаик «большой непоправимой ошибкой». С перрона их увидеть было невозможно, а при осмотре из центра зала исчез зрительный переход от одной мозаики к другой, оказалась утраченной логическая цепочка. Он считал, что просмотр неудобен и утомляет зрителя. Действительно, спешащий из вагона на выход пассажир должен специально запрокидывать голову, чтобы всмотреться в своды. Впрочем, сегодня на это мало кто обращает внимание — особенно поклонники Дейнеки, специально приезжающие на станцию, чтобы полюбоваться творениями мастера.

Художник остался доволен светом для мозаик, поскольку освещение, скрытое за нижним куполом, ровно и интенсивно озаряет изображение. По его словам, плафоны делают архитектуру «звонкой»: «Мозаики сияют, слегка поблескивая неполированными гранями смальты, создавая родство, единство с полировкой мраморов и острым блеском колонн из нержавеющей стали — стали, давшей основной тон всей станции. Отблески бегут по гофрировке колонн вверх и переходят в глубину плафонов»[133].

Во второй раз Дейнека взялся за мозаику в метро по приглашению архитекторов — братьев Александра Александровича и Виктора Александровича Весниных. На этот раз он делал плафоны для потолка станции метро «Павелецкая», и времени для работы было отведено значительно больше, чем при строительстве «Маяковской». На потолочном своде следовало установить 14 восьмигранников, каждый из которых составлял по длине три метра по диагонали. Темой мозаик была определена железная дорога Москва — Донбасс, поскольку первоначально станция метро должна была называться «Донбасская». Потолок и все 14 плафонов должны были просматриваться полностью. Дейнека считал, что Веснины отнеслись к работе художника более внимательно, чем Душкин, и творческая задача была для него яснее.

Художник составил эскизный ряд из четырнадцати восьмигранников на тему связи Москвы и Донбасса: «Герб РСФСР», «Герб УССР», «Хоровод», «Перед взлетом», «Всадники», «Металлургия», «Шахтеры», «Сбор яблок в Донбассе», «Футболисты», «В забое», «Трактор», «Стройка», «Поезд», «Парад молодости». Но этим мозаикам так и не суждено было появиться на станции. «Война внесла свои коррективы в композиционный строй моих работ, как и в работу всякого из нас», — констатировал Дейнека[134]. Мозаики изготавливались, когда Москва подвергалась налетам немецкой авиации, и на открытом воздухе их хранить было нельзя, потому что золотая смальта своим блеском могла привлечь внимание вражеских летчиков. Администрация завода, где шло изготовление, потребовала срочно убрать мозаики со двора. Набранные из смальты произведения кран опустил в специальные ямы, где полуторатонные громады хранились почти целый год. Тем временем проект станции метро «Павелецкая» был изменен, и часть мозаик украсила наружный и подземный вестибюли станции метро «Новокузнецкая», открытой в 1943 году.

Надо сказать, что авторы проекта станции метро «Новокузнецкая», муж и жена Иван Таранов и Наталья Быкова, разошлись в оценке мозаик Дейнеки. Быкова считала, что мозаики не вписывались в контекст станции ни тематически, ни композиционно. «Мы заканчивали „Новокузнецкую“ уже во время войны, — вспоминала она. — Заготовленные для нее архитектурные детали были спрятаны в подвал. Муж вернулся в Москву из эвакуации раньше меня. В письме написал мне, что обнаружил оставшиеся не у дел прекрасные мозаичные плафоны А. А. Дейнеки, предназначавшиеся для „Павелецкой“, и что намеревается использовать их в нашей станции. Мне не хотелось отягощать мозаикой легкий свод, но я не успела отговорить мужа. Когда приехала в Москву, плафоны уже были установлены»[135].

А «Маяковская» продолжает жить и привлекает многочисленных туристов, посещающих Москву. Вскоре после ее открытия мозаичист Владимир Фролов писал: «Мозаика в подземных сооружениях после многовекового перерыва (в ранние времена христианства она служила украшением катакомб) используется впервые. Такого опыта не было не только у нас, но и за пределами Союза. <…> Особенность данной работы, обеспечившая бесперебойное выполнение набора мозаик, — исключительная сплоченность представителей трех искусств: архитектуры, живописи и мозаики. <…> Применение мозаики в архитектурном оформлении станции „Маяковская“, передовой во всех отношениях, надо признать особенно удачным. Мозаика перекликается с благородным блеском нержавеющей стали и переливами драгоценного камня „орлеца“, впервые примененных, как и мозаика, в отделке станций метро»[136].

В 1939 году проект станции получил Гран-при на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Тогда был сделан макет в виде отсека зала в натуральную величину, в котором с помощью зеркал создавалась иллюзия реального присутствия на станции. «Все это было доставлено в Америку и экспонировалось в советском павильоне», — рассказывала внучка архитектора Наталья Душкина. Самого автора в Нью-Йорк, конечно, не пустили, и в США он, в отличие от Дейнеки, так и не побывал. Оригинальными были и мраморные полы, представляющие собой интерпретацию темы черных и красных квадратов Малевича, — напоминание о футуристическом прошлом Маяковского. За столь необычное и дорогостоящее оформление станции Душкина не раз критиковали — как по другим поводам Дейнеку.

Мозаики на «Маяковской» стали самыми важными из сохранившихся монументальных произведений Александра Дейнеки, которые мы можем видеть и которым можем радоваться. Правда, в 1950-х годах на станции были установлены так называемые герметические ворота, в результате чего одно из панно Дейнеки было уничтожено. С середины 2000-х годов на «Маяковской» проводилась реконструкция, в 2005 году был открыт второй выход, заменены старые эскалаторы. В 2012 году на станции установили лампы с так называемой «холодной» цветовой температурой. Однако после протестов общественности в следующем году их заменили на лампы с более теплым светом, что в каком-то смысле исправило тот дефект зрительского восприятия, который вызывал раздражение Дейнеки. Когда в 2005 году был открыт еще один вход на станцию, его оформил художник Иван Лубенников, сумевший удачно подхватить стиль Дейнеки в своих новых мозаиках. В этих мозаиках мотивы Дейнеки дополняются цитатами из Маяковского, что наконец-то конкретизировало память поэта на станции, названной его именем.

Через много лет после окончания Великой Отечественной войны Дейнека получил мастерскую на улице Горького, 25 (ныне Тверской). Она располагалась на последнем этаже через два дома от входа на станцию метро «Маяковская». (Теперь на здании висит мемориальная доска с профилем Дейнеки и силуэтами с картины «Оборона Петрограда».) Ученики и коллеги Дейнеки вспоминали, что он любил иной раз, не пожалев пятикопеечной монеты для входа в метро, спуститься по длинному эскалатору в подземелье, чтобы лишний раз полюбоваться красотой созданных им плафонов на потолке. Там и теперь парят в облаках краснокрылые гиганты, летят под небесами прыгуны в высоту, взмахивают крыльями чайки и самолеты.

Созданные Дейнекой на станции метро «Маяковская» мозаики-плафоны остаются одним из удивительных памятников искусства 1930-х годов. Вскоре под натиском борьбы с формализмом им на смену придет новая, сусально-слащавая сталинская форма соцреализма, которую один из искусствоведов назовет переездом со станции метро «Маяковская» на станцию метро «Белорусская», имея в виду стиль, в котором выполнены мозаики на следующей станции метро. Директор Курской картинной галереи имени Дейнеки Игорь Припачкин говорит, что за те несколько минут, что поезд проходит от одной станции до другой, мы словно попадаем в разные эпохи советской художественной жизни. «Маяковская» создана до начала борьбы с формализмом, а «Белорусская» — в разгар ее.

Плафоны Дейнеки на «Маяковской» не раз поругивали и называли слабыми. Но трудно вообразить, что еще в Москве можно поставить с ними в один ряд с точки зрения художественного впечатления от монументальной живописи. Музеи Кремля? Поклонную гору? Высотные дома? Архитектуру московского модерна? Архитектором Душкиным и художником Дейнекой было создано удивительное и уникальное подземное сооружение, которое не перестает поражать как россиян, так и иностранцев.

Глава девятая

Строптивец получает по заслугам

В ноябре 1935 года произошло событие, которое надолго определило отношение руководства будущего Союза художников СССР к Дейнеке как к строптивцу, с которым нельзя иметь дело, или, по крайней мере, как к человеку с трудным, неуживчивым характером. Во время заседания оргкомитета Союза художников Давид Штеренберг — учитель Дейнеки во ВХУТЕМАСе и коллега по ОСТу — подверг резкой критике руководство МОССХа, во главе которого стоял любимец Сталина Александр Герасимов. Далеко не все художники знали, что тот уже успел побывать на даче вождя в Зубалове и получил его благословение вместе с Исааком Бродским и Евгением Кацманом. За теми, кто мог составить хоть какую-то оппозицию, да и вообще за средой художников вело постоянное наблюдение Главное управление госбезопасности НКВД СССР (произносимое шепотом слово «госбезопасность» уже вошло в обиход и стало явлением повседневной советской жизни). Еще недавно это ведомство именовалось Главным политическим управлением (ГПУ) и в народе к нему приклеилась кличка «Гуляем по улицам». Вот что говорилось в сообщении ГУГБ НКВД, адресованном ЦК ВКП(б):

«Номер 100

Спецсообщение секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР в ЦК ВКП(б) о конференции Московских художников

2 декабря 1935 года

Внимание московских художников сосредоточено на происходящей в настоящее время творческой конференции на тему „О проблеме советского портрета“.

Заседание конференции 19 ноября и 29 ноября вышло за рамки первоначально намеченной темы, и конференция превратилась в общую творческую дискуссию на тему о путях советской живописи. Поворотным моментом в работе конференции явилось выступление заслуженного деятеля искусства — художника Штеренберга 19 ноября 1935 года, бывшего руководителя Общества художников — станковистов — (ОСТ), существовавшего до постановления ЦК от 23 апреля 1932 года о перестройке литературно-художественных организаций.

Выступление Штеренберга было резко демонстративным. Штеренберг в очень резких формулировках выдвинул требование свободы творческих группировок и обрушился на руководство Московского общества советских художников (МОССХ), обвиняя его в зажиме творческого соревнования, в навязывании всем художникам вкусов и установок той группы, в руках которой в данный момент находится руководство МОССХа, группы бывших членов Ассоциации художников Революционной России (АХРР).

Штеренберг заявил, что руководство МОССХ привело к тому, что настоящие художники голодают, что он лично голодает уже два года и что постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года являются мертвым трупом, так как, по его мнению, в художественной жизни осуществляется не социалистический, а „коммерческий“ реализм.

Продолжение выступления Штеренберга состоялось 27.11. Заявив вначале, что он признает ошибочными некоторые моменты в своем первом выступлении, например, заявление о том, что художники, и, в частности, он, голодают, Штеренберг, продолжая речь, допустил контрреволюционные утверждения о том, что в советской действительности нет свободы творчества, что творчество заключено в узкие рамки и что творчество превратилось в „продажный труд“. Выступление Штеренберга имело большой успех у аудитории, речь его неоднократно прерывали аплодисментами и одобрительными возгласами.

27.11 — на заседании конференции выступил писатель Илья Эренбург, который в ряде моментов поддержал установки Штеренберга. И. Эренбург объявил руководящую группу МОССХа — Бродского, Кацмана, А. Герасимова и др. „обозом советского искусства“, непонятно почему выдвинувшимся в авангард, и заявил, что искусство этой группы не может быть большим революционным искусством, так как ему неведомы ни муки исканий, ни восторги достижений.

Выступление Эренбурга имело шумный успех. Характерен следующий инцидент: художник Богородский крикнул с места, что Эренбург говорит так потому, что его жена учится у Пикассо (крайне левый в формальном отношении французский художник). Эта реплика вызвала огромное возмущение зала, и под крики: „Долой!“, „Вон его!“, „Бей его!“, „Хулиган с партбилетом!“ и так далее Богородский должен был уйти с заседания.

29.11 — на дискуссии выступили артист еврейского камерного театра Михоэлс и художник Дейнека, также с успехом поддержавшие Штеренберга. В частности, Дейнека совершенно неожиданно для руководства МОССХа и для президиума конференции заявил, что „у нас художники, которые держат в своих руках источники материальных благ, сидят в президиумах“, между тем, как в президиуме место не им, а Штеренбергу, которого художники уважают, потому что многому научились и продолжают учиться у него.

В значительной степени успех речи Штеренберга объясняется тем обстоятельством, что центральное бюро МОССХа (хозяйственная организация Московского союза художников) за 1935 год в финансовом отношении вышло с большим прорывом и задолженность художникам по договорам и за исполнение работы достигает до 100 000 рублей. Задолженность отдельным художникам не выплачивается по три-шесть и более месяцев.

Такое состояние Центрального бюро МОССХа особенно болезненно отражается на молодых художественных кадрах, основной заработок которых слагается из заказов, полученных через центральное бюро и по контрактации.

На этой почве среди художников, в том числе и членов ВКП(б), наблюдаются нездоровые настроения. Отмечены отдельные случаи разговоров о голоде и самоубийстве. Так художница Стейн, член ВКП(б), говорила, что ее затирают, ей не дают работы и ей ничего не остается, как покончить самоубийством.

Художник Устинов, член ВКП(б), окончил рабфак и вуз, на почве тяжелого материального положения говорит о том, что он перестреляет свою семью и себя. В октябре текущего года, выступив на общем собрании художников, Устинов заявил: „У меня нет денег, хотя деньги заработаны. Нельзя держать людей в голоде. Уже три месяца я жду своего заработка. Терпеть дальше нельзя“.

На этом же собрании выступил художник Николаев, беспартийный, который заявил: „Мне должны 3 тысячи рублей, а дают по 50 рублей. Это унижает достоинство художников. Я это терплю уже три года. Художники голодают, срывается всяческая работа. В нашем Советском Союзе — позор ставить людей в такое положение“.

Подобные же настроения наблюдались и у других молодых художников, в частности, у художника Подрезова, члена ВКП(б), который живет с семьей в комнате 7–8 метров, где помещается и мастерская; из-за тяжелых условий у него, по его словам, умер ребенок.

Художник Краюхин, член ВКП(б), около 7–8 лет живет почти в нежилой комнате, без окон, вместе с ним живет его сестра, психически ненормальная. Поддержки от Центрального бюро не имеет, хотя он талантливый художник.

В тяжелом положении находятся также и художники Добросердова, Старков, член ВКП(б), Айзенштадт, Морозов, Александров и др., которым Центральное бюро не отдает долг уже 6–8 месяцев.

В кругах, близких к Штеренбергу, говорят с его слов, что будто бы инструктор ЦК ВКП(б) тов. Динамов заявил Штеренбергу о предстоящем снятии нынешнего руководства МОССХа. Этот слух, как и сдержанность основного докладчика на конференции — Бескина (ведает отделом живописи в Наркомпросе) в отношении группы Кацмана, Бродского и др., комментируется, как признаки ожидаемого восстановления ранее существовавших художественных групп и организаций.

Конференция продолжается. Очередное заседание состоится 9.12.35 года.

Начальник секретно-политического отдела ГУГБ Г. Молчанов»[137].

Комиссар государственной безопасности 2-го ранга Георгий Молчанов был ключевой фигурой советских репрессивных органов в начале Большого террора времен Николая Ежова. В своем романе «Тридцать пятый и другие годы» писатель Анатолий Рыбаков описывает Молчанова так: «Темный шатен с простым приятным лицом, выше среднего роста, крепко сбитый, несмотря на свою внешнюю суховатость, не лишен был чувства юмора». Молчанов был главным организатором фабрикации уголовного дела о так называемом «Параллельном антисоветском троцкистском центре», но вскоре и сам оказался судим и расстрелян как троцкист.

Следует отметить, что выступление Штеренберга было вызвано не только недовольством художников линией, которую проводили ставленники Сталина в руководстве МОССХа. Штеренберг был важной фигурой в мире изобразительного искусства и слыл среди художников борцом за справедливость. Конечно, он был недоволен тем, что его оттеснили от управления изобразительным искусством, которым он ведал при Луначарском, но в среде художников и без этого существовали, как выразились бы сегодня, протестные настроения, вполне оправданные тем, что верхушка МОССХа несправедливо делила общий пирог. Дейнека знал об этом и с боксерской прямотой поддержал Штеренберга и других недовольных. Естественно, Александр Герасимов ему этого не забыл, что проявлялось вплоть до отстранения его с поста президента Академии художеств СССР уже после смерти Сталина.

Конечно, это выступление или, как говорили тогда, «выходку» Дейнеки запомнили — тем более что его ангел-хранитель Иван Лычев в ноябре 1938 года был отстранен от дел. В 1938 году художник подписал договор на оформление павильона СССР на Всемирной выставке в Нью-Йорке и, в частности, должен был сделать мозаичное панно «По сталинскому пути (Стахановцы)». На сохранившемся эскизе вновь изображены известные люди Советской страны, среди которых можно без труда узнать летчиков Валерия Чкалова и Михаила Громова, престарелого академика Алексея Николаевича Баха, писателя Алексея Николаевича Толстого. Они шагают под красными знаменами, а в небе летят самолеты, своим строем изображая надпись СССР. Пафос советской эпохи Дейнека умел передавать бесподобно, хотя парадные портреты давались ему с трудом: в этом жанре непревзойденным мастером был Павел Корин, которому Дейнека явно уступал.

Фактически он получил три заказа на оформление выставки в Нью-Йорке. Первый заказ назывался «Транспорт», однако его эскизы, представленные Дейнекой, не были утверждены. В документе, составленном 14 октября 1938 года, оформителями зала транспорта указаны Федор Модоров и некий Маньков. Второй заказ, «Физкультурный парад в Москве», был вообще аннулирован без объяснения причин. Точно так же имя Дейнеки исчезло из числа участников оформления фасада советского павильона выставки.

История первой опалы Дейнеки, пришедшейся на 1939–1940 годы, драматична и полна слухов, свойственных временам сталинизма в СССР. Говорят, что именно Сталин, который посещал Торговую палату в 1938 году, увидел эскиз Дейнеки на стене и процедил, как бы не обращаясь ни к кому: «А это еще что за фашиствующие молодчики маршируют?» Эта фраза могла стать для художника роковой, и он, по воспоминаниям современников, не на шутку испугался. Об этом всю жизнь, сколько я себя помню, рассказывал мой отец — народный художник России Герман Вячеславович Черёмушкин. Он услышал об этом от своих учителей в Строгановской академии (тогда это еще было высшее училище) Бориса Вячеславовича Иорданского (1903–1983) и Василия Федоровича Бордиченко (1897–1982). Они часто возвращались к этой сцене, свидетелями которой были и тот и другой.

Сразу после этого Дейнеку отстранили от работы над панно «По сталинскому пути» и передали этот заказ Василию Ефанову, гораздо более «причесанному» художнику — автору картины «Незабываемая встреча», на которой Сталин принимает букет от привлекательной женщины. Именно это было нужно в тот момент для сталинского «большого стиля» — слащавый пафос Ефанова и Дмитрия Налбандяна, не говоря уже о портретах и акварелях Александра Герасимова, много лет задававшего моду и стиль в советском изобразительном искусстве. Дейнека не вписывался в этот стиль — он был слишком ершист, слишком напоминал о романтических временах «перманентной революции», с которой теперь шла жестокая и решительная борьба. Политическая конъюнктура снова побеждает искусство, которым так дорожит Дейнека, принципам которого так преданно следует.

Что и как сказал Сталин на самом деле — неизвестно. Возможно, произошла какая-то путаница или заранее спланированная интрига, но факт остается фактом: Дейнеку задвинули, хотя репрессии его и не коснулись. Ранее в рамках операции против латышских эмигрантов были арестованы близкие ему люди. В частности, в 1938 году арестовали и расстреляли Густава Клуциса, с которым Дейнека дружил и сотрудничал, когда занимался плакатом (Клуцис прославился самыми просоветскими плакатами того времени, воспевавшими культ Сталина, и сегодня совершенно невозможно понять, какую крамолу можно увидеть в деятельности этого художника). Бывшая возлюбленная Дейнеки Паула Фрицевна Фрейберг была также арестована в 1938 году и погибла в заключении через несколько месяцев. В рамках кампании по борьбе с латышскими националистами был арестован и расстрелян художник Александр Древин, открыто не соглашавшийся с канонами соцреализма.

Еще в 1936 году, через несколько месяцев после успеха персональной выставки Дейнеки, в журнале «Под знаменем марксизма» вышла статья «Против формализма в искусстве», где Дейнеку снова обвиняли в том самом формализме. Особенно критиковали «Оборону Петрограда», которую еще недавно считали одним из шедевров советского искусства. Дейнека не побоялся ответить своим критикам и на собрании в Третьяковской галерее заявил, что в других странах, если уж работы художника отобрали для музея, то не бывает так, «что сегодня повесили, а завтра сняли, сегодня он гениален, а завтра мазилка». Протокол выступления Дейнеки хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства в Москве, и когда читаешь эти слова художника, понимаешь, насколько по-боксерски он наносит ответный удар, насколько решительно бросается в бой на защиту своего искусства. Тем не менее в это время он пишет одну из самых странных своих картин «Ленин на прогулке с детьми», где пытается изобразить «самого человечного человека» в сусально-слащавых тонах. Трудно понять, что это было — попытка компромисса с требованиями власти или искреннее желание следовать коммунистической идее, которая все больше отождествлялась с диктаторской волей Сталина.

В известном смысле опалу, в которой оказался Дейнека в те годы, подтверждает и судьба красивейшего плафона для буфета Театра Красной армии (ныне Центральный академический театр Российской армии). 2 октября 1939 года Дейнека подписывает договор об изготовлении живописного плафона для помещения буфета театра на тему «Кросс красноармейцев». В оформлении театра принимали участие многие известные художники того времени, в том числе Фаворский, Бруни и менее известный, но не менее одаренный Лев Фейнберг. Вместе с коллегами Дейнека закончил роспись плафона в буфете, и театр открылся 2 февраля 1940 года. Но имя Дейнеки больше не упоминалось в газетах. Из архивного документа, найденного авторами трехтомника работ художника, следует, что ему не выплачен оставшийся гонорар за эту работу, поскольку «выполненная живопись на плафоне буфета не принята правительственной комиссией»[138]. Поэтому военно-строительный трест не стал оплачивать оставшийся гонорар на сумму десять тысяч рублей — по тем временам весьма немалые деньги.

Панно на потолке буфета в Театре Красной армии относится к числу редко упоминаемых и не самых известных работ Дейнеки, к тому же оно сделано в тот момент, когда над головой художника сгустились тучи. При рассмотрении в оригинале панно «Кросс красноармейцев» производит впечатление своими размерами — оно представляет собой круг в квадрате, каждая сторона которого составляет более 13 метров. Это последняя монументальная работа Дейнеки, выполненная до войны, где он успешно использует те же приемы, что и на станциях метро «Маяковская» и «Павелецкая», а именно изображает людей снизу, причем как сбоку, так и анфас, и со спины. Все они стоят или движутся по краю огромного кольца. В центре купольного панно в небесах парит самолет, который и удерживает композицию, а справа и слева над античными колоннами развеваются красное знамя Советского Союза и флаг Военно-морского флота СССР, что явно перекликается с севастопольскими сюжетами, столь любимыми Дейнекой в 1930-е годы. Изображение бегущих спортсменов, причем в ракурсе снизу, свидетельствует о великолепной и неподражаемой способности Дейнеки рисовать человеческую фигуру с любой точки зрения, с любого ракурса, хоть снизу, хоть сбоку и в любом положении. Рассматривать панно снизу довольно сложно, но, если уж задрал голову, остановиться невозможно: перед зрителем открывается простор под кровом небес. Дейнека вводит в одну из частей панно даже всадника на лошади, который скачет перед девушками, собирающими яблоки на лестнице-стремянке. Не забыл художник и девушек в розово-красных юбках, с цветами приветствующих бегунов-бойцов.

Поскольку панно следует рассматривать как минимум с четырех точек, каждый раз зрителю открывается что-то новое. В нем много скрытых знаков и даже юмора. Поскольку панно висит над театральным буфетом, возникает вопрос: что следует сделать сначала — то ли выпить крюшона или шампанского, то ли убежать куда-то вдаль вместе со спортсменами? Но, во всяком случае, в зрительный зал идти совсем не тянет… Кстати, Дейнека в своей обычной манере избегает прямого указания на военную атрибутику (за исключением разве что флага ВМФ и красных звезд на майках бегущих здоровяков), чего нельзя сказать о другом панно в соседнем фойе, созданном менее известным коллегой Дейнеки Львом Фейнбергом, где изображены красноармейцы на лыжах в зимних лесах. И точно прописанные буденовки, и лыжные палки с обручами, и покрытые инеем деревья — всё это весьма прямолинейно указывает на войну с Финляндией, которую в это время вел СССР. У Дейнеки практически никогда не бывает таких прямых указаний на время или место при создании монументальных обобщений или натуралистичную детализацию вроде выписывания нашивок и петличек. Исключением в этом ряду станет разве что «Оборона Севастополя», написанная через несколько лет.

В книге «Из моей рабочей практики» Дейнека писал, что панно «Кросс красноармейцев» недостает того душевного подъема, который необходим каждой живописной работе. «В то время я не совсем был физически здоров; эта работа явилась для меня перенапряжением. Я не совсем был согласен с архитектором. Некоторые художники были против моего участия. Состав бригад был разнородный. Словом, даже вспоминая о ней как о прошлом, я переживаю какую-то творческую горечь, хотя всё в ней сошлось. Многим она нравится, но некоторые отзывались о ней весьма неодобрительно…»[139]

Дейнека темнил — даже из этих туманных воспоминаний становится понятно, что художник находился в этот момент в подавленном, депрессивном настроении. Видимо, усилился его конфликт не только с властями, но и с теми коллегами по цеху, что чутко караулили момент для нападок на более известного и талантливого коллегу по цеху. По воспоминаниям Андрея Гончарова, который писал, что Дейнека был драчуном и забиякой, именно на этот период приходится начало его злоупотребления спиртными напитками. Происходившее вокруг него в конце 1930-х не могло не отразиться на творческом потенциале художника. Кстати, именно в это время он переключился на занятия скульптурой. Как часто это бывало в трудные времена, Дейнека берется за другой жанр, который оказывается для него спасательным кругом, скульптура выручает его.

Конец 1939 года был для коммунистов всего мира большим испытанием. Еще недавно «Правда» давала решительный отпор фашизму — и вдруг в Москву 23 августа прибыл министр иностранных дел Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп и подписал Пакт о ненападении с СССР. 1 сентября 1939 года с нападения Германии на Польшу началась Вторая мировая война, а 17 сентября в нее фактически вступил Советский Союз, присоединив территории Западной Белоруссии и Украины и назвав это «освободительным походом». Польша прекратила свое существование, разделенная между СССР и Третьим рейхом. Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов заявил, что «уродливое детище Версальского договора прекратило свое существование». Весь 1940 год происходило заигрывание Гитлера со Сталиным, которое тогда объясняли тактической хитростью советского вождя. В ноябре этого года Молотов посетил Берлин, где во время приема в советском посольстве сделал любимому скульптору Гитлера Арно Брекеру предложение поработать в Советском Союзе. «У нас мало мастеров вашего уровня», — с подобострастием говорил Молотов Брекеру, как будто в СССР не существовало Веры Мухиной или Александра Дейнеки. Политическая целесообразность временного сговора Сталина с Гитлером берет верх над соображениями здравого смысла, патриотизма, не говоря уже об эстетике.

Ирина Ненарокомова пишет, что в 1939 году Дейнека сделал огромное количество монументальных работ, которое, «казалось бы, не под силу выполнить одному человеку»[140]. Действительно, помимо плафона в Театре Красной армии он создает две фрески для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и панно в Минске, которое будет уничтожено во время немецкой оккупации. Тогда же Дейнека работает в павильоне готовящейся к открытию Всесоюзной сельскохозяйственной выставки «Дальний Восток» и делает там зал Бурят-Монголии с плафоном «Переход лыжниц-буряток из Улан-Удэ до Москвы», решенным в уже привычном ему ракурсе снизу, как на плафонах на станции метро «Маяковская» или в буфете Театра Красной армии. Не в силах устоять перед нарастающим культом Сталина, Дейнека делает групповой портрет «Прием Бурят-Монгольской делегации членами ЦК ВКП(б) и Советского правительства 27 января 1936 года», который сегодня можно найти только в старом номере журнала «Архитектура СССР» за 1939 год. На портрете изображены склонивший голову в приветствии Иосиф Сталин в отглаженном френче с накладными карманами, Климент Ворошилов в гимнастерке с орденами, сведший ладоши в аплодисментах Вячеслав Молотов в известном всему миру пенсне и Михаил Иванович Калинин со своей бородкой, тоже аплодирующий гостям. Делегаты Бурятии протягивают Сталину развернутую грамоту, как демонстрацию лояльности.

Интересно, что эскиз портрета художник начал делать по фотографиям еще в 1937 году, но вскоре изображенные на нем члены руководства Бурят-Монгольской АССР все как один стали жертвами Большого террора, и их пришлось заменить некими абстрактными азиатами. Но на этом злоключения портрета не кончились: после смерти «отца народов» его закрыли панелью, сам павильон был переименован в «Советскую печать», а в 1977 году и вовсе сгорел — как считается, вместе с картиной Дейнеки. А жаль: посмотреть на единственный созданный им портрет Сталина было бы очень любопытно.

Ирина Ненарокомова пишет, что процесс работы доставлял Дейнеке радость, что он «всегда целиком отдавался работе, но, к сожалению, не всегда получал желаемые результаты. Как ни грустно, именно с монументальными произведениями связано было у художника так много переживаний. И в силу обстоятельств, не зависящих от художника, и, возможно, от того, что художник не всегда в гармонии сам с собой. Разные были причины. А потом многое прервала и погубила война»[141].

Кризис 1939–1940 годов был для Дейнеки первым масштабным ударом, сильно повлиявшим на его дальнейшую деятельность. Легкий модернистский стиль, всегда присущий ему, постепенно меняется. В его картинах всё больше сталинской помпезности и парадности, которые ему плохо удаются. Он вынужден подчиниться своим критикам, постоянно вменяющим ему «грех формализма». Однако теперь у него появился новый и самый верховный критик, который, как фюрер в романе Фейхтвангера о братьях Лаутензак, «сломал эбонитовый нож». Скорее всего, Сталин даже не задумывался о судьбе художника, маленького винтика в системе, когда произносил свои слова о «фашиствующих молодчиках на марше», но окружение не только услышало слова вождя, но стало активно использовать их, чтобы наказать строптивого «мазилку». Не исключено также, что Дейнека стал жертвой политической интриги, западни, ловко расставленной ему коллегами-конкурентами, знавшими сталинские вкусы и пристрастия и умело использовавшими настроение вождя.

Как известно, еще 6 июля 1933 года Сталин принял на своей даче в Зубалове группу советских художников, среди которых были Александр Герасимов, Исаак Бродский и Евгений Кацман, и пригласил их «остаться пообедать». Таким образом, был определен круг художников, допущенных к вождю, и расставлены акценты и приоритеты в его художественных пристрастиях в отношении живописцев. Еще одним, ныне почти забытым, приближенным к Сталину художником был Анатолий Никифорович Яр-Кравченко, который сумел уговорить вождя позировать ему — и в процессе общения получил хозяйскую милость в виде Сталинской премии второй степени. О Яре-Кравченко мне довольно много рассказывал отец, который познакомился с ним в 1960-е годы, когда тот работал главным художником агентства печати «Новости». «Яр», как его всегда называл отец, часто вспоминал, как послал Сталину свои рисунки-портреты вождя и тот вернул их ему с поправками: «Убрать солдата!», «Поправить руку!» И затем согласился позировать, за что многие художники, которым Сталин отказал, Яра возненавидели. Во время сеанса позирования в кабинете вождя тот неожиданно предложил Яру-Кравченко стать секретарем оргкомитета по проведению съезда советских художников (это была важная структура, стоящая над Союзом художников). Яр-Кравченко выразил сомнение в своих способностях занять такой пост и сообщил Сталину, что он — беспартийный. На что Сталин сказал: «Это легко исправить. Я дам вам рекомендацию — думаю, это поможет».

Яр-Кравченко, став секретарем оргкомитета, оказался допущенным к огромному финансовому пирогу. Он, впрочем, был человеком доброго нрава и никогда, в отличие от Александра Герасимова, коллегам по цеху не гадил. Отец вспоминал, как Яр говорил ему: «Ты, конечно, не такой, как мы, но всё равно пойдешь хорошо!» Остальным приходилось довольствоваться тем, что оставалось, когда шла борьба не только за заказы, но и за само существование. Талант Дейнеки, при том что ему не раз приходилось «прогибаться под изменчивый мир», был настолько безоговорочен, что даже его недоброжелатели не могли с этим не считаться, хотя исправно пытались ставить ему палки в колеса.

В истории сталинских репрессий известно довольно много случаев уничтожения художников, но их пострадало значительно меньше, чем писателей или театральных деятелей. По последним данным, в общей сложности репрессиям подверглось около 400 художников и скульпторов, причем наиболее известные из них погибли в результате «польской» и «латышской» операций НКВД 1938 года. Тем не менее находятся авторы, готовые подозревать уцелевших мастеров искусства, в том числе и Дейнеку, в том, что они выжили благодаря каким-то невероятно подлым и бессовестным поступкам. К примеру, некий А. Смирнов (он же фон Раух) пишет в своих объемных воспоминаниях: «Из розовых оптимистов 1930-х годов уцелели только Дейнека и Пименов. Дейнека уцелел отчасти потому, что организовывал для академиков оргии, куда приводил стада молоденьких здоровых физкультурниц, а Пименов написал в 1937 году радостную оптимистическую картину „Новая Москва“, где изобразил цветущую сталинскую дамочку за рулем „эмки“»[142]. Оставим на совести автора высосанные из пальца (или еще откуда-то) оргии Дейнеки с физкультурницами, но следует признать: то, что одни люди в пору репрессий погибли, а другие спаслись, чаще всего объясняется случайным стечением обстоятельств. Александр Герасимов ненавидел Дейнеку, но уничтожить его окончательно так и не решился — или не получил на это позволения.

В своих беседах с Иваном Рахилло Дейнека часто сетовал на то, что не умел давать правильный и нужный отпор своим критикам. «Во всех своих выступлениях я в конечном счете не бываю таким, каким мне хотелось бы быть, — говорил он. — Когда я остаюсь один, часа через два-три после доклада я произношу сам себе совершенно другую, совершенно блестящую речь, более убедительную, чем первая». Рахилло осторожно напоминал Дейнеке, что тот никогда не оставался в долгу перед своими противниками и давал отпор.

«Да, но и они не давали мне спуску! Молотили за формализм. А какой же я формалист? Всю жизнь стремился в будущее. И идея у меня всегда была на первом месте и диктовала форму. А просто за голой формой я никогда не гнался. Мне важней всего было выразить свою мысль, задуманный образ. Художник может меняться в своей манере сколько угодно, важно лишь оставаться самим собой. Здесь должна быть всегда глубокая принципиальность и убежденность в своих идеалах. Я в жизни ни разу ни в чем не поступился, но и на трибуну не любил вылезать», — говорил Дейнека[143], лишний раз подтверждая, что его куда больше волновало художественное, а не сиюминутное, политическое.

В отличие от Александра Герасимова и Исаака Бродского Дейнека никогда не был участником застолий у Сталина или Ворошилова, царедворческой гибкостью не обладал, не стремился понравиться или, как он сам говорил, вылезти. Он считал, что художник должен добиваться успеха прежде всего своим талантом, умением делать свое, художественное дело, и за это придворные живописцы его недолюбливали. Он, несомненно, очень переживал нападки на свое творчество, внутренне очень страдал из-за них. Одними боксерскими ударами отбиться от советских критиков или политических обстоятельств времени было невозможно. Критики считали за честь укусить Дейнеку, который своим талантом не вписывался в сталинский стиль, выделялся своеобразием, новаторством и высокой художественной культурой. Впоследствии Дейнека не раз будет пытаться менять свой стиль, подстроиться под требования и обстоятельства времени, но это только испортит его дарование, навредит художественным качествам. Несколько месяцев оставалось до нападения гитлеровской Германии на СССР, до начала Великой Отечественной войны, которая позволила Александру Дейнеке вновь проявить себя в качестве одного из лучших мастеров, раскрыться заново, пройдя через испытания сталинской немилости и уколы коллег по художественному цеху.

В 1940 году, может быть, одном из самых трудных в его жизни, Дейнека был утвержден в звании профессора на кафедре монументальной живописи Московского государственного художественного института и, как это часто бывало в период его карьерных кризисов, много занимался скульптурой. Он, в частности, сделал портретный бюст Серафимы Лычевой, отобразив ее статность и легкую самарскую раскосость, а также замечательную статую «Конькобежец».

В том же году он создает одну из первых работ, в которой резко меняет свой стиль и пытается встроиться во всё более доминирующий лубок, — картину «Никитка — первый русский летун». Конечно, он не может вполне изжить присущую ему графичность холста, на котором изображены гигантская колокольня (по всем признакам это Новодевичий монастырь), удивленно смотрящая вверх девушка в длинном красном платье и Никитка с привязанными крыльями, который вот-вот разобьется, столкнувшись с землей. Создается впечатление, что художник, внешне воспевая приоритет русских людей во всем, включая авиацию (это было одной из доминант сталинского агитпропа), на самом деле говорит о трагедии и себя самого, и любого жителя СССР — да и человека вообще, который на пути к свободе, к небу сталкивается с железным тяготением деспотической власти и гибнет. Когда понимаешь, что картина была создана в 1940 году, начинаешь отдавать себе отчет в том, что художник своей интуицией передал обстановку, воцарившуюся в то время в СССР, и отразил собственное положение человека, который едва не ударился оземь при попытке полетать в облаках.

Между тем в январе 1940 года появились признаки смягчения опалы художника — постановлением ЦК ВКП(б) «Об увековечивании памяти В. В. Маяковского» Дейнеку включают в состав комитета по увековечиванию во главе с его земляком поэтом Николаем Асеевым. В составе комитета партийные деятели, такие как Г. М. Маленков, Л. З. Мехлис, М. Б. Храпченко, А. Я. Вышинский, и, конечно, писатели — А. А. Фадеев, А. Т. Твардовский, В. И. Лебедев-Кумач, А. А. Прокофьев и др. Включение Дейнеки в состав комитета могло показаться добрым признаком: ему везет, власть воспринимает его как человека заблуждающегося, но, впрочем, нашего, народного. Его отношение к Маяковскому — лишнее подтверждение тому.

А война в Европе уже идет полным ходом. И Советский Союз принимает в ней участие, атакуя Финляндию, которую удалось лишить приграничных территорий ценой огромных жертв, но советизировать не получилось. Граница отодвигается от Ленинграда, советские газеты и журналы прославляют великую победу сталинской внешней политики. В апреле немцы оккупируют Данию и Норвегию, чтобы с аэродромов этих стран бомбить Британию. В советской печати 1940 года немного свидетельств того, что СССР и Третий рейх оказались союзниками. Гораздо больше сообщений о том, что в Европе развернулась война, которая охватывает все больше и больше земель. Илья Эренбург публикует в «Огоньке» свою статью «Ночь Европы» и описывает падение Парижа, когда немцы проводят парад возле Триумфальной арки. «Моторизованные части проходили через город на юг. Париж был пуст. Несколько старух на окраинах, несколько нарядных девиц на Елисейских Полях да полицейские, услужливо козырявшие. Это был новый фантастический город, не Париж, но его скелет: дома с закрытыми ставнями, щиты магазинов, длинные прямые улицы без единого прохожего, мусорные ящики с мусором, тишина, кошки и птицы. Кошек и птиц пугало гудение моторов: днем и ночью самолеты низко летели над городом», — писал Эренбург в статье, которую Александр Александрович не мог не читать. Несмотря на политику партии, Эренбург ненавидит немцев, это отношение передается и Дейнеке — мы увидим его в полной мере в картинах военной поры.

Американский журнал «Тайм» 1 января 1940 года печатает на обложке портрет Сталина и объявляет его человеком года. Именно в этом году отмечаются с особой торжественностью круглые даты, в том числе десять лет со дня смерти любимого Дейнекой Маяковского, которому посвящается специальный номер журнала «Искусство», где среди прочих публикуется статья «Владимир Владимирович», написанная художником. Все великие поэты того времени — Ахматова, Пастернак, Цветаева — предчувствуют приближение войны. В апреле 1940 года происходит так называемый Катынский расстрел польских офицеров в разных районах СССР (что, конечно, тогда широкой публике не было известно), а летом Гитлер угрожает захватить Великобританию, которая фактически оказалась один на один с агрессором.

К этому моменту очень многие оригинальные и талантливые художники, такие как Владимир Татлин, Павел Филонов, Александр Тышлер, оказались выброшенными из общественной жизни, «заклеймены всеми уничижительными эпитетами, какие только могло придумать грязное воображение официальной критики; лишенные заработка и часто голодные в самом прямом смысле слова, они сохранили свое лицо и до конца создавали вещи, достойные их таланта, — пишет искусствовед Мария Чегодаева. — Трагичнее оказалась творческая судьба художников, подлежащих перевоспитанию. Им выкручивали руки, их высокомерно поучали, снисходительно похваливали худшие работы, отвергали лучшие. Сломали В. Лебедева. Сломали Е. Кибрика. Сломали — почти сломали Дейнеку. Жестоко навредили С. Герасимову, Ю. Пименову, В. Мухиной, Д. Шмаринову. В их творчестве 1930–40-х годов приходится различать прекрасные вещи, сделанные для себя и вымученные, жалкие попытки „исправиться“, вроде „Праздника в колхозе“ Сергея Герасимова»[144].

Дейнека рассказывал в узком кругу, что вскоре после возвращения из Америки к нему был приставлен человек, который негласно наблюдал за ним, следовал почти всюду и постоянно стоял на лестничной площадке перед квартирой в доме Наркомфина. Возможно, наружное наблюдение было установлено за ним после возвращения из поездки за границу, а возможно, после нелицеприятного выступления против Московской организации Союза художников и лично Александра Герасимова. В любом случае соглядатай ходил за ним, не скрываясь, и дежурил у двери, словно намекая: каждый его шаг известен властям, от них не спрячется ничего. Иногда экономка или сама Серафима даже выносили ему еду, хотя в разговоры с ними он не вступал. Только в июне 1941 года, когда началась война, этот человек вежливо попрощался и сообщил, что уходит на фронт. Таким образом, со слежкой за Дейнекой было покончено.

Глава десятая

Героизм и проза на фронте и в тылу

И вот все эти «бомбовозы», технические достижения своего времени, которые с таким упоением рассматривал Дейнека: «хейнкели» и скоростные «дорнье», «юнкерсы» и пикирующие «фокке-вульфы» — поднялись в воздух и начали сбрасывать свои смертоносные грузы на советские города, отбомбившись до этого по Польше и Испании, Франции и Великобритании. Предчувствие войны сменилось ее трагическим, неумолимым приходом, стало реальностью, которая требовала отображения в искусстве. Оказалось, что вся сорокалетняя жизнь готовила Александра Дейнеку к этому моменту и он оказался на высоте, справился с вызовом времени.

Но вначале художник, как и все советские люди, стал свидетелем поражений «сталинских соколов», которые даже не успевали подняться со своих аэродромов. Видел, как немецкие танки стремительно приближались к Москве, занимая один за другим города европейской части СССР, в том числе и Минск, где они уничтожили одно из панно Дейнеки. В сентябре 1941 года советское руководство приняло решение эвакуировать Анну Ахматову, Михаила Зощенко и других писателей из осажденного Ленинграда в Среднюю Азию. Туда же отправляется и группа советских художников во главе с Владимиром Андреевичем Фаворским. Но Дейнека остается в Москве.

«Грянувшая война озарила повседневную реальность новым трагическим светом, разом изменила привычную обстановку труда и быта, создала жизненную ситуацию, исключительную по своему нравственному накалу и духовной значимости. Факт вероломного нападения на родную землю болью и гневом отозвался в сердце Дейнеки, заставил отложить в сторону замыслы и проекты мирной поры, целиком переключиться на темы, выдвинутые ходом стремительно разворачивающихся событий», — пишет биограф художника Владимир Сысоев[145].

Наверное, нет других таких картин в мировой живописи ХХ века, которые бы так точно и пронзительно выразили драматизм осады и ожесточенность сопротивления, неминуемую гибель агрессора, как «Окраина Москвы» и «Оборона Севастополя» Александра Дейнеки. В этот ряд можно поставить и картину «Сбитый ас». Репродукции этих картин можно увидеть едва ли не в каждой хрестоматии по истории России или искусства прошлого века. «Александр Дейнека, один из наиболее талантливых советских мастеров, создал во время войны свои лучшие реалистические вещи, — отмечал историк искусства Игорь Голомшток. — Фигура летчика с нераскрывшимся парашютом, стремительно низвергающегося на поставленные торчком рельсы, зловещие надолбы, преграждающие дорогу немецким танкам на окраинах опустевшей Москвы, и особенно трагическая героика „Обороны Севастополя“ — эти образы получили широкую популярность в те годы, еще не опьяненные сладким дурманом победы»[146].

Мария Чегодаева считала, что для Дейнеки «война явилась спасительным возвратом к самому себе: как ненужная шелуха, спал фальшивый вымученный „соцреализм“ „стахановцев“ и панно на ВСХВ и зазвучала напряженная суровая мелодия его раннего творчества — „Обороны Петрограда“, „Интервенции“, „Перед спуском в шахту“. О военных работах Дейнеки можно услышать суждения, что они, как и триптих П. Корина 1943 года „Александр Невский“, своей жестокой и жесткой экспрессией близки искусству фашистской Германии, составляют единый с ним „тоталитарный стиль“. Может быть, в этом есть доля правды: и творчество Дейнеки, и работы немецких художников 1930-х годов имели за плечами одни и те же истоки — немецкий экспрессионизм конца 1910-х — начала 1920-х годов. Но дальше и в главном их пути разошлись. Военные вещи Дейнеки — страшная бесчеловечность войны, смерть как судьба, как единственный возможный конец в рассказе о солдате — беспощадный приговор войне»[147].

В первые летние дни 1941 года Дейнека находился в Москве и работал над мозаиками для станции метро «Павелецкая», а также делал эскизы к своей знаменитой работе «Раздолье», которую он завершит ближе к окончанию войны — в 1944 году. За четыре дня до начала войны он участвует в заседании художественного совета Метростроя по обсуждению оформления станций метро «Павелецкая», «Семеновская» («Сталинская»), «Киевская», «ЗиС» («Автозаводская»). 22 июня 1941 года меняет жизнь всей страны и, конечно, Александра Дейнеки, который не уходит на фронт, а остается в тылу, как художник агитплаката. Видным деятелям искусства дали бронь — страна берегла свои таланты. Писатели, артисты, музыканты и художники должны были вдохновить людей на борьбу с врагом, запечатлеть подвиг народа, вступившего в битву с фашизмом. Из документов видно, что художественный фонд обеспечивает его лучшими материалами: ему поставляют карандаши «Кохинор» и самые лучшие голландские краски — всё это продукция оккупированных Германией стран, вывозимая оттуда буквально с риском для жизни.

В сентябре Дейнека жалуется в письме родственникам в Курске, что снова не удалось отдохнуть: «Днем работаешь, а ночью всякие налетики»[148]. Такое пренебрежительное высказывание о немецких налетах свидетельствует только об одном: Дейнека не боялся войны и продолжал работать, рисуя на обрывках бумаги, на пачках от папирос «Казбек». К тому же в письме в Курск есть приписка, сделанная рукой Серафимы, более содержательная и длинная, чем записка самого Сан Саныча; она свидетельствует о том, что, несмотря на отсутствие официальной регистрации брака, у них были вполне супружеские отношения, распространявшиеся на всю семью Дейнек. Вот это письмо с сохранением грамматики автора:

«Здравствуйте дорогие Марфа Никитична и Анна Александровна!

Петя (брат А. Дейнеки. — П. Ч.) едет в Курск и мы решили его немного обременить, послать вам продукты и некоторые из вещей, на всякий случай, пусть полежат у вас. Продукты такие: 2 кило муки, 2 кило риса, 1/2 кило грудинки, конфеты и печенье. К очень большому сожалению последнее время не продают сахар и поэтому послать его не могу. Хотя бегала долго в поисках, а на карточки дают его очень мало. Буквально ничего. Получили ли вы деньги, которые я давно послала (250 р), это кроме тех давних, о которых вы написали, что все в порядке. Я спрашиваю об этом потому, что на почту никак нельзя надеяться, посланы они 18 августа.

Мы очень рады, что развязались с Нинкой, потому что сейчас с ней возиться прямо таки не время, когда ночью вскакиваешь и выбегаешь на улицу, а тут стрельба идет полным ходом. Правда, у нас то всё благополучно и дом, и мы целы, но в одну из ночей всё кругом горело и рвалось. Как у вас в Курске, где Аня (сестра А. Дейнеки. — П. Ч.) работает? Как вы себя чувствуете?

Верка наверно уж большая стала, такая же толстушка! Ей там спокойнее может быть, а то здесь матери мучаются очень с детьми.

Спасает рынок, на нем всё можно купить и свежее пока. По карточкам дают мало и из этого дела обед не сочинишь. Сейчас хорошо, что много овощей. Да! Не написала, что из вещей посылаем: отрез серый шерстяной на брюки, отрез вельвета на платье, мое старое летнее пальто, синюю фуфайку, кепку, купальное мохнатое полотенце.

Хотелось бы послать более ценные вещи, но теперь дело такое, что обременять Петю не хочется, да и дорога такая страшная, что может придется все это бросать в пути, так хоть не очень жалко будет. Желаем всего хорошего, ждем Петра обратно, чтобы он рассказал про ваше житье-бытье. Крепко целую вас обеих. Сима»[149].

Преподавать стало некому, все студенты ушли на фронт, дипломники тоже отправились на войну вместо того, чтобы рисовать. Тем не менее именно в годы войны особенно обострилась и нашла свою неповторимую форму индивидуальность каждого художника. Война отодвинула прочь очень многие довоенные благоглупости, страхи и обиды, потребовала от каждого человека высочайшего напряжения сил, жертвенности и самоотдачи.

В октябре 1941 года Дейнеку отстраняют от преподавательской работы в связи с отсутствием студентов, но на фронт не отправляют — он нужнее в тылу. Постепенно он переключает свое внимание на мрачный военный быт города, к которому приближается враг. С октября 1941-го по март 1942 года он делал плакаты для «Окон ТАСС», изготавливал рисунки для листовок. 16 октября во время печально знаменитой московской паники Дейнека находится в столице, но о его впечатлениях этого драматического дня мы ничего не знаем. 3 ноября немецкие войска вошли в его родной Курск, где находились мать и сестра. Впоследствии он сделает картину «Под оккупацией», на которой передаст мрачные лица соотечественников, оказавшихся во власти врагов. Дейнека начинает делать наброски и зарисовки, пытаясь запечатлеть обстановку, сложившуюся в осажденной Москве. По большей части в условной форме, не создавая ярких портретов, а наоборот, всячески отображая общность судьбы москвичей в ту суровую осень. Здесь нет красоты, а только тревога, холод, настороженность, ожидание беды.

На широко известной картине «Окраина Москвы» Дейнека изображает ощетинившиеся противотанковые «ежи», готовые встретить врага, и мчащийся грузовик с развевающимся над кузовом брезентом. Динамика картины подчеркнуто напряжена. Серое небо, пустые дома, накрытые снегом, — выглядят они так, будто люди покинули их, оставили навсегда. Двери, сорванные с петель, заколоченные окна, проталины в снегу. Как всё это узнаваемо, точно схвачено! Как здорово удается Дейнеке передать атмосферу и настроение времени! «Героический драматизм исторических процессов, происходящий в действительной жизни людей» — так описал картину Владимир Сысоев[150].

Сейчас, когда мы знаем, что судьба столицы тогда висела на волоске, что неудача немцев под Москвой вовсе не была предопределена, картина Дейнеки как ни один исторический документ передает глубочайшее эмоциональное напряжение ноября 1941 года, царившее в городе. Мирная окраина стала оборонительным рубежом. Откуда-то могут вот-вот прорваться вражеские танки. Куда несется этот грузовик? Спешит за новыми боеприпасами или продовольствием, должен доставить на передовую пополнение или просто убегает от приближающихся немецких мотоциклистов? До коренного перелома в войне еще далеко, и Дейнека со свойственной ему правдивостью демонстрирует это в своем бессмертном полотне. По своей поэтике «Окраина Москвы» сравнима своей безысходностью и трагизмом со стихотворением Твардовского «Я убит подо Ржевом». Здесь нет людей — только силуэты и линии, невидимые души и сердца.

Многие москвичи в те месяцы были эвакуированы или самостоятельно бежали из столицы куда глаза глядят. Оставшееся население жило на грани голода. По воспоминаниям Германа Черёмушкина, чья семья жила на чердаке дома 5 по Петровскому бульвару, приходилось жарить оладьи из картофельных очистков, которые раньше выбрасывали на помойку. Кожуру пропускали через мясорубку. Добавляли немного воды, муки и соли. Кофе делали из желудей. Вместо цветов выращивали на подоконниках огурцы и лук — впрочем, эту методику использовали довольно долго, вплоть до перестройки. В некоторых жилых домах было невозможно жить, потому что в результате бомбежек повыбивало стекла, а отопление и электроснабжение отсутствовали. Отец постоянно вспоминал бесконечные очереди за хлебом и патокой, в которых приходилось стоять, чтобы получить хоть какую-то еду. В открытке Александра Робертовича Кизеля, учителя моего деда Вацлава Леоновича Кретовича, отправленной из Москвы во Фрунзе 8 января 1942 года, говорилось: «Со времени Вашего отъезда настроение в Москве сильно поднялось и жизнь приблизилась к нормальной в отношении привычек. Будем надеяться, что она приблизится и в отношении съестного. Привет всем, Ваш А. Кизель». Через неделю старый профессор-биохимик Кизель, основатель кафедры биохимии растений МГУ, был арестован как немецкий шпион и расстрелян на полигоне «Коммунарка». Это характерно для панической обстановки того времени, когда можно было поплатиться жизнью за любое неосторожное слово.

На рубеже 1941–1942 годов Дейнека делает целый ряд живописных работ, отразивших жизнь прифронтовой Москвы. Особенно хороша «Площадь Свердлова в декабре 1941 года». У фонтана перед Большим театром стоит патрульный с красной повязкой. Этот удар красного цвета — единственный признак оптимизма в мрачной гамме красок, которые использует художник. Сегодня мы знаем, что все объекты в центре города были заминированы и должны были взлететь на воздух, если бы немцы вошли в Москву. «Вечер. Патриаршие пруды» — одна из самых запоминающихся картин Дейнеки из серии «Москва военная». Мальчишки, играющие на пруду в хоккей, воплощают неистребимость жизни в любых условиях, даже во время войны. Гигантская сигара аэростата воздушного заграждения плывет в небе над городом, будто грозная летучая рыба, появившаяся неизвестно откуда и отправляющаяся неизвестно куда. И, конечно, примета времени — патруль с автоматами за спиной, которому поручено выполнять приказ коменданта Москвы о расстреле на месте всех паникеров и мародеров, неспешно бредущий по краю Патриарших прудов.

1942 год стал временем тяжелых испытаний как для всей страны, так и для художника Дейнеки. 16 октября в оккупированном Курске умерла его мать Марфа Никитична, о чем он узнал только год спустя, после освобождения города. В феврале вместе со своим другом Георгием Нисским Дейнека выезжает на фронт под Юхнов после того, как немцев отогнали от стен Москвы, и делает зарисовки в прифронтовой зоне. Эти наброски, объединенные в графическую серию «Дороги войны», по своей выразительной силе в полной мере воплотили войну и смерть. Вместе с Нисским они ехали на машине по местности, только что освобожденной от немцев, где повсюду были видны воронки от бомб, брошенные орудия, разбитые танки. «Сквозь вьюгу, снег, который сечет лицо и рвет с плеч плащ-палатки, мчался танк с людьми в нем, в масле, копоти, обледенелыми, с обожженными морозом лицами и заснеженными бровями и ресницами. Это был Микеланджело, барочное буйство человека и природы. Длинный ствол рассекал воздух и стремился вперед. В стороне, на обочине, из снега выступали кверху руки с белыми ногтями и сбитыми клочьями кожи», — писал Дейнека в своих записках[151].

Карандашные зарисовки сделаны мимоходом, но очень точны и лаконичны, отражая именно то, что увидел художник. Он не собирался их выставлять не только потому, что они явно были непарадными, а из-за опасений, что кому-то их содержание может показаться излишне резким. Наблюдаемое им наяву иногда походило на жуткое сновидение, не вмещавшееся в нормальное восприятие человека. Дейнека отображает военную реальность без прикрас. «С душевной болью и глубоким сочувствием чужой беде Дейнека рисует пепелища сожженных деревень и оставшихся без крова беженцев, замерзшие тела погибших людей и животных, разбитые станции, взорванные железнодорожные составы и разрушенные коммуникации», — отмечает В. П. Сысоев[152].

В неопубликованном архиве Дейнеки имеется написанный им текст, поясняющий причину, по которой он не стремился публиковать свои рисунки военных лет: «В эти годы я сделал, может быть, самые любимые мои вещи, такие как „Оборона Севастополя“, „Окраина Москвы“, ряд рисунков, которые еще лежат у меня в папках. Возможно, что их еще рано обнародовать, они слишком тяжелы, а нам сейчас нужно после пережитого отдохнуть»[153]. В. П. Сысоев пишет: «Графика Дейнеки военного времени отмечена неожиданным всплеском почти что экспрессионистической стилистики, нехарактерной для художника даже в 1920-е годы. Подчас жуткий экспрессивный гротеск соседствует в этот период у Дейнеки с почти барочным аллегоризмом и беспощадным реализмом в изображении страшных в своей обыденности сцен военного времени»[154].

В декабре 1942 года Дейнека подписывает договор с Комитетом по делам искусств при Совете народных комиссаров на сумму 20 тысяч рублей на выполнение панно «Оборона Севастополя». Немцы взяли город в июле после многомесячной осады. Для Дейнеки, который обожал этот город, где он написал картину «Будущие летчики», падение Севастополя стало настоящим горем, личной травмой. Он увидел фотографию разбомбленного города в фотохронике ТАСС и представил себе своих будущих летчиков, которые тоже встали на защиту родного города, женщин и детей, которые узнали ужас блокады. «Их горе было моим горем, — вспоминал он. — Это время, когда я писал картину о защите Севастополя, выпало из моего сознания. Я жил одним желанием — написать картину, чувствовал, что она должна быть настоящей, полной сверхчеловеческой напряженностью боя»[155].

Интересно, что для центральной фигуры раненого матроса со связкой гранат ему позировала женщина. В каком-то смысле, это понятно: все мужчины ушли на фронт. Ему никак не удавалось найти подходящей мужской натуры для центральной фигуры композиции, а нужен был крепкий молодой парень. «Тогда мне пришла в голову мысль прибегнуть к женской натуре. Одна из моих знакомых спортсменок с подходящими физическими данными согласилась позировать. Правда, конструкция движения фигуры была уже найдена, но ее следовало тщательно проверить по обнаженной натуре с тем, чтобы избежать какой бы то ни было приблизительности в трактовке тела, пронизанного сильным мускульным напряжением»[156]. Для того чтобы лучше почувствовать и выявить особенности центральной фигуры матроса со связкой гранат, Дейнека делал подготовительные скульптурные этюды из пластилина.

На своей картине-панно Дейнека отображает обстоятельства третьего и последнего штурма Севастополя, начатого немцами 7 июня 1942 года. В книге «Утерянные победы» фельдмаршал Манштейн писал, что семь советских дивизий и три бригады общей численностью 120 тысяч человек оказывали отчаянное сопротивление вдвое превосходящим немецким и румынским силам. Упорная борьба и контратаки защитников Севастополя продолжались более недели. В атакующих немецких ротах осталось в среднем по 25 человек. Перелом наступил 17 июня: на южном участке атакующие заняли позицию, известную как «Орлиное гнездо», и вышли к подножию Сапун-горы. За 18–23 июня, несмотря на переброску пополнения, прибывшего на крейсере «Молотов», все советские войска выше Северной бухты либо были уничтожены, либо сдались после израсходования всех боеприпасов, либо продолжали отбиваться в изолированных укреплениях и укрытиях вроде Константиновского бастиона. 30 июня 1942 года пал Малахов курган. К этому времени у защитников Севастополя стали заканчиваться боеприпасы, и командующий обороной вице-адмирал Октябрьский получил разрешение Ставки Верховного главнокомандования на эвакуацию. План предусматривал вывоз только высшего и старшего командного составов армии и флота и партактива. Эвакуация остальной части военнослужащих, в том числе и раненых, не предполагалась. Поэтому защитники Севастополя знали, что отступать им некуда, и сражались до конца. 4 июля город пал, но остатки окруженной советской группировки сопротивлялись на мысе Херсонес до 8 июля. Немецкие самолеты беспощадно преследовали и топили корабли с эвакуированными, прежде всего с ранеными солдатами; вывезти удалось только 1726 человек.

Рукопашный бой — самое страшное явление при боевых действиях — Дейнека первым в мировом искусстве воплотил с такой страстностью и выразительностью. Он не изображает немцев в карикатурном виде — это страшный враг, от которого пощады не жди. Но и его можно бить, поэтому на первом плане Дейнека помещает тело лежащего на каменных ступенях Севастополя немецкого солдата, истекающего кровью. Русский матрос позади него покачнулся, он еще не повержен, хотя, может быть, это и его предсмертная минута. На втором плане матросы яростно и отчаянно идут в штыки против немцев. Не вызывает сомнения, что Дейнека изображает схватку добра (все матросы одеты в белое) и зла в темно-зеленых германских мундирах. Его часто критиковали за прямолинейность, плакатность «Обороны Севастополя», но на всякого, кто видел картину, она производила сильнейшее впечатление. Залитые огнем пожаров небо и море, бомбардировщик, пикирующий на поле битвы, создают ощущение вселенского ужаса, сопровождающего битву за Севастополь. Мощь натиска врага подчеркивает сюрреалистическая деталь: громадная рука в небе, нацеливающая немецкий штык в сердце осажденного города. Да, моряков вот-вот сбросят в море, но они не сдаются, сопротивляются до конца. Вот она, живая иллюстрация к приказу Сталина «Ни шагу назад!».

Образ раненого матроса со связкой гранат, который является центральной фигурой композиции, навсегда станет моделью, прототипом для последующего изображения героев Великой Отечественной войны. По образу и подобию моряков-севастопольцев Дейнеки эти образы будут создавать многие советские художники. В настоящее время картина хранится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге. «Своей „Обороной Севастополя“ Дейнека вписал принципиально новую страницу в историю мировой батальной живописи», — пишет В. П. Сысоев[157]. Интересно, что некоторые искусствоведы отмечали схожесть между картиной Дейнеки и батальной живописью Третьего рейха — в частности, сравнивали ее с полотном Фрайтага «Гранатометчик в бою». Сходство двух главных фигур на картине, конечно, есть, но немецкое полотно по размеру и масштабности композиции, безусловно, уступает картине Дейнеки. К тому же трудно представить, что советский мастер в годы войны мог ознакомиться с изделием немецкого пропагандиста — а если бы и мог, то наверняка счел бы ниже своего достоинства хоть в чем-то на него ориентироваться. Подобные предположения — всего лишь провокация, еще одна попытка сблизить (а то и отождествить) искусство Дейнеки с «тоталитарным искусством» Третьего рейха.

«„Оборона Севастополя“ органично встала в один ряд с такими шедеврами мировой живописи, как античная мозаика из Неаполя „Битва Александра Македонского с Дарием“, новгородская икона конца XV века „Битва новгородцев с суздальцами“, панно тосканского мастера Раннего Возрождения Паоло Уччелло „Битва при Сан-Ремо“, композиции Василия Сурикова „Переход Суворова через Альпы“ и „Покорение Сибири Ермаком“», — писал В. П. Сысоев. Дейнека не скрывал, что на «Оборону Севастополя» его вдохновляли картины Сурикова и «Сдача Бреды» Веласкеса, которые построены на противопоставлении двух масс, стремящихся к центру. «Но разве ясная архитектоника помешала насытить психологизмом персонажи этих картин? Разве внутреннее напряжение в целом и индивидуальная характеристика персонажей снижены стройной композицией этих картин?» — вопрошал художник[158]. Он называл «Оборону Севастополя» картиной сложной по типажу, что «дает материал для ее фрагментирования». Это означает, что каждый фрагмент можно рассматривать как отдельное произведение.

По своей выразительности картина «Сбитый ас» равновелика «Обороне Севастополя», хотя и уступает ей по размеру. На ней, в отличие от многофигурной севастопольской композиции, только один персонаж — немецкий летчик, у которого не раскрылся парашют, и он стремительно падает с небес на металлические надолбы. Дейнека заново обращается к теме полета. Для него теперь это не только романтика взлета ввысь, как это было в картинах 1930-х годов, но и падение оземь. Падающий пилот инстинктивно пытается загородить голову рукой, прикрываясь от страшного удара о стальные заграждения. Дейнека стал первым художником времен войны, который столь точно выразил неотвратимость возмездия агрессору, пришедшему на чужую землю. Гибель вражеского летчика Дейнека изображает без всякого сочувствия или жалости: страшный безжалостный реализм неизбежного поражения восхитительно передан им. Иногда эту картину называют «символом возмездия». В этой картине Дейнека с присущей ему интуицией художника передал грядущий крах Третьего рейха, начало которому было положено в полях под Москвой. В апреле 1943 года Союз художников присуждает Дейнеке первую премию за картину, которая тогда называлась «Сбитый немецкий ас».

«Случайно или нет, „Сбитый ас“ композиционно почти повторяет „Парашютиста над морем“ 1934 года. И тут и там крупная сильная мужская фигура, оторвавшаяся от самолета, несется в стремительном падении… Но в „Парашютисте“ взмывает ввысь серебряный планер и парит в свободном полете над синим простором моря свободный как птица. Человек, — пишет о картине Мария Чегодаева. — Случайно так вышло или нет, но у советского парашютиста 1934 года и немецкого летчика 1941 года одно и то же лицо. Лицо рабочего, спортсмена — характерный тип человека ХХ века, каким представляло его искусство. В чем-то неуловимо напоминающее лицо самого молодого Дейнеки»[159]. Действительно, художник обладал выдающейся способностью передавать характерное для своего времени, но далеко не всегда был удачным портретистом — мастером психологического портрета его не назовешь.

В феврале 1944 года картины Дейнеки «Оборона Севастополя» и «Сбитый ас» выдвигаются на Сталинскую премию. На пленарном заседании комитета по Сталинским премиям при СНК СССР в области литературы и искусства от 18 февраля 1944 года во МХАТе присутствуют видные деятели советской культуры: А. А. Фадеев, И. М. Москвин, А. М. Герасимов, И. Э. Грабарь, А. И. Довженко, В. И. Мухина, С. Д. Меркуров, М. Б. Храпченко. Нетрудно представить себе, что корифеи отечественного искусства должны были подготовить решение, которое в конечном счете будет принимать сам Сталин. Последнее слово будет за ним, а пока проводилось обсуждение.

Начал заседание знаменитый актер Московского Художественного театра Иван Михайлович Москвин:

«Поговорим о том, что мы видели в Третьяковской галерее. Но вот о чем хотелось бы поговорить. Как мы будем распределять премии — по-доброму или по-строгому? Члены Комитета говорят, что мы даем премии очень снисходительно. В прошлом году Довженко и Меркуров говорили убедительно, что мы даем очень по-доброму, надо построже, — потому что это связано с именем Сталина. Когда с фронта вернутся и посмотрят: „За что премия дана? А кто давал?“ Вспомните „Ревизора“: „А кто этот Ляпкин-Тяпкин? Подать сюда Ляпкина-Тяпкина!“ Почему так бывает: 8 человек говорят убежденно налево. И вдруг в течение двадцати минут меняют свое мнение и переходят из левого лагеря в правый. Как-то это неубедительно получается.

А. М. ГЕРАСИМОВ: Пусть тогда скажут, кому неправильно дали.

В. И. МУХИНА: Менделевичу за Чкалова[160].

А. М. ГЕРАСИМОВ: Я с этим не согласен. Да, за слабую скульптуру дали Какабадзе за памятник Сталину в Тбилиси. Но это потому, что смотрели памятник по фото. Что касается Менделевича, я с этим мнением не согласен».

Далее Москвин представляет:

«Дейнека Александр Александрович — картины „Сбитый ас“[161], „Оборона Севастополя“ и „Транспорт восстанавливается“.

И. Э. ГРАБАРЬ: „Сбитый ас“ я бы вычеркнул.

М. Б. ХРАПЧЕНКО[162]: „Оборона Севастополя“ оставляет впечатление панно.

И. М. МОСКВИН: Так обидно — недописать некоторых фигур!

А. М. ГЕРАСИМОВ: Я согласен, что мы даем за произведение, а не за то, что хороший художник. Но я начну с того, что Дейнека художник большого темперамента, художник, ищущий новых путей, и в особенности я его приветствую за то, что он с новых путей переходит на старые. Первые картины его были просто плакаты. Теперь он от плакатности отказался и вплотную переходит к реалистической живописи. Такая вещь, как „Транспорт налаживается“ — это жутко, он может создать такое впечатление. А в этой картине („Оборона Севастополя“), сильной по темпераменту, так много досадных ошибок, что, принимая ваши слова, Иван Михайлович, что надо быть строже, я не могу не упомянуть о больших недостатках картины. Слева крайняя фигура, бросающая бомбу: верх этой фигуры от великана, а торс от мальчика. Я надеюсь, что Дейнека в ближайшем будущем получит премию, но сейчас я думаю, надо воздержаться.

А. П. ДОВЖЕНКО: У Дейнека действительно есть желание прийти к реализму. Он и в реализм вносит новые, интересные качества. Я бы вот о чем хотел сказать. Если мы будем искать законченности в живописных произведениях, мы не во многих произведениях это найдем. Картина Авилова тоже грешит недописанностью. Если хороши фигуры всадников, то первый план, трава, недописан, не отработан. Есть следы незаконченности. Здесь незаконченность другого порядка и ошибки другого порядка (у Дейнеки). Здесь крупный художник и рисовальщик, анатомию он знает здорово. И поэтому удивляет, как он несовершенно написал немца на первом плане. Ее надо было дать больше величины, а она маленькая. У Дейнека глаз имеет „объектив“ не 35, а 28, у него первый план в некоторой диспропорции с другими фигурами. Но у него есть умение показать пространство, притом в некотором отходе от канона. Это вопрос спорный. Но для меня эта картина является, несомненно, таким же кандидатом, чтобы остаться в первом туре, как и предыдущая картина.

А. М. ГЕРАСИМОВ: Если бы одна фигура, первопланная, превосходила по величине второпланные, это было бы не плохо. Но, когда в одной из первопланных фигур часть фигуры слишком непропорционально велика, а другая мала, это нехорошо (речь идет о фигуре лежащего немца. — П. Ч.). Если бы это было в ракурсе, это можно было бы простить, а здесь у немца ноги от мальчика, а туловище от мужика.

И. М. МОСКВИН: Отметим, что в списке остается с обсуждением ее еще раз, как и в отношении картины „В рабство“»[163].

Протокол заседания стал свидетельством очередной интриги, разыгранной против Дейнеки коллегами по цеху. Он так и не получил ни одной Сталинской премии, что стало в основном следствием зависти и интриг братьев-художников. Из протокола видно, как главный сталинский соцреалист Александр Михайлович Герасимов, иезуитски похваливая Дейнеку, последовательно топит его, делает всё, чтобы он не получил Сталинскую премию. Маститый Игорь Грабарь тоже выступает как критик Дейнеки, поддакивает ему и ничего не понимающий в живописи актер Иван Москвин. А вот кинорежиссер Довженко робко пытается защитить талантливого художника, чувствуя «кинематографичность» «Обороны Севастополя».

Как странно складывалась зачастую судьба картин Дейнеки, пока не становилось очевидным, что они представляют собой шедевры! Пока что его даже не хотят воспринимать всерьез. После войны «Оборону Севастополя» вообще спрячут от зрительских глаз в запасники музея: эта судьба ждала тогда все произведения, повествующие не о славных победах Красной армии, а о трагедии войны, о ее жертвах, — например, знаменитую песню М. Блантера и М. Исаковского «Враги сожгли родную хату». Прошло почти десять лет, прежде чем картину вернули в оборот — понятно, что случилось это уже после смерти Сталина. Как рассказывал мне внук Андрея Дмитриевича Чегодаева — Михаил, в советском искусстве и кинематографе было неписаное правило: изображение гибнущего советского воина запрещалось. А в центре «Обороны Севастополя» как раз падающий матрос.

«Произведение Дейнеки выше документального правдоподобия. Это — большая обобщенная правда о жизни нашего народа, — напишет искусствовед Андрей Чегодаев в 1957 году про „Оборону Севастополя“. — Если бы из всего художественного наследия периода Отечественной войны до нас дошла только „Оборона Севастополя“, то и по одной этой картине можно было бы понять грандиозность и величие ратного подвига советских войск, понять масштаб сражений и духовную силу нашего народа, проявившуюся в смертельной борьбе с фашистскими захватчиками»[164]. Всё верно, всё справедливо, но почему же этого не замечали раньше? Видимо, потому, что гений Дейнеки не вписывался в стандарты официального искусства, где моду задавали Александр Герасимов, Василий Ефанов, Федор Шурпин, Михаил Авилов и чутко понимавший главное стилистическое направление Игорь Грабарь, но самым главным ценителем, определявшим стиль, был «вождь народов» товарищ Сталин.

Прошедшие годы доказали точность военных картин Дейнеки, в которых в концентрированном виде выражен образ человека, противостоящего темным силам, — и человека, служащего этим силам и потому обреченного на поражение. Дочь упомянутого выше искусствоведа Мария Чегодаева пишет: «В „Сбитом асе“ черным хвостом дыма рушится на землю самолет, и прекрасный своей мужской силой человек, сейчас еще живой, через секунду врежется в железные зубья танкового ограждения и станет таким же искореженным трупом, как сожженные машины и разрушенные дома на заднем плане картины. „Сбитый ас“ и „Оборона Севастополя“, отчаянная, бешеная схватка людей на взаимное уничтожение — кажется, само небо истекает кровью — безусловно, малоприятные вещи, мучительно режущие душу каким-то железным скрежетом. Но они — наиболее значительное, что сказала о войне живописная картина 1941–1943 годов. И уж никак, ни с какой стороны не „социалистический реализм“»[165].

Позволю себе личное отступление: когда я в детском возрасте впервые увидел картину «Сбитый ас» в репродукции, опубликованной в журнале «Огонек», она ошеломила меня своей экспрессией и необычностью композиции, несвойственной общепринятой советской живописи. Тогда я еще только открывал для себя Дейнеку, путь к которому не заканчивается и по сей день. «Сбитый ас» — одна из самых точных и выразительных в своей экспрессии картин Дейнеки, и сколько бы раз мы ни возвращались к ней, мы видим перекличку между рухнувшим с небес в бездну поражения фашистом с падшим ангелом, нарушившим Божьи и человеческие законы — и потому обреченным, невзирая на свою красоту, силу и летные навыки.

Чегодаева утверждает, что главные столпы соцреализма, в предвоенные годы в изобилии поставлявшие на юбилейные выставки и в павильоны ВСХВ большие многофигурные композиции, в 1941–1943 годах ушли куда-то в тень и не отметились ни одной запомнившейся картиной. Пожалуй, наиболее выразительными произведениями стали полотна Сергея Герасимова «Мать партизана», «Фашист пролетел» Аркадия Пластова и «Парад 1941 года на Красной площади» Константина Юона — всё это были художники хотя и официальные, но свысока третируемые за «ошибки», не занимавшие мест во властной иерархии. Сергей Герасимов сделал в годы войны черной акварелью на грубой, почти оберточной бумаге альбом рисунков «Можайский дневник», излив в этой глубоко личной работе мучительную ностальгическую тоску по родному, разоренному войной Можайску. И живописцы, и скульпторы создают портреты героев войны, и среди ваятелей следует отметить не только Веру Игнатьевну Мухину, но и Георгия Ивановича Мотовилова — автора многочисленных рельефов в московском метро, сделанных как раз в годы войны.

Конечно, тремя названными картинами творчество Дейнеки военных лет не ограничивалось. В 1942 году он создает картину «После душа» (как это часто бывало, используя фотографию знаменитого мастера Игнатовича), где вновь обращается к теме обнаженного тела. Во время войны да и после эту работу чаще называли «После боя» — веление времени. На ней изображен крепкий молодой парень, сидящий спиной к зрителю, который наблюдает за своими товарищами, принимающими душ. Дейнека продолжает излюбленную тему «в здоровом теле — здоровый дух», но в контексте военного времени она принимает новую трактовку: для битвы за родину нужна физическая закалка. Знаменитый критик Осип Бескин, выступая на заседании правления Московского союза художников, на котором обсуждалась картина «После душа», возразил критикам, которые считали, что «красная спина на переднем плане — дурной тон». Критик отмечает, что «красная спина идеально написана, а шесть фигур на заднем плане — это праздник здоровья Советской страны. Эти голые люди — военная картина, ибо она полна тем напором возможности воевать, который Дейнека подсмотрел в этой обстановке голых человеческих тел»[166].

Своим критикам Дейнека отвечал, что ругают «Душ» в основном художники и отчасти искусствоведы, а военные, врачи, студенческая молодежь — отзываются положительно. «Приходишь к выводу, что мы мало общаемся с широкими слоями, больше варимся в своем соку», — говорил он на заседании правления Московского отделения Союза советских художников по обсуждению июльской выставки 1943 года, в которой помимо Дейнеки участвовали Вера Мухина, Сарра Лебедева, Сергей Герасимов, Дементий Шмаринов. Интересно, что картина «После душа» в наше время стала воплощением гомоэротики и была включена в экспозицию крупнейшей выставки в Париже, посвященной этой теме. Думается, Александру Александровичу, воспитанному на античных обнаженных образцах, даже мысль такая в голову не могла бы прийти.

Постепенно немцы начинают отступать. 8 февраля 1943 года был освобожден родной город Дейнеки — Курск. 23 февраля открылась выставка «Красная Армия в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками», где художник впервые представил «Оборону Севастополя». Критика тепло принимает картину, однако высказывается мнение, что полотно «недостаточно убедительно и абстрактно по своему содержанию». «Огромной отваги и героизма полна центральная фигура моряка с рассеченной щекой, богатырски развернувшегося для яростного броска связки гранат. Такие стоят насмерть! Их великая отвага, их пламенный патриотизм неотвратимо приближают час полного разгрома врага», — писал давний знакомец Дейнеки Осип Бескин[167].

20 ноября в Москве открываются станции метро «Павелецкая» и «Новокузнецкая», на которых устанавливаются некоторые из сохранившихся мозаик Дейнеки. Все мозаики, как уже говорилось, были изготовлены в блокадном Ленинграде под руководством Александра Фролова, собраны, тщательно уложены и отправлены в Москву по Дороге жизни через Ладожское озеро. А в январе 1944-го наши войска под Ленинградом перешли в наступление, отогнав фашистов от города и окончательно сняв блокаду, стоившую городу на Неве почти миллиона жизней (точное число неизвестно до сих пор).

Война еще гремела, принося смерть и разрушения, но исход ее уже был предрешен — особенно после того, как в июне 1944 года в Европе открылся второй фронт. Дейнеке хочется отойти от суровых военных портретов и пейзажей, и он возвращается к полотну «Раздолье», начатому еще до войны, в 1941 году. Художник снова обращается к теме женской красоты — радостные девушки, крепкие, довольные жизнью, стремительно взбегают на взгорок над рекой. Картина пронизана предчувствием радости от приближающейся мирной жизни. «Необозримый родной простор, синь реки, голубизна неба и девушки, только что искупавшиеся, бегущие в спортивных майках и трусах. Они бегут потому, что им хорошо, весело, привольно. Они бодры, счастливы, их бег широк и легок, и кажется, мы слышим их смех, ожививший окрестное раздолье, — пишет Ирина Ненарокомова. — „Раздолье“ — знаковая картина Дейнеки, она наполнена той оптимистической стилистикой, которая создавала имя художника, определила его творческое лицо. Чем дольше мы смотрим на эту картину, тем больше проникаемся оптимизмом и жизнелюбием Александра Александровича Дейнеки. Образ крупной девушки, изображенной на первом плане, выражен ясным и мощным силуэтом, устремленным в будущее, у нее открытое лицо и мощная фигура, неизменно характерная для женских образов художника»[168].

В том же 1944 году Дейнека пишет панорамную картину «Парашютный десант на Днепре». Он снова возвращается к авиационной теме, к теме парашютистов и осваивает сюжет, связанный с захватом десантниками важного плацдарма при форсировании Днепра. И снова Дейнека изображает убитого десантника, повисшего на стропах парашюта, — совсем не парадный, а трагический элемент схватки, «жестокую истину смертельной войны». Снова картине присуща композиционная динамика, столь любимая Дейнекой: одни парашютисты всё еще в воздухе, другие приземляются, третьи атакуют, вступая с неба в бой. Кинематографичность композиции современна и динамична, но всё же уступает по мощи и энергии «Обороне Севастополя».

В том же году Дейнека создает портрет жены своего молодого друга Виктора Цигаля — художницы по имени Мирель, дочери знаменитой советской писательницы Мариэтты Шагинян. Кисть Дейнеки навсегда обессмертила представительницу светской московской интеллигенции, проживавшую в квартире на Арбате, прелестную, яркую, стройную. Черное и красное в орнаменте армянского ковра, на котором расположилась Мирель, дополняет вороненый цвет волос жгучей брюнетки с тонкими и изящными чертами лица. «Дейнека писал портрет у себя в мастерской и всем предметным, цветовым, ритмическим строем обстановки стремился подчеркнуть, выявить артистичность натуры модели, ее принадлежность к миру искусства. Характерный профиль лица девушки привлекает живой пытливостью» — так описывал картину В. П. Сысоев[169].

Портрет Мирель Шагинян — один из лучших в галерее современниц, созданной Дейнекой. Он запоминается изящной и непринужденной позой дамы, подогнувшей под себя ноги в туфлях на невысоких каблуках. Никак не скажешь, что война заставила ее изменить образ жизни и привычки. Тонкие пальцы, задумчивый взгляд очаровательной девушки из высшего общества блестяще запечатлены Дейнекой, тонким наблюдателем женских характеров. Впоследствии Дейнека просил Цигалей продать ему этот портрет, но они категорически отказывались под любым предлогом, понимая, что он стал семейной реликвией, обессмертившей Мирель.

Интересно, что в военные годы картина Дейнеки «Окраина Москвы» оказывается в числе произведений из собрания Третьяковской галереи, которые решением Сталина и Молотова предписано передать в фонд Наркомата иностранных дел для подарков иностранным гостям, и прежде всего американцам. Речь идет о представителях президента Франклина Делано Рузвельта Гарри Гопкинсе и Джозефе Дэйвисе — супруга которого Мерриуэзер Пост была миллионершей и страстной собирательницей русского искусства. Документ об этом имеется в архивном фонде Молотова. Еще одна картина Дейнеки «Черные гладиолусы» долгое время находилась в стенах особняка МИДа СССР на Спиридоновке, украшая одну из лестниц знаменитого дома Рябушинского. Творчество Дейнеки во все времена нравилось иностранцам и служило для поставок на экспорт даже в военные годы.

Уже в 1943 году возникает идея сооружения грандиозного памятника-мемориала героям Великой Отечественной войны. Еще в 1942 году Союз архитекторов объявляет конкурс на сооружение такого памятника, а в ноябре 1944 года был подготовлен проект постановления Государственного Комитета Обороны о увековечивании памяти погибших в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. 10 февраля 1944 года производственно-живописный комбинат Московского товарищества художников заключил с Дейнекой договор о создании трех художественных произведений для этого проекта. Это должен был быть «синтетический памятник», включающий в себя скульптуры, фрески, мозаики, — что-то вроде будущего музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе. 1 декабря 1945 года выходит статья в газете «Советское искусство», где описывается макет памятника. Первоначально его хотели установить на пересечении Ленинградского и Волоколамского шоссе возле нынешней станции метро «Сокол». По замыслу Дейнеки, который работал над проектом в основном в 1944 году, на первом плане должен быть установлен танк на постаменте, а позади — приземистая и тяжелая триумфальная арка. Причем тогда еще настоящие танки не ставились в общественных местах, и художник решил сделать модель танка из металла. Сейчас в собрании Курской картинной галереи находится фарфоровый танк — «единственное известное сегодня вещественное напоминание о проекте, так и оставшемся на бумаге»[170]. Постепенно идея памятника меняется, и он получает новое название: «В память разгрома немцев под Москвой». В конечном счете проект Дейнеки так и остался нереализованным. Как считает искусствовед Н. М. Погрецкая, «возможно, здесь сыграла роль высокая стоимость памятника, ведь Дейнека замыслил его в дорогостоящих добротных материалах, а не в гипсе и бетоне. Другая возможная причина — застройка планируемого для монумента района Москвы»[171].

Когда над Москвой вспыхивают первые победные салюты, суровые работы Дейнеки, созданные на поле битвы, постепенно вытесняются ликованием победных маршей, звучащих с картин живописцев в погонах из студии военных художников имени Митрофана Грекова. Драматизм оборон теперь вытесняется ликованием освобождений. Самые известные картины из этого ряда — «Триумф победившего народа» Михаила Хмелько и «Победа. Рейхстаг взят» Петра Кривоногова. Как отмечал Игорь Голомшток, героическая летопись Великой Отечественной войны создавалась уже после победы, и образы ее существенно отличались от того, что видел и запечатлевал такой искренний художник, как Дейнека. В 1945 году он еще раз пытается сделать портрет Сталина. В архиве, который хранится у Андрея Губко, есть материалы, которые это доказывают, — например, подготовительный рисунок к композиции «Парад на Красной площади», а также набросок сталинского лица и рисунок «Рука с курительной трубкой». Некоторые историки считают, что Дейнека хотел сделать работу, посвященную Параду Победы на Красной площади. Однако факт остается фактом — к портрету Сталина он так и не приступил. Каждый художник, который брался за портрет вождя, должен был точно уловить стиль и манеру, в какой портрет должен быть выполнен, чтобы понравиться своему единственному заказчику. Это неплохо удавалось Шурпину и Налбандяну, но Дейнека серьезно рисковал, если бы взялся за такой портрет, — он уже знал, что вождь не является поклонником его творчества.

До войны, в 1943 году и после войны — в 1948 и 1949 годах — с просьбой о позировании для создания бюста к Сталину обращалась Вера Мухина через Поскребышева. Один раз, 17 июля 1948 года, Сталин согласился, но предупредил, что может позировать только в ноябре — декабре — никак не раньше. Однако потом свое решение изменил. Вероятно, он не хотел, чтобы в живописи или скульптуре был запечатлен его подлинный образ, контрастирующий с тем отлакированным и отретушированным, который был канонизирован в советском искусстве. Мухина была скульптором очень правдивым и в роли пластического хирурга выступать бы не стала. Дейнека тоже был вполне прямолинеен и в жанре портрета не льстил своему объекту изображения. Хотя он и сделал несколько портретов героев войны, они недотягивали до сусальности Лактионова или Ефанова, которая так импонировала Сталину. Неспособность Дейнеки вписаться в новый бравурный стиль еще принесет свои плоды, станет для него мучительным испытанием, но пока его ждет поездка в поверженную Германию.

Глава одиннадцатая

В Германии и Австрии

После разгрома гитлеровской Германии Дейнеке, как и ряду других живописцев и скульпторов, было предписано отправиться туда «для выполнения специального задания». В качестве основания для командировки указывается распоряжение начальника тыла Красной армии, срок командировки до 1 августа 1945 года. Существует известная фотография, на которой изображены Дейнека и Павел Соколов-Скаля в кителях и начищенных сапогах, сидящие в берлинском саду. Художников одевали в военную форму и присваивали им воинские звания, чтобы их появление в гражданской одежде не вызывало подозрений у советской военной администрации, у патрулей и постовых..

22 мая 1945 года Комитетом по делам искусств СССР «полковник Дейнеко А. А.» (так написано в официальной бумаге) был командирован в Берлин, куда он отправляется самолетом и прибывает в столицу поверженной Германии 3 июня — всего через месяц после взятия города советскими войсками. Делом чести для художников было сфотографироваться у стен темного здания поверженного рейхстага, что Дейнека с Соколовым-Скаля и сделали. В Берлине Дейнека продолжает рисовать и создает серию акварелей «Берлин. Аллея побед». Из Германии художник возвращается не только с новыми работами, но и с кое-какими трофеями, что тоже было почти обязательно. Есть фотография Серафимы Лычевой, заснятой возле новенького по тем временам немецкого автомобиля, — и машина, и жена художника запечатлены перед домом Гинцбурга на Новинском бульваре. Привезенная из Германии БМВ была поистине царским подарком, и Серафима с большим удовольствием пользовалась автомобилем с двумя дверцами, мощным мотором и вместительным багажником. Машина служила ей до 1960-х годов, а потом еще долго стояла в Большом Девятинском переулке возле дома 5, дожидаясь отправки на свалку.

Привез Дейнека из Германии и некоторые старые скульптуры, которые потом стояли у него на даче в Переделкине, в том числе в саду. Многие трофейные вещи, доставленные из Германии, он показывал своим студентам в МИПИДИ, делал из них постановки для натюрмортов. Изящная обнаженная скульптура, стоявшая в саду, неизменно привлекала внимание гостей его дачи. В квартире Дейнеки на Большой Бронной висела его небольшая тонко исполненная акварель, изображавшая цепочку немецких женщин в фартуках и косынках, передающих друг другу кирпичи среди берлинских развалин. Рухнувшие обломки колонн и аккуратные немки со стройными фигурами — Дейнека передал атмосферу поверженного и восстанавливаемого Берлина со свойственной ему наблюдательностью и изяществом. Картинка-набросок передает в тонкой цветовой гамме и прозаично-будничный настрой, и последовательную решимость горожанок, своим упорным трудом восстанавливающих столицу Германии.

Как всегда в поездках, он делает наброски, пишет пейзажи, запечатлевшие берлинские развалины, пустые глазницы домов, разрушенный рейхстаг, ступени, по которым немецкая семья толкает коляску с нехитрыми пожитками. Люди, роющиеся в руинах в поисках чего-нибудь ценного, велосипедисты, чайки над мрачной Шпрее. Мужчин в городе почти не осталось: только дети, женщины и старики в фетровых шляпах. Берлину еще предстоят годы восстановления усилиями поколений немцев, предстоит пройти через кризис 1961 года, поставивший мир на грань войны, через объединение Германии, а пока он лежит в руинах. И Дейнека запечатлел это состояние разбитого, опустошенного города — без гнева, которым были пронизаны его картины военных лет, но и без особого сострадания. Это отстраненный взгляд очевидца-созерцателя, сознающего, что за исторические грехи неизбежно приходится расплачиваться.

Другой его картиной, передавшей дух Берлина лета 1945 года, стало полотно «Берлин. В день подписания декларации», где изображены развевающиеся флаги держав-победительниц и самолет, идущий на бреющем полете. 5 июня командующие союзными силами СССР, США и Великобритании, а также француз де Латтр де Тасиньи подписали декларацию о разделе сфер влияния в Германии. Дейнеку на подписание, конечно, не пригласили, но он осознал важность этого момента для Германии и всей Европы и запечатлел его со стороны.

Вместе с другими художниками он бродил по разрушенной столице Третьего рейха и искал там что-нибудь полезное — и в смысле впечатлений, и в смысле вещей, которые могли бы пригодиться. В то время советским людям — и художникам в том числе — не хватало самого необходимого, поэтому из Германии везли всё, от красок до рам для картин. Очень красочно описывает это в своих воспоминаниях знаменитый советский скульптор Владимир Ефимович Цигаль, который описывает, как они с Львом Кербелем побывали в брошенной мастерской скульптора Арно Брекера, где искали инструменты и материалы:

«Как-то в поисках станков и инструментов для работы над памятниками мы заехали в пустующую мастерскую Брекера. Высокие стены, щиты с обрывками проволоки от каркасов, серый пол, покрытый слоем пыли и гипса, разорение, запустение и кучи засохшей глины: из нее можно было вылепить такие скульптуры, какие лепил Кольбе, а можно и такие, как Брекер. Я нагнулся и поднял запыленную монографию скульптора. Перелистываю страницы… Здорово! Прекрасные, талантливо вылепленные женские фигуры, мужские торсы, портреты, схожие со скульптурами Родена, следы взволнованных прикосновений, трепетная поверхность, острые характеристики лиц… Переворачиваю еще страницу и… о ужас! Как будто подменили художника: на страницах той же монографии, оскалив зубы, с натянутыми веревками жил, с вытаращенными глазами мечутся, беснуются с ножами гитлеровские солдаты, обнаженные, неприкрытые, как и их звериное существо. И портреты стали совсем иными: нет больше задумчивых женских голов, трепетности чувств — со страниц монографии глядят гитлеровские генералы и министры Геринг, Кальтенбруннер, Риббентроп и их светские матроны, те кого вышвырнула из жизни История. Но, при всей видимой симпатии к ним, автор не смог скрыть или приукрасить их облик — он и был истинным лицом фашизма. Значит, вот кто появлялся в его мастерской, вот кто направил руку мастера. Значит, не только я, перелистывая его монографию, где-то вдруг увидел совсем другого мастера — это сама История перевернула страницу в его судьбе»[172].

Великолепный скульптор и талантливый публицист Цигаль прекрасно передал атмосферу послевоенной столицы поверженного Третьего рейха: «Ближе к тротуару, притормаживая и вежливо уступая дорогу, двигались немецкие старенькие лимузины и грузовики разных размеров с огромными желтыми кругами на кузовах — это цивильные немцы, коим союзными комендатурами разрешено работать по снабжению промышленности, в хозяйстве или торговле. Еще ближе — ровным рядом движутся велосипедисты, в клеенчатых накидках с дыркой посередине, куда продевают голову на случай непогоды, и часто спереди или сзади на багажничках приторочены корзины с грузом, ребенок или собачка. По тротуару, перешагивая через выбоины и огибая аккуратно уложенные кучи камня и кирпича от разбитых домов, по-деловому идут немцы. Женщины бедно, но чистенько и аккуратно одеты и причесаны; пожилые мужчины в фетровых шляпах, с зонтами в руках. Их крахмальные воротники кажутся на три-четыре номера шире похудевшей шеи.

На перекрестках изящные, задорные регулировщицы (в каждой зоне — свои), перетянутые поясом, как осы, улыбаются нашим водителям и помахивают флажком — дескать, проезжай, тебе зеленая улица, а немцы подождут. Рядом дублирует ее движения полицейский: он останавливает цивильные машины с желтыми кругами на багажниках, подчиняясь команде регулировщицы. Как, наверное, унизительно им ехать в таком автомобиле, чувствуя на себе клеймо проклятия и презрения! А ведь совсем недавно они также клеймили евреев желтыми шестиугольными звездами и штыками вырезали на спинах раненых красноармейцев кровавые пятиконечные звезды»[173].

В поверженной Германии находилось множество советских специалистов. И не только те, кто занимался поисками ракетной техники и других вооружений, как будущие академики Сергей Королев или Александр Расплетин, но и многие художники и искусствоведы, известные и начинающие. Среди них были Павел Корин, Андрей Чегодаев, Ирина Антонова, Борис Ефимов, Кукрыниксы и многие другие. Задачи перед всеми ставились очень разные. Корин должен был сделать парадный портрет маршала Георгия Константиновича Жукова. Кукрыниксы работали над картиной «Конец», где были изображены последние дни Гитлера в бункере, — и, кстати, тоже писали портрет Жукова. Кербель и Цигаль прибыли в Берлин для сооружения памятников воинам Красной армии в Берлине, Зеелове и Кюстрине. В 1946 году Военный совет Группы советских войск в Германии объявил конкурс на проектирование монумента воинам Красной армии, который предполагалось установить в бывшей столице Третьего рейха. Конкурс выиграли скульптор Евгений Вучетич и архитектор Яков Белопольский.

Вот как описывали Кукрыниксы обстановку того времени в своей книге «Втроем»: «Проезжая по Берлину, мы как-то встретили наших друзей — художников Бориса Пророкова и Леонида Сойфертиса, одетых в форму морских офицеров. К этому времени за плечами обоих уже были долгие месяцы суровой фронтовой жизни: оба они в качестве военных художников прекрасно поработали в армейской печати. Остров Ханко, осажденные Севастополь и Одесса, „Малая земля“ около Новороссийска и длинный путь до Берлина — таковы маршруты Бориса Пророкова и Леонида Сойфертиса по фронтовым дорогам. Историческое письмо Пророкова Маннергейму и другие его сатирические работы, талантливая серия Севастопольских рисунков Сойфертиса, мужество обоих художников восхищало нас. Где-то в это время заканчивал свой фронтовой путь веселый, жизнелюбивый, талантливый художник Витя Горяев и наш давний друг, неутомимый товарищ по оружию сатиры Борис Ефимов, часто выезжавший на фронт в качестве военного корреспондента газеты „Красная звезда“. Тогда же мы встретили в Берлине Александра Дейнеку, Павла Соколова-Скаля, Константина Финогенова и шумную боевую группу студийцев-грековцев»[174].

Среди задач, которые ставились перед искусствоведами, направленными в Германию, было возвращение предметов из художественных коллекций советских музеев и дворцов, разграбленных фашистами. Многие сокровища — церковная утварь, уникальная мебель из русских дворцов, предметы старины и рукописи — были украдены оккупантами в Пскове, Смоленске, Киеве, Ростове, Одессе и во многих других городах Советского Союза. Германия должна была вернуть похищенное законным владельцам. А заодно «поделиться» собственными художественными ценностями: они рассматривались как законная компенсация за тот невероятный ущерб, что гитлеровцы причинили нашей стране.

Картина, открывшаяся художникам и искусствоведам, не могла не поражать их воображение. Немцы голодали и выпрашивали еду у солдат Красной армии. А. Чегодаев вспоминал, что масштаб разрушений, открывшийся перед прибывшими, был совершенно невероятным. Некоторые предметы искусства были просто брошены. В частности, бюсты Гитлера работы Арно Брекера валялись в опустевших зданиях нацистских учреждений, как ночные горшки, и если их приобретали, то только из-за стоимости металла, из которого они были изготовлены, или даже дешевле. Но ценность этих предметов после поражения фашизма была сведена к нулю, а вот истинные шедевры — немецкие и вывезенные из других стран — нацисты постарались спрятать как можно лучше. Или уничтожить, чтобы не достались победителям. Памятна история шедевров Дрезденской галереи, которые чудом спаслись от гибели во время страшной бомбардировки города англичанами и американцами, а потом во время освобождения, когда их чуть не взорвали в подземной штольне. Страшное зрелище уничтоженного Дрездена описал поэт Зиновий Вальшонок:

Еще пожары отражала Эльба,

И, потеряв свой каменный апломб,

Соборов древних ангелы и эльфы

Нахохлились, оглохшие от бомб.

Еще мерцал в кривых дворцовых брешах

Поблекший щит готической луны,

И, пузырясь как кожа с обгоревших,

Сползала краска с цвингерской стены.

Кренились купола от трещин резких,

И, выпучив незрячие глаза,

Святые на потрескавшихся фресках

Молитвенно глядели в небеса,

Откуда свист металла гневом божьим

Срывался в бездну улиц городских.

И Дрезден, не остывший от бомбежек,

Вздымал обрубки почернелых кирх.

Еще земля качалась как с похмелья,

Но к тайникам, где маялись холсты,

Солдаты пробирались в подземелья

Сквозь минные ловушки темноты,

Где в сырости удушливой весь в ранах,

Томился Рубенс, брошенный в подвал,

И с Дюрером в обнимку Лукас Кранах

В руинах погребенных истлевал.

И горевала в сумраке бездонном,

Не понимая в чем ее вина,

Как смертница, Сикстинская мадонна,

Не веря в то, что будет спасена.

Карикатуристы оставались в Германии: Кукрыниксам и Борису Ефимову еще предстояло поработать на Нюрнбергском процессе, а Дейнека и другие художники возвращались в Москву. Послевоенная столица, несмотря на все жертвы и утраты, дышала радостью, жила возвращением к мирной жизни. В Третьяковской галерее открылась выставка с участием сотен художников, среди которых Дейнека был одним из первых. Но настроение у него весьма грустное. В журнале «Огонек» он публикует автобиографический очерк, в котором пишет с подкупающим откровением: «Не надо думать, что дни мои идут гладко и усеяны розами — нет, но я стараюсь в мастерской, перед холстом забывать о том, что меня раздражало на улице или в разговоре с ненужным человеком. Я думаю — как в картине мы, компонуя, многое отбрасываем, так и хочется поступать в жизни»[175].

В феврале 1947 года Дейнека прибыл в Вену на выставку советского искусства, которая открылась, правда, без его присутствия, потому что из-за сильных снежных заносов, накрывших Европу в тот год, пришлось двое суток пережидать на станции в 100 километрах от австрийской столицы. По прибытии художник пишет жене, что «добрались с приключениями» и что Вена «мало побита, это не Берлин». «Много красивых зданий», — отмечает художник. Выставка была открыта в Государственном музее художественных ремесел (Staatliches Kunstgewerbemuseum), на ней представили свои работы С. В. Герасимов, А. М. Герасимов, А. А. Дейнека и А. А. Пластов. (Этот список, за вычетом «протокольного» А. М., хорошо демонстрирует послевоенную «табель о рангах» советских художников.) Выставка проработала до 23 марта, а затем отправилась в Прагу и Белград.

Местные газеты писали, что на открытии выступили глава контингента советских войск в Австрии генерал-полковник Владимир Курасов и министр образования Австрии Феликс Хурдес, присутствовали федеральный канцлер Австрии Фигль, вице-канцлер доктор Шерф, бургомистр Вены, а также высокопоставленные представители английского, американского и французского командования. «Открытие сопровождалось речами и музыкальными произведениями Чайковского и Зальмхофера, а также гимном Советского Союза», — писала газета «Osterreichische Zeitung».

Отзывы зрителей («внезапно» разом прозревших от нацистской идеологии) о картинах Дейнеки были очень хорошими. Одна зрительница отмечала, что небольшая работа «Вечер» «значит для нее больше, чем все прочие»: «Она для меня — сама Россия… Я получаю большое удовольствие от всего, что здесь представлено. Здесь нет раздробленности тем, формы не искажены, а, наоборот, понятны каждому». Зрители считали, что «советская живопись находит понимание у народа, что она идет из народа и что этот народ является ее носителем». Другая газета, называя почему-то Дейнеку уроженцем Украины, отмечает «Оборону Севастополя», где, по оценке газеты, художник показал себя «умелым баталистом». Репутация Дейнеки как художника для экспортной витрины после пребывания в Австрии укрепилась еще больше.

В письме Серафиме Лычевой Дейнека пишет, что «в красивой заснеженной Вене, к сожалению, мало удается рисовать. Город война потрепала, но есть очаровательные ансамбли — хороши барочные сооружения. Масса скульптур». Дейнека отмечает, что австрийские художники «увлечены сюрреализмом», а советские на их фоне выглядят академистами. Проходящую одновременно выставку современной французской живописи он называет «одноглазая живопись», «всякие кубы да кишечники»[176]. Он посещает австрийские музеи и восхищается увиденными картинами Веласкеса. На присланной из Вены открытке — «Портрет инфанты Марии Терезии», который ему особенно понравился.

Дейнека совершает поездку по стране и делает в Вене доклад о художественном образовании в СССР. Австрийская пресса отмечает, что из всех советских художников «ближе всех к западноевропейской живописи стоит Александр Дейнека». При этом художника довольно неожиданно называют прежде всего пейзажистом — дело в том, что на выставке много этюдов Дейнеки из Франции, Италии и Германии. По мнению критиков, они «отличаются одухотворением природы и великолепной техникой»[177].

Дейнека находился в Австрии до 9 апреля и по возвращении в Москву вместе с Сергеем Васильевичем Герасимовым выступил на Московском союзе художников с докладом о своей поездке, произнеся там все необходимые слова о загнивании западного искусства и живительном влиянии на него метода социалистического реализма. Сохранив упрямый и независимый нрав, он все же научился притворяться и мимикрировать, произнося в нужный момент необходимые для успеха заклинания. Но уже ближайшие годы показали, что это не защитит его от нападок обскурантов и бездарей — слишком уж был очевиден его бьющий в глаза талант, на фоне которого их серость становилась особенно заметна.

Глава двенадцатая

Создание и разгром МИПИДИ

В 1945 году страна жила ожиданием новой жизни после Победы. Все граждане огромной страны, как и руководство СССР, понимали, что потребуется восстанавливать разрушенные города и строить новые здания, которые нуждаются в оформлении художниками в различных жанрах. Нужно реставрировать пострадавшие памятники старины, создавать воинские мемориалы и памятники погибшим героям. Незадолго до окончания войны, в 1944 году, создается новое высшее художественное учебное заведение — Московский институт прикладного и декоративного искусства (МИПИДИ), совершенно новое учебное заведение, где собираются студенты и преподаватели, пережившие войну и жившие надеждами на новую послевоенную счастливую жизнь. В марте 1945 года Александра Дейнеку назначают директором МИПИДИ. По воспоминаниям студентов, когда он возглавлял институт, там чувствовалось его постоянное присутствие, царила атмосфера новаторства и художественного поиска.

Исполнилась давняя мечта Дейнеки об организации школы, которая должна готовить мастеров широкого профиля, умеющих работать в различных материалах с использованием самой разнообразной техники. Он давно хотел учить мастеров, которые умеют писать фрески, создавать витражи и мозаики, скульптуру, керамику, изделия из стекла и металла. Дейнека не отвлекается на собственные работы и целиком погружается в выработку педагогического процесса и обучение молодых художников. Он составляет программу по обучению композиции и рисунку. Как вспоминают бывшие студенты, программа рисунка строилась так, чтобы молодой человек постоянно развивался и рос, чтобы каждое последующее задание было сложнее предыдущего, чтобы на каждом этапе учащийся стремился к овладению новыми ступенями мастерства[178].

Дейнека создал в институте факультет монументальной живописи и принял на него первых студентов, в основном фронтовиков. Первому набору он преподавал сам в своей мастерской, а потом пригласил других художников, своих старых знакомых: Андрея Дмитриевича Гончарова, Георгия Иосифовича Рублева, Петра Митрофановича Шухмина. Одной из важнейших фигур среди преподавателей МИПИДИ был Владимир Андреевич Фаворский. «Одно его присутствие создавало атмосферу творчества», — вспоминали студенты. Как когда-то во ВХУТЕМАСе, у Фаворского — казалось, время над ним не властно — была седая окладистая борода, ходил он медленно, степенно и всегда в валенках. Из преподавателей скульптуры в МИПИДИ чаще всего вспоминают Екатерину Федоровну Белашову и Алексея Евгеньевича Зеленского, но среди преподавателей были и Николай Васильевич Томский (автор памятника Гоголю на Гоголевском бульваре в Москве), и Гуго Матвеевич Манизер.

Об этом периоде осталось не так много воспоминаний и документов. Дотошный Андрей Гончаров — постоянный спутник и критик Дейнеки — описал работу в институте в своих мемуарах: «Осенью 1947 года Дейнека пригласил меня преподавать в МИПИДИ — Московском институте прикладного и декоративного искусства, — где он был умным и энергичным директором. Пригласил преподавать рисунок и композицию»[179]. Довольно быстро, практически сразу, Гончаров получил звание доцента, и Дейнека назначил его заведующим кафедрой живописи, полностью доверив старому другу эту довольно сложную работу. Преподавание на монументальном факультете, как и на факультете стекла, Гончарову нравилось, тем более что студенты были работоспособные и талантливые, как, например, Андрей Васнецов, Борис Милюков и Борис Казаков.

В апреле 1947 года Дейнека утверждается также в должности заведующего кафедрой декоративной скульптуры МИПИДИ. Одновременно он продолжает получать большие государственные заказы. В августе, например, подписывает договор о создании серии произведений «Творцы индустриальных гигантов». Сумма договора составляет 30 тысяч рублей. Как отмечает в своей диссертации Андрей Губко, с середины 1940-х годов графическое наследие Дейнеки начинает существенно пополняться неожиданными для его практики орнаментальными рисунками и эскизами декоративно-прикладных изделий. Они предназначались для исполнения настенных росписей и плафонов, для рисованных или лепных ленточных орнаментов и гирлянд, для изготовления посуды и игрушек, для производства ширм или декоративных панно, для изготовления ваз, светильников, витражей, дверных ручек — громадная работа, так необходимая возрождающейся после войны стране, жителям которой тоже хочется красоты и удобства.

Несмотря на занятость, от занятий станковой живописью Дейнека не отказывается. В 1947 году он создает огромную картину «Эстафета по кольцу Б». Этот гигантский холст был представлен на многочисленных выставках. На Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году за него и другие работы («Оборона Петрограда» и «Окраина Москвы. 1941 год») Дейнеку наградили золотой медалью. Он взялся за эту картину после возвращения из Австрии. В это время он жил неподалеку, на улице Чайковского (ныне Новинский бульвар), где традиционно проводился знаменитый московский забег. Такие забеги проходили еще в 1930-е годы и были возобновлены после войны. Дейнека писал, что на создание картины его вдохновила эстафета, проходившая в мае 1947 года, которую он наблюдал своими глазами. Он сделал много набросков, но мысль написать большое полотно пришла к нему не сразу. Дейнека отмечал впоследствии, что работал над полотном с особым удовольствием: «Писал я эту картину в 1947 году. За эти годы Москва так сильно изменилась! Появились высотные здания, новые дома. И моя картина стала в какой-то степени исторической». В 1947 году главным судьей легкоатлетической эстафеты по Садовому кольцу был знаменитый летчик генерал-полковник Михаил Громов, который позже поселился рядом с тем местом, где жил Дейнека, в высотном доме на площади Восстания — ныне Садовая-Триумфальная.

В. П. Сысоев писал, что, наряду с натурными зарисовками, Дейнека при создании картины «Эстафета по кольцу Б» прибегал к возможностям кино и фото. Десятки фотографий, запечатлевших различные эпизоды состязания, а также кинохроника, показанная в «Новостях дня», использовались художником для изучения техники и пластической конструкции бега, позволили фиксировать позы, жесты, движения бегунов, длящиеся считаные секунды. Сейчас эта самая крупная работа Дейнеки на тему спорта находится в собрании Третьяковской галереи, и в 2019 году зрители получили возможность увидеть ее в постоянной экспозиции.

Художник изобразил три пары спортсменов (трое юношей и три девушки). За ними — пустое Садовое кольцо. Композиция строится вокруг белой линии на асфальте, которая обозначает финиш одного этапа и старт следующего. Атлеты приближаются к ней или удаляются от нее. Девушки на картине Дейнеки передают эстафетную палочку мужчинам, которые ее подхватывают. Зрителей художник разместил на правой передней стороне полотна. Из шести различимых здесь фигур три женщины, двое мужчин и один мальчик. На женщинах — нарядные платья, на девушке на первом плане — модные туфли. Мужчина в глубине справа одет в тренировочный костюм, что выдает в нем физкультурника. На груди у него буквы «СССР», что, как считают некоторые искусствоведы, означает, что на картине изображен спортсмен высокого уровня, вероятно, выезжающий на соревнования за рубеж. Мальчик стоит ближе всех к бегущим, что показывает его горячее желание присоединиться к спортсменам.

Существует мнение, что в этой же группе Дейнека изобразил сам себя. На картине присутствует человек, уверенно держащий голову, с четким профилем, напоминающий фотографии Дейнеки 1930-х годов. Изобразив себя среди персонажей эстафеты, художник, по мнению Владимира Сысоева, хотел этим сказать, что находится «в самой гуще повседневной действительности, среди своих любимых героев». Дейнека включил в картину и архитектурные образы: три многоэтажных здания, которые играют роль доминант в композиции и являются ее композиционными краями. В сравнении с довоенными работами художника полотно отличается тщательностью проработки деталей. На первом плане прописаны даже трещины на асфальте, остановившийся у края улицы троллейбус, флаги и другие символы спортивного общества «Динамо» с голубой буквой «Д» на белом фоне.

В изображении эстафеты Дейнека подчеркнул связь между физкультурой и послевоенным восстановлением страны. Ксения Толоконникова считает «Эстафету по кольцу Б» достаточно традиционной работой художника. По ее мнению, автор поступился здесь динамичностью в пользу более тщательной разработки объемов, но картина «столь же щедро источает оптимизм, как и более ранние спортивные работы художника». По мнению Елены Воронович, из-за обилия тщательно прописанных деталей в картине «„Эстафета по кольцу Б“ теряется сила образов, а стилистика социалистического реализма размывает индивидуальный творческий почерк художника». Вне всякого сомнения, в этой картине видно, как Дейнека постепенно изменяет своему традиционному стилю, который постоянно подвергался критике за «формализм», и старается приблизиться к стилистике фильма Ивана Пырьева «Кубанские казаки», которая все больше довлеет над советским искусством конца 1940-х — начала 1950-х годов. Однако недостатки, на которые многие критики обращали внимание после знакомства с картиной (среди таковых отмечаются традиционность и повествовательность, связанные с детальной прорисовкой элементов сюжета и окружающей среды), с течением времени отходят на второй план в сравнении с жизненной и художественной ценностью картины, ее искрящимся оптимизмом.

В репродукции картины «Эстафета по кольцу Б» довольно сложно понять, где именно происходит забег, поскольку гигантское (практически в человеческий рост) полотно при воспроизведении теряет некоторые детали. При ближайшем рассмотрении нетрудно установить, что бегуны находятся на том месте, где сейчас проходит Новый Арбат — а точнее, тоннель прямо под ним, где в августе 1991 года погибли трое молодых москвичей, вставших против танков. Тоннель был прорублен в 1950-е годы, уже после того, как Дейнека написал свою картину, а на ней атлеты бегут со стороны Министерства иностранных дел и станции метро «Смоленская». С левой стороны легко узнать так называемый Дом военно-морского флота с башенками и колоннами, который теперь оказался на углу Нового Арбата. За ним — довольно крупное здание, снесенное при прорубке проспекта Калинина. С правой стороны виднеются красные стены доходного дома князя С. А. Щербатова, построенного в 1912 году, — недалеко от него жил тогда художник.

* * *

В это время в Москве создается Академия художеств СССР и Дейнека утверждается в звании ее действительного члена. В отличие от «Большой академии» (АН СССР) в Академии художеств действительные члены не избираются, а назначаются — так обстоит дело до сих пор. Академиками АХ СССР, помимо Дейнеки, стали А. М. Герасимов (ее президент), С. В. Герасимов, Б. В. Иогансон, П. П. Кончаловский, Кукрыниксы (М. В. Куприянов, П. Н. Крылов, Н. А. Соколов), В. И. Мухина. Академия художеств, существовавшая когда-то в царской России, по сути дела, создавалась заново, что было тесно связано с набирающей силой кампанией против формалистов и космополитов-антипатриотов. В постановлении Совета министров СССР о создании Академии художеств говорилось, что «перенесенные на советскую почву цветы западного искусства пустили крепкие корни и продолжают произрастать». Отмечалось, что многие искусствоведы и критики «игнорировали реалистические традиции национального искусства». Первой ласточкой борьбы с «тлетворным влиянием Запада» стало закрытие Музея нового западного искусства в Москве — в декабре 1949 года вместо него создается Музей подарков Сталину по случаю семидесятилетия. Правильными художниками, истинными соцреалистами были провозглашены Александр Герасимов, пятикратный лауреат Сталинской премии Василий Ефанов, Дмитрий Налбандян, Матвей Манизер, Павел Соколов-Скаля, а также Федор Модоров, назначенный ректором Московского художественного института имени В. Сурикова и уволивший 60 преподавателей и студентов «за формализм». А. Д. Чегодаев вспоминал, что Модоров обладал удивительной способностью приспосабливаться к жизненным обстоятельствам и реалиям времени. «Абсолютно некультурный, очень грубый, он в основном занимался тем, что вытравливал из института дух прежнего директора Сергея Герасимова, изгнанного за формализм. Студенты из тех мест, где родился Модоров, рассказывали, что до революции Модоровы были „мироедами“, держали в полной зависимости от себя иконописцев и бессовестно наживались на их искусстве»[180].

В МИПИДИ во время учебы посадили студентов — Бориса Свешникова, Льва Кропивницкого и Юрия Шиблетко, которых после ХХ съезда реабилитировали. Шиблетко просидел десять лет и выжил в лагере только потому, что умел делать очень красивые татуировки. Как вспоминали сокурсники, поводом для ареста студентов было то, что они дружили с сыном коменданта Кремля и им инкриминировали подготовку покушения на Сталина. Свешников, получивший восемь лет, на допросе говорил: «У нас художники в своем творчестве не свободны, они не могут писать то, что хотят, а только то, что приказывают». После освобождения он стал видным деятелем московского неофициального искусства, как и Кропивницкий, тоже отсидевший десять лет. Дейнека, скорее всего, не пытался заступиться за попавших в переплет студентов — знал, что это бесполезно. Но всем оставшимся пытался помогать, обеспечивая им как можно лучшие в скудное послевоенное время условия жизни и учебы.

Скульптор Александра Владимировна Кузнецова, выпускница МИПИДИ 1950 года, вспоминала, как проходила защита ее дипломной работы «Дискометатель». Комиссия, состоявшая из всех профессоров, включая Дейнеку и Белашову, поставила ей высшую оценку с отличием. Выпускнице предложили приобрести ее работу для установки на Хорошевском шоссе в Москве. За эту работу Кузнецовой был выплачен гонорар четыре тысячи рублей, что по тому времени было очень большой суммой[181]. Кузнецова рассказывала, что на последнем курсе она получала повышенную стипендию в 360 рублей, а обычная стипендия в МИПИДИ составляла 140 рублей. В 1947 году была проведена денежная реформа (обмен денег старого образца на новые), которая «съела» все сбережения (если они были) студентов и преподавателей. Переход на новые деньги стал своеобразным символом наступления мира. Вместе с обменом денег была отменена и карточная система, существовавшая во время войны.

Большое внимание в МИПИДИ отводилось практической работе студентов в специально оборудованных мастерских, где можно было обрабатывать металл, ковать, отливать, заниматься гальванопластикой, а также работать по дереву, стеклу или изготавливать произведения из фарфора. Анализ программ по обучению композиции и рисунку, составленный при участии Дейнеки, показывает, что обучение в МИПИДИ было ориентировано на практические запросы советской экономики и, прежде всего, посвящено оформлению архитектуры и строительства. В составленной художником вступительной записке к программе обучения рисунку с натуры говорилось, что студент должен понимать цели рисования, выявить в натуре самое важное и характерное. Отдельные задания были направлены на передачу внутреннего состояния, социальных и возрастных особенностей и качеств изображаемого. Дейнека призывал студентов не ограничиваться классными постановками и как можно больше рисовать вне института. Советовал ходить в зоопарк и рисовать зверей и птиц. При этом он подчеркивал (угадывается его грубовато-ворчливая интонация), что пернатые и звери долго позировать не будут, поэтому надо быстро схватывать их движения и не надеяться, что они их повторят[182].

Особое значение Дейнека придавал развитию у студентов зрительной, изобразительной памяти, навыку быстро и остро передавать наиболее выразительные черты фигуры, которым он сам прекрасно владел. Вместе со студентами он писал фрески, набирал мозаичные панно из смальты, экспериментировал с новыми материалами. Художник Борис Казаков вспоминал, что задания, которые давал Дейнека по искусству композиции, казались ему очень необычными и новыми: композиция в нишах, композиция в плафонах, плоскостные и пространственные композиции, мозаика римская и флорентийская. Следовало делать все эти задания с постоянной привязкой к архитектуре, а значит, к практической пользе.

В своих выступлениях перед студентами Дейнека говорил о необходимости «делать тиражную чашку, тиражную ручку, которая несла бы на себе и эстетическую нагрузку, и чтобы чашка была хороша не только в музее, но повсюду в быту… вопросы эстетики и красоты должны пересматриваться… Поиски нашей красоты вытекают из природы нашего социалистического бытования». Он ездил за мозаичной смальтой в мастерскую Академии художеств, занимался проблемами получения материала для работы в дереве, договаривался о заказах, водил студентов на зарисовки в зоопарк, вывозил их на лето на Рижское взморье, настаивал на важности изучения стилей, истории архитектуры. Рисунки, сохранившиеся в архиве Дейнеки со времен МИПИДИ, дают представление о том, каким виделись художнику основные положения учебной программы, в разработке которой он принимал активное участие: простой орнамент, композиция по замкнутой (круг), оформление дверей, лестниц, торшеров. В мастерских МИПИДИ изготавливались дверные ручки, люстры, бра, решетки. Институт выполнял заказы по изготовлению элементов декораций для Большого и Малого театров, Театра имени Вахтангова.

Вместе с тем не должно быть иллюзий: Дейнека безоговорочно ориентировал молодых художников на служение советской власти и коммунистической идеологии. Во вступительном слове к программе обучения композиции для факультета монументального искусства он писал: «Курс монументальной композиции подготавливает художников, способных осуществить образные решения в любой технике и создавать вместе с архитекторами декоративные ансамбли… Курс должен знакомить студентов с монументальной живописью как частью архитектурного комплекса, дать понимание связи с типами архитектуры, внедрить понятие монументальной живописи как о монументальной пропаганде»[183].

О работе Дейнеки в МИПИДИ сохранилось довольно много воспоминаний его учеников, бывших студентов этого учебного заведения, из которых следует, насколько яркой, запоминающейся личностью был он как преподаватель. Дейнека стремился разбудить в своих питомцах творческую фантазию и инициативу, постоянно поддерживал в студентах стремление к новому, к эксперименту. Однако это далеко не всегда удавалось, поскольку партийный контроль за художниками был неусыпным. Считалось, что если художественные высшие учебные заведения получают государственное (или, как тогда говорили, народное) финансирование, то работать они должны исключительно в том стиле и духе, который определяют власти.

Один из учеников Дейнеки, фронтовик Яков Скрипков (1919–2016), вспоминал, что однажды его вызвали в партбюро МИПИДИ как парторга факультета монументальной живописи. В институт приехала Екатерина Алексеевна Фурцева, которая в то время была первым секретарем Фрунзенского райкома ВКП(б), и стала подробно расспрашивать Скрипкова о Дейнеке. Будущий министр культуры СССР интересовалась, хорошо ли он ведет занятия, не навязывает ли студентам свои взгляды на искусство и свой педагогический опыт. Скрипков вспоминал, что сразу заявил, как Дейнека бывает недоволен, если кто-то начинает ему подражать. Он также заявил, что знает только двух великих педагогов рисунка. «Это был Чистяков в Императорской академии художеств и наш Дейнека», — сказал он, отметив, что отличительной чертой Дейнеки как преподавателя является стремление поддержать в студентах их творческую индивидуальность. Фурцева написала на листке из блокнота свои телефоны и просила звонить ей «в случае чего». «Выйдя из партбюро, я порвал записку с телефонами и выбросил в урну», — вспоминал Скрипков[184], который начал войну в 1939 году на Халхин-Голе, служил в армейской разведке и хорошо усвоил советские порядки и правила поведения. Все вспоминают его как человека смелого и прямолинейного, испытывавшего колоссальное уважение к своему учителю Дейнеке.

Однажды художники решили посмеяться над привычкой Дейнеки шумно вытирать ноги перед тем, как войти в класс. Все считали, что таким образом он предупреждает о своем появлении. Обычно он входил в мастерскую через пять минут после звонка, и все торопились к этому времени встать у мольбертов. Однажды студент Георгий Рублев, сам опоздав, решил попугать товарищей и стал шумно вытирать ноги, изображая Дейнеку, — а тот в это время уже был в классе. Когда Рублев вошел и увидел директора, он страшно смутился, но Александр Александрович только посмотрел на него и улыбнулся. Инцидент был исчерпан.

Однако не все любили Дейнеку и восторгались им. Были и тайные противники, которые опасались выступать против него в открытую. Например, родственники Серафимы Лычевой вспоминали, что в конце 1940-х годов одной из ее сестер не раз приходилось штопать дырки на пиджаке Александра Александровича, которые кто-то прожигал папиросой, если он оставлял пиджак без присмотра. Безусловно, у такого независимого и принципиального человека, как Дейнека, были недоброжелатели и враги. Он и сам это признавал неоднократно. По воспоминаниям многих бывших студентов МИПИДИ, Дейнека любил приговаривать, что готовит себе конкурентов. На студенческих вечеринках он, бывало, говорил: «Вы — мои будущие конкуренты». По тем временам это слово казалось отжившей реалией из дореволюционного прошлого. «Дерзайте, пока вы молоды! Потом не будет возможности», — говорил он молодым коллегам, демонстрируя знание жизни.

В МИПИДИ царил культ спорта: Дейнека всячески поощрял занятия спортом и не любил тех, кто не мог подтянуться на перекладине или получал двойку по физкультуре. Многие бегали на лыжах, играли в волейбол, увлекались боксом, как и сам директор. Один из преподавателей института нашел его бывшего тренера по боксу и спросил: не помнит ли он такого боксера Дейнеку? «Как же! Это тот, который художник! Очень хорошо помню! Он хорошо шел, но его сбила эта, как ее, живопись»[185].

Дейнека признавался, что не любит шпионов, стукачей, доносчиков. «А они, как нарочно, меня окружают, — жаловался он в доверительной беседе одному коллеге. — Когда я, будучи директором института, приходил в свой кабинет, ко мне приходили и докладывали, что произошло в институте, на факультетах, в мастерских и других институтских службах. Я знал, что произошло в вашей мастерской. Я знал, кто и что сказал в ссоре с товарищами или кто с кем подрался. Это делалось без моей организации, самодеятельно. Вот и весь секрет…»[186]

Постепенно обстановка в стране ужесточалась. В 1946–1948 годах ЦК ВКП(б) принимает постановления, означавшие ужесточение политики в области идеологии и культуры. Первым из них стало постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года. Оно обличало напечатанные в журналах «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада», «по отношению ко всему иностранному». Постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (от 26 августа 1946 года) требовало запретить постановки театрами пьес авторов, открыто проповедующих буржуазную идеологию и мораль, «сосредоточить внимание на создании современного советского репертуара». Постановления «О кинофильме „Большая жизнь“» (от 4 сентября 1946 года) и «Об опере „Великая дружба“» (от 10 февраля 1948 года) давали негативные оценки творчеству ряда режиссеров, которым вменялись в вину безыдейность творчества, искажение советской действительности, заискивание перед Западом, отсутствие патриотизма. Мария Чегодаева пишет: «Сталин и его клика сочли нужным преподать интеллигенции такой урок, чтобы неповадно было думать ни о какой независимости, творческой свободе, собственных путях в жизни и искусстве»[187].

Как писал Евгений Казарянц, МИПИДИ был тогда «счастливым островом в океане зла»[188]. Кампания против безродных космополитов, расправа с «Иванами, не помнящими родства», борьба академика Лысенко с вейсманистами-морганистами и прочие прелести новой, послевоенной волны сталинских репрессий до поры до времени не касались института. Но в один далеко не прекрасный день 1948 года погромная волна докатилась до МИПИДИ неожиданно громким звонком, раздавшимся по классам и мастерским. Грянул гром, от которого вслед за ним вместе с пронзившей общество молнией настоящим художникам спастись было не дано.

В существующих воспоминаниях об Александре Александровиче его отставка с поста директора МИПИДИ трактуется как «уход по собственному желанию» или нечто, произошедшее само собой. «Вынужден был уйти» — так пишут обычно. Но в Советском Союзе в условиях партийного руководства искусством такие вещи не происходили автоматически по желанию того или иного художника или чиновника, занимавшего высокий пост. Многочисленные исследователи творчества Дейнеки и литература о нем обходит тот факт, что художник был освобожден с поста директора решением высших партийных органов. В рассекреченных архивах ЦК ВКП(б) имеется специальная папка с протоколами заседания секретариата ЦК под председательством секретаря ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова от 30 июля 1948 года за номером 361. Речь в них идет о назначении нового директора МИПИДИ Сергея Семеновича Алёшина и о снятии с этой должности Дейнеки. Большая часть документов касается представления положительных качеств Алёшина, о Дейнеке говорится мало, но емко. В письме на бланке Комитета по делам искусств при Совете министров СССР на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. Д. Кузнецова за подписью председателя Комитета П. Лебедева сообщается: «Тов. Дейнека — отстаивающего в творческой работе и педагогической практике формалистические тенденции, — Комитет по делам искусств при Совете министров СССР считает целесообразным от обязанностей директора Московского Государственного Института прикладного и декоративного искусства — освободить»[189]. Борьба с формализмом была в самом разгаре, и отстранение Дейнеки от должности стало ее естественным последствием. Правда, Алёшин учился в Париже у французского скульптора Антуана Бурделя, но после революции он активно участвовал в создании скульптур в рамках «ленинского плана монументальной пропаганды» и никогда — что гораздо важнее — не отступал от «генеральной линии партии», изгибаясь, как говорилось в анекдоте, вместе с ней. Самая известная работа Алёшина в Москве — скульптурное оформление Киевского вокзала.

В рассекреченном архивном деле также находится записка за подписью Дмитрия Трофимовича Шепилова, который в то время занимал пост первого заместителя начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), возглавляемого М. А. Сусловым. В июле 1948 года Шепилов возглавил Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), образованный на базе упраздненного Управления пропаганды и агитации. В записке секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову, которая касается утверждения скульптора Сергея Алёшина новым ректором МИПИДИ, содержится описание его многочисленных достоинств и коротко говорится о недостатках Дейнеки: «Тов. Дейнека А. А. не обеспечивает надлежащего руководства учебной и воспитательной работой, в своей педагогической и творческой практике отстаивает формалистические тенденции и игнорирует русскую реалистическую школу. К преподавательской деятельности т. Дейнека привлекает художников формалистического направления, что отрицательно сказывается на подготовке молодых художников»[190]. Далее речь идет об Алёшине, который, «как скульптор, стоит на правильных позициях и в своих выступлениях ведет борьбу против формалистического направления в скульптуре».

Излишне говорить, каким ударом стала такая формулировка для самолюбивого и гордого Дейнеки. Ему еще крупно повезло, что он не был членом ВКП(б), иначе бы могла последовать партийная ответственность за вменяемые ему прегрешения. Сегодня только специалисты помнят, кто такой скульптор Алёшин, который, кстати, соседствовал с Дейнекой дачами в подмосковном поселке Пески. В результате деятельности Алёшина на посту директора МИПИДИ лишился здания, которое принадлежало институту, а потом и само учебное заведение ликвидировали. Секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Кузнецов был расстрелян по так называемому «ленинградскому делу», сфабрикованному Берией для устранения молодых конкурентов на партийном олимпе, а занимавший пост министра иностранных дел до 1957 года Дмитрий Шепилов, получив ярлык «примкнувшего», был снят Никитой Хрущевым со всех должностей в результате борьбы со сталинистами Молотовым, Маленковым и Кагановичем.

Как и полагалось в те времена, снятие директора проходило публично, с обязательной «товарищеской» критикой. Собрание студентов и преподавателей МИПИДИ проходило в огромном актовом зале, где на сцене стоял накрытый кумачом стол. По заранее подготовленному плану сначала выступали студенты, которые критиковали преподавателей за формализм. Называли имена Фаворского, Гончарова, Зеленского. Дейнека не упоминался, но подразумевался. Один из выступавших комсомольцев заявил, что не может учиться у преподавателей, «которые заставляют его смотреть не на натуру, а в противоположную сторону». Выясняется, что Зеленский учил не «пялиться на натуру до одурения, а, посмотрев, иногда и отвернуться»[191]. Алексею Зеленскому, известному скульптору, досталось больше всего. Его студент припомнил случайно сказанную фразу Зеленского о том, что в Москве не будет памятника Карлу Марксу. Зеленский со слезами на глазах, понимая, что дело переходит в политическую плоскость, стал оправдываться и утверждал, что говорил всего лишь о неудачном проекте памятника, сделанном в 1918 году, имея в виду, что будет создан новый памятник, гораздо лучше. Фаворский на критику отвечал спокойно: «Я всё понял, всё слышал, постараюсь исправиться». Впрочем, это его не спасло от увольнения и продолжительной безработицы.

Вслед за этим один из преподавателей, бывший ученик Дейнеки, объявил, что таким, как Фаворский, Гончаров, Зеленский, нет места в МИПИДИ. «Мы не потерпим в нашем коллективе таких формалистов!» — гневно восклицал он. В полной тишине Дейнека спросил со своего места: «Кто это „мы“?» Ответа не было, и скоро председательствующий предложил перейти к голосованию. Решением общего собрания было решено изгнать из института классиков изобразительного искусства. Дейнека тогда сказал: «Если будете выгонять Фаворского, выгоняйте и меня!» Сказано — сделано: его изгнали из директоров, но оставили деканом факультета скульптуры. В эти годы он стал довольно активно заниматься ваянием и создал очень много замечательных фигур. Как говорится, не от хорошей жизни — многие живописные работы Дейнеки стали просто изыматься из экспозиций. Достижениями в области искусства того времени следовало считать портрет Сталина работы Дмитрия Налбандяна или ходульную картину «Слава павшим героям» Федора Богородского. К весне 1948 года директором МИПИДИ был назначен уже упомянутый Алёшин — «человек грубый, неинтеллигентный и необразованный», как писал Андрей Гончаров.

Евгений Казарянц вспоминал, что в этой тяжелой обстановке Дейнека держался мужественно и с достоинством. «Для нас он был спасительным якорем, мы видели человека, художника, который обстоятельствам неподвластен, не гнется перед начальством, ненавидит лакеев и лакейскую живопись, сохраняет свою независимость, несмотря на все усилия согнуть его в бараний рог», — отмечал художник[192]. С позиций сегодняшнего дня довольно сложно понять причину разгрома МИПИДИ. Если рассматривать работы студентов и выпускников института этого времени, все они выглядят как самый консервативный социалистический реализм. Однако партийное начальство чувствовало, что свежая атмосфера творческой жизни в МИПИДИ созвучна всему тому, что пугало сталинских жрецов идеологии — например, стихам Анны Ахматовой и рассказам Михаила Зощенко, на которых в те годы тоже обрушилось высочайшее недовольство.

Очень многие художники (к слову сказать, лучшие художники того времени) остались без работы и средств к существованию. Особенно досталось Владимиру Андреевичу Фаворскому, изгнанному из МИПИДИ. Однако жена поэта Сергея Михалкова Наталья Кончаловская (по рекомендации своего знаменитого отца Петра Петровича Кончаловского или через церковные знакомства — и Фаворский, и Наталья Петровна даже в советские времена регулярно посещали храм, исповедовались и причащались) смогла устроить Фаворскому заказ на оформление своей детской книги «Наша древняя столица» об истории Москвы. По воспоминаниям близких, работа над этой книгой спасла тогда семью Фаворского от голода. Искусствовед А. Д. Чегодаев вспоминал, что, когда Фаворский работал над оформлением книги, ему часто приходилось ходить в дом к Кончаловским. Однажды, когда они работали, в комнату вошел Петр Петрович и, посмотрев на разложенные листы, сказал: «Вот уж не думал, что из моей дуры Наташки получится что-нибудь путное»[193].

Другим изгнанным преподавателям повезло меньше — кое-кому студенты даже собирали деньги на пропитание. Так было, например, с Александром Терентьевичем Матвеевым — в конце концов этот выдающийся скульптор смог устроиться на преподавательскую работу в ремесленное училище номер 64, где в то время учился Герман Черёмушкин. Именно Матвеев привел Черёмушкина в МИПИДИ и познакомил молодого учащегося художественно-ремесленного училища с Александром Дейнекой.

Реакция Дейнеки на происходившее была порой странной, если не сказать нехорошей. Одна студентка задала ему вопрос: «Почему вы, Александр Александрович, не защищаете ваших друзей?» Дейнека ответил резко, но по понятиям того времени вполне понятно. «Никаких друзей у меня нет», — отрезал он. Впрочем, резкость была отличительной чертой его характера, отмечаемой многими. Несомненно, это была его защитная реакция на нападки, которым он подвергался со стороны властей и официальных художников, работавших в слащавой и парадной стилистике того времени. Дейнека так работать не мог, как ни пытался: он был слишком закоренелым модернистом-новатором.

Окончательно МИПИДИ закрыли в 1952 году. Состоялось очередное собрание, на котором было зачитано письмо Сталина о том, что институт «превратился в рассадник формализма и его пора закрывать». Студентов перевели частично в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище Штиглица, которому в 1953 году было присвоено имя скульптора Веры Игнатьевны Мухиной, частично в Строгановское училище. Любимое детище Дейнеки прекратило свое существование. В наши дни следы существования МИПИДИ найти очень сложно — разве что в домашних архивах и личных коллекциях. В библиотеке московской Строгановской художественно-промышленной академии утверждают, что архивов МИПИДИ не сохранилось.

Какие бы времена ни переживал Александр Александрович Дейнека, он продолжал энергично и неутомимо работать вплоть до последних дней своей жизни. По воспоминаниям современников, ему нелегко удавалось принимать обстоятельства времени, которое казалось ему наполненным светом и энтузиазмом, а на деле ударяло по нему завистью и недоброжелательством многих коллег, которые вписывались в советскую официальную идеологию куда лучше, чем он, лучше чувствовали, что желают вожди, и понимали настроения Сталина. Многие из этих художников почти забыты, но в то время они были на волне признания.

Публика, читатели и зрители вполне разделяли вкусы властей, поскольку власти по своему образованию и подготовке были им близки, и далеко не всегда принимали и понимали творческие особенности таких талантливых новаторов, как Дейнека. В 1946 году неизвестный читатель написал в журнал «Огонек» письмо, хранящееся в отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи:

«Товарищи из „Огонька“!

В номере 28 за 1946 г. помещены репродукции четырех картин А. Дейнека (пловцы, пейзажи с прудом и др.). Помещая картины Дейнека, наравне с картинами Шишкина, Левитана, Грабаря, вы тем самым стараетесь поставить на одну ступень с действительными мастерами кисти этого „художника“. Простите, но это просто неприлично.

Я до сих пор не могу без отвращения вспоминать „картину“ Дейнека, на которой вокруг какой-то лоханки, нa стоящей дыбом „беговой дорожке“ бегут человекообразные уроды, клеветнически именуемые спортсменами. И подобную картину теперь вижу в „Огоньке“.

Посмотрите на пловцов. Это же злая карикатура на наших физкультурников. Коротконогие, с невероятно длинными талиями, с болезненно вздутыми бедрами, эти фигуры вызывают возмущение: неужели мы такие уроды?! Взгляните на левого пловца с его неправильно сросшимся после перелома бедром, на „женщину“ с бревнообразными разной толщины ногами, со спущенными до отказа, врезавшимися в тело плавками; на неживую, перекрученную прыгунью и т. п. Неужели они похожи на людей? По-моему, это только человекообразные»[194].

В то время картины Дейнеки в журналах помещались редко, да и журналов с репродукциями было мало, поэтому неудивительно, что именно этот номер «Огонька» вызвал возбужденную реакцию читателей, воспитанных на «понятном народу» социалистическом реализме. Вот еще одно ругательное письмо, полученное редакцией в 1946 году:

«Уважаемый товарищ Редактор!

Живу за границей, в Венгрии. Оторванная от родной земли, я не имею возможность читать то, что мне хотелось бы прочесть, т. к. наличие русской литературы у нас очень ограниченное. Поэтому вам должна быть понятна та радость, которую приносят нам газеты и журналы, получаемые нами из СССР. В частности, журнал „Огонек“, который я регулярно получаю, доставляет мне много удовольствия, особенно журналы 1946 года, красочно оформленные, с художественными вкладками. Я с гордостью показываю их иностранцам и вижу, что они им тоже нравятся. Но вот номер 28 „Огонька“ я показать не могу, стесняюсь. Причина этому — помещенная в этом номере художественная вкладка — „Водная станция ‘Динамо-Севастополь’“ худ. А. А. Дейнека.

Хотелось бы спросить, с кого рисовал художник эти тела? Это не красивые гармонично развитые фигуры спортсменов-пловцов, а какие-то (извините за выражение) битюги, причем фигуры женщин можно узнать только по лямкам бюстгальтеров. Все фигуры, как на подбор, коротконогие, с длинными талиями, с приплюснутыми задами, короче говоря, не физкультурники, а карикатура. Это о формах тела, а по цвету — на рисунке собраны представители всех рас — и негры, и краснокожие, и лимонно-желтые. Если художник хотел изобразить загар, то значит он никогда загара не видел.

Ну, посудите сами, как я могу показать это „художественное“ произведение иностранцам, да еще после того, как они видели нашу кинокартину „Физкультурный парад в Москве в 1945 году“ и напечатанными в их журналах фото из парада физкультурников в 1946 году.

Мне кажется, что стиль художника Дейнека родственен стилю писателя Зощенко и, если Зощенко в своих произведениях опошлял образы русских людей, издевался над ними, то Дейнека с таким же эффектом сделал это с образами русских спортсменов, слава о которых гремит на весь мир.

Остальные рисунки худ. Дейнеки, помещенные в том же журнале, тоже нехорошие, в них не чувствуется жизни, они напоминают или детские рисунки, или футуристические.

Вот в номере 27 „Огонька“ помещены репродукции с картин художников А. К. Саврасова и И. И. Левитана — вот это картины, это художественные произведения, а не мазня, не пародия, в них жива каждая веточка, каждая птичка.

Может быть мне скажут, что я не понимаю ничего в искусстве. Но я отвечу: я простая русская женщина, имею среднее образование, мне 40 лет. Я многое видела за свою жизнь и хорошего, и плохого и искусство понимаю так: то, что понятно всем, что нравится слушать, на что радостно смотреть, перед чем останавливаешься с радостным изумлением — это настоящее искусство и для разъяснения этого искусства толмача не надо.

Искусство должно быть не для искусства, а для народа.

Рисунок художника Дейнека, о котором я пишу, может вызывать не умиление, а плоские шутки, у любителей пошутить и негодование у людей, любящих всё красивое и настоящее.

Очень хочется, чтобы в Вашем журнале, таком солидном, хорошем не повторялись бы в дальнейшем такие нехудожественные „художественные“ произведения.

В. И. Феденко

В.ч п.п. 18590

1.9.1946 года».

Эти письма Дейнека хранил среди своих бумаг отпечатанными на машинке, и они были переданы вдовой художника в Третьяковку, чтобы потомки помнили, как относились к ее мужу на разных исторических этапах. Как в данном случае, размышляя о восприятии населением художественных поисков, не вспомнить высказывание неведомых остряков о том, что «социалистический реализм — это прославление партии и правительства художественными средствами, доступными их пониманию». Руководители, находившиеся у власти, воспринимали искусство примерно так же, как воспринимал его народ, не слишком утруждавший себя новомодными течениями и новаторскими поисками, присущими Дейнеке. Народ хотел видеть современное ему искусство радостным и умиротворенным в духе понятных ему художников-передвижников, а новатору Дейнеке такое искусство давалось с большим трудом, ему приходилось ломать себя. Вполне возможно, что читательские письма были частью подготовки кампании против Дейнеки, признаки которой ясно ощущались в то время.

После отстранения от должности директора МИПИДИ Дейнека остался деканом факультета скульптуры, которым руководил до закрытия института в 1952 году. После этого студенты расформированного института были переведены в училище имени В. И. Мухиной в Ленинграде, а преподавателей попросили «довести студентов 4-го и 5-го курсов, а также дипломников бывшего МИПИДИ в Штиглице до окончания ими курса на 1952–1953 учебный год». Дейнека откликнулся на эту просьбу и несколько раз ездил в Ленинград, чтобы принимать экзамены у оставшихся без призора студентов.

В том же 1952 году он был назначен заведующим кафедрой композиции в Московском текстильном институте. Дейнеке пришлось заниматься преподаванием, поскольку отсутствие государственных заказов изменило жанры, в которых он мог работать. Теперь в его творчестве преобладали не монументальные «общественно значимые» произведения, а пейзажи, натюрморты, портреты, бытовые сцены и, конечно, скульптура. Вплоть до 1957 года Дейнека находился в полуопале — и хотя его и сделали действительным членом Академии художеств, это мало что изменило в его судьбе.

К моменту смерти Сталина в 1953 году вместо разносторонности и разнообразия интеллектуальной и артистической жизни, вместо открытых художественных поисков и экспериментов в стране повсеместно воцарились однообразие, скука и благолепие, эстетический конформизм и серость, страх перед новаторством, «удушливая самоцензура», как пишет российский историк Владислав Зубок. Авангардное искусство было запрещено как «формалистическое» и «антинародное». Все деятели культуры должны были следовать официально подтвержденной в 1946–1948 годах декретами ЦК доктрине социалистического реализма.

Эта атмосфера не могла не сказаться и на творчестве Дейнеки, который все дальше отходил от привычных творческих поисков, заклейменных как формализм. Специалисты считают период с 1954 по 1957 год наименее активным в творчестве Дейнеки; хотя он много занимался преподавательской деятельностью и скульптурой, в живописных работах чувствовалось некоторое истощение. В эти моменты жизни он и обращался к ваянию. Скульптура была отдушиной для Дейнеки, к которой он возвращался тогда, когда для его творческой энергии не было другого выхода.

Глава тринадцатая

О космополитизме в искусстве

Не следует думать, будто отстранение Дейнеки от должности директора МИПИДИ было одноразовым действием, которое не имело продолжения. Всё происходящее сопровождалось массированной кампанией по борьбе с космополитами и особенно с художественными критиками и искусствоведами еврейской национальности, которые пришли в мир советского искусства еще в 1920-е годы. 25 марта 1949 года общая антисемитская атмосфера вылилась в заседание МОССХа, на котором председатель этой организации Сергей Васильевич Герасимов бичевал «критиков-космополитов», многих из которых потом исключили из Союза художников, а некоторых и из ВКП(б). Главная вина, которая им вменялась, заключалась в игнорировании русских художественных традиций Сурикова и Репина, в насаждении и навязывании советским художникам таких «буржуазных декадентов», как Матисс, Пикассо и Сезанн. Даже во времена перестройки об этом заседании предпочитали не упоминать, потому что лучшие советские художники тогда проявили себя с весьма неприглядной стороны.

В Российском государственном архиве литературы и искусства сохранилась подробная стенограмма этого заседания, которое выглядит сегодня как постыдное представление, в ходе которого почти все участники, за исключением Павла Варфоломеевича Кузнецова и, может быть, Дейнеки, который изо всех сил старался обелить самого себя и не допустил антисемитских выпадов, в один голос извергали проклятия в адрес критиков-космополитов и славили великого Сталина. Текст этой стенограммы был известен специалистам, но не публиковался, поскольку художники раскрываются в своих выступлениях не лучшим образом.

Заседание правления Московского союза советских художников с активом по обсуждению антипатриотической деятельности критиков-космополитов началось со вступительного слова Сергея Васильевича Герасимова. Пользовавшийся авторитетом среди художников автор картины «Мать партизана», коренной русак, родившийся в Можайске, он начал с того, что воздал должное «всем условиям для безгранично-высокого расцвета искусства во всех его областях, который совершается при постоянном и неуклонном руководстве и внимании Центрального Комитета нашей партии и лично товарища Сталина». Текст доклада был явно подготовлен в ЦК ВКП(б) и обильно сдобрен цитатами из А. А. Жданова и Г. М. Маленкова. По-другому тогда и быть не могло.

«Этот расцвет искусства мы можем наблюдать во всех областях искусства: в скульптуре, создавшей, особенно за последние годы, выдающиеся произведения — монументы, запечатлевшие лучших людей нашей родины, бюсты, портреты героев Отечественной войны и передовиков производства, в которых вдохновенно воплощены образы советских людей, чья деятельность направлена на совершенствование нашей общественно-политической жизни и на укрепление мощи нашей непобедимой родины», — заявил Герасимов, начав с перечисления успехов[195].

«Такие имена наших скульпторов, как Томский, Мухина, Меркуров, Манизер, Шадр и другие, являются гордостью советской скульптуры», — отметил Герасимов и перешел к перечислению лучших советских живописцев, «правдиво показывающих наших советских людей и нашу социалистическую действительность». «А. Герасимов, Б. Иогансон, Кукрыниксы, В. Ефанов, А. Пластов и многие другие пользуются справедливой и заслуженной любовью советского народа», — говорит он, не упоминая Дейнеку. Среди плакатистов Герасимов назвал И. Тоидзе, А. Кокорекина и Л. Голованова.

Выступающий отметил огромную роль для развития советского искусства постановления правительства о создании Академии художеств Союза ССР, «объединившей наиболее прогрессивные силы нашего искусства и сделавшейся оплотом и базой в борьбе советского искусства со всеми пережитками формализма, с безродным космополитизмом, проводящей эту борьбу во всех областях, в том числе и в подготовке кадров советских художников в ВУЗах».

Герасимов напомнил, что в настоящее время во всех областях искусства происходит разоблачение антипатриотов — космополитов, презрительно относящихся ко всему народному, национальному, советскому. «Редакционные статьи в газетах „Правда“ — „Об одной антипатриотической группе театральных критиков“ и „Культура и жизнь“ — „На чуждых позициях“ со всей ясностью указали нам, что в нашей среде еще существуют люди, чуждые нашей идеологии, мешающие победному развитию нашего искусства, лишенные чувства советского патриотизма и национальной советской гордости, статьи осудили и заклеймили грязную их деятельность», — отмечает председатель МОССХа. «Такие космополиты, подвязавшиеся в театральной критике, как Юзовский, Борщаговский, Малютин, Гурвич, как в кино — Трауберг, в литературе — Суббоцкий, С. Данин и другие им подобные, должны быть изъяты из советского искусства. <…> Нам советским патриотам ненавистны люди, лишенные чувства любви к социалистическому отечеству, к своему народу», — отметил он и перешел к дальнейшим разоблачениям врагов.

«Антипатриотическая, антинародная группа критиков-космополитов — двурушников орудовала в важнейших принципиальных вопросах нашего искусства, наносила сознательный вред самым передовым художественным явлениям, своим тлетворным духом заражала наше прекрасное, высокое в своих целях и достижениях искусство, оплевывало самые дорогие для нас имена русских художников 19 века, — заявил Герасимов. — В то время как основной отряд советских критиков борется за проведение партийной линии в области изобразительного искусства, за утверждение принципов социалистического реализма в творчестве художников — эти безродные космополиты стремились опорочить величайших представителей русского искусства, вместо Репина и Сурикова они выдвигали на первое место упадочное французское искусство — Сезанна, Матисса, Пикассо, вместо идейно-направленных произведений советских художников желали видеть безыдейные, формалистические, технические упражнения, исповедующие эстетскую форму „Искусство для искусства“. На место облагораживающего человека — классического искусства своей страны они подсовывали безграмотную стряпню империалистического запада. Космополиты, изгоняя социализм из искусства, всячески протаскивали в здоровую творческую атмосферу советского искусства гнилые, растленные образчики зарубежного формалистического, космополитического искусства, что являлось несомненной идеологической „интервенцией“. Эти с позволения сказать „критики“ явно играли на руку американского и западно-европейского империализма, опорачивая наиболее политически активные и идейно-направленные произведения советского изобразительного искусства».

Заявив это, Герасимов продолжил: «Космополитизм в искусстве — это стремление подорвать национальные корни, национальную гордость, потому что людей с подрезанными корнями легче сдвинуть с места и продать в рабство американскому империализму. Космополитизм в искусстве — это отрицание того, что у народов и стран есть свое будущее, а не по американскому стандарту. <…> Когда в 20-х годах в первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции во главе изобразительного искусства оказался Д. Штеренберг, он в окружении Малевича, Татлина, Кандинского, Экстер, О. Брик, Н. Альтмана, М. Шагала и прочих поднял настоящую войну против художников-реалистов, протаскивая в русское, советское искусство выверты парижского искусства — футуризм, модернизм и немецкий экспрессионизм, внедряя чуждое свободному советскому народу, гнилое, упадочное буржуазное искусство Запада. Ненавидя всё русское, как в прошлом, так и в настоящем, эти оголтелые формалисты опирались на своих „идеологов“, как Эфрос, Пунин, Тугендхольд, Аркин, Тарабукин, Бассехес, А. Нюренберг, Маца, которые, по существу, продолжали линию А. Бенуа и компании.

Эта диверсия космополитов сейчас разоблачена, но она пустила глубокие корни, и мы должны со всей пристальностью и суровостью просмотреть наши ряды, чтобы выбросить из них всех тех, которые сознательно вредят развитию могучего советского искусства.

Эфрос и Пунин нагло в самом центре Москвы в 20-х годах устраивали выставку французского искусства, в которую они любезно включили и эмигрантов типа Шагала и громко пропагандировали ее участников; словари и энциклопедии заполнялись статьями о художниках-формалистах, а реалисты, подобные Бродскому, Н. Андрееву, художнику-патриоту Грекову, замалчивались; на открытой дискуссии о портрете Эфрос имел наглость назвать русское искусство „постыдным“, которое нужно тщательно скрывать. Реализм он называл „бескрылым“ и предложил учредить особую лабораторию, чтобы следить за развитием Н. Альтмана, а художников, поднимавших большие политические темы — Бродского, А. Герасимова, Шадра, Меркурова, Грекова, не считал за художников. <…> Критик — космополит Бескин был одним из идеологов ЛЕФа, яростного противника традиций великого русского наследия. Формализму Бескин остался верен до сих пор. Редактируемые им долгое время журналы „Искусство“ и „Творчество“ он использовал для поддержки формализма, идеалистического понимания искусства, ориентируя советских художников под видом борьбы за метод социалистического реализма на импрессионизм и сезаннизм».

Далее Сергей Герасимов снова обрушился на Бескина, во второй раз называя его «критиком-космополитом». «Он выдвигал борьбу за новую форму, подразумевая сезаннизм и импрессионизм. Все выступления его не были марксистскими, он яро защищал в советском искусстве только тех художников, которые еще несли в своем творчестве черты формализма или шли по пути, далекому от социалистического реализма, как Тышлер, Удальцова, Фальк, Фонвизин… Постоянно резко выступая против А. Герасимова, Ефанова и других художников-реалистов с заушательской критикой, он и ему подобные старались посеять рознь между художниками-реалистами, а также создавать атмосферу недоверия к руководству художественными организациями, внести рознь между Оргкомитетом и МОССХом. Бескин лишен гордости за великое русское национальное искусство. Вредная работа Бескина была очень активна», — продолжил председатель МОССХа.

Упомянул Герасимов и другого критика — Костина, на самом деле одного из самых интересных и передовых искусствоведов того времени. «Костин в своей книжке о Голубкиной утверждал, что всё ее значение только в том, что она ученица Родена. Он охаивал картины Владимира Серова и Лактионова. О Серове он писал: „картина полна революционного пафоса и этим искупаются ее недостатки“, протаскивая таким образом вреднейшие идейки о художественной неполноценности тематических картин».

Свое выступление Герасимов завершил полагающимся в таком случае заклинанием о «важности выполнения советскими художниками своего патриотического долга по созданию высокоидейных произведений, достойных нашего народа, который победоносно идет к коммунизму под водительством нашей коммунистической партии, нашего любимого вождя и друга Иосифа Виссарионовича Сталина». Первым в прениях выступил Павел Соколов-Скаля, тоже нанеся удар по космополитам — и, как на подбор, с еврейскими фамилиями. Антисемитский характер собрания и его запрограммированность не вызывали сомнения. Один из выступавших проехался по давно уже расстрелянному Мейерхольду, который, по его словам, «глумился над русской классикой, растерзывая в своих постановках Гоголя, Грибоедова, Сухово-Кобылина, Островского». Конечно, упоминать загубленного сталинскими палачами режиссера в те годы строго запрещалось, но для таких ритуальных действ делалось исключение. Правда, Мейерхольд выпадал из нужного погромщикам ряда — он был не евреем, а немцем, но многие этого и не знали, а остальным было все равно.

Дейнека выступал по порядку шестым и с ходу принялся каяться в своих ошибках, почуяв неладное. Он явно не хотел нападать на своего старого приятеля Осипа Бескина, с которым путешествовал по Америке и в одной каюте пересек Атлантический океан, но был вынужден подыскивать слова, чтобы подключиться к общей ругани в адрес так называемых космополитов. «Теперь, когда вскрыта деятельность Эфроса, Бескина, мы должны сказать, что спорили мы с ними по некоторым вопросам кулуарно, потому что нам трудно было с Эфросом и Бескиным спорить открыто на широкой аудитории», — заявляет Дейнека.

После долгой преамбулы, во время которой художник углядел корень всех бед советского искусства в групповщине, он вспомнил, как ушел из ОСТа, сославшись на то, что члены Общества станковистов не позволяли ему выставлять работу «Оборона Петрограда» на выставке, посвященной десятилетию Красной армии. Дейнека начинает посыпать голову пеплом и раскаиваться в придуманных грехах. Он признаёт, что за ним укрепилась кличка «европейца в искусстве», но настаивает, что «учился он на наших художниках». И тут же называет художника Рябушкина, подчеркивая, что у него «с ним гораздо больше духовной общности, чем с каким угодно художником Запада, которого могли бы называть». «Я еще могу назвать целый ряд художников — настоящих наших русских, которые может быть формировали мое отношение к искусству. Но формировали мое отношение к искусству не только старые художники, т. е. дореволюционные, которых я всегда очень уважал и любил; меня формировало еще и время. Причем, я говорю, что наряду с тем, что нам мешали и Эфрос, и Бескин, нас формировал все-таки наш народ, наше общество, наша партия», — верноподданнически заявляет Дейнека и тут же доносит на Эфроса, который в частной беседе с ним сожалел, что он «не учится у Ренуара». Дейнека говорит, что ему чужда та культура, в которой жил Ренуар, однако потом саморазоблачительно признаётся, что «французское искусство мы знаем лучше, чем сами французы, но это не значит, что мы должны им рабски подражать».

Дейнека пытается лукавить и выгородить себя от упреков в западничестве: однако мы знаем, как в 1938 году он сожалел, что его не пустили в Париж на монтаж советского павильона на Всемирной выставке, где было установлено созданное им панно. Да и потом, в 1960-е годы, он с удовольствием окунется в парижскую жизнь, хотя ему снова придется лицемерить по поводу французского искусства, высказывая полагающееся в таких случаях советским художникам мнение об упадочности буржуазного искусства. А пока Сан Саныч продолжает возводить на себя самопоклеп, обвиняя себя бог знает в чем, но у него это получается не очень убедительно и звучит довольно фальшиво.

«Товарищи, в порядке самокритики можно сказать, что мы работали хорошо, но мы можем работать лучше. Вероятно, отчасти от наличия старых ошибок, отчасти от того, что пресса нас часто дезорганизовывала, отчасти потому, что мы не можем поднять на сегодняшний день настоящую тему, потому, что мы по-настоящему ее не осмысливаем — всё это часто приводит к печальным результатам», — заявляет Александр Александрович, всеми силами пытаясь отвести от себя очередной удар и обвинения в формализме и низкопоклонничестве перед Западом. Далее он продолжает: «Я потерпел большой крах на последней выставке. И когда я вполне сознательно посмотрел свои вещи, я понял, что я повернул не туда куда надо, я пошел по частным моментам, а не по главным. Я принес работу, которая дала возможность понимать ее не так как я ее делал, не так как я хотел, чтобы ее поняли, да ее иначе и нельзя было понимать. Я считаю, что эта ошибка есть, я ее признаю, ее нужно исправить. Я писал в некоторой разгоряченности — это тоже бывает».

Легко понять, с каким трудом гордому и самолюбивому художнику даются эти попытки самобичевания. В каком же положении и состоянии должен был пребывать Александр Александрович, чтобы раскаиваться в создании одного из лучших своих полотен, которое для сегодняшних зрителей является знаковой картиной и абсолютной истиной о Великой победе? «„Оборону Севастополя“, — признаётся он, — я писал с очень большим напряжением; там тоже может быть целый ряд неправильных положений, но я внес туда тот гнев, тот протест, то чувство горения, которое в последней работе оказалось чувством постороннего зрителя. Этого, конечно, ни в коем случае не должен допускать художник, если он хочет быть активным общественным деятелем».

В словах Дейнеки явно чувствуется желание вписаться в существующие порядки и стиль в условиях, когда даже его самое, может быть, выразительное и талантливое произведение пытаются изгнать из художественной жизни. Напомню, что в это время гениальная картина «Оборона Севастополя», находящаяся в запасниках Русского музея, была запрещена к экспозиции и спрятана от зрителей как проявление формализма, схематичная и излишне плакатная работа.

Дальше в своем выступлении Дейнека продолжает каяться и заниматься самокритикой — уже как председатель монументальной секции МОССХа. Он заявляет, что секция стояла на неправильных позициях, утверждая, как он выражается, «гегемонию материала». «Я считаю, что мы и тут иногда виноваты и я виноват, что я не до конца дрался за реалистические формы монументального искусства, что я иногда шел по линии схематического решения очень ответственных и больших работ, как работа к выставке в Париже и некоторые другие. Я считаю, что я тоже виноват, что может быть я до конца не понял нужного искусству реалистического направления, которое в наше время, во время такого напора социалистических моментов должно было быть. Во мне, как художнике, это должно было играть решающую роль, а у меня играла большее значение роль чисто зрительных моментов, плановые, композиционные моменты — как будет смотреться на расстоянии, как будет доходчивее — чисто внешние моменты, но не самые главные», — лепечет Дейнека, по сути дела, раскаиваясь в своих самых лучших художественных качествах. Он отрекается от модернистских поисков французского искусства, которое в то время было самым современным и передовым, что Дейнека прекрасно осознавал и в дальнейшем подтвердил своим горячим желанием снова побывать в Париже.

Александр Александрович явно старается отвести от себя упреки и обвинения во французистости и антипатриотизме. Он знает, что ему могут припомнить и «Парижанку», и французские городские пейзажи, и вообще поездку за границу в 1935 году, и в связи с этим бьет себя в грудь и утверждает, что никогда не попирал достоинство советского человека, находясь за рубежом. В связи с этим он заявляет: «Мне, конечно, глубоко противна эта группа французов, эта группа таких идейных эмигрантов, которые у нас сидят, или настоящих прихвостней мастерства изящного искусства в Париже, которые там питаются на какие-то крохи и подпевают то, что нужно. Мне это было противно не только сегодня, но и десять лет назад. Это было естественное чувство советского гражданина. Я бывал за границей, вы понимаете, насколько сложная обстановка, когда нам надо проводить идею нашего искусства. Но тем не менее я должен честно сказать, что внутри меня всегда было достоинство советского художника и гражданина».

Кого имеет в виду Дейнека, когда говорит о «прихвостнях мастерства изящного искусства в Париже»? Уж не своего ли друга по ВХУТЕМАСу и ОСТу Юрия Анненкова, которому он когда-то подражал и с которым дружил? Он осторожно старается никого не называть по именам, несмотря на присущую ему запальчивость, о которой часто вспоминали коллеги. Вслед за ним будет выступать хитрый Налбандян, ему нетрудно будет наводить критику на опальных космополитов, а потом выступит Павел Варфоломеевич Кузнецов, который — в виде исключения — не скажет ничего дурного ни про кого (разве что восславит дело Ленина — Сталина) и этим заслужит упрек в заключительном слове Сергея Васильевича Герасимова.

Дейнека упрекает художников и критиков, которых «сегодня называют так правильно и некрасиво — космополиты, — у них этого чувства никогда не было. Они или хотят быть провинцией, „Эколь де-Пари“, или хотят поставлять туда псевдонародное русское искусство». Это напоминает о работах Юрия Анненкова во Франции, который ставил и оформлял оперы «Пиковая дама», «Евгений Онегин» и «Женитьба», шедшие в парижском концертном зале «Плейель» даже во время гитлеровской оккупации столицы Франции. В своем покаянном выступлении в МОССХе Сан Саныч проявляет немалую осведомленность о происходящем в мире русского искусства в Париже. Однако в своей книге «Дневник моих встреч» Анненков Дейнеку не упоминает.

Но Франция далеко, а Дейнеке жить в Москве со всеми теми, кто взял верх в советском искусстве. Это, прежде всего, Александр Герасимов, Лактионов, Ефанов, Налбандян, которые не утруждают себя французистостью и не скрывают, что работают по фотографиям, бессовестно копируя их, — в то время иного и не требовалось. Далее в своем выступлении Дейнека переходит на критику тех, кто в 1920-е годы привез из Франции в Советскую Россию достижения французского авангарда, — прежде всего, Давида Штеренберга, которого он еще недавно горячо поддерживал как настоящего учителя искусства. «Я понял, насколько импорт к нам французского искусства был в слишком большом масштабе и шел по пути размагничивания нашего гражданского отношения к искусству. Мы можем открыто сказать, что безусловно нам это привозили художники, бывшие эмигранты, как образцы последнего западного искусства» — это явное указание на Штеренберга, вернувшегося после Октябрьской революции в Россию.

Дейнека, конечно, помнил дискуссию «О советском портрете» в ноябре 1935 года, когда Штеренберг резко выступил против руководства МОССХа, а именно против Александра Герасимова, и он тогда поддержал Штеренберга — своего старого коллегу по ВХУТЕМАСу и ОСТу. Теперь Дейнека заговорил по-другому, отлично помня ту дискуссию, когда многие художники обрушились с критикой на Герасимова, еще не зная, что тот вошел в ближний круг Сталина и пользуется его покровительством. «И А. М. Герасимов, и, я помню, Богородский совершенно правильно в свое время выступали, но надо прямо сказать, что они тогда не имели большинства в аудитории. Надо радоваться, что, например, на сегодня, мне кажется, у многих мозги просветлели». Кого имеет в виду Дейнека, говоря о тех, у кого «мозги просветлели»? Прежде всего самого себя. Но А. М. Герасимов не забыл того выступления Дейнеки и не простил ему того, что он тогда поддержал противников любимого живописца вождя.

Современники вспоминали, что в марте 1949 года Дейнека оказался в совершенно унизительном положении, когда ему публично пришлось каяться в надуманных грехах: «западничестве» и «европейскости», бить себя в грудь в знак преданности русским корням и истокам, отрекаться от учителей и осуждать коллег, с которыми он, по его собственным словам, еще недавно находился в прекрасных отношениях. И всё это делалось не просто для того, чтобы вписаться в воцарившийся в СССР «сталинский гламур», но и для того, чтобы сохранить жизнь и возможность и дальше работать. Дейнека подстраивается под этот стиль, но постепенно утрачивает присущую только ему оригинальность, его живописная манера словно бы цепенеет, принимая черты псевдонародности.

Не нам, потомкам, по прошествии десятилетий осуждать Дейнеку и ставить ему оценки. Описанная сцена на заседании МОССХа дает представление об атмосфере того времени и об обстановке, в которой протекала художественная жизнь Москвы и всего СССР. Впрочем, несмотря на то, что софиты советской прессы, светившие на художника, в очередной раз погасли, талант его был признан; и хотя в эти годы Дейнека переключается на занятия скульптурой, что называется «для души», совсем без государственных заказов он не остается.

Художник-график, ученик Фаворского Азарий Юфудович Коджак (по своим творческим взглядам и стилю безусловный последователь Сезанна) вспоминал о том времени как об одном из самых страшных, когда друзья отрекались от друзей, оговаривали друг друга из желания выжить, любой ценой удержаться на плаву, не оказаться в тюрьме по навету. Во время заседания в марте 1949 года критике подвергся друг Коджака Андрей Дмитриевич Гончаров, которого тоже окрестили формалистом.

В это время началась новая волна сталинских посадок. Как и в МИПИДИ, студентов сажали в Строгановке. Малоизвестна история Сергея Степановича Федорова, которого в 19 лет, в 1947 году, посадили за анекдот по печально известной 58-й статье Уголовного кодекса. Его лагерная одиссея началась с изнурительных, подчас садистских допросов во внутренней тюрьме на Лубянке, где Федоров познакомился в камере с известным монархистом Василием Шульгиным. Старик обучил мальчишку игре в шахматы, многое рассказывал, давал уроки стойкости и мужества, которые ему потом пригодились в лагерях усиленного режима: Котлас, Вологда, Карелия. Как это часто бывало, в заключении Федоров познакомился со многими замечательными людьми того времени: певицей Лидией Руслановой, актрисой Татьяной Окуневской. Он был замечен руководителем лагерной самодеятельности, снят с общих работ и приглашен в разъездную агитбригаду. После семи лет заключения Федоров в 1954 году был освобожден, но не реабилитирован, лишен права прописки в Москве и возможности продолжать учебу в Строгановке. В 1957 году все обвинения с него были сняты при поддержке Екатерины Алексеевны Фурцевой, о чем мы расскажем дальше, когда будем говорить о роли «госпожи министерши» в судьбе Александра Александровича Дейнеки и художественной жизни СССР.

6 ноября 1949 года в залах Третьяковки открылась Всесоюзная художественная выставка — главный смотр живописных достижений года. Дейнека показал работы «Вечер в колхозе» и «На просторах подмосковных строек». В этом же году на Выставке произведений московских художников в Москве он продемонстрировал графические работы «Конница в наступлении» и «Полдень». В том же году он создал картины «На просторах подмосковных строек» (ГТГ), «Вечер в полях. (Пейзаж со стогом)», «Гладиолусы с рябиной», «Вечер в колхозе» (частное собрание); скульптурные работы «Под душем», «У моря», мозаику «Утро». Тогда же в его жизни произошло еще одно важное событие, о котором посетители выставок, конечно, не подозревали: он расстался с Серафимой Ивановной Лычевой, причем не без скандала. Как часто бывает в таких случаях, он решил отсудить у Серафимы квартиру на Новинском бульваре, прав на которую не имел, — ведь квартира, напомним, была получена благодаря отцу Серафимы, партийному работнику. После долгой судебной тяжбы Сан Саныч дело проиграл. Однако, как ни странно, они продолжали поддерживать дружеские отношения с Серафимой Ивановной, которая вскоре снова вышла замуж. Дейнека, напротив, жениться не спешил, предпочитая скоротечные романы со своими моделями — впрочем, об этой стороне своей жизни он, в отличие от многих коллег, говорить не любил.

Выступление Сергея Васильевича Герасимова в марте 1949 года с разоблачением критиков-космополитов не уберегло его от очередного доноса со стороны коллег по цеху, которые написали письмо председателю президиума Совета министров СССР Вячеславу Михайловичу Молотову, где, называя Герасимова «формалистом» и «импрессионистом», потребовали его отставки с поста председателя Московского союза советских художников. Под письмом поставили свои подписи Дмитрий Налбандян, Евгений Вучетич, Анатолий Яр-Кравченко, Заир Азгур, Павел Кривоногов, Федор Модоров, Евгений Кацман. Ссылаясь на обсуждение ноябрьской выставки 26 ноября 1949 года, они указали, что в среде художников создалась группа, которая недовольна проводимыми Комитетом по делам искусств и Академией художеств мероприятиями, направленными на дальнейший рост советского реалистического искусства.

«Основным содержанием этих выступлений явилось резкое антагонистическое противопоставление молодых художников старшему и среднему поколению советских художников, вплоть до прямых требований добровольно уступить дорогу молодежи, — говорится в письме. — Однако то, что здесь дело не в возрастах и поколениях, показывает то обстоятельство, что одновременно с нападками и требованиями к старшему поколению художников, именно к той части из них, которые борются за социалистический реализм (А. Герасимов, В. Яковлев, Б. Иогансон, Д. Налбандян и др.), выступающие обратились с трибуны к формалисту и импрессионисту Сергею Герасимову (несмотря на то, что он также представляет старшее поколение) с заявлением: „Но пусть он будет спокоен — у него за плечами его ученики, которые любят и уважают его“».

Авторы письма Молотову продолжают: «Мы считаем, что идейным вдохновителем этих вредных демагогических выступлений является художник Сергей Герасимов, который на протяжении многих лет ведет скрытую, вреднейшую работу в советском искусстве. Сергей Герасимов до последнего времени, в течение двадцати лет состоял во главе Московского художественного института, где он окружил себя профессорами и преподавателями формалистического направления, прикрывавшими свою профессиональную безграмотность и политическую отсталость высокими фразами об искусстве. Выпущенные за эти 20 лет институтом художники большей своей частью являются профессионально слабыми мастерами, невысокой политической сознательности, работы их в силу этого не принимаются на выставки и не приобретаются музеями. Эта часть художников и является главной опорой Сергея Герасимова и формалистов в Московском Союзе Художников».

Достается в письме и Александру Дейнеке, которого причисляют (совершенно справедливо) к сторонникам Сергея Васильевича Герасимова: «Демагогические элементы, грубо критикуя партийное направление в искусстве и реалистов-мастеров, ставят своим знаменем безыдейную импрессионистическую живопись Сергея Герасимова, а также Дейнека, Кончаловского и иже с ними, дезориентируют талантливую советскую молодежь, стремящуюся идти по пути искусства социалистического реализма. Сергей Герасимов не отмежевался от выступавших сторонников формалистического, безыдейного, по существу, антипартийного искусства и этим самым подчеркнул свою идейную связь с ними».

Сталинисты идут в открытую атаку на Сергея Герасимова, Дейнеку и Кончаловского — настоящих художников, которых мы теперь знаем как лучших представителей российского искусства ХХ века, чтобы обеспечить себе власть в Московском союзе художников — а значит, заказы, выставки, мастерские и прочие блага. Конечно, в своих живописных пейзажах русской провинции Сергей Васильевич Герасимов выглядел импрессионистом на фоне примитивных раскрасок Налбандяна. Он учился у Константина Коровина и стал классиком советского искусства после впечатляющей и драматичной картины «Мать партизана», из которой потом вышел весь художественный «суровый стиль» во главе с Гелием Коржевым. В 1948 году сталинистам-соцреалистам во главе с Федором Модоровым удалось спихнуть Герасимова с поста ректора Института имени Сурикова, а вот в МОССХе этот номер не прошел, несмотря на письмо Молотову. Герасимов оставался главой Московского отделения до 1952 года, когда на этом посту его сменил скульптор Николай Васильевич Томский.

Современные историки культуры и искусства считают, что кампания по борьбе с формализмом, начатая в сталинском СССР в 1936 году и продолжившаяся после войны, не привела к радикальным репрессиям в художественной среде. По их мнению, это было связано с отсутствием у Комитета по делам искусств своей репрессивной машины, а органы госбезопасности не слишком вникали в особенности художественных дискуссий, поскольку были слишком заняты борьбой с другими, более серьезными «врагами народа». Это верно лишь отчасти, хотя сам факт того, что многие художники, объявлявшиеся формалистами, оказывались без работы и соответственно без куска хлеба, делал их изгоями в советском обществе.

Впрочем, Дейнеки это не касалось: несмотря на все нападки, он никогда не оставался без работы, не исключался из общественной жизни и круга советской элиты. Должно быть, сказывалось то, что он по-прежнему был предан коммунистической идее и никогда не допускал враждебных высказываний ни о ней, ни о партийном руководстве. Вот о руководстве Союза художников он не раз высказывался в резких тонах, порой даже публично, но это Сталина и его приближенных волновало мало: они и сами презирали ту серую и убогую публику, которую поставили во главе творческих союзов, неосознанно исповедуя принцип, еще не высказанный братьями Стругацкими: «Умные нам не надобны. Надобны верные».

Глава четырнадцатая

На великих стройках коммунизма

Начало 1950-х годов Дейнека провел в основном в Песках — знаменитом дачном поселке художников в Подмосковье возле Коломны. Соседи вспоминали, что любимым его времяпровождением была карточная игра «в дурака на аршины». Это означало, что проигравший должен был выпить полный стакан водки. Главным компаньоном Дейнеки был весьма оригинальный художник, бывший остовец Владимир Иванович Люшин, который разделял с ним застолье. Естественно, Дейнека не только пил водку, но и хлопотал по хозяйству. Соседи с большим вниманием наблюдали, как он ремонтировал забор на участке: сначала прибивал штакетник наискось в левую сторону. «Мы понимаем, что Дейнека — человек пьющий, но почему нужно крепить доски наискосок?» — задавались вопросом соседи. После того как Дейнека заканчивал со штакетником с наклоном в левую сторону, он начинал крепить другой штакетник, на сей раз с наклоном в правую сторону — и тоже наискосок. Тогда до соседей доходило, что это просто такой дизайн, художественный замысел.

Дачу в Песках Александр Александрович купил в 1946 году. По воспоминаниям художницы Татьяны Хвостенко, дом был запущенным, и Дейнека со всей энергией занялся его перестройкой. Из двух небольших комнат внизу сделал мастерскую; лестница на второй этаж вела в светелку, где он любил отдыхать. Большое, во всю стену окно мастерской, сделанное по его рисунку, напоминало витрину магазина. Перед окном он посадил голубую ель. В мастерской у стены стояла тахта с красивым полосатым паласом, который он много раз писал. Известный натюрморт «Гладиолусы» написан на его фоне. На полу, на красивом пушистом ковре с розами обычно лежал, развалясь, серый сибирский кот. Кроме мольберта в мастерской стоял скульптурный станок — Сан Саныч любил резать скульптуры из дерева.

Татьяна Хвостенко вспоминала, как он по памяти вырезал обнаженный женский торс. Иногда он говорил ей: «Ну, дай я посмотрю ногу. Тебе надо бросать живопись, иди в натурщицы. Не женское это дело быть художником!» Хвостенко тогда училась в Московской средней художественной школе, бурно возражала Дейнеке, иногда даже грубила, после чего они несколько дней не разговаривали. Потом он говорил: «Ну, хватит дуться, пойдем пройдемся». И они шли на поляну, где паслись лошади; срывали траву и кормили жеребят[196].

Иногда в это время Дейнеку в Песках навещала Серафима. Хотя соседи вспоминали, что на ночь она не оставалась, а уезжала обратно в Москву. Наблюдавший это Алексей Фисенко — сын известного архитектора Анатолия Степановича Фисенко, профессора МАРХИ, дача которого находилась напротив, — рассказывал о разнице во внешности между Дейнекой и его бывшей возлюбленной: Дейнека был среднего роста, а Серафима — очень видной, высокой и красивой женщиной. И хотя считалось, что он расстался с ней в 1949 году, их общение, по сведениям соседей, продолжалось до середины 1950-х годов. По данным Владимира Петровича Сысоева, Сан Саныч и Серафима продолжали общаться и в 1960-е годы. Во всяком случае, об этом говорила Сысоеву сама Серафима, которая любила похвастаться, что, мол, без нее Саша «трусов не найдет». Анатолий Фисенко работал вместе с Дейнекой в Московском архитектурном институте в то время, когда знаменитый живописец и монументалист пришел туда преподавать рисунок.

Как писала Екатерина Сергеевна Зернова, «в пятидесятых годах это был по-прежнему плотный человек, очень прямо державшийся. Но лицо сильно изменилось. Весь его облик приобрел значительность, преобладало выражение надменности. Люди на него часто оборачивались, так же, как и он на них. Его интересовало всё происходящее вокруг, каждый человек»[197].

Примечательна история создания одного из самых ярких портретов, которые Дейнека сделал в те годы с натуры, — архитектора Тамары Милёшиной, которую, по словам самой модели, художник встретил осенью 1948 года на молодежном вечере в ЦДРИ (Центральный дом работников искусств, рядом с магазином «Детский мир» и МАРХИ). В то время это был настоящий клуб творческой интеллигенции, где, как сказали бы сегодня, тусовалось множество людей искусства. Дейнека тогда задумывал картину на историческую тему и искал типажи — Тамара ему показалась подходящей натурой для фигуры русской женщины в предполагавшейся картине. Он подослал к ней кого-то из своих студентов, знакомых с ней, с предложением попозировать. Тамара Милёшина настаивает, что портрет писался зимой 1948/49 года, приблизительно за пять сеансов. Официально считается, что портрет был написан в 1954 году во время преподавательской работы Дейнеки в МАРХИ.

В 2019 году Тамара со смехом вспоминала, что вначале категорически отказалась позировать для портрета, поскольку боялась приставаний — у Дейнеки была репутация ловеласа. Но ее уговорил Михаил Федорович Оленев, ее преподаватель в МАРХИ, которого она боготворила, как и все его студенты. О нем, кстати, говорится в воспоминаниях Георгия Данелии, который тоже у него учился, но позже. Оленев сказал Тамаре Васильевне, что Дейнека — великий художник, картины которого висят в главных музеях мира, а всё остальное — обывательские глупости.

Потом был забавный эпизод с корзиной цветов, которую Дейнека прислал Тамаре домой с посыльным, а мама Тамары не хотела открывать посыльному, потому что боялась знаменитой банды «Черная кошка», которая как раз тогда орудовала в Москве, и пустила его только тогда, когда соседка по лестничной площадке из квартиры напротив через дверь подтвердила, что это и правда курьер с огромной корзиной роз. Тогда курьер, вконец обозленный, был, наконец, с оханьем и причитаниями впущен и напоен чаем. Тамары в тот момент дома не было. Из этого рассказа видно, что Дейнека существовал в несколько ином небожительском измерении по сравнению с простыми советскими людьми и мог отправить корзину с цветами, не очень задумываясь о том, что дверь просто могут не открыть. Действительно, все знавшие его люди вспоминают, что он был мастером широких жестов.

В 1956 году объявили новый конкурс проектов Дворца Советов — старый проект Иофана не вписывался в хрущевскую борьбу с архитектурными излишествами. Место для дворца отводилось не на месте взорванного храма Христа Спасителя, где появился бассейн «Москва», а на Ленинских горах, неподалеку от МГУ. Было проведено два конкурса, открытый для всех желающих и закрытый — оплачиваемый. Потом была выставка всех проектов, среди победителей были Бархин, Ловейко, Мельников, Белопольский. Но в итоге жюри признало, что ни один проект не годится для исполнения. В 1958 году был проведен новый конкурс. Комиссия во главе с Яраловым опять не выбрала ни одну концепцию для строительства, хотя особо отметила проект Александра Власова. Тем не менее в 1959 году Дейнека был назначен главным художником дворца, а главным скульптором стал Николай Томский. В 1960 году снова было образовано УПДС (Управление по проектированию Дворца Советов), которое возглавил Власов, — именно тогда Тамара Милёшина попала туда на работу. Позже, в 1963 году, УПДС расформировали и на его основе в 1964 году создали Центральный научно-исследовательский институт экспериментального проектирования зрелищных зданий (ЦНИИЭП). Сейчас это Институт имени Бориса Мезенцева, куда Тамара Милёшина перешла вместе со всей мастерской и где проработала до пенсии.

По воспоминаниям Тамары Васильевны, когда Дейнека был назначен главным художником УПДС, она встречалась там с ним несколько раз и помнит даже конкретный разговор, когда она отчасти в шутку попросила его подарить ей портрет, а он, слегка флиртуя, объявил цену — десять тысяч рублей. На это Милёшина заявила, что это «слишком высокая цена за не слишком удачный портрет» (она всегда считала, что он ее сделал на этом портрете менее красивой, чем она была в жизни, и ее сын, посмотрев на ее фотографии тех лет, склонен с ней согласиться). Действительно, Тамару Васильевну и я помнил в молодости и ее фотопортрет как-то раз напечатал «Огонек», что по советским временам было «знаком качества» красоты. Дейнека явно изобразил ее более засушенно, несколько схематично, что с ним стало случаться все чаще после войны.

Александр Александрович и Тамара Васильевна посмеялись над этим — и продолжали время от времени сталкиваться в УПДС. Портрет на тот момент уже был дописан, и Дейнека разрабатывал эскизы монументального оформления Дворца Советов. Но в итоге идея Дворца Советов тихо умерла, УПДС расформировали и часть эскизов Дейнеки пропала, однако некоторые мозаики, выполненные им в ходе проектирования дворца, получили немалую известность (в частности, мозаики «Доярка», «Красногвардеец», «Хоккеисты», «Хорошее утро»). Случилось так, что мне довелось знать Тамару Васильевну Милёшину и дружить с ее сыном Георгием Чичуа в 1970-е годы. Она вспоминала Дейнеку как человека крайне приятного и обходительного.

В 1950-е годы Дейнека создает много очень красивых рисунков обнаженных натурщиц. Некоторые из них впоследствии оказались в частных коллекциях. Отдельные, исполненные в основном сангиной, отточенны и поражают всегда присущей Дейнеке точностью линий и контуров — и отменным знанием анатомии. Некоторые из этих рисунков он использовал в известной картине «Купальщицы», написанной в 1952 году. Искусствоведы отмечали, что «это то же „Раздолье“, только в новом варианте». «Мы видим тот же типичный среднерусский пейзаж, тех же здоровых прелестных в своей цветущей молодости простых русских девушек. Но в отличие от хотя и легкого, но напряженного ритма „Раздолья“ здесь тихая радость бытия, тех чудесных ее моментов, когда человек почти растворяется в природе, а природа в нем», — писал исследователь творчества Дейнеки Иван Людвигович Маца[198]. Стилистика Дейнеки становится все более простой и натуралистичной, он стремится вписаться в официально принятое искусство, но ему это удается с большим трудом, с немалым надломом, который отмечают близкие ему коллеги.

О подлинном состоянии души Дейнеки в эти годы мы можем только догадываться. Последние годы жизни Сталина были отмечены нарастанием репрессий, отражавших растущую подозрительность стареющего тирана и подковерную борьбу за власть его приближенных. В 1950 году прогремело «ленинградское дело», по которому были расстреляны 26 высших партийных руководителей Ленинграда и выходцев оттуда в центральной власти. Вслед за этим началось нарастание антисемитской кампании; если прежде нападки на критиков и прочих «космополитов» завершались лишь изгнанием с работы, то теперь дело дошло до тюремных сроков и даже расстрела. Именно эта «исключительная мера социальной защиты» ждала в 1952 году 23 членов Еврейского антифашистского комитета, якобы вступивших в сговор с западными державами с целью отобрать у Советского Союза Крым и устроить там еврейскую республику. Абсурдность обвинений, ценой которых становилась жизнь людей, никого не волновала — значение имела только сталинская милость, ради которой соратники вождя готовы были стереть в «лагерную пыль» и друг друга, и любого человека.

В стране ужесточалась цензура. В июле 1952 года президиум Совета министров СССР подготовил проект постановления об укреплении местных органов цензуры, который предусматривал увеличение штата районных цензоров в органах Главлита. Как отмечала историк того времени Елена Зубкова, высказывались даже мнения о целесообразности перевода органов цензуры в ведение Министерства государственной безопасности СССР[199]. И хотя это предложение не было принято, оно показывает, в каком направлении в последние годы жизни Сталина развивалась политика руководства.

В проекте Программы ВКП(б) 1947 года было записано, что построение коммунизма в СССР в течение ближайших лет должно стать одной из важнейших целей. В этой связи в общественное сознание стали внедрять идею о «великих стройках коммунизма». Такими стройками были гидроэлектростанции на Дону, Волге и Днепре, Волго-Донской и Туркменский каналы. Дейнека пытается оседлать эту тему и создает картину с изображением обнаженных купальщиков на фоне арки Волго-Донского канала. Эти сюжеты ему удавались еще до войны и получались совершенно прекрасно. С позиций сегодняшнего дня, когда мы знаем, что на строительстве канала использовались главным образом заключенные, весьма многозначительно выглядят две фигуры в военной форме, наблюдающие за радостными мужчинами, бегущими к воде.

В 1952 году в СССР широко отмечалось столетие со дня смерти Николая Васильевича Гоголя и Дейнека не мог пройти мимо этого мероприятия, проводившегося по всем канонам сталинского стиля. Известно, что именно в это время Сталин распорядился заменить мрачную, как ему казалось, статую Николая Андреева на Гоголевском бульваре в Москве на «оптимистичного» Гоголя работы Николая Томского, на постаменте которого написано: «Великому русскому писателю Николаю Гоголю от Советского правительства». Дейнека подключается к кампании по чествованию Гоголя не по своей инициативе. 5 февраля 1952 года он получает письмо на бланке Академии художеств СССР, президиум которой просит представить к 15 февраля в отдел выставок произведения для юбилейной выставки. «В случае, если размер произведения требует специального транспорта, — говорится в письме, — просим звонить Заведующей отделом выставок Академии художеств Е. А. Звенигородской по телефону Г6–66–42». Под письмом стоят подписи президента Александра Герасимова и председателя юбилейной комиссии по организации выставки творчества Н. В. Гоголя Евгения Кибрика (Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Оп. 238. Ед. хр. 121).

Дейнека снова пытается вписаться в общепринятый стиль и делает несколько набросков, прикидывая, не сделать ли ему портрет писателя. На эскизе к картине изображена дорожная станция провинциального городка, перед которой в раздумье сидит автор «Мертвых душ», «Ревизора» и «Тараса Бульбы». Удачной эту работу назвать нельзя — это всего лишь очередная неудачная попытка гения вписаться в «сталинский гламур».

Зарисовки к картине «Эх, тройка, птица-тройка…», хранящиеся в Курской картинной галерее, дают представление о том, как Дейнека пытался найти композиционное решение для создания масштабной картины. Дейнека изображает то лошадь, мчащуюся во весь опор, то запряженную в легкую повозку тройку лошадей, управляемых возничим. В рисунках чувствуются темперамент и энергия. На зрителя несутся то кони, то коляска. В каждом рисунке чувствуется мастерски переданное движение. В архиве Дейнеки, который хранится у Андрея Губко, есть запись, сделанная художником: «„Птица-тройка“ — вперед на все больших скоростях, сколько в этом замечательного, захватывающего дух, сколько нового, неизведанного, но достижимого».

В 1952 году в том же ключе Дейнека создает панно «Открытие колхозной электростанции» для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, которое позже признает неудачным, написав об этом в своей книге «Из моей рабочей практики». «В картине „Открытие колхозной электростанции“ ни убедительности, ни простора не вышло, а жаль, тема хорошая. Но чего-то главного, насущного не удалось найти. И цвет в ней оттого такой жесткий»[200]. В этом панно со всей силой проявилось явное желание приукрасить советскую действительность, произошло явное отклонение от правды в духе фильма «Кубанские казаки». В том же году Дейнека создает и другие работы для Центрального павильона ВСХВ, работу которой решили возобновить в 1948 году. Сохранившиеся эскизы «Парашютисты», «Сад», «Женская голова и яблоки» свидетельствуют о неувядаемом таланте Дейнеки, о его мастерстве монументалиста и декоратора.

Народный художник России Герман Черёмушкин так вспоминал о своей встрече с Дейнекой в то время: «Когда я учился в художественном ремесленном училище номер 64 (это было в 1948 году), со мной разговорился наш преподаватель рисунка Александр Терентьевич Матвеев, строгий, внимательный и очень всеми уважаемый, выдающийся мастер своего дела. Он подошел ко мне, когда я сидел в библиотеке, стал расспрашивать меня об учебе, а потом спросил: умею ли я писать гризайль? Нас к этому времени научили расписывать стену „под лепку“. Наш учитель Андрей Андреевич Закусило рассказывал нам, что на свету надо писать теплым тоном, а в тени — холодным и тогда получается эффект объемного рельефа. Через два дня Матвеев привел меня в МИПИДИ. Входил я туда как в храм. В аудитории с мольбертов смотрели обнаженные в желтых драпировках. Пахло маслом и скипидаром. К нам подошел крепкий, даже кряжистый человек в белой рубашке с короткими рукавами и протянул мускулистую руку боксера. Это был Дейнека. Вокруг него — его ученики: Борис Милюков, Яков Скрипков, Юрий Королев, Борис Тальберг — все они стали выдающимися художниками-монументалистами, моими современниками.

Мы с Матвеевым вышли в коридор, где на потолке были нарисованы прорывы в небо, как у Гонзаго. Только у итальянца проплывали облака и летали птицы с фантастической архитектурой, а здесь были салюты в ночном небе с развевающимися красными знаменами. Это было символом прославления Победы в войне. При первой встрече Сан Саныч как-то быстро расположил к себе, а я тогда еще даже не осознавал, что со мной говорит гений. Силу свою он чувствовал и первое, что спросил: каких художников я люблю, что читаю и сколько мне лет? А мне тогда шел семнадцатый год. Дейнека стал объяснять, что следует написать под лепку гризайль, обрамление, лепную раму к этим „прорывам“ в небеса.

„На подмостках не боишься? Не упадешь? — спросил Дейнека. — Ну, тогда завтра и приступай, а с училищем договоримся. Гуашь и краски возьмешь у старосты“. Назавтра я приступил к изготовлению колеров, чтобы подобрать, какими красками писать тени, а какими свет. Мешал краски долго, осознавал свою ответственность. Подошел Сан Саныч, посмотрел и спросил: „Что это ты столько банок намешал? Целые пол-литра!“ Я стал объяснять, какие для тени, какие для света. Сан Саныч улыбнулся и задумался. Потом сказал: „Да, теперь я понимаю, почему искусствоведы говорят, что Дейнека цвета не видит. Наверное, у меня и правда много черного в работах“. — „Но зато в них всегда есть человеческое переживание!“ — сказал я. „Правильно, молодой человек! Правильное замечание! Хотя во многом виноват мой учитель Фаворский со своей торцовой гравюрой, где всегда распределены черное и белое пятна“. Он много говорил о Владимире Андреевиче Фаворском как о тонком мастере, который всегда старался научить крепким навыкам композиции. Потом мы трудились с Дейнекой рядом на Выставке достижений народного хозяйства при оформлении павильона „Белоруссия“»[201].

К числу «великих строек коммунизма» можно отнести и строительство высотных домов в Москве. Их создание должно было восприниматься как очередная веха, как еще один практический шаг на пути к коммунизму. Дейнека получил заказ на оформление одного из залов, а точнее, фойе нового высотного здания Московского университета, где создал портреты знаменитых ученых в технике флорентийской мозаики. В 1951 году он получил из МГУ список шестидесяти ученых, портреты которых должны быть установлены в фойе актового зала. «Портреты в одинаковых кругах фона создают фриз по пятнадцати на каждой из протяженных стен фойе — всего шестьдесят портретов», — писал Дейнека в книге «Из моей рабочей практики». Портреты изготавливались в производственных мастерских МИПИДИ. Первым из шестидесяти был портрет Михаила Ломоносова, выполненный студентами пятого курса института Дмитрием Мерпертом и Яковом Скрипковым по эскизу Дейнеки.

8 мая 1951 года из администрации МГУ передали следующие десять фотографий для изготовления эскизов мозаичных панно; 11 мая они были отправлены Московскому институту прикладного и декоративного искусства. Дейнека позже писал: «Был утвержден следующий проект. Надо было каждое изображение головы врисовать в круг. Голова рисуется профилем слева направо… Нас встретили трудности при решении различных индивидуальных особенностей портретируемых, и трудности немаленькие, хотя в творческом процессе весьма увлекательные… мы с Л. Рудневым встали перед вопросом — как быть с бородой Леонардо да Винчи? Или с роскошным париком Лейбница? Размеры кругов, куда вписывались профили, одинаковы. Наше желание устремлялось к тому, чтобы и портреты были одинаковые. Но борода выходила за пределы круга, нарушала желательную композиционную стройность. Руднев даже предложил подстричь Леонардо. В результате поисков все же была найдена для всех портретов одинаковая величина. Благодаря введению плечевого пояса, куда удачно укладывалась борода, куда врисовывались намеки на одежду, придающие исторический характер портрету. В конце концов, труд себя оправдал… <…>

Была и другая, не меньшая трудность, из которой пришлось как-то выходить. Легко было компоновать голову Ломоносова нарисовав (его) по бюсту Шубина, я… <…> надел на его голову короткий парик, что придало строгость и большую четкость его несколько мягким чертам лица. Но Академия наук могла предоставить нам для работы над профилем Авиценны одну слабую средневековую гравюру, да и то в фас. Не так легко с такой гравюры сделать убедительный профиль. Фасовые эталоны особенно часто приходилось переводить в профильные изображения. Но что особенно меня удручало, это плохие фотографии почти всех наших современников — ученых. Плохие отпечатки, случайные повороты — все это трудно поддавалось творческой работе монументалиста. И, несмотря на всё это, работа была для меня одной из самых серьезных и самых увлекательных»[202].

С появлением утвержденных эскизов, очевидно, в начале лета 1951 года, началась работа над самими мозаиками. «Портреты выполнялись способом флорентийской мозаики, — писал Дейнека, — из пиленой мраморной фанеры как инкрустации… <…> баландинским мрамором различных оттенков от серых до предельно белых… белыми силуэтами на благородном красном тоне мрамора — шароши»[203]. 4 июля 1951 года в мастерских МИПИДИ состоялось производственное совещание, в протоколе которого отмечалось: «В настоящее время набором портретов занимается 30 чел. Одновременно набирается 15 портретов. Производство плохо обеспечено материалом (мраморной фанерой) в колич. отношении. Нет достаточного количества станков и всё это тормозит работу…» Совещание предлагало директору производственных мастерских т. Кругеру устранить недостатки, мешающие процессу. «Студентам — практикантам и мастерам сообщены планы и задачи работ по набору портретов из мраморов».

Утвержденные комиссией МГУ изображения ученых из списка продолжали поступать в МИПИДИ до конца лета (26 июля, 4 августа), так что срок сдачи всех эскизных работ (1 июля 1951 года) соблюсти не удалось. В ноябре мозаики продолжали набирать. Дейнека получил с завода камнеобработки СДС телефонограмму, где говорилось об отсутствии трафаретов для портретов и надписей.

В сентябре 1952 года Совет министров СССР подготовил проект постановления «Об установлении на территории и в зданиях Московского государственного университета скульптур и мозаичных портретов выдающихся деятелей науки и культуры», который позже был подписан главой правительства И. В. Сталиным. В приложении 4 приведен список: «Имена крупнейших мировых ученых, скульптуры и мозаичные портреты которых устанавливаются в фойе актового зала главного здания Московского государственного университета». В разделе мозаик перечислены в хронологическом порядке: «Эвклид, Архимед, Цзу Чун-чжи, Авиценна, Улугбек, Леонардо да Винчи, Коперник, Ли Ши-чжен, Кеплер, Галилей, Декарт, Лейбниц, Ньютон, Эйлер, Ломоносов, Ползунов, Лагранж, Лаплас, Ламарк, Дальтон, Берцелиус, Гаусс, Лобачевский, Фарадей, Дарвин, Зинин, Максвелл, Бутлеров, Пастер, Чебышев, В. Ковалевский, Пржевальский, Миклухо-Маклай, С. Ковалевская, Столетов, Яблочков, П. Костычев, Герц, А. Ковалевский, Сеченов, Больцман, Докучаев, Попов, Воейков, П. Лебедев, Тимирязев, Федоров, Рентген, А. Павлов, Циолковский, Карпинский, Склодовская-Кюри, Резерфорд, С. Лебедев, Вильямс, Губкин, Курнаков, Вернадский, Крылов, Ланжевен».

Этот позже заверенный Сталиным список был составлен уже «по факту» — возможно, непосредственно перед установкой мозаик на стенах фойе. По сравнению с первоначальным, из него исчезли имена десяти ученых (в их числе Жуковский, Менделеев, Мичурин, Кювье, Бойль). Появились (в том числе в условиях наступившей «великой дружбы» с Китаем) Цзу Чун-чжи, Ли Ши-чжен, Леонардо да Винчи, Ползунов, Циолковский, Губкин и еще девять фамилий. Имена основоположников марксизма-ленинизма не упоминаются: в осуществленном варианте вместо их изображений на торцевых стенах помещены текстовые цитаты. Установка мозаик не принесла Дейнеке творческого удовлетворения, хотя, если рассмотреть эти флорентийские мозаики вблизи и даже на крупной репродукции, в них нетрудно узнать стиль художника, а набор крупными модулями необыкновенно красив и удачен. Вероятно, здесь с мозаиками Дейнеки случилось примерно то же самое, что и на станции метро «Маяковская»: за счет невыгодного ракурса, с которого зритель может рассмотреть мозаичные портреты, утрачивается их красота и привлекательность, они просто теряются, не видны. «Досадно, что залы фойе узки, а портреты подняты высоко — их никто не видит под нормальным углом зрения…» — писал он в книге «Из моей рабочей практики».

Для фойе актового зала МГУ Дейнека работал не только над портретами-силуэтами великих ученых. В отчете кафедры монументальной живописи за 1951/52 учебный год в разделе «Научно-исследовательская работа» указано: «Академик Дейнека А. А. работает над учебником по мозаике. Срок — 1951 год. Над портретами в мозаике для Университета, над витражами для Университета». Очевидно, с работой над витражами, о которых упоминается и в протоколе совещания в управлении проектирования МГУ от 20 апреля, связаны графические листы из коллекции Курской картинной галереи и частного собрания. В другом частном собрании хранится фрагмент витража, который можно считать пробным образцом.

В декабрьском номере за 1951 год журнал «Смена» опубликовал статью, где говорилось, что «уже готов» выполненный в технике флорентийской мозаики портрет М. В. Ломоносова, первый из «шестидесяти огромных портретов великих русских ученых и поэтов» для фасада главного корпуса МГУ. Портрет выполнен «студентами Пятого курса МИПИДИ Д. М. Мерпертом и Я. Н. Скрипковым по эскизу академика Дейнеки». Возможно, речь идет о другой серии портретов; указано и другое место их размещения — на фасаде университета. Как отмечают составители каталога «Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура», больше никаких сведений об этом проекте нет. Типологически изображение Ломоносова без жабо, с расстегнутым воротом рубахи восходит к гравюрному портрету И. Ф. М. Шреера, выполненному в 1790-е годы с рисунка Х. Г. Шульца.

Высотное здание МГУ и его строительство следует особо выделить в истории московской архитектуры. Коллектив архитекторов возглавлял Лев Владимирович Руднев, известный и тем, что создал проект высотки Дворца культуры и науки в Варшаве — подарок Сталина полякам, который они все время порываются снести. Ленинские горы в то время были практически окраиной Москвы, и вокруг строительства стояли деревни: Черемушки и Раменки. Поначалу для строителей были возведены бараки прямо на стройплощадке, потом построили щитовые домики в микрорайоне Раменки. Заключенных, которых поначалу не подпускали к строительству, а только к обработке камня, охраняли несколько тысяч военнослужащих. Вопреки разговорам москвичей, никто со стройки не сбежал.

Многие лучшие советские художники участвовали в декоративном оформлении здания: скульпторы Вера Мухина, Георгий Мотовилов, Сергей Орлов (создатель памятника Юрию Долгорукому перед Моссоветом), Михаил Бабурин, создавший огромные восьмиметровые фигуры рабочего и колхозницы. Перед зданием планировали поставить гигантскую статую Сталина, созданную Евгением Вучетичем, которую теперь можно увидеть только на фотографии, хотя скульптор успел исполнить фигуру вождя в гипсе. С другой стороны главного здания МГУ была установлена и сохранилась статуя Михаила Васильевича Ломоносова, исполненная Николаем Томским. Не остался в стороне и Сергей Меркуров, создавший рельефы-медальоны Ленина и Сталина для торцевой стены актового зала. Впоследствии эти портреты были сколоты, а для равновесия скололи и портреты Маркса с Энгельсом, установленные на левой стороне торцевой стены. Из живописцев, кроме Дейнеки, в оформлении здания МГУ участвовал Павел Корин, который сделал мозаику из красных знамен на заднике актового зала, сохранившуюся до наших дней.

Но особое место среди создателей здания университета занимал руководитель строительства генерал Александр Николаевич Комаровский, который ранее руководил другими великими сталинскими стройками вроде канала Москва — Волга (теперь канал имени Москвы) и так называемого Жигулевского гидроузла. С 1944 года Комаровский был начальником Главного управления лагерей промышленного строительства НКВД и отвечал за строительство особо важных объектов, на которых работали заключенные. Формально он возглавлял Управление строительства Дворца Советов при Совете министров СССР. Хотя к 1948 году было уже ясно, что Дворец Советов строиться не будет и, как писал сам Комаровский, «задача об организации крупного строительства комплекса зданий Московского государственного университета носила условный характер»[204].

Начальник Управления строительства Дворца Советов Комаровский получил от Сталина (а точнее, от заместителя председателя Совета министров СССР Николая Вознесенского, впоследствии расстрелянного по «ленинградскому делу») поручение возглавить стройку главного здания МГУ. «Надо сказать, что с заданием Комаровский справился блестяще, несмотря на непривычно большое для него количество вольного контингента на стройке», — пишет историк архитектуры Роман Янковский в своей замечательно иллюстрированной книге «Высотка номер один»[205]. Позже под руководством Комаровского была построена первая атомная электростанция в Обнинске, ему были присвоены звания Героя Социалистического Труда и генерала армии. У Комаровского было семь орденов Ленина, что по советским меркам можно назвать иконостасом. Генерал похоронен на Новодевичьем кладбище, недалеко от могилы Дейнеки, а на доме на улице Сивцев Вражек, где он жил, висит мемориальная доска.

Знал ли Дейнека о том, что на стройке работали заключенные? Безусловно, знал. Когда дело дошло до отделки главного корпуса, рабочих рук стало очень не хватать и в самом здании поселили 700 заключенных (лагерный пункт был размещен на 22-м этаже). Они выкладывали внутренние стены, штукатурили и красили. Строителей предупредили, что после сдачи объекта их амнистируют, что и было сделано. Комаровский написал любопытную книгу воспоминаний, вышедшую в 1973 году, но по понятным причинам об участии заключенных в строительстве в мемуарах генерала ни слова не говорилось. Реалии сталинского времени приучили многих людей закрывать глаза на общеизвестные и страшные вещи, которые порой трудно уложить в голове современному читателю. О том, что система Главного управления лагерей, система насильственного труда заключенных зримо или незримо присутствовала в жизни общества, вслух не говорили.

Главное здание МГУ стало воплощением того, что сталинские теоретики социалистического реализма называли «синтезом искусств» — архитектуры, скульптуры и живописи, и считается, что университет получил одну из запланированных к строительству московских высоток при содействии Юрия Жданова, который был мужем Светланы Сталиной и заведующим Отделом науки ЦК ВКП(б). По некоторым воспоминаниям, рассказ научного руководителя Юрия Жданова — академика Александра Николаевича Несмеянова — о бедственном положении МГУ произвел на Сталина большое впечатление. Вскоре Несмеянова назначили ректором университета. После создания в СССР атомной бомбы Сталин окончательно осознал важность естественных наук и начал делать всё для поддержки ученых: академики и члены-корреспонденты АН СССР стали получать высокие оклады, ордена, премии и дачи. 1 сентября 1953 года здание МГУ было торжественно открыто и в нем начались занятия.

Заказ на портреты в технике флорентийской мозаики в МГУ, над которым работал Дейнека, был для него проектом эпизодическим и не самым крупным. Конечно, это была этапная серия, которая стала признанием того, что даже в условиях опалы имя и возможности Дейнеки игнорировать нельзя, но она явно не соответствовала уровню и масштабам творчества выдающегося монументалиста. В наши дни эта работа Дейнеки упоминается редко и почти не бросается в глаза посетителям главного здания университета на Воробьевых горах. Тем не менее ученица и коллега Дейнеки Екатерина Зернова назвала серию портретов ученых в технике флорентийской мозаики на стенах нового здания МГУ «удачей и находкой». Она считала, что Дейнека блестяще решил задачу именно в архитектурном плане. Ему помогали в исполнении картонов Вартан Аракелов и другие талантливые художники, но придумать и решить их так мог только он.

После 1953 года в СССР начались значительные изменения, которые были связаны с переоценкой роли личности Иосифа Сталина в истории страны после кончины вождя и с расстрелом всесильного шефа госбезопасности Лаврентия Берии. Статую Сталина, выполненную по проекту Евгения Вучетича, перед только что открытым зданием МГУ решили не устанавливать. Впереди у Александра Александровича было еще много монументальных объектов, но советская эпоха делала новый поворот, который можно назвать избавлением от сталинских излишеств в архитектуре. Наступающие 1950-е годы несли серьезные перемены не только в стиле, но и во вкусах советских людей, что не могло не затронуть Дейнеку.

Глава пятнадцатая

Зигзаги хрущевской «оттепели»

Сложившаяся в сталинском СССР система поддержки монументального искусства с конца 1930-х годов была основана на эксплуатации темы прославления вождя и особенно проявлялась в скульптуре, где видное место занимали такие авторы, как Сергей Меркуров, Евгений Вучетич, Николай Томский, изготавливавшие статуи Ленина и Сталина поточным методом, как на конвейере. И хотя Дейнека был способным скульптором и даже мог работать как портретист в скульптуре, «тему вождя» он совершенно не разрабатывал и уж точно не эксплуатировал. В тех случаях, когда он брался за очередное панно с маршем строителей коммунизма, его постигала неудача: он слишком очевидно не вписывался в доминирующий и признанный официальный стиль. После смерти Сталина размах и масштаб, с которыми осваивали ниву памятников вождям Вучетич и Томский, установившие фактически монополию на эту тему, поразили даже видавших виды чиновников в ЦК КПСС.

Уже в мае 1953 года, через три месяца после смерти «вождя народов», Отдел науки и культуры ЦК КПСС докладывает секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву о недостатках в сооружении памятников и монументов общественным и политическим деятелям. Из документа видно, что вопросы изобразительного искусства и монументальной пропаганды становятся одной из важнейших проблем, которой партийное руководство уделяет внимание в новых условиях и придает первейшее значение. Выясняется, что за послевоенные годы установлено около тридцати монументальных памятников В. И. Ленину и И. В. Сталину. Из них только семь сооружены по постановлению Совета министров СССР, а остальные двадцать три — по инициативе местных Советов. «Большинство сооружений не являются оригинальными творческими произведениями, а представляют собой лишь авторское повторение», — говорится в записке, направленной Хрущеву[206]. Но самое главное, что на сооружение этих памятников затрачиваются крупные суммы денег: каждый памятник обходится в среднем от 800 тысяч до 1 миллиона рублей.

«История русской монументальной скульптуры не знает случаев повторения одних и тех же памятников, — сетуют авторы записки. — Выдающиеся скульпторы считали, что каждый монумент должен быть высокохудожественным, оригинальным и возводиться с учетом особенностей и своеобразия сооружения. Так, скульптор Опекушин, создавший выдающийся памятник А. С. Пушкину в Москве, с негодованием отверг предложение о повторении этого памятника. Было бы странным и вызывало бы всеобщее недоумение, если бы, например, указанный памятник соорудить и вторично открыть в каком-либо другом городе Советского Союза», — отмечалось в записке[207], цель которой состояла в том, чтобы поставить на место зарвавшихся скульпторов-монументалистов Томского и Вучетича. Было очевидно, что эти авторы без всякого стеснения тиражировали свои памятники и получали за них полноценные гонорары, причем весьма значительные. «Монумент И. В. Сталину, сооруженный Томским для Сталинграда, был повторен и вновь открыт в городах Краснодаре, Таллине, Вильнюсе, Полярном и Тиране (Албания). Другой монумент Сталину, выполненный Томским по заказу правительства МНР для г. Улан-Батора, был затем повторен для городов Ташкента и Берлина (ГДР). Скульптором Вучетичем был выполнен монумент Сталину на Волго-Донском канале имени Ленина, открытый в прошлом году. Этот монумент в уменьшенном размере был сооружен в Калининграде и вновь открыт».

«Укоренившаяся порочная практика сооружения местными Советами дублированных монументальных памятников из долговременных и дорогостоящих материалов (бронза, гранит) наносит вред самой идее монументальной пропаганды», — пишут авторы записки, направленной на имя Хрущева. Они предлагают запретить местным партийным и советским органам самовольно устанавливать памятники из бронзы и гранита и производить установку памятников только с разрешения ЦК КПСС и Совета министров СССР по проектам, утвержденным Министерством культуры СССР. Авторы записки пекутся о перерасходе народных денежек и, зная настроения на самом верху, где бродит идея избавления от архитектурных излишеств, стремятся, что называется, попасть в струю.

Через год, 6 июля 1954 года, те же авторы (А. Румянцев, П. Тарасов и А. Киселев) составляют записку «О состоянии советского изобразительного искусства». В ней впервые, еще до официального произнесения фразы, употребляется выражение «темы, связанные с культом личности»: «Отдельные крупные художники и скульпторы (А. Герасимов, Налбандян, И. Тоидзе, Джапаридзе, Азгур, Яр-Кравченко и другие) почти все свое творчество посвящают этим темам и разрабатывают его до последнего времени. Особенно большой ущерб нанесло увлечение культом личности советской скульптуре, — говорится в записке. — У нас совсем не создаются произведения монументальной скульптуры (типа „Рабочий и колхозница“ В. Мухиной), к полному упадку пришла бытовая настольная скульптура, парки культуры и отдыха, дворцы культуры и курорты заполнены убогими антихудожественными изделиями. Все внимание скульпторов сосредоточено на сооружении памятников-монументов, причем высокохудожественных памятников делается мало и в большинстве случаев в разных городах устанавливаются монументы с одной и той же модели»[208].

Однако всё вышеперечисленное не означало, что Дейнеке и его единомышленникам и соученикам в ближайшее время выйдет поблажка. Авторы записки готовили основание для того, чтобы потеснить с художественного олимпа ставленников и выдвиженцев Сталина, заменив их столь же послушными и конъюнктурными деятелями, близкими к новым вождям; Дейнека в эту категорию явно не входил. В записке ЦК КПСС далее отмечается, что в связи с ослаблением идейно-воспитательной работы за последнее время среди художников оживились формалистические и эстетические настроения. «При обсуждении художественных выставок поднимаются на щит художники, еще не преодолевшие формалистических пережитков в своем искусстве (А. Дейнека, С. Герасимов, М. Сарьян, А. Матвеев, А. Гончаров и другие). Творчество этих художников выдается за подлинное искусство в противовес якобы „официальному“, „регламентированному“ и „засушенному“ искусству таких советских художников-реалистов, как Б. Иогансон, В. Ефанов, Г. Горелов, Ф. Решетников, А. Грицай, А. Лактионов и другие», — отмечается в записке ЦК КПСС.

Тем не менее смысл записки ЦК КПСС направлен на то, чтобы избавиться от влияния Александра Михайловича Герасимова, который обладал колоссальной властью среди художников и с середины 1930-х годов имел большой зуб на Дейнеку. В записке говорится прямо и без обиняков: «Оргкомитет Союза советских художников СССР, созданный пятнадцать лет назад с целью подготовки съезда художников, изжил себя и в настоящее время работает очень плохо. Тов. Герасимов, являясь председателем Оргкомитета Союза советских художников СССР и одновременно президентом Академии художеств СССР, не принимает активного участия в деятельности Союза. Секретари Оргкомитета — Налбандян и Яр-Кравченко в своей работе допускают администрирование, ведут себя в ряде случаев недостойно, используя служебное положение в личных интересах; они дискредитировали себя в глазах художественной общественности»[209].

В те времена главный автор записки, Алексей Матвеевич Румянцев, был личностью весьма известной и влиятельной. Его карьера началась с того, что он придумал основной экономический закон социализма, который звучал вполне в духе обычного демагогического словоблудия тех времен: «Максимальное удовлетворение растущих материальных потребностей членов общества на базе совершенствования экономики» и т. д. Придумки Румянцева попали к Сталину, и он сделал головокружительную карьеру. Из провинциального преподавателя экономики он был перемещен в аппарат ЦК компартии Украины, а затем в Москву. При Сталине на XIX съезде — последнем съезде партии при жизни вождя — его избрали членом ЦК КПСС, и он оставался в этом качестве до самого 1976 года.

В 1955 году Румянцев стал главным редактором журнала «Коммунист», а в 1958–1964 годах являлся шеф-редактором журнала «Проблемы мира и социализма» в Праге. В столице Чехословакии под влиянием молодых прогрессивных сотрудников во взглядах Алексея Матвеевича произошел глубокий перелом, и он стал опираться в своей работе на либеральных журналистов. В 1964–1965 годах работал главным редактором «Правды», но был снят с этого поста из-за недовольства Брежнева статьей «Партия и интеллигенция». Статья была подписана фамилией Румянцева, но на самом деле ее автором был Юрий Петрович Карякин, ставший известным во времена перестройки. После этого Румянцева перевели в Академию наук СССР, где в 1966 году его избрали академиком, и он даже был вице-президентом Академии наук СССР, отвечающим за общественные науки. Румянцев прослыл главным либералом в партийной верхушке и вел борьбу с завотделом науки ЦК КПСС, ставленником Брежнева Сергеем Павловичем Трапезниковым. И многое сделал для того, чтобы того не избрали даже в члены-корреспонденты АН СССР. При поддержке Румянцева на базе Отдела конкретных социологических исследований Института философии АН СССР был создан Институт конкретных социальных исследований (ИКСИ) АН СССР — первый социологический институт в нашей стране. В 1968–1972 годах он — директор новосозданного Института конкретных социальных исследований.

Но это было позже, а в 1955 году те же сотрудники аппарата ЦК КПСС Румянцев, Тарасов и Киселев «в целях устранения недостатков в области изобразительного искусства» предлагают «укрепить» секретариат оргкомитета Союза советских художников, «имея в виду замену секретарей Оргкомитета тт. Яр-Кравченко и Налбандяна». И наконец, самое главное: предлагается в двухнедельный срок подобрать и внести на рассмотрение ЦК КПСС новую кандидатуру на должность председателя оргкомитета Союза советских художников СССР вместо Герасимова. «В целях разгрузки председателя Президиума Академии художеств СССР т. Герасимова поручить Министерству культуры СССР подобрать и внести новую кандидатуру», — говорится в предложении Отдела науки и культуры ЦК КПСС. Таким образом, позиции злейшего недоброжелателя Дейнеки, любимца Сталина и Ворошилова, оказались серьезно подорваны, но окончательно не ликвидированы.

В среде художников все сильнее растут настроения против Герасимова и его круга, который, чувствуя ослабление своих позиций, продолжает цепляться за уплывающую из рук власть. Академиков особенно бесит то, что в новых условиях «оттепели» их смеют не только критиковать — над ними открыто издевается непочтительная молодежь, которую в прежние времена они бы охотно «загнали за Можай». 25 января 1955 года в Центральном доме работников искусств при большом стечении публики «самодеятельный коллектив художников» показал программу «Вдоль по Масловке» (на этой улице были тогда сосредоточены мастерские и квартиры московских художников). Герасимов жалуется в своей записке в ЦК КПСС: «Вся программа, содержащая сплошное издевательство над многими художниками-реалистами и вообще представляющая советских художников беспробудными пьяницами, развратниками, бездельниками, приспособленцами, живущими за счет эксплуатации „негров“, была направлена против идейно-тематического искусства и его мастеров. Достаточно сказать, что два таких видных художника-реалиста, как А. П. Бубнов и Г. Н. Горелов, были обозваны со сцены — баранами».

Александр Герасимов оставался президентом Академии художеств СССР и без устали продолжал бороться с формализмом. 8 марта 1955 года ЦК КПСС поддержал инициативу Герасимова о «нецелесообразности присвоения звания народного художника СССР» Мартиросу Сарьяну, поскольку присвоение звания будет воспринято как поддержка «эстетско-формалистического направления». 10 марта Герасимов пишет в ЦК КПСС «об оживлении нездоровых, формалистических настроений в изобразительном искусстве». Особое его недовольство вызывает «имевшая место в 1954 году выставка скульптора Эрзя, где демонстрировалось большое число откровенно формалистических работ автора», а выставка стала «центром паломничества всех приверженцев формализма и их выступлений против советского реалистического искусства». Особое недовольство Александра Герасимова вызывает тот факт, что апологетическую оценку творчеству Степана Эрзя дал Борис Полевой в массовом журнале «Огонек».

В марте 1955 года в Москве проходит XV пленум оргкомитета Союза советских художников СССР, посвященный обсуждению Всесоюзной художественной выставки 1953–1954 годов. Как отмечалось в записке ЦК КПСС, «на пленуме справедливой критике были подвергнуты работы художников Пластова, Цыплакова, Сарьяна, Дейнеки, скульпторов Лебедевой и Коненкова». И хотя позднесталинская вакханалия в отношении лучших советских мастеров живописи и скульптуры продолжалась, некоторые художники уже позволили себе выступить против самых одиозных фигур сталинского времени. «Незаслуженные нападки имели место в отдельных выступлениях по отношению работ Лактионова, Китаева и некоторых других художников-реалистов», — отмечалось в сообщении Отдела науки и культуры ЦК КПСС.

«В ходе прений были отдельные, явно тенденциозные и грубые выступления, инспирированные определенной группой художников и направленные на защиту эстетско-формалистических тенденций в искусстве. Так, скульптор Михновская выступила с попыткой якобы разоблачить докладчика о скульптуре т. Вучетича, причем допустила ряд личных оскорблений в его адрес», — докладывали сотрудники Отдела науки ЦК КПСС. У художников уже явно развязались языки, и один из них заявил, что не видит никаких наскоков, а просто критику в отношении таких художников, как Налбандян и Вучетич. «Мы просто критикуем плохие вещи, а не то, что есть реалистического в нашем искусстве», — заявил художник Аркадий Гиневский[210].

В это время Дейнека получает заказ на оформление Челябинского театра оперы и балета имени М. И. Глинки, где его ученики должны были сделать росписи. Сначала ученик Дейнеки Яков Скрипков получил этот заказ от архитектора В. Куренного, который начинал строить театр еще в 1937 году, но решил предложить работу своему учителю, охотно согласившемуся взяться за дело. «Он был в хорошей творческой форме, мечтал о больших заказах», — вспоминал Скрипков[211]. По эскизам Дейнеки были выполнены живописный плафон зрительного зала на тему «Дружба народов СССР», плафон большого фойе на тему «Народный праздник» и сценический портал «Арлекин».

Однако Дейнека не мог постоянно присутствовать в Челябинске, поэтому давал указания своим ученикам, бывшим студентам МИПИДИ. Они работали по эскизам Дейнеки, расписывая потолок зрительного зала, делая росписи фойе и лож. 25 июля 1953 года ученики сообщили Дейнеке об окончании работ над основным плафоном зрительного зала, а также просили посодействовать в скорейшей выплате зарплаты. Однако полностью росписи Челябинского оперного театра завершились только в 1954 году, вызвав немалое недовольство местного начальства. Директору Художественного фонда СССР из Челябинска поступали письма и телеграммы с просьбой командировать Дейнеку и его художников для исправления допущенных дефектов «по росписи» при оформлении театра. Однако Дейнека в Челябинск не поехал, несмотря на настойчивые просьбы первого секретаря Челябинского горкома КПСС товарища Русака.

Как отмечается в сборнике «Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура», к сожалению, протокол, в котором перечисляются претензии архитекторов и строителей к росписям, созданным коллективом под руководством Дейнеки, не сохранился. «Поэтому невозможно документально воспроизвести те причины, которые побудили некомпетентного в области монументально-декоративного искусства заказчика столь настойчиво требовать от художника исправления росписей», — утверждают биографы художника[212].

В 1955 году Челябинский театр оперы и балета имени Глинки был принят Государственной комиссией с оценками «отлично» и «хорошо». При этом в графе «живопись» было написано «низкого качества». В дальнейшем искусствоведы будут считать эту работу Дейнеки не самой удачной и излишне выспренной, насыщенной ложным пафосом. Свойственный ему оптимистический и узнаваемый стиль начал несколько угасать, хотя образы танцующих девушек в длинных юбках удаются ему, как всегда удавались женские фигуры и образы. В 1955 году он пишет картину «Стихи Маяковского», на которой изображена группа молодых людей в электричке, читающая стихи, но окруженная обывателями-пассажирами, которые подсмеиваются над ними. В чем главная идея картины, ее пафос? В том, что революционный дух Маяковского высмеивается мещанами, неспособными к великим свершениям.

В ноябре 1955 года Совет министров СССР принимает постановление «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», в котором говорится, что в работах многих архитекторов и проектных организаций получила широкое распространение внешне показная сторона архитектуры, изобилующая большими излишествами, что не соответствует линии партии и правительства в архитектурно-строительном деле. «Ничем не оправданные башенные надстройки, многочисленные декоративные колоннады и портики и другие архитектурные излишества, заимствованные из прошлого, стали массовым явлением при строительстве жилых и общественных зданий, в результате чего за последние годы на жилищное строительство перерасходовано множество государственных средств, на которые можно было бы построить не один миллион квадратных метров жилой площади для трудящихся», — голос Никиты Сергеевича Хрущева слышится в этих словах. Новые веяния все больше ощущаются в среде архитекторов и художников.

23–24 декабря 1955 года Московский союз художников провел творческую дискуссию на тему «Новаторство в советском изобразительном искусстве». В записке ЦК КПСС от 11 января 1956 года о «нездоровых настроениях среди художников» сообщается, что отдельные участники дискуссии высказывали неправильные взгляды на искусство. Приведем цитату из записки, подписанной завотделом культуры ЦК КПСС Поликарповым:

«Первым выступил искусствовед Костин, известный тем, что он систематически допускает нападки на наше реалистическое искусство, восхваляет французское упадническое искусство и поддерживает нездоровые тенденции в творчестве некоторых советских художников. Костин пытался доказать, что новаторами в нашем искусстве являются художники Дейнека и Сарьян, и призывал следовать творчеству французских импрессионистов Мане, Моне, Ренуара, Дега, Писсарро и Сислея, которых он назвал „великими“. Выступление Костина по существу было направлено против руководства искусством», — сообщал заведующий отделом культуры[213]. Из сообщения становилось совершенно очевидно, что у художников после смерти Сталина заметно развязались языки и они могли позволить сказать себе очень многое. Костина поддержал главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, который «всячески превозносил формалистические работы Фалька и огульно обвинил советских художников в натурализме». Вслед за ним выступил художник Аркадий Пластов, «утверждавший, что наши художники в течение многих лет находились в состоянии оцепенения, что будто бы у нас во всем насаждался штамп и в тематике произведений, и в композиции картин, и в красочном строе наших полотен».

Вот что говорит Аркадий Пластов своим образным языком великого русского пейзажиста: «Старые и молодые одинаково опутаны проклятой паутиной. Это тем более опасно, что длилось это оцепенение многие годы, многие состарились в этом заколдованном кольце и для многих это стало второй натурой и еще того страшнее. Ведь всё это многие годы поощрялось всеми, кто в той или иной степени имел отношение к формированию общественного мнения, как то начальством, ведущим дела искусства, подавляющим большинством критиков, художественными советами, закупочными комиссиями и т. д.»[214].

* * *

В марте 1956 года в Москве прошел ХХ съезд КПСС, на котором Хрущев выступил с докладом о «культе личности» Сталина и его последствиях. В докладе речь шла только о пострадавших партийных деятелях и военачальниках, но скоро появилась информация и о погибших деятелях культуры, и о том, что многие их коллеги оказались замешанными в репрессиях и доносах. Первый секретарь Союза писателей СССР Александр Александрович Фадеев пускает себе пулю в висок. Дейнека на фоне этого внешне держался прекрасно, что отмечали его студенты в октябре 1956 года (время восстания в Венгрии), когда он приходил в класс в Суриковском институте. Был ли Дейнека сталинистом и горевал ли в связи с разоблачением «культа личности» в 1956 году? Подтверждения этому не нашлось. Его ученики вспоминали, что он мог провозгласить тост за здоровье товарища Сталина. Но при этом долгое время оставался беспартийным и вступил в КПСС, только когда возникла перспектива избрания в президенты Академии художеств в 1960 году. Дейнека не выносил длительных заседаний с пустопорожними разговорами. На дворе уже другая эпоха, «культ личности» разоблачен, советский проект тускнеет, ему уже не нужны «архитектурные и художественные излишества».

Хотя период с 1954 по 1957 год считается периодом «наименьшей творческой активности» художника, в это время он много занимается преподавательской деятельностью. Одна из его учениц, Элеонора Жаренова, пишет, что Дейнека вошел в ее жизнь «энергично и резко» в 10 часов утра 1 октября 1956 года: «Распахивается дверь и врывается, а не входит, крепкий, широкоплечий, чисто выбритый, в прекрасном костюме, с улыбкой, где поблескивает золотой зуб, Александр Александрович Дейнека. Он представляется, оглядывает мастерскую и просит всё убрать — все старые драпировки, натюрмортные предметы, открыть для проветривания окна. Его постановки заставляли нас каждый день удивляться и творчески осмысливать свою работу. Он сразу же потребовал писать живопись только на чистых холстах и хороших подрамниках, заставляя иной раз делать черновой рисунок на бумаге, а потом переводить его на холст»[215]. Жаренова вспоминает, что ее с ее будущим мужем Владимиром Васильцовым после второго курса в Суриковском институте не хотели брать ни в одну мастерскую. И тогда их записали во вновь возникшую монументальную мастерскую Дейнеки, что для Жареновой и Васильцова «оказалось счастьем» (как не раз говорила Элеонора Александровна).

По воспоминаниям Жареновой, одна из первых постановок оказалась неожиданной. Следовало написать на фоне серо-холодной стены загорелую обнаженную модель, которую звали Рая и от которой отказались все профессора из-за ее загара — среди живописцев ценилась женская модель перламутрового, неопределенного цвета. «Для первого задания это было непостижимо. Написать обычной нашей цвето-фузой это было невозможно», — пишет Жаренова. В итоге она написала всю теневую часть почти чистой окисью хрома, отчего Дейнека пришел в ярость, поскольку не любил этот тяжелый цвет. Каждый раз при новой постановке он ставил перед студентами новые и более сложные задачи. Например, мог поставить совершенно белотелую фигуру на фоне сложного и пестрого с мелким рисунком ковра, который утром купил в комиссионном магазине.

Дейнека, по воспоминаниям Жареновой, сразу отметал темы для композиций, если чувствовал, что человеку чужда та или иная тема. Если студент брал спортивную тему, Дейнека мог ее отмести, если узнавал, что тот даже зарядку утром не делает. «А. А. Дейнека учил не столько изобразительному искусству, а более самому образу жизни и организованности в искусстве, не допускал никакой расхлябанной богемы», — пишет Жаренова. По ее словам, с приходом Дейнеки мастерская преобразилась. «Вместо тусклого света большие окна ярко освещали лаконичные постановки — одна или две обнаженные фигуры почти без драпировок — и живопись стала светлее и лаконичнее на больших холстах. Пропала боязнь просмотров ученых советов, боязнь отметок, робость перед чистым холстом», — пишет Жаренова и отмечает, что с первых же дней занятий Дейнека разговаривал со студентами как с коллегами по тяжелому художественному цеху.

«Несмотря на внушительную фигуру, внешнюю грубость и физическую силу, А. А. был невероятно чувствителен и раним», — отмечает мемуаристка. По ее словам, на тот момент «личная жизнь его не удалась». По этому поводу он любил подшучивать над собой. «Он удивительно чувствовал, именно чувствовал, человека, точно определял его характер и жизненную направленность, очень не любил посредственность и глупость, поэтому резко относился к плохим студентам, но с теплотой относился к нам с Володей, правда, говорил, что я — хороший художник, но с плохим характером (я думала как раз наоборот). <…> После каждого семестрового просмотра он приглашал всю мастерскую, в том числе обязательно натурщиц, в ресторан или несколько раз весной в день своего рождения на дачу в Подрезково, где сам готовил стол, и вся обстановка раскрывала более откровенно его тонкую интимную сторону жизни и творчества. На даче висели такие картины, которые он никогда не выставлял и ими дорожил. Очень любил цветы и сам за ними ухаживал и их выращивал, тонко подбирая один сорт к другому».

Общение студентов с Дейнекой не ограничивалось изучением тайн технологий и приемов. От него исходила и передавалась ученикам любовь к живописи, к жизненной самоорганизованности художника, любовь к сдержанным цветовым гаммам, в основе которой земляные краски, органичные в нашей жизни, любовь к естественному восприятию цвета и традиционному фресковому восприятию спокойствия и умиротворенности. По воспоминаниям Жареновой, Дейнека не терпел фальши и предательства. «Несколько раз он закрывал дверь мастерской перед Ученым советом, думая, что его проверяют и ему не доверяют», — вспоминает художница, отмечая, что Дейнека немало пострадал от несправедливости и враждебного отношения к себе чиновников, но при этом чутко и нежно относился к студентам. Однажды, во время пребывания в Ленинграде, студенты обмолвились Дейнеке, что им задержали стипендию и чтобы он, когда приедет в Москву, напомнил об этом институтскому руководству. «Александр Александрович, не говоря ни слова, проверил свои карманы — вытащил 600 рублей (в то время это были большие деньги) и отдал студентам, извинившись, что больше у него нет», — пишет Жаренова.

Дейнека мог без труда подвезти студентов на своей машине, если они далеко жили. Жаренова вспоминает, как они с мужем работали над росписями для международной выставки в Лондоне и не появлялись в институте несколько месяцев. Пришло время получать деньги за работу, и в кассу стояла небольшая очередь. «Вдруг прямо за мной встал Александр Александрович — я испугалась из-за того, что профессор понял наши пропуски занятий. Но Александр Александрович похлопал меня по плечу, сказав, что зарабатывать тоже необходимо — так гроза прошла мимо», — делится она в воспоминаниях таким эпизодом.

Среди студентов был известен случай, произошедший с Иваном Шацким, который никак не мог закончить дипломную работу на тему о пребывании советских моряков в Индии. Хотя до защиты оставалось чуть меньше двух недель, работа не клеилась. Дейнека время от времени заходил проверить, как продвигаются дела у дипломника, но рисунок был вялый, колорит неинтересный. Дейнека вошел в спортивный зал, где стояло огромное полотно, а Иван Шацкий отправился в магазин за коньяком и лимоном. Александр Александрович работал почти четыре часа, всё переписал и приказал ничего не трогать. На защите Шацкому поставили высшую оценку — пятерку.

По воспоминаниям Жареновой, нельзя утверждать, что Дейнека был идеальным учителем. «Он был очень непостоянен, непредсказуем. Сегодня мог говорить одно, завтра совершенно противоположное», — вспоминает она, отмечая, что Дейнека был подвержен настроениям и эмоциям. «Мог прийти в хорошем расположении духа, но, тут же наткнувшись около двери на мольберт, мог развернуться и уйти, хлопнув дверью. И, наоборот, приехав в институт после домашних неприятностей и поговорив с нами, молодыми, непосредственными и необтертыми еще жизнью, уезжал в совершенно хорошем настроении», — вспоминает Элеонора Жаренова.

* * *

1957 год стал для Дейнеки годом полной реабилитации и возвращения в парадный строй советского искусства. В Москве прошла его большая выставка, после которой ему присвоили звание заслуженного деятеля искусств РСФСР, и он стал действительным членом Академии художеств СССР. В советской прессе снова появились публикации о творчестве Дейнеки, которые на все лады расхваливали его и славили, словно по команде, его «неординарность» и «художественное значение». Художник Евгений Кибрик писал, что в каждом своем произведении Дейнека «открывает неожиданный и увлекательный смысл вещей». Почему же произошел такой поворот?

Всё объясняется очень просто: в январе 1957 года главный оппонент Дейнеки Александр Герасимов уходит в отставку с поста президента Академии художеств «по состоянию здоровья». Исполняющим обязанности становится Борис Иогансон (автор картины «Допрос коммунистов», считавшейся парафразом картины Дейнеки «В штабе белых»), умевший ладить и с властями, и с художниками. В конце мая 1958 года проходит сессия общего собрания Академии художеств СССР, которая утверждает Иогансона президентом. Вице-президентами становятся Владимир Александрович Серов и Матвей Генрихович Манизер, главным ученым секретарем — Петр Матвеевич Сысоев. Дейнека, как и Николай Васильевич Томский, становится членом президиума академии. Однако не все были в восторге в связи с тем, что Александра Герасимова не избрали ни в какие руководящие органы Академии художеств. На собрании партийной группы академии скульптор Заир Исаакович Азгур и живописец Евгений Александрович Кацман выразили недоумение тем, что «такой крупный деятель, как Герасимов, не был включен в руководящие органы академии». Однако их предложения не были поддержаны большинством партийной группы: время сталинистов бесповоротно уходило в прошлое.

Ранее в период подготовки Всесоюзного съезда художников 28 февраля — 7 марта 1957 года группу сталинских соцреалистов прокатили на выборах в руководство Союза художников СССР. «Ряд крупных советских художников-реалистов подвергся дискредитации со стороны эстетски настроенной части художников и оказался незаслуженно неизбранным в руководящие органы Союза художников СССР», — докладывал Президиуму ЦК КПСС министр культуры СССР Михайлов и утешал тем, что на сессии общего собрания Академии художеств эта ошибка была исправлена: «Товарищи Б. В. Иогансон, В. А. Серов, Н. В. Томский и М. Г. Манизер единодушно были избраны в состав президиума академии, что свидетельствует об осознании значительной массой художников ошибочности позиции, занимавшейся ими ранее».

Так называемая «оттепель» несла в себе множество взаимоисключающих толчков и сигналов. 1959 год считается годом окончательного упразднения «большого сталинского стиля» как в кино, так и в изобразительном искусстве. Однако с художниками дело обстояло не так просто. 23 февраля 1957 года в Москве открылся 1-й Всесоюзный съезд советских художников. Ни Дмитрий Налбандян, ни Василий Ефанов, ни Евгений Вучетич не были избраны даже делегатами съезда. Первым секретарем союза стал Константин Юон, а после его смерти в 1958 году союз возглавил фактический лидер советского искусства того времени Сергей Васильевич Герасимов — учитель и наставник моего отца Германа Черёмушкина.

В августе в Москве начинается Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и журнал «Огонек», в номере, посвященном фестивалю, публикует цветную вкладку с работами Дейнеки от «Никитки — первого летуна» до «Обороны Севастополя». За вкладкой публикуется небольшая заметка Юрия Пименова — старого товарища Дейнеки — под заголовком «Путь художника». Там говорится: «Молодость Советского государства, молодость нашего поколения стоит перед глазами, когда мы смотрим на ранние вещи Дейнеки. Страна начинала строить свою тяжелую промышленность, горячим воздухом созидания была овеяна жизнь. И молодой художник с неподдельным увлечением рисовал прозрачные конструкции новых цехов, фигуры крепких рабочих людей с многочисленных строек первых пятилеток. Новые чувства и новые понятия складывались в быту, невиданные технические вещи упрямо входили в действительность. Москва строилась, надстраивала на свои старинные дома новые этажи…»[216] Пименов отмечает, что Дейнека обладает удивительным чувством современности: «Чувство современности подделать нельзя, и Дейнека обладает им в полной мере. Как у всякого настоящего художника, его творческий путь полон исканий, в котором были и удачи, и ошибки, иногда эти вещи были вычурны, иногда чересчур сухи. Но даже в слабых работах художника неизменно просвечивала настоящая заинтересованность в жизни».

«Место Дейнеки — в первых рядах идущих вперед, его искусство всегда интересно и ново. От „Обороны Петрограда“ к „Обороне Севастополя“, от купающихся донбассовских парней до молодого „Тракториста“ он идет хорошим путем настоящего советского художника», — делает вывод Пименов[217]. И таким образом, с Дейнеки снимаются все обвинения в формализме, звучавшие в течение предыдущего десятилетия. Со сталинизмом в изобразительном искусстве почти покончено.

В журнале «Творчество» Игорь Грабарь, некогда участвовавший в нападках на Дейнеку, утверждает, что можно пересмотреть установившиеся некогда мнения и оценки, далеко не всегда справедливые и объективные. Почему-то Грабарь при этом считает, что Дейнека, подобно всем подлинным мастерам, не имеет ни последователей, ни подражателей, «как не имеет их Врубель, Репин и Суриков, ибо подражать им вообще бессмысленно: каждый художник создает свое, новое».

В журнале «Искусство» Андрей Дмитриевич Чегодаев — видный советский искусствовед — пишет о творчестве Дейнеки как о вечно живом и высоком. Довольно прозорливо он предсказывает, что нужна «какая-то дистанция времени, чтобы определить в полную меру подлинность и непреходящую ценность его открытий»[218]. В 2020 году мы вспомнили эти слова с внуком Чегодаева Михаилом, известным египтологом и моим соседом, и говорили о том, как прозорлив оказался Андрей Дмитриевич.

В настроениях, существовавших в СССР, еще присутствовала энергия, поражающая и удивляющая мир. 4 октября 1957 года был запущен первый искусственный спутник Земли, что вызвало немалое смятение в США и на Западе. В апреле 1958 года в Брюсселе открылась первая послевоенная Всемирная выставка, где в советском павильоне Дейнеке предложили сделать два панно «За мир во всем мире» и «Мирные стройки». Темы были окончательно утверждены в декабре 1957 года, и на исполнение колоссальных панно (каждое 8 метров в высоту и 16 метров в длину) было выделено всего два месяца. Для работы предоставили два теннисных корта в Сокольниках.

Один из бывших студентов Дейнеки в МИПИДИ Сергей Иванович Никифоров вспоминал, что в конце 1957 года Дейнека пригласил его для создания панно, которые собирались установить в Брюсселе. Бригада состояла из пяти человек. «В Сокольниках, в большом спортивном зале стояли два огромных холста, около них деревянные леса в два этажа. Дейнека объяснял план работы: перенести с эскизов рисунок на холст, а затем каждый получал участок живописных работ. После выполнения рисунка Александр Александрович расставил нас по разным участкам лесов писать красками. Мне пришлось работать над панно строительство. Людей начал писать сам мастер, о чем предупредил в начале работы… Он курил, работая на лесах. Дейнека садился перед огромной головой демонстранта на фоне нового здания университета и писал ее законченно. Головы были более натуральной величины… На следующий день мастер поправлял сделанную работу, вносил поправки… Так он работал каждый день; размеренно, уверенно, как мастер, знающий, что делать и как делать…»[219]

В декабре 1958 года в Москве прошло заседание президиума Московского союза художников, на котором обсуждалось выдвижение художников на Ленинские премии. От монументалистов был выдвинут Дейнека за панно «За мир во всем мире», которое было установлено в советском павильоне Всемирной выставки в Брюсселе. В итоге за кандидатуру Дейнеки проголосовали только два человека, против было двадцать семь. Кандидатура не получила необходимого количества голосов. В сталинские времена коллеги-художники не давали выдвигать Дейнеку на высшую государственную премию, и это продолжилось в хрущевскую «оттепель». И снова возникает вопрос: почему Дейнека был обойден при жизни наградами и званиями? Почему так тяжело ему давалось признание при всем том, что он казался воспевателем советского духа? Вероятно, внутренние противоречия, касавшиеся признания, раздирали души не только таких творцов, как Дейнека, но и многих других, скажем, композитора Дмитрия Шостаковича, который также всячески стремился вписаться в реалии советской жизни, но всегда находил большее признание за границей.

В архиве Дейнеки сохранилось письмо президента Академии художеств Бориса Иогансона от 24 ноября 1958 года, в котором тот просит художника предоставить произведения, посвященные образу советского человека. Внеочередная сессия Академии художеств и сопутствующая выставка были посвящены открывающемуся XXI съезду КПСС. «Придавая большое значение этой выставке, являющейся творческим отчетом членов Академии съезду партии, президиум выражает уверенность в том, что вы примите на ней активное участие своими новыми произведениями, показывающими лучших людей страны — строителей коммунизма», — говорится в письме Иогансона[220], который просит предоставить работы не позднее 12 января 1959 года.

Однако Дейнеке всё меньше нравились реалии, которые его окружали, свойственный его искусству молодой задор казался не очень уместным, да и задора этого становилось всё меньше, а его место занимала немного подсушенная патетика. Хотя на первый взгляд на это не было причин: Дейнека уже давно находился на верхних этажах советской номенклатуры, хотя и не вступал в партию. Хрущев говорил о том, что «коммунизм не за горами», но художнику становилось все труднее поддерживать свой былой оптимизм. Он ищет новые темы и сюжеты, как в картине «Трудное решение», где он с явным уважением прислушивается к физикам, противостоящим таким, как он, лирикам, со сложным колоритом и не лишенной поиска формы. Или создает картину «К звездам», проникнутую патетическим духом покорителей космоса.

После очередного заседания президиума Академии художеств Дейнека разговорился со своим молодым коллегой Иваном Гориным, который ездил в институт при академии на велосипеде. Дейнека направился к своему огромному ЗИМу — в 1950-е годы машине советской номенклатуры звена чуть выше среднего — и сказал: «Давайте, Иван Петрович, поменяемся машинами. Ты бери этот ЗИМ, а я поеду на велосипеде». Горин рассмеялся и согласился. Но Дейнека уточнил: «Только с одним условием: ты садишься в ЗИМ и забираешь с собой мой возраст, а я сажусь на велосипед с твоим возрастом, — к спорту, к возвращению к молодости»[221]. Горин вспоминал, что они с Дейнекой, конечно же, рассмеялись, он сел в свой лимузин, а молодой реставратор — на свой велосипед. Горину стало грустно: его именитый коллега явно тосковал по ушедшей молодости, по зажигательным сюжетам и восторженным взглядам.

* * *

В январе 1959 года Дейнеке присвоили звание народного художника РСФСР. Однако в связи с этим ему отказали в награждении орденом Трудового Красного Знамени, поскольку звание было присуждено ранее. В 1960 году Дейнека вступает в КПСС — как теперь понятно, по совершенно карьерным соображениям, хотя, возможно, тогда это объяснялось надеждами на перемены или «возвращение к ленинским нормам», связанными с решениями ХХ съезда. Некоторые художники-монументалисты оставались беспартийными, потому что не хотели платить членские взносы со своих огромных гонораров. Но в данном случае предстояло его избрание/назначение вице-президентом Академии художеств и, возможно, даже президентом. Поэтому на риск отчисления партийных взносов пришлось пойти.

Однако в июле 1960 года начинается возвышение Владимира Серова, которого избирают первым секретарем Союза художников РСФСР, и он тут же начинает плести интриги и расставлять на нужные посты своих людей. При нем в художнической среде любили перефразировать известную советскую песню «Когда страна стать прикажет героем…» из кинофильма «Цирк». Ее исполняли так: «Когда страна стать прикажет Серовым, у нас Серовым становится любой!» Как когда-то Александр Герасимов, Серов решил завоевать доверие власти, разоблачая формалистов, которым теперь, с учетом смены трендов в мировой живописи, был налеплен новый ярлык — «абстракционисты». Однако организованная им грандиозная провокация в Манеже с участием Никиты Хрущева была еще впереди.

В 1957 году Дейнека знакомится с 36-летней Еленой Павловной Волковой, которая работала в магазине иностранной книги на улице Качалова, весьма диковинной по тем временам торговой точке, ставшей одним из примет послесталинской «оттепели». В нем продавались книги по искусству на иностранных языках — просто так найти их за «железным занавесом» было невозможно. Дейнека был страстным собирателем книг по искусству, и, по воспоминаниям его гостей, в его мастерской на улице Горького была собрана уникальная коллекция. Он любил приходить в этот магазин, чтобы полистать книги, но нравилось ему и ухаживать за милой Леночкой, обладавшей звонким голосом и неувядаемой красотой. Вспоминают, что он приглашал к себе в мастерскую чуть ли не всех сотрудников магазина только для того, чтобы там появилась Елена Павловна, которая занималась формированием фонда магазина.

Много времени они проводят вместе. Она помогает ему устраивать холостяцкий быт, дополняя яркую красоту цветов, фруктов и натюрмортов, которые он так любит, — клубника, желтые сыры, гладиолусы, сирень, жасмин. Елена Павловна понимает его любовь к простым вещам, к нехитрым радостям, на которые не так щедра была советская жизнь. Как вспоминал Владимир Галайко, Сан Саныч влюбился в нее, часто к ней ездил. Как в Академию художеств отправлялся, говорил шоферу: «Давай к Леночке заедем!» По Никитской проезжали, в магазин заезжали, там все девчонки — так непременно даст коробку конфет. «Красиво ухаживал, этого не отнимешь!» — с восхищением говорил шофер Володя.

Глава шестнадцатая

Дейнека, Серов и шестидесятники

Сан Саныч любил, когда в его мастерской на улице Горького появлялся Георгий Нисский — старый товарищ по ВХУТЕМАСу. У Нисского мастерская была на Верхней Масловке, в знаменитом районе художников, и он ездил на «Волге» ГАЗ-21, покрашенной в два цвета — малиновый и бежевый. В капитанской фуражке, привычно играющий роль моряка дальнего плавания — как теперь бы сказали яхтсмена. Нисский неизменно был товарищем Дейнеки по застольям и вылазкам на этюды. И после войны, и после смерти Сталина он оставался его спутником и сотоварищем во всяких начинаниях. Словом, был верным другом, совсем как в популярном тогда советском фильме «Верные друзья». Как и в его картинах с бескрайними просторами советской жизни, которые потом стал изображать Петр Павлович Оссовский, в Нисском чувствовались детский романтизм и увлеченность цветовым пространством. Их двоих объединяла неизбывная жизнерадостность, которую не могли подорвать никакие интриги и злопыхательства.

Нисский переживет Дейнеку на много лет и умрет в одиночестве в доме престарелых. Но пока что они часто встречаются и не чураются заглянуть в рюмку. Позже Нисский вспоминал о своем друге: «Человек большой воли, сильного и сложного характера, он отличается какой-то особой художнической несгибаемостью. Он никогда не бросался из стороны в сторону в поисках оригинальности или модной новизны, и в то же время каждый его шаг в искусстве был неповторимо индивидуален»[222].

«Лифт долго ползет на девятый этаж большого дома на улице Горького. Долго-долго звонит звонок в двери, где прибита металлическая дощечка с надписью: „Дейнека — 1 звонок“. И вы уже собираетесь уходить, когда наконец дверь открывается и суровый хозяин, хитро щурясь, глядит на вас. В темно-вишневой спортивной рубашке с короткими рукавами, красиво-простроченной белой ниткой, коренастый, с тяжелыми, рабочими руками, широкоплечий, с осанкой боксера, он с первого взгляда может показаться резковатым, даже грубым. Его пристальный взгляд, его массивное лицо с резкими морщинами на лбу, короткие волосы, всю жизнь непокорно торчащие на затылке, ироническая складка у рта смущают. А если помнить о его всемирной славе, то всё это вместе кого хочешь выведет из равновесия, если не знать близко этого внешне грозного человека. Он всегда напоминает мне огромного медведя, который ни за что не хочет показать свою затаенную, уязвимую, доброту», — писал другой товарищ Дейнеки по совместным застольям Игорь Долгополов — главный художник журнала «Огонек»[223].

Послесталинское десятилетие стало в Советском Союзе временем важных перемен, поиска новых возможностей социализма, попыток обновления общества. Особенно ярко этот период отразился в среде деятелей культуры, художников, в мире театра и кино. Выходят фильмы Марлена Хуциева, молодые поэты собирают полные залы восторженных слушателей, в 1956 году появляется театр «Современник» под руководством Олега Ефремова — по выражению Василия Аксенова, главного клоуна на карнавале шестидесятников. В стране говорят о возвращении к ленинским нормам жизни. Андрей Вознесенский требует убрать Ленина с денег — «так цена его высока». Евгений Евтушенко обращается к «правительству нашему», когда труп вождя выносят из мавзолея, с призывом, чтобы наследникам Сталина не позволено было вернуться, а с ними не вернулось и прошлое. Это был тот исторический период, когда Дейнека наконец-то поднялся в самый высший эшелон советской элиты. Художественная жизнь бурлит, споры среди живописцев и скульпторов, «физиков» и «лириков» кипят повсюду.

«Оттепель» была поистине прекрасным временем. Преемники Сталина, уставшие от страха и от того, что страна была погружена в атмосферу мракобесия, согласились на некоторую либерализацию режима, однако постепенно к ним стало приходить понимание, что сохранить систему всё труднее, что либерализация стремится к изменению самой сути системы. Система могла существовать на вере и страхе, но теперь уже не было ни того ни другого. Народ распустился, и в первую очередь писатели и художники, которые, как писал Владимир Войнович, «имеют обыкновение распускаться прежде других». Они уже критикуют не только Сталина, но и всю советскую власть. Пренебрегают методом соцреализма, придумывают какие-то свои «измы». Ропот партийных ортодоксов усиливается. «Может быть, если прибегать к аналогиям, во время „оттепели“ людям ослабили путы на руках и ногах, но это ослабление было воспринято обществом эмоциональнее и отразилось на искусстве благотворнее, чем крушение советского режима в девяностых годах», — писал Войнович, чья звезда впервые вспыхнула тогда на горизонте.

* * *

Несмотря на сложившееся мнение, будто 1950-е и 1960-е годы были в творчестве Дейнеки наименее плодотворными и интересными, при ближайшем рассмотрении выясняется, какое огромное количество произведений он создал в это время. Именно в эти годы создаются, например, замечательная мозаика «Хорошее утро» и не менее замечательный витраж «Баскетболистки», находящийся сейчас в Третьяковской галерее. В 1961 году вышла его книга «Из моей рабочей практики», где собраны жизненные наблюдения художника, его воспоминания о работах, сделанных в разные годы. Это ценный источник знаний о Дейнеке, о его опытах в искусстве, архитектуре и строительстве.

Советская власть, как и прежде, придавала немалое значение изобразительному искусству и не только интересовалась работами художников, но и подвергала их порой резкой критике. И это немудрено: членство в Союзе художников предусматривало зарплату, мастерскую и прочие льготы, и всё это финансировалось государством, которое считало искусство не только важным способом идеологического обоснования своего существования, но и средством воспитания и просвещения масс. В декабре 1962 года первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев посетил выставку в Манеже, посвященную тридцатилетию МОССХа. Ничто не предвещало бури. Пояснения давал Сергей Васильевич Герасимов, который начал показ экспозиции с картины Дейнеки «Мать», и Никита Сергеевич одобрительно кивнул. «Вот так наши художники изображают советских матерей», — прокомментировал Сергей Васильевич, указав на шедевр Александра Александровича с его неповторимым золотистым колоритом.

Гнев Хрущева вызвал тот раздел выставки, где находились картины Роберта Фалька, Павла Никонова и Аделаиды Пологовой — замечательного, одаренного и оригинального скульптора. Но, как известно, самое большое столкновение произошло у вождя с художником и скульптором Эрнстом Неизвестным, который по иронии судьбы потом создал памятник на могиле Хрущева на Новодевичьем кладбище. Набросившись на молодых абстракционистов, которые впервые привезли свои работы на всеобщее обозрение, Хрущев столкнулся со скульптурами Неизвестного, который отнюдь не был абстракционистом, и начал орать на него: «Абстрактист, пидорас!» И вдруг совершенно неожиданно Неизвестный стал орать на него в ответ. Эрнст рассказывал, что у него была скульптура «Раздавленный взрывом», — у него, ветерана войны, многое было связано с военной темой. А Хрущев его спросил: «Где ты это видел? Что это означает?» А Неизвестный ему говорит: «Если бы вы сами были когда-нибудь раздавлены взрывом, вы бы тогда поняли, что это означает!» И тут к Неизвестному подошел министр госбезопасности Семичастный и говорит: «Ты как разговариваешь с главой правительства? Я тебя в урановых рудниках сгною». На что Эрнст заорал: «Отойди прочь! Не мешай мне разговаривать с главой правительства!»[224]

Официальное сообщение о встрече («Правда», 2 декабря 1962 года) было гладким, как это водилось в советской печати:

«Осмотр руководителями партии и правительства выставки произведений московских художников

Вчера, 1 декабря 1962 года, руководители партии и правительства посетили Выставку произведений московских художников, устроенную в Центральном выставочном зале и посвященную 30-летию московского отделения Союза художников. В залах выставки экспонируется более 2000 произведений живописи, графики и скульптуры. На выставке представлены различные работы, созданные московскими художниками за тридцать лет. Они разнообразны по своей тематике, по жанрам, творческим приемам, исполнительской манере. Здесь широко известные полотна, скульптуры, рисунки, плакаты, карикатуры, произведения прикладного и декоративного искусства. Многие из выставленных произведений посвящены событиям революции, восстановлению хозяйства и мирному строительству, героическим темам Великой Отечественной войны, трудовому подвигу народа в борьбе за коммунизм. На выставке представлены произведения известных мастеров Н. Андреева, Ф. Богородского, Е. Белашовой, С. Герасимова, И. Грабаря, А. Дейнеки, Б. Иогансона, К. Истомина, С. Коненкова, П. Кончаловского, П. Корина, Кукрыниксов, А. Матвеева, Г. Нисского, А. Осмеркина, А. Пластова, Б. Пророкова, Ф. Решетникова, Я. Ромаса, В. Серова, П. Шухмина, К. Юона и других.

Богато представлен раздел графики. Здесь наряду с работами таких крупных мастеров, как В. Фаворский, Дени, Моор, Д. Шмаринов, выставлены произведения Б. Ефимова, А. Гончарова, Д. Дубинского, П. Митурича, а также молодых графиков Г. Захарова, И. Голицына и других.

Выставка вызывает большой интерес, оживленные дискуссии. Менее чем за месяц со дня ее открытия выставку посетило свыше ста тысяч зрителей.

Представляют интерес работы ряда художников, которые ранее не выставлялись. На выставке возникают споры, дискуссии вокруг работ художников, которые отступают от традиций русского, советского социалистического искусства. Оживленно обсуждаются и работы художников-реалистов, отличающихся своей манерой письма, например, работы таких разных мастеров, как А. Дейнека, А. Пластов, А. Лактионов. Каждый из этих художников в своей творческой манере решает проблему создания произведений о жизни нашего народа. Некоторым не нравится манера письма художника А. Лактионова, его детализация рисунка, которая порою трактуется как фотографичность. Другие зрители приветствуют его произведения, как ясные по содержанию и по форме. <…>

В тот же день руководители партии и правительства осмотрели работы некоторых так называемых абстракционистов. Нельзя было без чувства недоумения и возмущения смотреть мазню на холстах, лишенную смысла, содержания и формы. Эти патологические выверты представляют собою жалкое подражание растленному формалистическому искусству буржуазного Запада».

По воспоминаниям живописца Павла Никонова, одного из основателей так называемого «сурового стиля», после этого художников поочередно вызывали в ЦК КПСС, чтобы разбираться с их работами и развивать критику, которой подверг их Хрущев.

17 декабря 1962 года в Доме приемов на Ленинских горах состоялась встреча руководителей Коммунистической партии и советского правительства с деятелями литературы и искусства. «На встрече были писатели, художники, скульпторы, композиторы, деятели кино и театра — художественная интеллигенция Москвы, Ленинграда, представители всех союзных республик, редакторы газет и журналов, руководители радио и телевидения», — сообщал ТАСС.

Вел встречу и выступал на ней главный идеолог партии — председатель идеологической комиссии ЦК Леонид Федорович Ильичев. Приведем фрагмент из его выступления:

«Большая группа художников обратилась в президиум недавно проходившего Пленума Центрального Комитета партии с письмом. Они писали: „В настоящее время формалистами ставятся под сомнение как устаревшие высказывания В. И. Ленина и решения о реалистическом искусстве. Свои выступления и практическую деятельность формалисты направляют к возрождению формалистических тенденций, осужденных решениями партии. Мы обращаемся в Центральный Комитет партии и просим сказать, что же устарело в этих решениях. Если они не устарели, то выступления против этих решений в печати, по радио и телевидению необходимо рассматривать как ревизионистские, способствующие проникновению чуждой нам идеологии“.

Группа проповедников формализма, указывают далее авторы письма, воспользовавшись неправильным в прошлом отношением к творчеству таких художников, как Д. Штеренберг, А. Шевченко, Р. Фальк, А. Древин и другие, подхватила сейчас их формалистические произведения как знамя. Под знаменем некоторые художники пытаются протащить в наше изобразительное искусство чуждую советским людям идеологию.

И, действительно, на выставке московских художников много живых, порой очень острых дискуссий возникает у таких картин как „Обнаженная“ и „Натюрморт“ Р. Фалька, „Аниська“ и „Натюрморт. Селедка“ Д. Штеренберга, „Завтрак“ А. Васнецова, „Геологи“ П. Никонова, у скульптуры „Материнство“ А. Пологовой и других работ.

Нельзя не согласиться с посетителями выставки, которые в своем подавляющем большинстве осуждают эти картины, возмущаются уродливым изображением советских людей, нашей жизни в целом.

Еще более тяжелое, просто отталкивающее впечатление оставляют произведения абстракционистов, например, „Автопортрет“ и „Толька“ Б. Жутовского, „Космонавты“ и „Плёс“ В. Шорца, „1917-й“ Л. Грибкова и другие. Чувство протеста вызывают также работы Э. Неизвестного „Разрушенная классика“, „Рак“ и некоторые другие.

Если о достоинствах или недостатках работ П. Никонова, Р. Фалька, А. Васнецова еще как-то можно спорить, то о так называемых „полотнах“ молодых абстракционистов, группирующихся вокруг Э. Белютина и именующих себя „искателями“, вообще спорить нечего — они вне искусства. В ноябре молодые абстракционисты организовали выставку своих произведений и, конечно, тут как тут оказались зарубежные журналисты.

Все мы должны понять, что попытки возродить формализм и абстракционизм — не пустая забава несмышленышей.

То, что мы видели на выставке московских художников, — картины Р. Фалька, Д. Штеренберга, П. Никонова, Н. Андронова и, особенно, измазанные красками полотна молодых абстракционистов, организовавших свою самостоятельную выставку, чуждо социалистической культуре. Перед нами прямое отступление от социалистического реализма, отход от тех принципов, на которых поднялось и расцветает наше искусство.

Формализм и абстракционизм, как здесь правильно и хорошо говорили товарищи, — это не поиски новых форм, а возрождение старых, отброшенных жизнью форм, это уступка буржуазной идеологии, сдача наших идейных позиций. Вот о чем не следует забывать. <…> Смириться с формализмом и абстракционизмом, пытаться „узаконить“ их — значит пойти на „сосуществование“ принципиально разных идеологий, значит стать на неверный путь. Мы должны решительно выступить против демобилизующих, капитулянтских призывов к „идейным компромиссам“, уступкам в области коммунистической идеологии»[225].

Дейнека не только присутствовал на встрече, но и выступил на ней вместе с Владимиром Серовым; помимо них с речами выступили писатели Николай Грибачев, Евгений Евтушенко, Степан Щипачев, Илья Эренбург, а также кинорежиссер Сергей Аполлинариевич Герасимов. «В беседе, продолжавшейся несколько часов, были обсуждены важнейшие вопросы развития литературы и искусства, задачи художественной интеллигенции в борьбе против чуждых влияний упадочнического искусства Запада», — сообщал ТАСС.

Вот что сказал на встрече Александр Александрович Дейнека:

«ИЛЬИЧЕВ. Слово имеет художник Дейнека, подготовиться Евгению Евтушенко.

ДЕЙНЕКА. У меня несколько соображений, связанных с тем, что здесь такое блистательное общество, слава советского искусства, и мне бы хотелось сказать несколько слов о том, что бы мы хотели на сегодня от искусства иметь. Чуточку истории очень простой. В 1918 г. я был еще совершенный мальчишка, но меня в исполком позвали и сказали: надо оформить первую годовщину Советской власти. Ну, я собрал ребят. Может быть, мы действительно плохо все делали, но мы решили сделать по-настоящему праздник. Мы рисовали панно и мечтали. Вот тогда мы уже стали мечтателями. Это одно из свойств художника, да, вероятно, и каждого человека. Мы мечтали. Но у меня был один момент, когда я почувствовал, что мы не все за Советскую власть. Я обратился к некоторым фамилиям, которые еще до 1917 г. уже были известными фамилиями. И когда я к этим художникам обратился, они сказали, что теперь они не художники, а просто мужички, крестьяне, и никакого отношения к этому не имеют. Я об этом вспомнил потому, что не так легко начиналось становление изобразительного искусства в первые годы после революции.

Потом вдруг оказалось, что все признали Советскую власть, когда ее уже почти весь мир признал, и они пришли со своим искусством, так сказать, в кабинеты Наркомпроса и т. д. Это было в 1918 г.

Но я хочу вспомнить и 1938 г. Я тогда вел работу, и сейчас продолжаю работу, со студентами. Так вот, мне хочется вспомнить это, потому что у меня был большой выпуск студентов, которые старались и хотели быть монументалистами, хотели расписывать наши великолепные здания. Это тоже еще тогда была мечта, но они мечтали, потому что тогда уже были пробы и поиски по строительству Дворца Советов, по целому ряду новых сооружений в Советском Союзе. И вот эти ребята организовали мастерскую, трудились, но наступила война, и я этих своих духовных питомцев почти всех потерял, они пошли все на фронт и все были убиты. Это была большая для меня трагедия, но я хочу сказать об этом потому, что я не отделяю творчество от духовной жизни человека, от его советской жизни, тогда как многие неизвестно куда ехали, вплоть до Фрунзе, а целый ряд ребят просто погибли. Мы потеряли, может быть, больших художников, которые, к сожалению, сейчас не сидят здесь. Это был 1938 г.

Искусство — сложная вещь. Если бы это было простое дело, то, вероятно, тогда было бы все ясно, как Александр Герасимов говорил: мы через три года сделаем пять человек репиных, десять суриковых и т. д. Это не выходит по той простой причине, что не Александр Герасимов может сделать десять репиных, а эти десять репиных может сделать общество. Больше того, новое советское общество может сделать, и я уверен, что эти художники будут и уже есть.

Мы очень скромные, но это наше свойство. Мы очень к себе критически относимся и в то же время все время скромничаем в том смысле, что мы в восторге от всего того, что находится там где-то за Эльбой, и совершенно пренебрежительно относимся к тому, что существует в нашей советской действительности. Конечно, искусство, опять же говорю, сложная проблема и для художника и для общества. Позвольте мне маленькое отступление на одну минуту. Вот был период лично со мною, когда я со всем своим желанием в 1942 г. написал одну картину — „Сбитый немецкий ас“. Картина всем понятная, картина всем ясная, но оказалось на какой-то период, что это формалистическая картина, и оказалось так, что она была оценена в рубль. Это такая бухгалтерская форма: списать остаток и написать его стоимостью в рубль. Так мою картинку списали в рубль. Потом, уже в 1960 г. на моей выставке закупочная комиссия (а у нас она богатая, у нас действительно достаточно денег, чтобы покупать картины, и наши художники замечательно живут) решила вдруг, что эта картина должна быть куплена нашим фондом: Саша, мы у тебя эту картину купим за 45 тыс. руб. (Оживление в зале.) Я говорю: это черт знает что — за рубль и 45 тыс. руб. Я говорю, что она была куплена за 7 тысяч рублей. Это во время войны были большие деньги, и я был вполне доволен. Я говорю: благодарю вас за то, что вы предложили мне. Мне понравилось, что моя картинка в рубль стала стоить 45 тыс. руб. Я почему это говорю? Хочу сказать это потому, что в нашем обществе все-таки еще существуют какие-то моменты, к которым надо немножко присмотреться. Я против групповщины, я за то, чтобы художники были по-настоящему советские люди. Вот о чем я хочу сказать, что иногда вдруг получается, что мы начинаем, — ну, как вам сказать, — вдруг начинаем не признавать то, что уже признано. И поэтому, товарищи, я думаю, и я прав, конечно, что вот эта мура и вот та мура, которая там стоит, — кстати сказать, в Париже в прошлом году я видел выставку художника Мура — это тоже примерно такое, только очень больших размеров, — я против этого. Я считаю, что это никому не нужно. Это никуда не идет, что, в сущности говоря, это стыдно, когда среди нас есть люди, которые на советский хлеб делают такие штуки.

ГОЛОСА. Правильно. (Аплодисменты.)

ДЕЙНЕКА. Я протестую против этого. Мы здесь собрались для того, чтобы было наше советское большое искусство, а я уже сказал, что мы о нем мало говорим. Поэтому вот, товарищи руководители партии и правительства, я к вам обращаюсь с двумя просьбами. Я думаю, что мы немножко мало показываем наше советское искусство. Мы уважаем Третьяковскую галерею, это был прогрессивный купец, который создал замечательную галерею на деньги народа, а не на свои деньги. И очень хорошо, что это есть. Но хотелось бы, чтобы была галерея советского искусства. (Аплодисменты.)

Чтобы была настоящая большая величественная галерея, а сейчас масса картин, хороших картин, по-настоящему хороших находится в запасниках. Ведь это же безобразие. Мы вот таскаем эту муру и сюда и еще куда-то, а в запасниках у нас настоящих советских картин сотни лежат, потому что их некуда выставить. (Аплодисменты.) Я немножко, как говорится, взволнован, потому что я действительно люблю советский народ, советскую культуру, советскую Родину и советское искусство. Вот поэтому, товарищи, я думаю, что мы сделаем очень хорошо, если здесь решим построить, ну, как сказать, вот таких двадцать залов: очень красивые люстры, стекла такие. В конце концов, черт возьми, так почему для народа не создать такую настоящую галерею советского искусства. И еще один вопрос, который меня очень заинтересовал. Я хочу еще об одном вопросе сказать. Это очень важный вопрос, это вопрос, связанный с молодежью. Я думаю, что мы будем не правы, если мы будем с молодежью разговаривать только вот так: бить по голове, это нельзя, это нельзя, это не то, это не то. Молодежь — это наше будущее, это те, которые будут строить коммунизм. И я уверен, что молодежь эта будет строить коммунизм, что она не вся… подгнившая. (Оживление, смех.) Она здоровая, а потому я и хочу сказать, что я за здоровое искусство, я против всякого отклонения от таких форм, которые вы все знаете. Вот посмотрите, пожалуйста, сидит красивая женщина, она улыбается. Почему я должен из нее делать черт знает что, почему я должен ее расфасовать, делать ее гнилой? Кому это нужно? Я нормальный человек, я люблю спорт. Один мой приятель говорит: противно смотреть, когда ты бегаешь. Ну, говорю, тебе противно, а мне это нравится. Так давайте делать то, что нам нравится, все здоровое. Вот почему я люблю античное искусство, вот почему я люблю Пушкина, вот почему я люблю настоящих больших художников, которых почитаешь и дыхание улучшается.

Я великолепно, Никита Сергеевич, знаю западное искусство, у меня целая библиотека по абстрактному искусству есть, но я не абстрактный художник. Я вам скажу, что я их всех знаю, но это не значит, что они меня сагитировали быть абстракционистом. Черта с два! Что заставляло их уважать меня? Я приезжаю в Париж, мне жмут руку: гражданин Дейнека. Да, я гражданин Дейнека. (Оживление.) Мне как-то один критик сказал: вот ты, Дейнека, хороший молодой художник, но если бы ты попробовал этот жанр, то был бы тогда совсем замечательным. Я ему сказал, что я не знаю французских женщин, я люблю русских девушек, почему я должен писать, как этот Мура, французских женщин. Правильно сказал, потому что я люблю русский пейзаж, русских ребят. Никита Сергеевич, я тоже в Донбассе работал, рисовал. Я начал свою деятельность с „Безбожника“. Даже я смотрю сейчас, вроде нереальные картинки, без ретуши. Вы знаете, а эти шахтеры понимали, что я рисую. Я думаю, что наш советский народ немного шире понимает искусство, чем его хотят некоторые представить. Я думаю, что мы за мечту, а не за натурализм. Мы за фантазию, мы за изобретательство; во всех областях у нас есть новаторство, а как только мы доходим до слова новаторство в изобразительном искусстве, так считаем — это почти формализм (Оживление. Аплодисменты.)».

Затем 24 и 26 декабря прошли заседания идеологической комиссии ЦК КПСС под председательством все того же Ильичева. Никонов вспоминал, что на одно из таких совещаний пришла министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева и на лестнице решила обратиться к нему, а рядом шел Дейнека. «Фурцева говорит: „Никонов, что же вы там…“ и начинает высказывать мнение по поводу произошедшего на выставке, когда картина „Геологи“ Никонова вызвала резкую критику Хрущева. Тогда Дейнека говорит: „Он хороший парень! Вы его не ругайте! В свое время меня тоже списали и мои картины, как списанные продавались по рублю — просто выкинуть нельзя было, вот и выкидывали за копейки“. Фурцева сказала: „Александр Александрович, я вас знаю, вы всегда за молодежь!“ И они пошли дальше, о чем-то разговаривая», — вспоминал Павел Никонов[226]. Показательный эпизод, подчеркивающий, что Дейнека и тогда под мнение власти не подстраивался.

Отношения его с руководством Академии художеств СССР, будь то Александр Герасимов или Владимир Серов, и с советскими вождями складывались не всегда просто. Но ключ к сердцу Екатерины Фурцевой он все-таки подобрал. Это выглядит особенно парадоксально, если вспомнить, что в период работы Дейнеки в МИПИДИ Фурцева приезжала в институт в поисках компромата на него. Впрочем, она часто меняла свое мнение в зависимости от политической конъюнктуры, что видно из открытых недавно архивных документов. В 1960 году Екатерину Алексеевну не избрали в состав Президиума ЦК КПСС (то есть убрали с партийного олимпа по велению Хрущева), что стало для нее страшным ударом, но оставили министром культуры. На этом посту она оставалась до 1971 года и была крайне активна, как и раньше. Деятельность ее отличалась разными и иногда взаимоисключающими шагами.

Екатерина Алексеевна, в отличие от многих начальственных дам, оставалась на своих высоких постах настоящей женщиной, не чуждой романтическим чувствам и увлечениям. У нее сложились дружеские отношения с некоторыми представителями творческой интеллигенции, включая Дейнеку. Его водитель Владимир Галайко даже называл ее лучшей подругой художника. По понятным причинам Владимир Алексеевич обращает внимание прежде всего на «автомобильную» составляющую отношений Дейнеки и Фурцевой: «Екатерина Алексеевна, она лучший человек у него была! Он часто встречался с ней. Она в машине с нами ездила, мы в Кремль ездили, и она ездила на „чайке“ вместе с ним. Я ехал следом. И она всё повторяла: „Саша, Сашка, Сашенька“. И он ей: „Катенька моя!“ Я ему говорю: „Чего вы так с ней, она же, это, с ней же и Хрущ дружит!“ А он говорит: „Да я, если надо, если захочу — завтра Хруща сниму!“».

«Да как вы снимете?!» — удивлялся водитель, никогда не скрывавший своей работы на КГБ. «Как? Создам мнение, и тут же его, это того!» — говорил Дейнека. Кстати, в конечном счете так и получилось. По воспоминаниям водителя, Фурцева часто бывала в мастерской у Александра Александровича на улице Горького. «Даже было так, что мы ехали вместе, а следом „чайка“ пустая ехала, а она ехала в нашей машине. Сказать, что они были в близких отношениях, я не скажу, потому что не то, что „не скажу“, а не знаю. Вот так», — признавался Галайко в интервью сотруднице Картинной галереи имени Дейнеки в Курске Марине Тарасовой. По всей видимости, Дейнеке удалось добиться симпатии власти на склоне жизни, став одним из фаворитов Екатерины Фурцевой. Мы никогда не узнаем, какими точно были у них отношения, но одно можно предположить с большой долей уверенности: и тот и другая были большими любителями заглянуть в рюмку. И это их, конечно, сближало.

По воспоминаниям водителя, Дейнека иногда разговаривал по телефону с Хрущевым: «Он не ему именно звонил, а позвонит секретарям, а потом его соединяли с Хрущевым», но о содержании бесед ему ничего известно не было. По всей вероятности, Дейнека обсуждал с Хрущевым оформление Кремлевского дворца съездов, где по эскизам мастера были созданы мозаичные гербы союзных республик СССР. Их можно увидеть и сегодня. Вот что писала об этой работе Екатерина Сергеевна Зернова: «Иные художники громоздили в эскизах многофигурные композиции, а он просто предложил гербы, соединив их развевающимися лентами, входившими в рисунок каждого герба. Получился непрерывный фриз и четкое членение. Очень красиво сочеталось розовое с золотом»[227].

Об этой работе Дейнеки вспоминают довольно редко, поскольку нет больше союзных республик, как нет и Советского Союза. В центре, при входе в зал заседаний Кремлевского дворца на потолочном торце в технике флорентийской мозаики исполнен герб РСФСР на фоне четырех красных знамен, а справа и слева на фоне двух развевающихся знамен — гербы союзных республик, которые теперь превратились в новые независимые государства. Здесь и герб Армянской ССР с горой Арарат, и герб Латвийской ССР с морскими волнами. Золотые мозаики остаются памятником несуществующей больше стране. Будем надеяться, что их не постигнет судьба многих других замечательных мозаик, которые скалывают в наши дни.

Дейнека не любил участвовать в заседаниях, где произносили бесконечные речи искусствоведы и коллеги по цеху. Но иногда он вставлял, что называется, дельное замечание. Например, однажды во время осмотра Всесоюзной выставки советского искусства зашел разговор с членами правительства о строительстве нового здания Третьяковской галереи. Дейнека поначалу помалкивал, а потом заметил: «Зачем же нам строить для Третьяковской галереи? Галерея хороша и так. Нам надо построить здание для музея советского искусства. У нас больше половины приобретенных работ десятилетиями валяется в запасниках. А их надо показать народу. Старые мастера отлично показаны в Третьяковке, а советским художникам отведено неправомерно мало места»[228]. Дейнека считал, что его замечание не прошло без внимания начальства — и действительно, новое здание Третьяковской галереи было почти полностью отведено под советское искусство. Сейчас там висят самые знаменитые работы и самого Дейнеки, в том числе «Оборона Петрограда», «Купающиеся девушки», «Будущие летчики».

* * *

Последнее десятилетие жизни Дейнеки состояло из странной комбинации внешних признаков признания и одновременно уколов. Художник тяжело переживал происходящее, о чем сохранилось немало воспоминаний. Это отчасти можно объяснить противоречиями того времени, когда при отходе от сталинизма одновременно происходили шаги вспять, проявлявшиеся в усилении идеологического давления на художников.

Отчасти это объяснялось сложной международной обстановкой; правление Хрущева прошло под аккомпанемент усиливающейся гонки вооружений и угроз импульсивного лидера «похоронить» Соединенные Штаты, которые никак не удавалось обогнать в экономическом соревновании. Владимир Алексеевич Галайко, работавший по совместительству сменным шофером главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения, не раз вспоминал, как возил своих маршалов и генералов в Кремль из Одинцова и Власихи во время Карибского кризиса 1962 года. И о том, какие царили паника и замешательство на самом верху советского политического и военного руководства из-за реальной возможности новой войны.

Еще Владимир Алексеевич вспоминал, что попал к Дейнеке случайно, но история эта характеризует художника совершенно определенным образом. До Галайко его возил другой водитель, тоже из числа шоферов главкома ракетных войск: Владимир Исаев. Гараж Дейнеки находился в Большом Девятинском переулке, на том месте, где сейчас комплекс зданий посольства США. Исаев проявил нахальство и вылетел с работы. Володя Галайко примерно так передает слова предыдущего водителя: «Знаешь, житуха была! Хороший дядька такой, Дейнека! А тут нас человек предал один — и всё, я погорел». «Оказывается, Исаев привез Дейнеку домой, — продолжает Галайко, — а сам взял своего приятеля, девчонок и поехали к Дейнеке на дачу. А дачный сторож, Сергей Иванович, взял и позвонил Дейнеке, что вот так и так, мол, шофер приехал с девчонками на вашей же машине к вам на дачу. Он и дряхлый был, а набрать номер — набрал. А Дейнека, понятное дело, разозлился. Кончилось дело тем, что Дейнека вызвал водителя, чтобы он за ним приехал. Они вместе отправились в гараж, где Дейнека приказал водителю поставить туда машину и отобрал у него ключи, а потом заявил: „Вон отсюда, негодник! Я тебя жалел, а ты на мою дачу поехал без спроса!“». На следующий день Исаев рассказал Галайко, что` произошло, и сообщил, что с его работой у художника всё кончено.

Тогда Галайко — мужик настойчивый и пробивной — взял у Исаева телефон и стал звонить Дейнеке: «Долго не мог дозвониться, но потом добился своего и говорю: „Александр Александрович, я — ваш земляк. Я с Володей работаю и знаю, что он у вас не будет работать, возьмите меня к себе. Я только демобилизовался c армии“. Он говорит: „А-а! Ты такой же, как и он!“ Вообще ни в какую, но я говорю: „Вы хоть посмотрите на меня!“ Я молоденький был, симпатичный, всё было при мне. „Я сутки отработаю — трое гуляю. И могу у вас работать“. Дейнека говорит: „Ладно, посмотрю на тебя“». Галайко приехал, Дейнека открыл ему дверь и говорит: «Вот, вас там разбаловали генералы, вы такие-сякие». «Я говорю: „Я вообще не такой. У меня уже сыночек родился, Игорек, в 1962 году, у меня Наташа — хорошая женщина, инженер. Живем рядом“. Дейнека очень обиделся на Исаева: „Как же так он мог!“ Не зная ни фамилии, ни имени, ни отчества, он сказал: „Ну, ладно, посмотрю, как ты ездишь!“».

У Дейнеки сначала был ЗИМ, а потом в 1960 году он купил серую «Волгу» ГАЗ-21. В 1956 году Горьковский автозавод объявил о начале производства новой модели легкового автомобиля — М-21 «Волга». Эта машина должна была прийти на смену «победе», стать новой флагманской легковушкой, заменив предшественницу во всех областях применения — в таксопарках, в милиции, в ведомственных гаражах государственных и партийных организаций, а также на рынке продаж частным лицам. Если вспомнить, что единственной альтернативой горьковским легковым автомобилям в те годы были малолитражки «москвич» — иных отечественный автопром не выпускал, — станет ясно, что дебют «Волги» воспринимался как событие общесоюзного уровня. О новой машине в газетах и журналах начали писать задолго до ее появления, и в результате «Волга» стала еще одним национальным фетишем, символизирующим неуклонное приближение страны к «светлому будущему».

Гараж в Большом Девятинском переулке Дейнека получил в подарок от своих богатых поклонников в районе того дома, где жила Серафима, так называемого «Дома-корабля». «Короче говоря, пошел я в гараж, — продолжает Галайко, — машину посмотрел — машина хорошая. Немножко подрегулировал — клапана подстукивали. Через полтора часа приехал. Дейнека говорит: „Ладно, посмотрим, посмотрим, как ты будешь вести себя!“ — „Да, говорю, у меня же Наташа, как я себя буду вести!“ — недоумевал я».

«Я должен был быть в готовности в любое время. Вызывал, может быть, из трех дней свободных — два дня вызывал. И то, вызовет куда-то съездить: в академию, еще куда, на дачу. Дача была большая, считай — полгектара, для Москвы вообще хорошо. Жил он в основном на даче», — рассказывал водитель. Когда Галайко начал работать у Дейнеки, тот решил его проверить. Оклад положил 90 рублей — и как-то раз выдал их, а через день дал еще девяносто.

— Александр Александрович, вы мне уже дали, — напомнил шофер.

— Как дал?

— Да в прошлый раз дали.

— Да? Я тебя проверял, ты думаешь, так просто? — сказал Дейнека.

Потом Дейнека стал давать Володе машину ездить в деревню, в Курскую область. Каждый год Галайко спрашивал:

— Александр Александрович, разрешите на недельку съездить в деревню?

— Да езжай, Володя, езжай!

«Как обычно, ему гостинец привозишь, то меда, то картошки или еще чего-нибудь. Вот такие дела! Жизнь была хорошая, приятная, и все к нему хорошо относились» — так заключил шофер Володя воспоминания о хозяине. Вообще, очень многие из тех, кто общался с Дейнекой, вспоминают его необыкновенную щедрость и умение делать подарки.

Со времен послевоенных поездок в Германию и Австрию Дейнека из-за постигшей его немилости больше за рубеж не ездил. Но с наступлением «оттепели» положение и тут начало меняться. 4 декабря 1961 года директор и главный редактор издательства чехословацких художников Властимил Фиала пригласил Дейнеку посетить Прагу в связи с выходом монографии, посвященной художнику. Он сообщил, что министерством финансов ЧССР дано разрешение выплатить гонорар за монографию в две тысячи крон для пребывания в Праге. «Было бы хорошо, если бы вы смогли написать, в какое время вы хотите приехать. В Праге, конечно, красивее всегда в мае или в начале осени, то есть в сентябре», — уточняли в письме Фиала и Душан Конечный, автор монографии о Дейнеке. 19 января 1962 года первый секретарь Союза чехословацких художников М. Иранек обращается в Союз художников СССР с просьбой «помочь члену вашего союза тов. Дейнеке осуществить трехнедельную поездку научно-творческого характера в ЧССР с целью исчерпать финансовые средства, депонированные у нас. Союз и его издательство оказали бы гостю во время его пребывания консультативную помощь, помогли бы также в подготовке и обеспечении подходящей программы. Одновременно просим вас, дорогие товарищи, поставить тов. Дейнеку в известность насчет нашего приглашения», — пишет Иранек с легким чешским акцентом и товарищеским приветом, демонстрируя хорошее знание советских порядков[229].

В 1962 году Дейнека совершает поездку в Чехословакию, где вышел альбом о нем авторства Душана Конечного. До объявления программы построения «социализма с человеческим лицом» пройдет еще шесть лет, но в воздухе уже веет приближающейся Пражской весной, духовным подъемом и большими ожиданиями. Именно в это время, в ноябре 1962 года, был снесен установленный на Летенском холме в Праге гигантский памятник Сталину, созданный в 1955 году скульптором Отокаром Швецом. ЧССР в то время — одна из самых благополучных стран социализма, где нет советского дефицита товаров. К власти вскоре придет Александр Дубчек, которого Брежнев назовет просто Саша.

Среди тех, с кем встречается Дейнека в Чехословакии, — один из мастеров мозаики и эмигрант из СССР Михаил Айваз, создатель рецепта особой смальты, из которой были выложены многие великолепные мозаичные произведения, украсившие столицу Чехии, — в том числе Национальный мемориал на Витковском холме. Айваз, по национальности караим, родившийся в Крыму, с 1962 по 1970 год работал исследователем в научно-исследовательском институте технического стекла в Праге. О том, что он поддерживал отношения с великими советскими монументалистами Дейнекой и Павлом Кориным, интересно написал исследователь истории караимского народа в Чехии Петр Калета[230].

Дейнеке очень понравились витражи в пражском храме Святого Вита, который стоит на Граде. Татьяна Хвостенко вспоминала, что он признавался ей: «Там даже тени от фруктов сделаны так, будто это не муляжи, а живые плоды лежат на солнце. Буквы на книгах декоративны, ярки. Причем каждый витраж сделан в своем колорите; один — в синем, другой — в фиолетовом, третий — в желто-золотом. И ничуть не разбивают плоскость стены, наоборот, дополняют ее». Всякий, кто бывал в храме Святого Вита, не может не поразиться его мозаикам, и опытный мозаичист Дейнека не был в этом смысле исключением. Когда луч солнечного света падает на выполненный из мозаики герб Чешской Республики с надписью Pravda Zvitezi (Правда победит), это не может не впечатлять любого посетителя древнего сооружения.

* * *

В 1962 году Дейнеку выдвигают на звание народного художника СССР. В декабре 19-й сессией Академии художеств он избирается вице-президентом академии. В 1963 году ему присвоено звание народного художника СССР «за выдающиеся заслуги в развитии советского изобразительного искусства». Вместо старого знакомого Дейнеки Бориса Иогансона президентом Академии художеств 4 декабря 1962 года становится Владимир Александрович Серов — с этим скользким человеком, заточенным только на карьеру, у Дейнеки отношения не складывались.

Ученик Исаака Бродского, реалист-фотографист Серов приобрел своеобразную известность картинами «Ходоки у Ленина» и «Ленин провозглашает Советскую власть», где при Сталине за спиной Ленина стоял молодой Иосиф Виссарионович, а после разоблачения «культа личности» он исчез, как по волшебству (впрочем, такие метаморфозы были вообще характерны для картин и даже фотографий советской эпохи). Мария Чегодаева называла Серова «одной из самых мрачных и подлых фигур сталинской эпохи»[231]. Но Серов пережил и Сталина, и Хрущева, благополучно дожив до брежневских времен. Он был признанным официальным советским художником, достигшим высшей славы и признания. По легенде, распространенной среди художников, в 1968 году Серов приехал утверждать мозаику на здании кинотеатра «Октябрь» на Калининском проспекте, исполненную молодыми монументалистами Васнецовым, Элькониным и Андроновым, и страшно разозлился от того, что увидел. Серов велел сколоть мозаику и, уезжая, заявил: «Такое сохранится только через мой труп!» Вскоре Серов скончался, а мозаика на кинотеатре осталась на своем месте, и сегодня красноармейцы и другие герои Октября хмуро выглядывают из-за рекламных плакатов в самом центре Нового Арбата.

Серов рвался в президенты Академии художеств: он был до мозга костей человеком советской карьеры и знал, как идти по головам других к намеченной цели, используя вкусы и настроения начальства. Таких людей можно встретить в мире искусства во все времена. Про Серова, используя аналогию с его великим однофамильцем Валентином Серовым, в художнической среде перефразировали советскую песню: «Когда страна стать прикажет Серовым, у нас Серовым становится любой!»

В своей статье в «Правде» в 1963 году Серов назвал ряд художников «ренегатами, которые предали принципы народного искусства, пресмыкаются перед современным разлагающимся буржуазным искусством». Он призывал академиков «помочь заблуждающимся и сохранить чистоту и крепость искусства социалистического реализма». Впервые Дейнека был — во всяком случае на словах — отнесен не к «заблуждающимся», а к тем, кто был облечен властью их наставлять, увещевать, иначе говоря, контролировать. Неизвестно, как он воспринял свое новое официальное положение, но после разносов, устроенных художникам Хрущевым и Ильичевым, он искренне старался подстроиться под новые требования руководства. Однако получалось это плохо: достаточно вспомнить картину «К звездам», где он пытается воплотить новые советские шаблоны про покорителей космоса.

Впрочем, и в конце жизни у Дейнеки случаются прорывы и открытия, которым раньше не придавали значения. Скажем, портрет ученого под названием «Трудное решение» (картина 1966 года) сегодня выглядит как великолепный по своей обобщенности портрет современника, в котором ощущаются мастерство и природное любопытство художника к окружающему. Может быть, это и иллюстрация к развернувшемуся тогда спору между «физиками» и «лириками», а может быть, к подковерному политическому решению, определяющему будущее страны. Дейнека изобразительно воплощает мысль, размышление, скрытое за темными очками изображенного им ученого, не забывая поставить на стол яркий букет с гладиолусами. В том году в Советском Союзе стремительно развивается наука, президент АН СССР Мстислав Всеволодович Келдыш борется с Трофимом Лысенко, а из опубликованного во всех советских газетах некролога миру становится, наконец, известно имя Сергея Павловича Королева, автора советской космической программы.

В том же году разрастается конфликт между Дейнекой и руководством Суриковского института, где он возглавляет мастерскую монументальной живописи. Кафедра станковой живописи не допускает дипломников Дейнеки к защите. Дейнека пишет письмо, где выражает недовольство положением дел, сложившимся в институте, и жалуется на то, что его мастерская не укомплектована преподавательским составом. По его мнению, кафедра живописи «заняла узкую позицию к монументально-декоративным видам искусства, объявляя этот вид искусства формалистическим. Создалась ситуация, при которой мне дальше работать в институте крайне затруднительно. Я прошу меня освободить от занимаемой должности»[232]. Вскоре Министерство культуры РСФСР признает, что разногласия между Дейнекой и кафедрой живописи института имени Сурикова носят «принципиальный, творческий характер». И просит рассмотреть на заседании президиума Академии художеств заявление Дейнеки с привлечением дипломных работ студентов. Президиум считает уход «тов. Дейнеки А. А. с преподавательской работы нецелесообразным». Однако в связи с создавшейся в институте обстановкой просит предоставить Дейнеке годичный отпуск без сохранения содержания. В ноябре правление Московской организации союза художников выдвигает Дейнеку на Ленинскую премию — высшую премию в СССР.

В это время критики очень снисходительны, благожелательны к Дейнеке — живому символу революции, пятидесятилетие которой собираются пышно отмечать в следующем году. Журнал «Творчество» публикует статью «Дыхание времени», где говорится, что за работами, выдвинутыми на соискание Ленинской премии, стоят все созданные художником произведения, его замыслы, его герои, его творческий путь. Во всех жанрах и техниках художник создает живой образ родной страны, а главное: обаяние произведений Дейнеки оказывает огромное влияние на молодых мастеров, что свидетельствует о существовании «школы Дейнеки», школы молодых монументалистов, идущих по его стопам.

Довольно подробное описание внешности и облика Дейнеки того времени сделал его коллега по ВХУТЕМАСу Александр Лабас, который наблюдал Сан Саныча рядом с Петром Сысоевым (секретарем парторганизации Академии художеств СССР) во время конференции МОССХа. Сысоев производил на Лабаса «двойственное впечатление». «Я вижу, что в нем есть настоящее, несмотря на то, что он из себя изображает: бравурный, самодовольный, с плоскими шуточками — играет под парнишку на футбольном поле. Подобное у Дейнеки тоже бывает», — пишет Лабас, отмечая «показную сторону в живописи Дейнеки». «Его улыбка иногда — как у французского борца перед выходом на арену, а в затылке что-то от немецкого солдата», — отмечает Лабас. По его словам, «эту скорлупу я вижу вначале, я ее узнаю, она похожа на работы Дейнеки последних лет, да и раньше это бывало. Есть сила, но нет музыкальности, нет пластической рельефности в форме, не говоря уже о глубокой живописи. Он совсем мало, особенно сейчас видит, наблюдает и это отражается в его живописи»[233].

«Тяжелые руки лежат на коленях, — пишет Лабас далее. — Они также мной двойственно воспринимаются. С одной стороны, может быть это руки художника, но мне что-то в них не нравится. Это руки человека, который хочет побольше себе взять, даже вырвать у другого… Чем-то он меня отталкивает, а я этого не хочу. Он очень одаренный художник, несмотря на противоположность мне. Больше того, он любит и может изображать то, что и я сам люблю и изображаю: людей, технику, культуру, город, завод, авиацию. Я также писал Октябрь, революцию, войну, портреты — все это может меня волновать, но совсем не так, как Дейнеку. Я совсем иначе всё это вижу и чувствую. Вот об этом я думаю, вцепившись в него глазами. <…>

Вдруг Дейнека встретился со мной взглядом… Он почувствовал, что я о нем думаю — он ведь зоркий и чувствительный. Он делается более неестественным, еще более показным, но вскоре сосредотачивает внимание на ораторе, почему-то вздыхает и мрачно смотрит вниз. Взгляд его становится темнее, как будто он что-то вспоминает и переживает. В следующий момент мне показалось, что лицо его выразило страдание. И вот в это мгновение я его увидел, почувствовал до самого дна, до глубины. Это настоящее в нем — здесь его природа, которая иногда побеждает в нем все наносное, пустое. Вот это я сейчас вижу и в линиях головы, носа, подбородка, уха — все это сложно, динамично, есть отражение скорости движения, это его ритм и только его. Этот ритм есть в лучших его картинах, он берет начало где-то внутри и иногда прорывается с исключительной силой, но, правда, редко. И причина в том, что слишком много наслоилось от общения его с ограниченными людьми, консерваторами до мозга костей, маленькими и ничтожными. Незаметно Дейнека сам приобрел их черты. Но что поделаешь, такой он уж есть. А могло бы быть все иначе, если бы его окружали люди творческие, которые заставляли тянуться вперед, как было в молодости в нашей группе… Несомненно, в ином окружении он развил бы в себе совсем другие стороны, которые сейчас, в общем-то, заглохли. И быть может, художник Александр Дейнека действительно стал бы крупнейшим художником нашего времени»[234]. На самом деле он им и стал.

На таких заседаниях, которые описывает Лабас, Дейнека часто делал комичные зарисовки своих коллег по цеху — стариков, которые его окружали. Эти шаржи наделены гротескными чертами, которые Дейнека подмечает у художников и искусствоведов, переживших сталинские времена и плавно вплывших в брежневский застой. Это уже не журнальная графика 1920-х годов, нацеленная на преодоление «родимых пятен прошлого», а острая и довольно пессимистичная сатира на погрязших в быту и карьеризме советских художников. Интересно рассматривать эти шаржи и узнавать на них, кто есть кто. Биограф Дейнеки Владимир Петрович Сысоев без труда узнал на одном из шаржей своего отца Петра Петровича.

Художник Павел Никонов вспоминал, что Дейнека был человеком крайне амбициозным: «Организатор ОСТ, руководитель МИПИДИ, картины на всех выставках. И вдруг в одночасье его отовсюду убирают. (Видимо, речь идет о 1947–1948 годах. — П. Ч.) Конечно, произошел надлом — и в творчестве тоже. Такое впечатление, что в более поздних вещах он пытался подстроиться к „ура-социалистическому реализму“. Безусловно, делал это гораздо лучше других, но это уже было не то. Он всех держал на расстоянии, был довольно одиноким человеком. Не выносил интриг. Лидер. На голову выше всех в профессиональном плане, всей той академии, которая тогда была, и знал об этом. А „подделываться“ под кого-то не мог… Был очень суровый мужик»[235]. Эти слова Никонова очень точно оценивают Дейнеку.

Екатерина Сергеевна Зернова вспоминала, что Дейнека очень любил покупать журналы. «Дейнека не гнался за модой, хотя внимательно следил за тем, что делается на земном шаре в области искусства. Его карманы всегда набиты журналами, он покупал их пачками — все, какие находились в киоске. Так было начиная с двадцатых годов. Память у Дейнеки была блестящая: увиденное запоминал надолго. Этим объяснялась и его манера работать с натурой. Иногда он делал рисунок, а иногда просто смотрел некоторое время на модель с разных точек зрения и говорил: „Спасибо, всё, вы можете уходить“»[236]. По словам мемуаристки, «держался Дейнека необыкновенно прямо, слегка компенсируя таким способом нехватку роста, ноги у него были коротковаты. Выражение лица быстро менялось, голос его легко переходил на крик. Автопортрет в халате совсем не похож: зато очень похож он в рисунках Кукрыниксов»[237].

15 ноября 1963 года пленум правления МОССХа обсуждает кандидатуры на соискание Ленинских премий и единогласно выдвигает Дейнеку на Ленинскую премию за мозаики «Хорошее утро», «Красногвардеец», «Доярка». 22 апреля 1964 года, еще при Хрущеве, Дейнеке была вручена Ленинская премия. На черно-белой фотографии в Кремлевском зале, сделанной после церемонии вручения премии, довольный Дейнека стоит рядом с артистом Николаем Черкасовым, балериной Майей Плисецкой, журналистом Василием Песковым, очерки которого о природе очень нравились Хрущеву. (В том же году Ленинская премия была присвоена и Мстиславу Ростроповичу, но после отъезда того на Запад вместе с супругой Галиной Вишневской фото Ростроповича всегда отрезали на групповом снимке лауреатов.) Присуждение премии стало высшей наградой художнику, которого главным образом из-за интриг и недоброжелательства коллег постоянно обходили государственные премии. Ни одну Сталинскую премию Дейнека так и не получил, а при первом выдвижении на Ленинскую его провалили.

В этот раз его путь к награде снова оказался непростым. Среди тех, чья кандидатура была выдвинута в этот год на соискание Ленинской премии, была и кандидатура Александра Исаевича Солженицына за повесть «Один день Ивана Денисовича». Эта скромная по размерам повесть (сам автор называл ее рассказом), напечатанная в 11-м номере журнала «Новый мир» за 1962 год, произвела в обществе такой переполох, какого, может быть, не вызывало никакое другое литературное сочинение. При обсуждении повести в Комитете по Ленинским премиям в области литературы и искусства произошли горячие споры. Как докладывал идеологический отдел ЦК КПСС, «в дискуссиях на секционных и пленарных заседаниях с большой активностью навязывались односторонние суждения об этой повести, делались попытки противопоставить повесть всей советской литературе как действительное выражение главной линии ее развития в настоящий период. Такую точку зрения особенно активно проводил Александр Трифонович Твардовский»[238].

При баллотировке голоса разделились, и комитету пришлось провести переголосование трех кандидатур — В. Пескова, А. Гончара, А. Дейнеки. Всё же премия Дейнеке была присуждена. В 1964 году произошло его полное и окончательное признание как лидера советского искусства. В Ленинграде в серии «Народная библиотечка по искусству» вышла брошюра под простым названием «А. А. Дейнека», которую написала искусствовед Мария Николаевна Яблонская, — первая книга о художнике с далекого уже 1937 года.

Выпускник ВГИКа Владимир Степанов вспоминал, как в 1964 году ему, студенту второго курса, поручили встретиться с Дейнекой, сделать его фотопортрет и получить короткое рукописное наставление молодым фотографам. Портрет и наставление требовались для большой фотовыставки, которую летом устраивали в Москве.

«Подымаюсь и думаю: как пройдет встреча, не будет торопить со съемкой, что писать в наставлении. Немного робея, нажимая кнопку звонка. Дверь открыл хозяин. Прохожу в студию. Просторная, с высоким потолком и большими окнами комната. У стены стеллаж с книгами и альбомами по изобразительному искусству, мольберт, громадные холсты с рисунками углем, несколько скульптур. Александр Александрович спросил: что будем делать сначала: писать „наставление“ или фотографироваться. Решили начать с наставления. А потом для меня состоялся, можно сказать, экзамен на профпригодность, т. е. съемка портрета. Тут нельзя было оплошать: я фотографировал знаменитого художника, действительного члена Академии художеств, автора всем известных картин, в том числе мозаик на потолке станции метро „Маяковская“, под которыми я прошел полчаса назад. К моему удивлению, Александр Александрович, человек, безусловно занятой, охотно и много позировал, при этом рассказывал разные истории о своих поездках по Италии, Америке и т. п. Ни единого совета о том, как нужно снимать, я, совершенно „зеленый“ фотограф, от академика не услышал. Всё время, пока снимались портреты, Александр Александрович не расставался с папиросой. Я не осмелился спросить, но он сам объяснил свою привычку:

— Понимаете, сигарету закурил, отвлекся к работе, она вся и догори. Приходится снова закуривать. А „Беломор“ сто раз погаснет, есть время и подумать, и поработать.

Я заинтересовался альбомами по изобразительному искусству. У нас в то время купить ничего подобного было невозможно. Он рассказал, откуда он их привез, а заодно и припомнил случай, который произошел с ним в одном из музеев Италии.

— Иду по галерее, рассматриваю живопись, скульптуры. Сами понимаете, там есть что посмотреть. Останавливаюсь перед мраморным торсом работы Микеланджело. И так мне захотелось прикоснуться к этому мрамору. Но никак нельзя, за посетителями в каждом зале присматривают строгие дежурные. В общем, и потрогать нельзя, и уйти не могу. Тут мне повезло: дежурная старушка буквально на минуту вышла в соседний зал, а я быстро и незаметно для окружающих ладонью провел по мраморной спине. Вы знаете, было полное ощущение, что это не холодный камень, а спина живого человека. Такой мастер!

Через несколько дней я привез Александру Александровичу фотопортреты. Моей работой он остался доволен. Я в этом вполне уверен, потому что, во-первых, и это главное: получил приглашение приехать в Подрезково, где у него были летний дом и мастерская, — сделать несколько снимков там. А во-вторых, совершенно неожиданно он решил заплатить мне за фотографии. Я сопротивлялся, как мог, а он:

— Вы человек молодой, студент, вам деньги нужны, я знаю точно.

Примерно через неделю состоялась моя поездка в Подрезково. Перед фотографированием хозяин показал дом. Не дом — домик, небольшой светлый летний домик. Прохожу по комнатам — симпатичное жилье. На веранде замираю: на стене пейзаж Ван Гога.

— Неужели подлинник?

— Нет, конечно. Хорошая репродукция. Купил, когда был в Европе. Вот, умеют сделать так, что не отличишь.

Спускаемся с крыльца в яблоневый сад. За садом, в дальнем конце участка — мастерская, деревянное строение, поднятое над землей на сваях. Дейнека жалуется:

— От сырости и мышей сваи спасли, а от жуликов нет. Зимой дом и мастерскую я закрываю, живу и работаю в Москве. Но в эту зиму замок сломали, в мастерскую залезли и набезобразничали. Местные, наверное. Взять там было нечего, но в шкафчике осталась непочатая бутылка водки и полбутылки коньяку. Так вы знаете, водку выпили, а коньяк не тронули, побоялись. Думали, отравлен. Кто же у нас оставляет бутылку недопитую? Но, хуже всего — порезали картину. Там изображена обнаженная девушка. Чем им девушка не понравилась?

Пока продолжалось фотографирование, под ногами крутилась маленькая, приветливая собачка по кличке Тюбик. Тюбик то бегал вокруг, то прыгал на столик и все время заглядывал хозяину в глаза — выпрашивал очередной сухарик.

А потом Александр Александрович вынес из комнаты вещь совершенно замечательную — 16-ти мм, трехобъективную с пружинным заводом, швейцарского производства кинокамеру „Болекс“.

— Вы ведь на операторском учитесь, покажите, как обращаться с этой штуковиной. А то купил, а как снимать никто толком объяснить не может.

Честно говоря, я эту камеру видел только на картинках. Знал, что аппарат исключительно надежный и что берут такие камеры в дальние экспедиции по диким местам. А пружинный завод, чтобы не зависеть от подзарядки аккумулятора. В общем камеру мы зарядили. Я показал, что где и чего нажимать. Александр Александрович что-то снимал, и позже я забирал у него пленку для проявки»[239].

Вручение Ленинской премии должно было состояться в Кремле. Обычно на подобных мероприятиях работают теле- и кинооператоры, фотографы. Видимо, Александр Александрович не рассчитывал получить фотографии от официальных фотокоров, поэтому пригласил Степанова в качестве личного фотографа.

«Торжественное мероприятие: получение медалей, короткие речи, общее фотографирование, автографы. Я снял две или три пленки и собрался уходить, о чем и сообщил Дейнеке. А он говорит:

— Сегодня вечером в ресторане „Метрополь“ будем отмечать награждение. Я пригласил много народу. Вы тоже приходите.

Вечером являюсь в „Метрополь“. У входа в банкетный зал гостей встречает сам лауреат. Дейнека замечает меня и с удивлением спрашивает:

— А где же фотоаппарат?

Конфуз ужасный! Ведь понятно, что пригласил он меня не посидеть за одним столом с народными и заслуженными. Лечу домой — я тогда жил на проспекте Мира, хватаю камеру и мгновенно возвращаюсь в „Метрополь“. Слава богу, опоздал, но не очень»[240].

* * *

В 1965 году Дейнека совершил долгожданную поездку в Париж. Он вспоминал свое пребывание в столице Франции в 1935 году и отмечал, что теперь это совсем другой город. «В нем заиграли новые локальные краски реклам, одежд, машин. В этой новой гамме Парижа отражена большая роль художников: Пикассо, Леже, Люрса и других много работавших над декором архитектуры, влиявших на силуэт и тональность одежды людей»[241]. Как и в 1935 году, через 30 лет Дейнека делает множество зарисовок и обращает внимание на книготорговцев на набережной Сены, на парижские улочки, на посетителей Лувра у «Козы» Пикассо, на женщин и мужчин, танцующих рок-н-ролл. Да, он немного напоминает «Эстрадный танец», который Дейнека рисовал в Америке в 1935 году, но теперь натренированный взгляд художника констатирует «упадок и разложение буржуазного общества».

Париж изменился и открывается Дейнеке новыми гранями. И снова танец, и снова движение, и снова цвет. На одной из парижских картин того времени обращает на себя внимание запечатленный возле Триумфальной арки портрет Гагарина, украшающий один из газетных киосков: Гагарин в большом скафандре с надписью «СССР». Дейнека бродит по набережным Сены и вдыхает запах парижских кафе. Забыты покаяния на заседании МОССХа в марте 1949 года, когда Александр Александрович вынужден был клеймить «окопавшихся в Париже художников-подмастерьев».

Во время встречи с великим французским художником, монументалистом и декоратором Жаном Люрса, он сказал Дейнеке следующее:

— Огромные нагие пространства современной архитектуры нуждаются в очеловечивании… Мне нужно ощущение живой плоти, живой жизни в том пространстве, которое служит мне жильем. Мне нужны зелень, звезды, человек…

Люрса умер в 1966 году, но оставил людям радость своих созданий. Гобелены Люрса, декоративные решения Леже, некоторые монументальные работы Пикассо служат одной большой задаче — очеловечиванию архитектурных конструкций, созданию декора, делающего современный интерьер или городской пейзаж нарядным, радостным. В этом смысле очень интересен музей Леже под Каннами, созданный стараниями его друзей. Жаль только, что ему самому уже не довелось побывать в нем. Но это старая грустная история из жизни художников…

Одной из загадок поездки Дейнеки в Париж остается его возможная встреча с Юрием Анненковым, который в это время поддерживал контакты с некоторыми старыми знакомыми из Советского Союза, посещавшими Париж. Клеймо невозвращенца уже не столь тяжело, как в сталинские годы, и 19 июня 1965 года Анненков встречается с Анной Ахматовой, чей портрет он сделал много лет назад. Отношение к эмигранту становится все более либеральным. В апреле 1966 года газета «Неделя» публикует его воспоминания о встречах с Лениным. В ноябре министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева обращается с запиской в ЦК КПСС с просьбой разрешить купить у Анненкова ряд картин для хранения в Советском Союзе, о чем «совпосольство» просил сам художник. Фурцева ссылается на мнение посетивших его в Париже директора ГМИИ имени Пушкина Ирины Антоновой, главного режиссера Ленинградского театра комедии Акимова, доктора искусствоведения Зильберштейна и др. Не был ли этим «и др.» Александр Александрович Дейнека, который тоже мог замолвить словечко за Анненкова перед госпожой министершей, любившей бывать в Париже и дружившей с Надей Леже — супругой выдающегося французского художника-коммуниста?

9 февраля 1968 года у Анненкова были приобретены за три тысячи инвалютных рублей и перевезены в посольство СССР в Париже 21 портрет (17 оригиналов и четыре поздние авторские копии), а также 27 листов эскизов декораций и костюмов. Все эти работы вошли в собрания Русского музея, Третьяковской галереи и Театрального музея имени Бахрушина. Однако в том же и в 1969 году Анненков делает иллюстрации для обложек книг «Раковый корпус» и «В круге первом» Александра Солженицына, который в Советском Союзе запрещен, и о его существовании власти в Москве забывают вплоть до перестройки.

В конце 1960-х годов советско-французские отношения на подъеме. 21 июня 1966 года в Москву прибывает президент Франции Шарль де Голль, который славит дружбу между Россией и Францией в своем выступлении перед москвичами с балкона Моссовета. Воцаряется особая атмосфера взаимной симпатии, как это бывало время от времени в отношениях между Парижем и Москвой. Расширяются советско-французские культурные контакты, и Дейнека снова используется как экспортный товар с советской витрины.

В номере иллюстрированного журнала «Огонек» от 27 июля 1966 года, где опубликован фоторепортаж о визите де Голля в Советский Союз, размещается цветная вкладка к обширной статье под лаконичным названием «Дейнека». Статья Игоря Долгополова насыщена воспоминаниями Дейнеки о поездках в Париж, о встречах с французскими художниками. Наряду с известными работами «Юный конструктор» или «Портрет инженера» во вкладке размещены несколько парижских произведений, из которых особенно примечательна гуашь «Хемингуэй в Париже». Писатель запечатлен на первом плане делающим записи за столиком парижского кафе («Deux Magots»), а вокруг него француженки и французы, занятые разговорами и позированием почтеннейшей публике, пленяют окружающих своей французистостью, своими одеждами и формами. «Праздник, который всегда с тобой» больше не является в СССР запретной темой. Его переводят и издают, хотя и с купюрами. Мода на «папу Хэма» воцаряется по всей стране, фотографии бородача в свитере висят в домах у советских романтиков.

Советский Союз — по-прежнему закрытая страна, и чтобы ее покинуть, каждый гражданин должен получить выездную визу, как это было в 1930-е годы, хотя позади война, а Сталина больше нет в Кремле. И нравы смягчаются: слово «импрессионист» перестает быть ругательным. Дейнеку выпускают, потому что никаких сомнений в его лояльности быть не может. И всё же в его французских зарисовках уже нет того свежего взгляда, который позволил ему нарисовать «Парижанку» в красной шляпке в 1935 году. В Париж выпускают далеко не всех, как это случилось после перестройки и к чему мы уже привыкли, а самых верных и проверенных.

Именно Дейнека — не просто художник и человек, но также официальное лицо, вице-президент Академии художеств — представляет собой выставочную фигуру для заграницы. Во время визита в СССР в 1964 году американского художника Рокуэлла Кента, любимого у нас не столько за его художественные способности (хотя способности у него были и в самом деле весьма велики), сколько за то, что он был членом компартии США, Дейнека встречает американца в аэропорту Шереметьево. Рокуэлл Кент представлял в своем творчестве своеобразное соединение Фаворского и Нисского в одном лице…

В октябре 1964 года Александр Александрович побывал в ГДР, в Берлине. Он был избран членом-корреспондентом Немецкой академии искусств. 9 января 1965 года вместе с Еленой Павловной они побывали на приеме в посольстве ГДР, которое тогда располагалось на улице Станиславского, 10, на коктейле по случаю выставки Немецкой академии в СССР. По обыкновению столы были обильно заставлены немецким пивом и бутербродами.

В январе 1965 года в почтовой открытке, отправленной в Курск родным, он писал: «Я этот месяц мотаюсь Ленинград — Москва — Сочи — летаю туда и обратно. В Ленинграде делают мои мозаики для Сочи. Я немного погрипповал — какая скверная болезнь. Через тройку дней опять в Ленинград. В Москве буду к 10 февраля…» 8 марта в посланной в Курск открытке Дейнека сообщал, что уехал «на три недели… в Италию, где был почти 30 лет тому назад». Во время поездки он, помимо прочего, посетил остров Капрера близ Сардинии, где находится дом Джузеппе Гарибальди.

Из Рима Дейнека отправляет Елене Павловне открытку:

«Большой привет хорошая Лена!

Рим меня встретил полной весной и шумом. Итальянцы переживают медовый месяц с автомобилем — пешеходы жмутся к древним стенам, а машины мчатся черт знает куда по каким-то маленьким делам. Народец веселый, шумный и то хорошо. Классику римскую мы знаем лучше римлян, но новая архитектура прекрасная. Всё, о чем мы спорим, они применяют на деле. Много, много для меня нового. Масса книг по искусству. Жму твою добрую руку. А. Дейнека».

Изображенный на открытке профиль одного из портретов Сикстинской капеллы — пример еще одного лика, предпочтение которому отдает Дейнека.

Глава семнадцатая

Последний бой

В одном из первых номеров 1966 года журнал «Огонек» публикует статью-интервью Дейнеки «Слово о Кончаловском», где Александр Александрович называет Петра Петровича одним из самых мощных русских живописцев-цветовиков, обладавшим, что называется, абсолютным чувством цвета. «Это как абсолютный слух музыканта, как композиторское дарование», — пишет Дейнека.

«Петр Петрович, — продолжает он, — прекрасно знал, любил и понимал искусство Европы, где он бывал не раз. В европейских музеях и мастерских художников он смотрел, восторгался, спорил, рисовал, постигал, отрицал, дружил. И, однако, остался неколебимо, до глубины сердца русским, советским мастером. Правда, участник Первой мировой войны Кончаловский недолюбливал как прусскую военщину, так и рациональное искусство немцев XIX века, отдавая должное лишь высочайшим достижениям этого народа, таким, например, как Дюрер или Бетховен. Его, эпикурейца, человека широкой души, естественно, интересовал и манил в первую очередь Париж. Именно там находил Петр Петрович родственные души в искусстве, что, однако, ни на йоту не поколебало в нем русской основы, не увело от родных традиций, в которых он вырос и творил. Помню, как Петр Петрович удовлетворенно и даже гордо объявил: „Валлотон очень тонко подметил национальный, ‘славянский’ характер моей живописи, которая слыла тогда в Москве ‘французской’… Я, конечно, мог быть ‘французом’ только с московской точки зрения. Я понятен для настоящих французов… Но всё же всегда останусь для них славянином и даже ‘варваром’…“.»

Статья Дейнеки о Кончаловском — несомненно, не только дань уважения великому живописцу, но и веское слово в полемике с несгибаемыми консерваторами социалистического реализма. Даже по изменившейся стилистике цветных вкладок в «Огоньке» можно почувствовать, что времена стали более вегетарианскими: французское искусство более не под запретом, и некоторые знаменитые сталинские живописцы будто бы прозрели и увидели цвет. В искусствоведение вновь разрешают вернуться художественным критикам, которых при Сталине громили как «космополитов» и защитников формализма. В журнале «Творчество» свою большую статью «Сюжетно-тематическая картина 30-х годов» публикует Осип Бескин, который при Сталине был заклеймен как формалист и исключен из ВКП(б).

Именно в это время впервые громко заявил о себе мой отец, опубликовавший книгу графических произведений «Москва в гравюрах и рисунках Германа Черёмушкина». Именно из этой книги, выпущенной в издательстве «Советский художник», видно, что в мир искусства явился новый последователь и эпигон Дейнеки и Фаворского. Шестидесятник, который пришел в искусство и воспрял именно в годы «оттепели». Отец иногда вспоминал, как в то время, вскоре после того как книга вышла из печати, он шел по улице Горького, а навстречу ему двигался знаменитый актер МХАТа Борис Ливанов. Неожиданно Ливанов распахнул объятия и воскликнул своим неподражаемым голосом: «Герман! Ты ли это?» — «Да, это я, — с легким замешательством произнес молодой художник. — А откуда вы меня знаете?» — «Ну как же! Ты же сделал замечательную книгу про Москву!» — заявил Ливанов. В то время книг издавалось мало, и Борис Ливанов, будучи сам одаренным художником и талантливым автором шаржей, внимательно следил за появлением новых книг по искусству. В книге была опубликована фотография Германа Черёмушкина, а Борис Ливанов обладал зрительной памятью великолепного сыщика, хотя Шерлока Холмса сыграл его сын Василий Ливанов. Сан Саныч Дейнека тоже получил книгу «Москва в гравюрах и рисунках Германа Черёмушкина» и весьма похвально о ней отозвался.

В 1966 году разворачивается новый фронт борьбы Владимира Серова с молодыми художниками, в защиту которых выступает Дейнека. 17 февраля в газете «Комсомольская правда» выходит статья «Слушай время, художник!», явно направленная против руководящей роли Серова в советском изобразительном искусстве. В пространной статье, опубликованной в трех подвалах главной молодежной газеты страны, о Серове упоминается мимоходом, но все понимают: текст появился не случайно, такое в советской печати может выйти только с санкции свыше и отражает борьбу за власть в Академии художеств СССР. Прямой выпад против Серова на третьей полосе — по сути дела, главное, для чего написана статья в центральной газете. В редакционной статье, под которой нет подписи, явно высказывается сочувствие молодым художникам, а маститый Серов подвергается критике.

«Как довольно часто складывается у нас судьба молодого художника? Он уже закончил художественный вуз, в союз еще не принят. Эта очень большая группа людей оказывается предоставленной самой себе и просто не может работать по специальности, так как мастерской нет, нужны деньги на холсты, краски и т. д. Люди ищут случайных заработков для того, чтобы иметь возможность в лучшем случае какую-то часть своего времени отдавать непосредственно творческой работе. При этом перспективы у молодых художников — самые неопределенные», — пишет автор статьи в «Комсомолке» и дальше напрямую наносит удар по президенту Академии художеств СССР.

«Зачастую слишком многое решает мнение небольшой группы людей, стоящих у руководства художественных союзов. Особенно наглядно это проявляется в работе самого крупного творческого объединения — Союза художников РСФСР, где всё зависит от директивного мнения первого секретаря Союза художников РСФСР, президента Академии художеств СССР В. А. Серова и его секретариата. В результате многим и многим оказывается почти невозможным пробиться сквозь чрезмерно усложненную, многоступенчатую систему выставкомов», — справедливо отмечается в редакционной статье.

Проявляя заботу о молодых художниках, автор или авторы текста выражают обеспокоенность отсутствием молодежных выставок и тем, что это приводит к появлению непрофессиональных произведений, сделанных с потугой на «моду» и «модернизм». «Вокруг непризнанных гениев начинается ажиотаж, вводящий в заблуждение и неискушенного, случайного зрителя и самих художников, теряющих верные критерии, — говорится в статье. — 1966 год — большой и серьезный год в жизни художников. В ближайшее время должны пройти перевыборы президиума Академии художеств СССР. Весной намечены II съезд художников России и перевыборы правления Союза художников РСФСР. В 1966 году во всех республиках Союза намечено множество самых разнообразных выставок. В преддверии этих важных событий нужно еще раз подумать о том, чтобы не было предвзятости в оценках, голого администрирования, снижения художественных критериев, чтобы все экспонируемые картины были подлинными произведениями искусства (в искусстве нет и не может быть равнения на середняка)». Для каждого, кто знает, как читать советскую прессу и понимать ее эзопов язык, совершенно ясно, что текст статьи отражает борьбу за власть в Академии художеств и предстоящую схватку настоящих художников с дельцами и политиканами от искусства.

Реакция на статью «Слушай время, художник!» не заставляет себя ждать. 10 марта в Президиум ЦК КПСС поступает письмо от художника Василия Андреевича Нечаева, который усматривает в статье глубокий расчет провалить В. А. Серова на выборах в президенты Академии художеств и на съезде Союза. Художник возмущен редакционной статьей в «Комсомолке» и усматривает в ней методы, присущие избирательным кампаниям на «диком Западе»: «Мы возмущаемся и удивляемся нравам Запада. Такие приемы имели место на президентских выборах Джонсона и Голдуотера, не хватало газете еще привести какие-нибудь „занятные“ примеры из личной жизни Серова». Автор бросается на защиту Серова, отмечая, что тот «очень много сделал в нашем изобразительном искусстве».

Василий Нечаев считает, что в статье видна личная неприязнь автора к Серову, где для него не существуют общие интересы, и «он наносит бомбовый удар по своим позициям, у него нет линии фронта». «Как могло случиться, что у наших пушек стоят чужие люди и открывают огонь по своим единомышленникам? — вопрошает Нечаев. — Все дело в „гибкой политике“, желании показать себя защитником „молодого передового“, нажить себе капитал нечестными приемами». Справедливости ради следует сказать, что статья «Слушай время, художник!» действительно насыщена идеологическими клише того времени и удар по Серову явно выделяется из общей вполне правоверной стилистики статьи, главный пафос и вывод которой направлен на подготовку к XXII съезду КПСС. Однако советское общество и взгляды представителей его художественной элиты были далеко не однородными и единообразными.

В 1966 году в среде художников произошла мощная драка различных группировок, которая вылилась в письмо Леониду Ильичу Брежневу «об отрицательных тенденциях в советском изобразительном искусстве и в среде московских художников». Они жалуются генсеку именно на рост модернистских тенденций среди советских художников. Письмо было подписано Львом Ефимовичем Кербелем, Александром Павловичем Кибальниковым (до 1966 года председателем правления МОССХ РСФСР), Николаем Николаевичем Жуковым (автором обширной ленинианы), Василием Прокофьевичем Ефановым («Незабываемая встреча»), Федором Павловичем Решетниковым («Опять двойка»), Федором Саввичем Шурпиным (автором знаменитого портрета Сталина под названием «Утро нашей Родины») — самыми верными представителями сталинского соцреализма, но также многими другими, в том числе и молодым художником Леонидом Петровичем Тихомировым и его супругой Ольгой. Подписи Дейнеки под письмом не было.

«Нас не может серьезно не беспокоить также и то, что модернистские тенденции в нашем искусстве, усиленно культивируемые из-за рубежа, не находят должной, принципиальной оценки со стороны Министерства культуры СССР (выпад в сторону Екатерины Фурцевой. — П. Ч.), призванного заниматься изобразительным искусством, и нашей печати, занимающей зачастую неправильную, вредную позицию. Сложилась ненормальная обстановка, при которой участие некоторых наших художников на зарубежных выставках формалистическими, абстракционистскими работами подается как мировое достижение, а деятельность художников, борющихся за партийные принципы в искусстве, выставляется как консерватизм, отсталость, зажим так называемого новаторства».

Художники-сталинисты всё еще надеются, что пугалом формализма можно запугать советских вождей. Они требуют создания специальной партийной комиссии ЦК КПСС «по глубокой и всесторонней проверке состояния изобразительного искусства, деятельности творческого союза художников, практической деятельности отдельных лиц и госучреждений, на деле призванных заниматься развитием изобразительного искусства». С позиций сегодняшнего дня трудно понять, почему одна группировка художников пишет донос на другую, придерживающуюся несколько иных взглядов. Если принять во внимание, что система поддержки советского изобразительного искусства была, прежде всего, системой финансирования на основе идеологической лояльности, многие вещи встанут на свои места и станут очевидными. В этой драке, совсем не напоминавшей боксерское состязание, Дейнека получал один удар за другим.

В конечном счете борьбу за власть в Академии художеств Дейнека проиграл. В 1966 году его снимают с поста вице-президента академии, что очень плохо сказывается на его психическом состоянии. Впрочем, своего главного оппонента Владимира Александровича Серова Дейнека пережил почти на полтора года — тот скончался 19 января 1968-го.

В том же 1966 году, словно в утешение, в журнале «Крокодил» появляется дружеский шарж Кукрыниксов на Дейнеку с эпиграммой:

Блеск мозаик, плакаты, наброски,

Авиация, спорт на воде,

Под землей, в небесах и на МОССХе,

Мы Дейнеку узнаем везде.

1967 год — год пятидесятилетия Октябрьской революции. В своей статье в журнале «Декоративное искусство» Борис Тальберг перечисляет лучших современных советских монументалистов и упоминает представителей старшего поколения Дейнеку и Корина, которые продолжают успешно трудиться как монументалисты.

Глава восемнадцатая

Прощание, или Суровый мужик на склоне жизни

Весной 1969 года в Будапеште открылась персональная выставка Александра Александровича Дейнеки. 5 марта Дейнека командирован Министерством культуры СССР в Венгрию на десять дней. 12 апреля умер его брат Петр. 20 мая художник Таир Салахов писал в газете «Советская культура» по случаю семидесятилетия художника: «В творчестве Александра Дейнеки зримо и отчетливо вырисовывается масштаб нашей эпохи… Наш Дейнека — говорят о нем художники. Многие считают Дейнеку своим учителем. В мастерской Ренато Гуттузо я увидел репродукцию дейнековской „Обороны Петрограда“. Итальянский мастер сказал, что считает Дейнеку одним из крупнейших художников в современном мировом искусстве».

21 мая отмечалось семидесятилетие Дейнеки, в связи с чем газета «Правда» опубликовала статью Ю. Д. Колпинского, которого когда-то критиковали как критика-космополита, под названием «Глазами художника. А. А. Дейнеке 70 лет»: «За последнее десятилетие Дейнека создал много прекрасных работ, отмеченных всё тем же безошибочным чувством эпохи…» Газета «Комсомольская правда» поместила статью художника Аркадия Пластова: «Таков творческий облик этого художника: публицист, лирик, романтик. Восприятие советской действительности у него бодрое. Он жаден до впечатлений и эмоционален в передаче этих впечатлений на своих полотнах. Тема Родины стала действительно главной темой его творчества».

На июнь была намечена большая юбилейная выставка его работ, ожидалось присуждение очередной правительственной награды. Казалось бы, Дейнека достиг высшей степени признания и должен быть очень доволен собой, но это было не так. 4 июня у него случился очередной тяжелый приступ цирроза печени. «Врач „скорой“ сделал ему укол, и в день открытия выставки он лежал в полузабытьи…»

Последние десять лет жизни Дейнеки с проблемами и болезнями выпали на долю Елены Павловны Волковой. В первые годы их совместной жизни Александр Александрович был на редкость здоровым, могучим, подтянутым человеком, который любил красиво одеваться, у него были свой парикмахер и портной, шивший ему элегантные и добротные вещи. По воспоминаниям водителя Владимира Галайко, одевался Дейнека модно. Часто он дарил жене большие корзины с цветами и лаконичными записками из двух-трех слов: «Поздравляю с наступающим!», «Дорогому приятелю», а то и просто «Привет!». Елена Павловна была женщиной подчеркнуто скромной и долго скрывала свои отношения с Дейнекой, который был старше ее на 22 года. «Я боялась, что люди могут неверно истолковать их», — говорила она. Жил Дейнека в основном в мастерской, где всё сверкало чистотой и порядком. По воспоминаниям Елены Павловны, он «любил простые белые полы, которые ему тщательно мыла какая-то милая женщина. Любил цветы и всегда ставил на столах роскошные натюрморты из цветов и фруктов»[242]. Особенно любил Александр Александрович яблоки и клубнику и мог часами смотреть на это «благоухание красок». По воспоминаниям жены, художник любил бывать на Центральном рынке, где покупал любимый им творог и те же самые фрукты и цветы.

До переезда в Переделкино у Дейнеки была дача в Подрезкове, а еще раньше в Песках. Как вспоминала Елена Павловна, «фруктов и цветов там хватало в избытке: розы, флоксы, анютины глазки небывалых размеров»[243]. В конце сада стояла мастерская, которую построил местный столяр по проекту самого Дейнеки. «Всё складывалось хорошо в этом „парадизе“ (как называл дом сам Дейнека), но жить там становилось всё более неспокойно, — отмечала она. — Кругом располагались рабочие поселки, и оттуда на дачи совершались налеты хулиганов, они не только тащили, но и громили всё подряд»[244]. Но самое варварское, по ее словам, было то, что они полосовали бритвами картины. После очередного погрома изрезанными оказались «Купальщицы», огромный холст с натурщицей и многое другое. Дейнека был в ужасе от происшедшего и понял, что дальнейшая жизнь на этой даче будет невозможной. В 1965 году дачу продали, и вскоре художник приобрел у писателя Федора Гладкова дом с большим участком в Переделкине, куда перевезли мастерскую.

Как вспоминала Елена Павловна, «кроме неприятностей в академии, стала проявляться тяжелая болезнь, периодически осложняющаяся пристрастием к „зеленому змию“. Силы постепенно уходили. Дейнеку поспешили снять с поста вице-президента, дабы не последовало возможное повышение в академии, о котором шли упорные слухи»[245]. В архиве Государственной Третьяковской галереи хранится выписка из протокола заседания президиума Академии художеств о распределении обязанностей между членами президиума. Основные полномочия получают президент Н. В. Томский и вице-президент В. С. Кеменов, который отвечает за научно-исследовательский институт теории и истории изобразительных искусств, творческие дискуссии и зарубежные культурные связи и подготовку мероприятий по связи с зарубежными организациями. Дейнека остается членом президиума, ответственным за отделение декоративно-прикладного искусства, совет по декоративно-прикладному искусству и художественной промышленности и вопросы синтеза искусств в современном градостроительстве. В его сферу также входит мозаичная мастерская Академии художеств.

Под конец жизни Дейнека чувствовал себя каким-то потерянным. Коллеги по цеху зачастую не проявляли к нему доброжелательности. Несмотря на растущие внешние проявления признания, художник понимал, что до конца, до самой верхней точки, соответствующей его таланту, он не дошел, и считал себя недооцененным. Тщеславный, амбициозный, жаждущий признания, Дейнека чувствовал груз своего возраста, но все еще ждал большего от окружающего мира и не мог смириться с восторжествовавшей советской бюрократией.

В рассекреченной записке Комитета по печати при Совете министров СССР о некоторых вопросах литературы и искусства от 15 января 1966 года говорится об отклонениях от партийной линии в области искусства. В качестве примера приводятся высказывания Дейнеки, сделанные во время одной из дискуссий в стенах Академии художеств СССР. «Недавно во время одной из дискуссий академик Дейнека заявил, что с тех пор, как появилось цветное фото, труды передвижников якобы утратили свою ценность и не имеют будто бы никакого значения», — доносят чиновники, выражая обеспокоенность фактами пренебрежения к культурному наследию, великим духовным ценностям нашего народа[246]. Строптивец Дейнека снова попадает в поле зрения партийных блюстителей норм, которые оживляются после свержения Хрущева и с воцарением триумвирата Брежнева, Косыгина и Подгорного. Но Дейнеку интересуют прежде всего дела художественные.

В 1966 году он привез в Курск обширную выставку и выступал на открытии при большом сборе почитателей и земляков. На фотографиях того времени видно, как приятно Дейнеке общаться с жителями родного города, как с удовольствием он принимает поздравления и дает пояснения посетителям. Посверкивая золотым зубом по моде того времени, Дейнека улыбается и демонстрирует свой талант увлеченного рассказчика. Но на душе у него не так радостно. Болезнь из-за пристрастия к «зеленому змию» не оставляла его, неуклонно подтачивала его организм.

8 декабря газета «Курская правда» опубликовала статью «Встреча с А. А. Дейнекой». «За полтора месяца тысячи курян и гостей города посетили выставку произведений народного художника СССР, лауреата Ленинской премии, действительного члена Академии художеств А. А. Дейнеки. Позавчера здесь состоялось обсуждение экспозиции с участием автора. Представители творческой интеллигенции Курска с искренней заинтересованностью говорили о работах большого художника, его искусстве — всегда остро современном, всегда удивительно молодом. А. А. Дейнека тепло поблагодарил собравшихся. Ему был вручен адрес областного управления культуры, областного отделения Союза художников и обкома профсоюза работников культуры. Выставка продлится до конца декабря»[247].

В последний год жизни Александр Александрович с восторгом любовался красотой движений молодых спортсменов во время телевизионных трансляций соревнований, но не мог сдержать слез — собственная физическая немощь угнетала его. Дейнека видел смысл человеческого существования в постоянном движении, а оно давалось ему все труднее. Но он и сам продолжал оставаться выставочным экспонатом, который показывали иностранцам. В 1967 году мастерские Дейнеки и Павла Корина посетил мексиканский монументалист-коммунист Давид Альфаро Сикейрос.

Игорь Долгополов описывает мастерскую художника так:

«Мастерская Дейнеки. Целый мир, в котором не так просто разобраться. Венера Милосская и Бельведерский торс (слепки в натуру) соседствуют с бесценными русскими иконами XIV и XV веков. Оригинал „Балерины“ Дега и рядом шедевр самого хозяина — „На балконе“, обошедший весь мир. Стены увешаны уникальными репродукциями Паоло Уччелло, Ван Гога, Пикассо. Деревянные скульптуры „Боксера“ и „Женщины“, вырубленные Дейнекой почти в натуральную величину, и маленькие керамические фигурки, сделанные им же, огромные начатые холсты с намеченным углем рисунком и готовые пейзажи, натюрморты, интерьеры. Большой диван завален журналами, пришедшими со всех концов света, и, конечно, прежде всего, книги, книги, книги. Надо сказать, что у Дейнеки — одно из лучших в Москве собраний книг по искусству. И несмотря на весь этот кажущийся хаос — французских палитр, сотен кистей, мексиканских ритуальных масок, блоков мозаики, деталей витражей, папок с рисунками — словом, тысячи самых разнородных предметов, во всем этом космическом беспорядке есть своя железная логика, известная лишь хозяину мастерской. И не дай бог кому-нибудь потревожить этот заведенный порядок — хлопот не оберешься»[248].

Человек крутого нрава, всегда пышущий здоровьем, Дейнека начал угасать и не хотел признаваться в этом себе и окружающим, не хотел мириться со своими болезнями и возрастом. Он не мог смириться с тем, что слабеет и ощущает недомогание. В начале 1968 года все-таки пришлось лечь в больницу. Дейнека переживал глубокую депрессию и заливал ее водкой. Мог сказать жене как бы невзначай: «Знаешь, Леночка, если бы не ты, я бы уже давно пустил себе пулю в лоб. Я всё вижу, всё знаю, что творится вокруг, и больше ничего не хочу…» По воспоминаниям Владимира Петровича Сысоева, Серафима Ивановна навещала в эти годы Дейнеку в мастерской и пыталась вернуть ему душевное равновесие. Водитель Дейнеки Володя Галайко утверждал, что Серафима однажды вытащила из мастерской ружье, чтобы Сан Саныч не лишил себя жизни.

Работал он всё меньше и меньше и порой спрашивал жену: «Ты думаешь, я сижу без дела? Нет! Я обдумываю новые работы!» Но, по правде говоря, новых идей было очень мало, а новые работы казались какими-то пластмассовыми, неестественными, засушенными, столь отличающимися от работ 1930-х годов. Если посмотреть на портрет «Юный конструктор», кажется, что Дейнеку гораздо больше интересует клетчатая ткань костюма изображенной девушки, чем лицо портретируемой или ее деятельность.

Правда, друг и поклонник Дейнеки Игорь Долгополов, который также не был чужд пристрастия к «зеленому змию», выражал восхищение «Юным конструктором»: «С удивительным тактом художник раскрывает перед нами сложный образ молодого современника, наделяя его обаятельными чертами человека чистого, мечтательного, красивого особой душевной значительностью», — пишет искусствовед, которого поражает «необыкновенная свежесть пластического решения холста…[249] Он написан в одно касание, с юношеским задором, а не надо забывать, что это произведение создано ровесником века — художником 1899 года рождения».

По воспоминаниям Елены Павловны, Дейнека любил печальные грустные песни. Особенно песни на слова Сергея Есенина «Клен ты мой опавший…», «Отговорила роща золотая…». Очень любил написанную в то время песню Марка Фрадкина «Течет река Волга…». По несколько раз повторял ее слова: «Здесь мой причал и здесь мои друзья, всё, без чего на свете жить нельзя». Особенно ему нравилось, как эту песню исполняет Марк Бернес.

Последняя работа Дейнеки «Все флаги в гости летят к нам» была сделана для здания аэровокзала в Москве. Тогда доставка авиапассажиров велась именно оттуда: после регистрации автобусы развозили пассажиров по аэропортам Внуково, Шереметьево и Домодедово прямо к трапу самолета. На панно изображены авиалайнеры с хвостами, украшенными различными флагами: первый из них, конечно, красный флаг советской державы, а позади него птичка германской «Люфтганзы», флажок Чехословакии и японское восходящее солнце. На переднем плане — зарубежные гости в экзотических костюмах. Самым первым в модных кедах идет польский спортсмен с нашивкой у сердца в виде бело-красного орла. Рассматривать гостей, вышедших на летное поле, — одно удовольствие: особое внимание привлекает девушка-блондинка с красивыми ногами, одетыми в синие одношовные колготки, будто бы забывшая надеть юбку. Дейнека и тут верен своей приметливости к эротике. Рядом с ней высокий ученый с гривой седых волос несет свой саквояж. Дейнека с видимым удовольствием изображает пестрое многообразие иностранных гостей. На высокой статной африканке — ярко-красное платье, словно пятно. Белые арабские одеяния, вьетнамские треугольные шляпы — так Дейнека иллюстрирует открытие страны внешнему миру: Советский Союз глазами зарубежных гостей или же гости глазами советского человека. Оригинал панно Дейнеки, неоднократно репродуцировавшегося в «Огоньке» и других журналах, загадочно пропал — найти его так и не удалось. В 1980-е годы эта картина выглядела советским трафаретом, но в наши дни она воспринимается как провидческое создание гения, который предсказал скорое открытие границ Советского Союза для прибывающих со всего мира.

Новый, 1969 год Александр Александрович и Елена Павловна встречали в Центральном доме работников искусств вместе со скульптором Александром Павловичем Кибальниковым (человеком весьма пьющим), живописцем Таиром Салаховым, главным художником журнала «Огонек» Игорем Долгополовым и их семьями. Разговоры, веселье, шутки, анекдоты продолжались без конца, и время пролетело незаметно. В пять утра Дейнека взглянул на часы, и все решили расходиться по домам. Шли пешком по московским улицам, наслаждаясь морозным воздухом и тишиной, рассказывала жена художника. Елена Павловна позже признавалась, что Дейнека, скупой на выражения чувств, всю нерастраченную за долгие годы нежность отдал ей.

И хотя Дейнека производил впечатление внешне жесткого человека, он был добрым, отзывчивым и щедрым. Старался помочь художникам, которым власть не благоволила. Племянница Нина рассказывала, что он подарил ей роскошные зеленые туфли на высоком каблуке, которые, как она считала, не взяла какая-то из его возлюбленных. Или, например, купил у Павла Никонова огромную картину «Рабочие на отдыхе», которая потом была передана в дар Курской картинной галерее. Рассказывали, что купил и работу Эрнста Неизвестного, но не забрал ее. Покупал теплые вещи натурщицам, которые крутились вокруг мастерских художников. Помогал родным в Курске: матери, сестре, брату, который скончался на год раньше его. Своего брата он называл на украинский манер «Петро». Его особенно не показывали общественности и поговаривали, что Дейнека прятал брата то ли из-за какой-то неприятной истории, произошедшей во время оккупации Курска, то ли из-за душевной болезни.

Когда стало ясно, что у Дейнеки развивается цирроз печени, он отказывался считать себя больным, не хотел лечиться. В мае 1968 года он внезапно потерял сознание и попал в больницу. Там его продержали около двух месяцев: он отказывался принимать лекарства и делать уколы. Все время просил, чтобы его отправили домой. Хотя сил у него уже не было и ходить он не мог. Стояли жаркие летние дни, и Дейнека просил отпустить его из больницы, уверяя, что дома ему станет гораздо лучше. Ему дали соответствующие рекомендации по диете и предупредили, что он сможет прожить десять или двадцать лет, если будет все соблюдать. Если нет — только год. Елена Павловна сразу поняла, что никаких диет он соблюдать не будет. Из больницы отправились на дачу в Переделкино, где все было подготовлено к лечению в домашних условиях. На даче произошло необыкновенное превращение: когда через два дня приехала врач и вошла в калитку, из сада, своей походкой вразвалочку, руки в карманах, вышел Александр Александрович. Врач не поверила своим глазам: «Боже мой! Неужели это вы?» Так отразилась на нем домашняя обстановка. Но это было временное явление.

Соученик по ВХУТЕМАСу и коллега по МИПИДИ Андрей Гончаров пишет в своих воспоминаниях, что последние встречи с Дейнекой ему вспоминать особенно больно. «Дело в том, что его мастерская, в которой он жил, несмотря на то, что у него была и добротная квартира, находилась в доме 25 по улице Горького». Рядом с мастерской Дейнеки на нынешней Тверской была мастерская Николая Пономарева. Мастерская Гончарова находилась на той же площадке девятого этажа, но напротив, на другой стороне. В этой мастерской Гончаров работал главным образом над театральными макетами. «И то ли это был макет для пьесы А. Арбузова „Ночная исповедь“, то ли для балета И. Стравинского „Весна священная“ для Берлинского театра оперы и балета, но я приходил в мастерскую к десяти часам утра. И очень часто я встречал Александра Дейнеку уже совсем пьяного, сидящего на последних ступеньках лестницы, ведущей к нам на девятый этаж. Увидев меня, он говорил: „Андрейка, милый! Зайдем ко мне, я угощу тебя, выпьем вместе!“ Слушать это и видеть его таким опустившимся и раздавленным было более чем тяжело. И ни разу, конечно, я не принял его предложения», — заключает Гончаров, который, конечно, мог бы быть и снисходительнее к своему другу, который в трудные минуты всегда его поддерживал.

Описание последних месяцев жизни Александра Александровича Дейнеки мне довелось слышать не только от самой Елены Павловны, но и делать расшифровку этих печальных воспоминаний для сборника, изданного в Курске в 1999 году. Эти воспоминания записал на пленку художник и скульптор Виктор Губко, который уговорил Елену Павловну поговорить с ним под запись. Мучительная смерть художника казалась незаслуженной и ужасно огорчительной. Всегда преследовало ощущение, что, может быть, смерть не заберет в относительно раннем возрасте такого жизнелюба и профессионала, каким был Дейнека. Но смерть неумолима и сама решает, кого забирать, а кого нет. Силы покидали Дейнеку с каждым днем. Гордый, неприступный, он подпускал к себе только Елену Павловну и любимого шофера Володю. Даже сестре и племяннице разрешил приехать из Курска только в июне, когда уже лежал в больнице.

5 июня 1969 года в залах Академии художеств на Кропоткинской открылась последняя прижизненная выставка Дейнеки. Вместе с сотрудниками академии Елена Павловна делала развеску под руководством самого Александра Александровича, который уже не мог подняться. Накануне вернисажа произошел тяжелый приступ. Врач из приехавшей бригады «скорой помощи» сделал ему укол, и в день открытия он лежал дома в забытьи. После вернисажа домой на Большую Бронную приехали Николай Афанасьевич Пономарев и Виктор Ефимович Цигаль, которые привезли с собой огромную корзину цветов. Но Дейнеке опять стало плохо, и его отвезли в больницу на «скорой».

Словно в утешение ему шлют письмо со своей дачи во Внукове соседи по московскому дому на Тверской — сталинская кинозвезда Любовь Петровна Орлова и ее супруг кинорежиссер Григорий Васильевич Александров. «Дорогой соседушка — любимый большой художник Александр Александрович! Вернувшись в Москву, спешим, горячо приветствовать, поздравить с великолепной выставкой вашего мастерства, с успехом вашего юбилея, с высокими наградами и званиями — с торжеством вашего большого искусства, которое мы любим и ценим! Ваши, Любовь Орлова и Григорий Александров»[250]. Письмо датировано 11 июня 1969 года.

После вернисажа Елене Павловне позвонили из Отдела культуры ЦК КПСС и сообщили, что Александру Александровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда — самая высшая невоенная награда СССР. Извинились, что «по техническим причинам не успели к 21 мая». Приведем полностью цитату из воспоминаний Елены Павловны: «Я вся в слезах, объясняю им, что Александр Александрович в плохом состоянии лежит в больнице. Меня успокаивали, что у нас, мол, достойная медицина и его обязательно поставят на ноги. Я помчалась в больницу. Там дежурила его сестра, с которой мы менялись поочередно. Мужу было плохо. Меня он, кажется, узнал, но, когда я поздравила его с награждением, он смотрел на меня непонимающими глазами и, думаю, что так и не узнал о присвоении ему звания Героя. Награду в Кремле получала за него я»[251].

В ночь с 11 на 12 июня 1969 года Александр Александрович Дейнека скончался. Прощание с прекрасным мастером живописи, графики и скульптуры, ставшим, возможно, одним из самых великих художников нашего Отечества ХХ века, проходило в залах Академии художеств на Кропоткинской (ныне Пречистенке) среди созданных им картин и скульптур, во время продолжающейся персональной выставки. Вот как описывал дни прощания с Дейнекой Иван Рахилло:

«…Он лежит будто в плывущей лодке, озаренный незакатным солнцем, строгий, задумчивый, окруженный своими героями — моряками, шахтерами, летчиками, партизанами, трактористами, чьи образы запечатлены в его выставочных работах. Лежит и слушает, что о нем говорят его друзья и товарищи.

— Он был художник-философ. Его знал весь мир. Пройдут века — он будет вместе с народом, с жизнью, которую всегда горячо воспевал!

— Даже в трагическом он умел видеть победу жизни!

А близкий друг, украинский художник, убежденно роняет:

— Вот шо скажу: не идет ему умирать! Да, не к лицу тебе, друже, лежать в этой узкой лодке, хотя и везущей тебя в бессмертие… Встань, оглянись, подойдем-ка лучше к этому столику в углу зала, где открыта книга отзывов о твоих работах.

„Большое спасибо!“ — по-рабочему сердечно благодарит слесарь одного из московских заводов.

С картинами Дейнеки прожита долгая жизнь, и ничто не надоело в нем и ничто не заслонило его. Если можно назвать друга в искусстве, который помогал и помогает жить, так это Дейнека»[252].

«В процессе творческой жизни А. А. Дейнеки менялось многое: и условия работы, и идеология, и формальные аспекты творчества, менялся также и задор, и сила душевного состояния. Думается, что главной причиной спада некогда энергичного пластичного дейнековского стиля можно конечно назвать возраст и болезнь», — пишет в своей диссертации, посвященной архиву художника, Андрей Губко и уточняет, что причины этому могли быть и более глубокими[253]. В действительности Дейнека не был таким уж пожилым человеком — просто он не жалел себя на протяжении всей жизни и всего себя отдавал работе и ученикам, как бы банально это ни звучало. В каком-то смысле он сжег себя, пытаясь конкурировать с искушенными интриганами, какими были советские художники сталинского призыва, упорно записывавшие его в формалисты. Не секрет, что болезнь Дейнеки произошла из-за злоупотребления водкой, — но глубинными причинами этого были недовольство собой, внутренние противоречия, которые его обуревали.

Портрет художника на фоне интриг и условностей советского времени дает представление о человеке очень одаренном и искреннем. Образы Дейнеки, менявшего свой стиль и почерк с течением лет, навсегда запечатлели лицо ХХ века и остаются для потомков теми живописными, графическими, монументальными и пластическими произведениями, по которым мы судим о времени.

Интересно наблюдать в залах Русского музея, где мне довелось побывать в марте 2021 года после окончания карантинных ограничений, как распределены работы Дейнеки в разных залах экспозиции. И какими свежими и прекрасными кажутся работы 1930-х годов: разнокрасная «Парижанка» и «Девушка с книгой (портрет Серафимы)», не говоря уже о впечатляющей «Обороне Севастополя». И буквально убогой выглядит работа 1948 года «Красная армия на марше», где только ведро с яблоками, написанное в нижнем правом углу, напоминает о былой сочности Дейнеки.

Похоронили художника на Новодевичьем кладбище, на том участке, что справа от главной аллеи. Позже неподалеку от этого места будет похоронен Никита Сергеевич Хрущев, а в 2011 году здесь похоронят и Елену Павловну Волкову. На моей памяти она очень горевала, что братья-художники никак не могут сделать памятник на могиле Александра Александровича. Отпускались средства на проект, который надлежало осуществить Министерству культуры. Много скульпторов привлекалось к работе — Екатерина Белашова, Олег Комов, Владимир Цигаль, Лев Кербель, Борис Дюжев. Как вспоминала Елена Павловна, «все они в большей или меньшей степени лишь тянули время, так и не завершив дело до конца». В конце концов по прошествии двадцати лет каменное надгробие выполнил безотказный Александр Иулианович Рукавишников. На нем — поясной портрет-рельеф Дейнеки, где великий мастер изображен с руками опершимся на широко расставленные ноги: тяжелые руки лежат на коленях, и суровый человек, вырубленный в граните, смотрит пристально на пришедших почтить его память. В 1976 году на улице Горького, ныне Тверской, открылась мемориальная доска на доме 25, где находилась мастерская Александра Александровича. На ней запечатлен профиль Дейнеки на фоне картины «Оборона Петрограда».

Вместо заключения

День 19 января 2020 года был последним днем работы в Санкт-Петербурге масштабной выставки «Дейнека и Самохвалов», приуроченной к 120-летию со дня рождения Дейнеки. Петербуржцы смогли устроить и совместить то, что не удалось москвичам: сделать шикарную выставку двух художников. Выставка, собранная как по лучшим музеям, так и по частным коллекциям, стала подлинным событием в культурной жизни России и вызвала колоссальный зрительский интерес. В последние дни ее работы, чтобы попасть на нее, требовалось отстоять на питерской холодрыге не меньше полутора часов. Следует признать, что экспозиция была организована великолепно, самым наилучшим образом. Организаторами были тщательно прописаны биографии того и другого художника на фоне времени. Мне особенно понравилось, что в хронологии жизни Дейнеки отмечалось, как в 1960 году он приобрел автомашину «Волга» (как уже говорилось, на ней его водитель, дядя Володя, учил меня водить).

Экспозиция была организована выше всех похвал. Восхищению посетителей не было предела. Впервые зритель смог увидеть фарфоровый танк работы Дейнеки (с бойцами на броне!), стоящий на фоне палитры художника. Единственным критическим замечанием к формированию экспозиции назову отсутствие шедевра Дейнеки «Оборона Севастополя» (тем более что он находится в Русском музее в том же Петербурге — это уже вопрос к музейщикам). Но то, что касалось маркетингового обеспечения этого поистине важнейшего события, оказалось скверным. Даже те посетители, которые купили билеты заранее по интернету, не могли войти без очереди из-за малой вместительности гардероба в питерском Манеже. Каталог, который выпустили тиражом в тысячу экземпляров, все желающие получить не смогли: книга не вышла из печати к началу вернисажа, а к его окончанию оказалась уже распродана. Как можно было делать такой маленький тираж и не предусмотреть, что каждый день выставку посещают тысячи зрителей? Правда потом каталог допечатали, пополнив его фотографиями с самой выставки.

В магазине питерского Манежа не было ни одного магнитика с «Материнством», «Будущими летчиками», «Сбитым асом», «Мальчиком с васильками», «Натурщицей» Дейнеки или с «Метростроевкой» и «Официанткой» Самохвалова, ни одной открытки с репродукциями шедевров графики того и другого гения советского искусства. Коммерческую составляющую таких явлений культуры у нас освоить не получается, нет перспективного планирования, а жаль! Но главное, конечно, не это. Главное, что искусство Александра Александровича Дейнеки стало окончательно признанным, несмотря на все зигзаги времени, в котором он жил, несмотря на то, что его современники и коллеги любили поругать его, поговорить о том, что он не вписывается в нужную стилистику. Особенно усердствовали в этом (знакомо, не правда ли?) те, кто «почему-то» не мог работать так вдохновенно и плодотворно, так блестяще воплощать реальные, а не продиктованные сверху приметы времени.

На питерской выставке Дейнека предстал зрителям по-новому. Например, одна из последних его картин «Трудное решение», которую прежде сочли слабой и надолго забыли, оказалась настоящим открытием. Ну какой же Дейнека соцреалист, если он в 1967 году, на склоне лет, изображает советского ученого с зеленым лицом в синих очках рядом с красными гладиолусами? В нем всегда жил непоседливый дух человека, служившего не партии, не идеологии, не своему «я», а прежде всего искусству, творческому поиску, с которым он не расставался, невзирая на все передряги.

В наши дни утвердилась новая мода на Дейнеку — и не только в нашей стране. 14 мая 2020 года в книжном приложении к газете «Нью-Йорк таймс» (New York Review of Books) была опубликована обширная рецензия на питерскую выставку «Дейнека vs Самохвалов» под заголовком «Реалисты советской фантазии», которую написала Софи Пинкхэм. Его образы украшают обложки книг, выходящих в России и за рубежом. То «Парижанка» появится на обложке воспоминаний Нины Берберовой, вышедших по-английски, то «Женское собрание» украсит новое американское издание по гендерной проблематике. В нашей стране я видел новые книги, на обложки которых ставили «Оборону Севастополя» и «Сбитого аса». Даже «Никитка — первый русский летун» открывал новое издание по фольклору. Выразительные, яркие, запоминающиеся образы Дейнеки оказались неповторимыми символами времени, которое они воплотили навечно.

Приложение

Перечень основных произведений А. А. Дейнеки

«Родной дом», 1914

«Мальчик в кепке», 1914

«Портрет железнодорожника. (Инженер А. Н. Невердов)», 1914, ГТГ, Москва

«Портрет мальчика», 1915

«Новобранец», 1915

«Лошадь», 1915

«Спящий мальчик», 1915

«Зима в Курске», 1916

«Портрет старика», 1916

«Портрет студента», 1916

«Автопортрет», 1916

«Дома», 1916

«Беседка городского сада», 1916

«Лесной мотив», 1916

«Театр», 1918

«Эскиз театральной декорации», 1919

«Автопортрет в панаме», начало 1920-х, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Женский портрет», начало 1920-х, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Портрет художника К. А. Вялова», 1923, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Две натурщицы», 1923, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Перед спуском в шахту», 1924, ГТГ, Москва

«Девушка, сидящая на стуле», 1924, ГТГ, Москва

«Футбол», 1924, Частная коллекция

«После дождя. Курск», 1925

«Весна», 1925

«Боксер Градополов», 1926, уничтожена автором

«На стройке новых цехов», 1926, ГТГ, Москва

«Текстильщицы», 1927, ГРМ, Ленинград

«Оборона Петрограда», 1928, Центральный музей Вооруженных Сил СССР, Москва. Повторение картины 1954 года в ГТГ

«Механизируем Донбасс!» (плакат), 1930

«Китай на пути освобождения от империализма» (плакат), 1930

«Надо самим стать специалистами, хозяевами дела, надо повернуться лицом к техническим знаниям. (Сталин)» (плакат), 1930

«Наемник интервентов», 1931, ГТГ, Москва

«На балконе», 1931, ГТГ, Москва

«Кросс», 1931

«Полдень», 1932

«Девочка у окна. Зима», 1931, Частное собрание

«Безработные в Берлине», 1932, ГТГ, Москва

«Бомбовоз», 1932, Астраханская государственная картинная галерея им. П. М. Догадина

«Мать», 1932, ГТГ, Москва

«Игра в мяч», 1932, ГТГ, Москва

«Спящий ребенок с васильками», 1932, ГТГ, Москва

«Футболист», 1932, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Кто кого?», 1932, ГТГ, Москва

«Ночной пейзаж», 1933, Частная коллекция

«Сельский пейзаж с коровами», 1933, ГРМ, Ленинград

«Купающиеся девушки», 1933, ГТГ, Москва

«Физкультурница» / «Работать, строить и не ныть!» (плакат), 1933, ГИМ, Москва

«Штаб белых. На допросе», 1933, ГРМ, Ленинград

«Безработные в Берлине», 1933

«Боксер», 1933

«Пирс», 1933

«Бегуны», 1934

«Лыжники», 1934, ГТГ, Москва

«Портрет девушки с книгой», 1934, ГРМ, Ленинград

«Над бескрайними просторами», 1934, Государственный художественный музей им. М. К. Чюрлёниса, Каунас

«Вратарь», 1934, ГТГ, Москва

«Пионер», 1934, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Крымские пионеры», 1934, Пермская государственная художественная галерея

«Парашютист над морем», 1934, Кыргызский национальный музей изобразительных искусств им. Г. Айтиева

«Улица в Риме», 1935, ГТГ, Москва

«Монахи», 1935, ГТГ, Москва

«Тюильри», 1935, ГТГ, Москва

«Набережная Сены», 1935, ГТГ, Москва

«Париж. В кафе», 1935, ГРМ, Ленинград

«Парижанка», 1935, ГРМ, Ленинград

«Негритянский концерт», 1935

«Дорога в Маунт-Вернон», 1935, ГРМ, Ленинград

«Колхозница на велосипеде», 1935, ГРМ, Ленинград

«В обеденный перерыв в Донбассе», 1935

«Скука», 1936, Частная коллекция

«Герои первой пятилетки», 1936

«Натурщица», 1936, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Стахановцы», 1937, Пермская государственная художественная галерея

«Будущие летчики», 1938, ГТГ, Москва

Мозаика, станция московского метро «Маяковская», 1938

«Никитка — первый русский летун», 1940, ГТГ, Москва

«Левый марш», 1941, Государственный Литературный музей

«Владимир Маяковский в РОСТА», 1941, Государственный Литературный музей

«Окраина Москвы. Ноябрь 1941 года», 1941, ГТГ, Москва

«Площадь Свердлова в декабре 1941 года», 1941

«Вечер. Патриаршие пруды. 1941 год», ГТГ, Москва

«Сгоревшая деревня», 1942, ГРМ, Ленинград

«Ремонт танков на прифронтовом заводе», 1942, ГТГ, Москва

«Танки идут на фронт», 1942, ГТГ, Москва

«Оборона Севастополя», 1942, ГРМ, Ленинград

«После боя», 1937–1942, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Сбитый ас», 1943, ГРМ, Ленинград

Мозаика на станции московского метро «Новокузнецкая», 1943

«В оккупации», 1944, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Раздолье», 1944, ГРМ, Ленинград

«Берлин. В день подписания декларации», 1945, ГТГ, Москва

«Под Курском. Река Тускарь», 1945, ГТГ, Москва

«Эстафета» (скульптура), 1945, ГТГ, Москва

«Колхозницы роют противотанковые рвы на подступах к Москве», 1946–1947, ГТГ, Москва

«Эвакуация колхозного скота», 1946–1947, ГТГ, Москва

«Боксер» (скульптура), 1947

«Стометровка» (скульптура), 1947, ГТГ, Москва

«Эстафета по кольцу Б», 1947, ГТГ, Москва

«Донбасс», 1947, ГТГ, Москва

«После работы», 1947

«На просторах подмосковных строек», 1949, ГТГ, Москва

«Лыжники» (мозаика), 1950, Курская картинная галерея им. А. А. Дейнеки

«Футболисты» (скульптура), 1950

«Перед забегом» (скульптура), 1951, ГТГ, Москва

«Обнаженная девушка», 1951

«Дачный поселок Кратово», 1951

«В Севастополе», 1953, ГТГ, Москва

Мозаики для фойе актового зала МГУ им. М. В. Ломоносова (1952–1953)

«Снегурочка», 1954, Тамбовская областная картинная галерея

«Натюрморт. Клубника», 1955, Частное собрание

«Футболисты» (рельеф на решетке), 1955, ГТГ, Москва

«Тракторист», 1956, ГРМ, Ленинград

«У моря. Рыбачки», 1956

«Москва военная», 1956

«Толкание ядра» (скульптура), 1957

«Голова парашютиста» (мозаика), 1957

«В Севастополе», 1959

«Хорошее утро» (мозаика), 1959–1960, ГТГ, Москва

«Хоккеисты» (мозаика), 1959–1960

«Мирные стройки» (эскиз мозаики), 1959–1960, ГТГ, Москва

«Октябрьские лозунги мира у Невской заставы», 1960

«Покорители космоса», 1961

Мозаика для фойе Дворца съездов в Московском Кремле, 1961

«Доярка» (мозаика), 1962

«Красногвардеец» (мозаика), 1962

Основные даты жизни и творчества А. А. Дейнеки

1899, 8 (20) мая — родился в Курске в семье железнодорожника. Отец — Александр Филаретович Дейнека (1872–1927), мать — Марфа Никитична Панкратова (1870–1942).

1914 — поступил в Курское первое высшее начальное училище, одновременно посещая художественную студию.

1916 — окончил училище. Поступил в художественное училище в Харькове.

1918 — не завершив обучение в училище, вернулся в Курск. Работал инструктором губнаробраза и заведующим художественной секцией, фотографом в уголовном розыске, преподавал рисование, оформлял агитпоезда и театральные постановки. Опубликовал свой первый художественный манифест «Искусство наших дней».

1919 — после отступления из Курска войск генерала Деникина работал художником при губвоенкоме.

1920 — работал инструктором-преподавателем в пролетарской студии по искусству для взрослых. Совершил свой первый полет на самолете «Фарман».

1921 — начал учебу во ВХУТЕМАСе на графическом факультете под руководством В. Фаворского и И. Нивинского.

1923 — начал сотрудничать с журналом «Безбожник у станка».

1924 — в составе «Объединения трех» (А. Дейнека, А. Гончаров, Ю. Пименов) участвовал в 1-й Дискуссионной выставке объединений активного революционного искусства в Москве.

1925 — стал членом-соучредителем ОСТа (Общества станковистов) вместе с А. Гончаровым, А. Лабасом, Ю. Пименовым, Д. Штеренбергом. Несмотря на завершение полного курса обучения во ВХУТЕМАСе, диплома не получил. Создал картину «Перед спуском в шахту».

1926 — участвовал во второй выставке ОСТа, где показал работы «На стройке новых цехов» и «Боксер Градополов».

1927 — создал иллюстрации к роману Анри Барбюса «В огне» и картину «Текстильщицы».

1928 — вышел из ОСТа и стал одним из членов-учредителей художественного объединения «Октябрь». Создал картину «Оборона Петрограда».

1930 — был привлечен В. Мейерхольдом в качестве одного из художников к постановке комедии Маяковского «Баня». Создал иллюстрации к детским книгам «Кутерьма», «В облаках», «Парад Красной Армии».

1931 — создал живописные полотна «На балконе», «Футболист», «Девочка у окна». Вышел из объединения «Октябрь» и вступил в РАПХ.

1932 — утвержден профессором Полиграфического института. Возглавил бригаду художников, оформлявших фабрику-кухню в Филях. Создал живописные произведения «Игра в мяч», «Мать», «Спящий ребенок с васильками», «Безработные в Берлине».

1933 — создал живописные произведения «Осенний букет», «Солнечный день», «Штаб белых. На допросе», «Купающиеся девушки».

1934 — познакомился с Серафимой Лычевой, которая стала его гражданской женой. Находился в Крыму, где вместе с художником Ф. Богородским посещал военные корабли в Севастополе и школу летчиков в Каче. Создал живописные произведения «Парашютист над морем», «Портрет девушки с книгой». Командирован в США вместе с Осипом Бескиным.

1935 — находился в США, где участвовал в демонстрации выставки советского искусства. Весной совершил поездку по Франции и Италии, по возвращении посетил Крым.

1936 — совершил поездку в Севастополь вместе с Г. Нисским и Ф. Богородским.

1937 — опубликована монография Бориса Никифорова «А. Дейнека». В Париже экспонируется панно «Стахановцы». Создал картины «Будущие летчики», «Краснокрылый гигант», «На женском собрании», «Через полюс в Америку».

1938 — в Москве открылась станция метро «Маяковская» с мозаичными плафонами, изготовленными по эскизам Дейнеки. Издана книга летчика Георгия Байдукова «Через полюс в Америку» с иллюстрациями Дейнеки. Написал картину «Ленин на прогулке с детьми».

1939 — начал работать как скульптор и керамист. Создал панно «Переход лыжниц-буряток от Улан-Удэ до Москвы» и «Прием Бурят-Монгольской делегации членами ЦК ВКП(б) и советского правительства». На этой картине он первый и единственный раз изобразил Сталина.

1940 — завершил работу над плафоном «Кросс красноармейцев» для буфета Театра Красной армии в Москве. Избран в правление Московского союза художников. Создал картину «Никитка — первый русский летун».

1941 — создал картину «Окраина Москвы». После начала Великой Отечественной войны работал как плакатист для «Окон ТАСС».

1942 — вместе с Г. Нисским выезжал на фронт под город Юхнов. Создал картину «Оборона Севастополя».

1943 — на станциях метро «Павелецкая» и «Новокузнецкая» установлены мозаики Дейнеки на тему «Железнодорожная магистраль Москва — Донбасс».

1944 — пишет «Портрет Мирель Шагинян» и «Парашютный десант на Днепре», «Раздолье» и «В оккупации».

1945 — назначен директором Московского института прикладного и декоративного искусства (МИПИДИ). Командирован в Берлин вместе с П. Соколовым-Скаля.

1946 — присвоено звание профессора по кафедре монументальной живописи МИПИДИ. Купил дачу в поселке Пески в Коломенском районе Московской области.

1947 — посетил Австрию вместе с С. Герасимовым. Утвержден в звании действительного члена Академии художеств СССР. Создает картины «Бой амазонок» и «Эстафета по кольцу Б».

1948 — решением Секретариата ЦК ВКП(б) снят с поста директора МИПИДИ, расстался с Серафимой Лычевой. Написал картину «Автопортрет».

1949 — создал картины «На просторах подмосковных строек», «Гладиолусы с рябиной», мозаику «Утро».

1950 — создал флорентийскую мозаику «Лыжники» и скульптурную группу «Футболисты».

1951 — для нового здания МГУ выполнил эскизы флорентийских мозаик с портретами ученых для фойе актового зала.

1952 — создал живописные полотна «На открытии колхозной электростанции», «Купальщицы» и скульптуру «У воды».

1953 — создал картины «В Севастополе», «Утренний туалет», «Розовые гладиолусы» и руководил оформлением Челябинского театра оперы и балета им. М. И. Глинки.

1954 — создал картину «Мать и сестра».

1955 — создал картины «Портрет архитектора Тамары Милешиной», «Стихи Маяковского».

1957 — назначен профессором, руководителем персональной мастерской МГХИ им. В. И. Сурикова. Познакомился с будущей женой Еленой Павловной Волковой. Избран членом правления Союза художников СССР.

1958 — выполнил панно «За мир во всем мире» и «Мирные стройки» для советского павильона Всемирной выставки в Брюсселе.

1959 — присвоено звание народного художника РСФСР. Назначен главным художником Кремлевского дворца съездов.

1960 — состоялась персональная выставка в Курске. Работал над оформлением Дворца Советов, где выполнил мозаики с изображением гербов пятнадцати союзных республик. Купил автомобиль «Волга» ГАЗ-21.

1961 — опубликована книга «Из моей рабочей практики». Совершил поездку во Францию.

1962 — избран вице-президентом Академии художеств СССР. Посетил Чехословакию.

1964 — присуждена Ленинская премия за мозаики «Хорошее утро», «Хоккеисты», «Доярка», «Красногвардеец». Побывал в Берлине. Как вице-президент Академии художеств встречал в аэропорту Шереметьево американского художника Рокуэлла Кента.

1965 — работал над оформлением фасада санатория Совета министров СССР в Сочи. Путешествовал по Италии. Купил дачу в Переделкине.

1966 — в журнале «Крокодил» опубликован дружеский шарж Кукрыниксов на Дейнеку. Избран академиком-секретарем отделения декоративно-прикладного искусства Академии художеств СССР. Создал живописные произведения «Портрет молодого инженера», «Трудное решение», «Юный конструктор».

1967 — совершил поездку в Чехословакию.

1968 — два месяца лежал в больнице. Зарегистрировал брак с Еленой Павловной Волковой. Для здания московского аэровокзала создал исчезнувшее впоследствии панно «Все флаги в гости летят к нам».

1969, 21 мая — широко отмечалось семидесятилетие Дейнеки. Присвоено звание Героя Социалистического Труда. Персональная выставка открылась в Москве в Академии художеств.

Ночь с 11 на 12 июня — умер в больнице. Прощание с Дейнекой состоялось в залах Академии художеств на Кропоткинской, где проходила его персональная выставка. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Краткая библиография

1. Архивные материалы

Курская государственная картинная галерея имени А. А. Дейнеки

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи

Личный архив Петра Черёмушкина и Германа Черёмушкина

2. Книги и статьи А. А. Дейнеки

Дейнека А. А. Искусство наших дней // Наш день. 1918. 19 августа.

Дейнека А. А. В облаках. М., 1930.

Дейнека А. А. К вопросу о монументальном искусстве // Искусство. 1935. № 1.

Дейнека А. А. Владимир Владимирович. — В кн.: Воспоминания о Маяковском. М., 1940.

Дейнека А. А. Избранные произведения. М., 1957.

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. М., 1961.

Дейнека А. А. Учитесь рисовать. М., 1961.

3. Литература

А. А. Дейнека: Каталог выставки. M., 1935.

А. А. Дейнека: Каталог выставки. M., 1957.

А. А. Дейнека: Каталог выставки. M., 1980.

А. А. Дейнека: Каталог выставки. M., 1989.

А. А. Дейнека: Каталог выставки. M., 2001.

Аксельрод Е. Двор на Баррикадной. Воспоминания. Письма. Стихи. М., 2008.

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время / Авт. и сост. В. П. Сысоев. Л., 1974.

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время / Авт. и сост. В. П. Сысоев. Т. 1–2. М., 1989.

Александр Дейнека: каталог / Вступ. ст. И. Припачкина, науч. ред. Н. Погрецкой. Курск, 2019.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. М., 2005.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. М., 2009.

Аркин Д. На стройке новых цехов (о художнике А. Дейнека) // Красная нива. 1928. № 21. С. 36–48.

Воронович Е. В. Александр Дейнека: люблю спорт // Юный художник. 2010. № 8. С. 11–15.

Воронович Е. В. Александр Дейнека. Художник в Третьяковской галерее. М., 2017.

Вторая Республиканская художественная выставка «Советская Россия». Живопись. Скульптура. Графика. Монументально-декоративное и театрально-декорационное искусство. Каталог. М., 1965.

Герчук Ю. Я. Художник А. Дейнека делает книгу. М., 1982.

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М., 1994.

Гончаров А. Д. Страницы воспоминаний. — В кн.: Панорама искусств: Альманах. М., 1980.

Гройс Б. Е. Александр Дейнека. М., 2014.

Губко А. Динамика мужества: Движение и ракурс в творчестве А. А. Дейнеки // Русское искусство. 2004. № 4. С. 132–141.

Губко А. В. Проблемы творческого поиска в графике А. А. Дейнеки (по материалам неопубликованного семейного архива художника). М., 2005.

Дейнека. Графика. М., 2008.

Дейнека. Живопись. М., 2009.

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. М., 2011.

Демосфенова Г. Л. Журнальная графика Дейнеки, 1920 — начало 1930 гг.: Альбом / Ред. Е. П. Суздалева, худ. К. О. Остольский. М., 1979.

Долгополов И. Джоконда в Москве. М., 1977 (Библиотека «Огонька», № 36).

Долгополов И. Мастера и шедевры. Т. 3. М., 2000.

Дом искусств на улице Расплетина, 20, в Москве. Альбом избранных художественных произведений. М., 2006.

Епишин А. С. Русское? Советское? Космополитическое? Искусство Дейнеки // Собрание шедевров: наследие и современность. 2011. № 3. С. 28–37.

Ерышев Н. Белые гуси на белом снегу. Оренбург, 2006.

Жаренова Э. А. Издалека к настоящему. М., 2006.

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. М., 1985.

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М., 2000.

Камышанская А. А. Александр Дейнека. Апология жизнестроительства // Искусство: The art magazine. 2010. № 2–3. С. 78–85.

Киаэр К. Соцреализм и американский модернизм: Дейнека в США // Пинакотека. 2006. № 22–23. С. 288–295.

Костин В. ОСТ. М., 1976.

Кукрыниксы. Втроем. М., 1975.

Культура и власть. 1953–1957. М., 2001.

Культуры городов Российской империи на рубеже XIX — ХХ веков (Материалы международного коллоквиума, Санкт-Петербург, 14–17 июня 2004 года). СПб., 2009. С. 401–413.

Кухер К. Парк Горького. Культура досуга в сталинскую эпоху. 1928–1941. М., 2012.

Лазарев М. Александр Дейнека: художник во времени // Галерея. 2011. № 1. С. 60–75.

Малова Т. В. Объединение трех. — В кн.: Русское искусство. ХХ век: Исследования и публикации. М., 2008.

Маца И. Л. А. Дейнека. M., 1959.

Ненарокомова И. «Люблю большие планы…»: Художник Александр Дейнека. М., 1987.

Никифоров Б. М. А. Дейнека. Л., 1937.

Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010.

Погрецкая Н. М. Дейнека у себя дома: «Люблю вещи на своих местах, на своей родине» // Мир музея. 2009. № 7. С. 30–34.

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. (к 100-летию А. А. Дейнеки). Курск, 1999.

Рахилло И. Серебряный переулок. М., 1978.

С. В. Герасимов, А. А. Дейнека, П. П. Кончаловский, С. Д. Лебедева, В. И. Мухина, Д. А. Шмаринов: Каталог выставки. М., 1944.

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982.

Сысоев В. П. Александр Дейнека. М., 2010.

Тугендхольд Я. Искусство октябрьской эпохи. М., 1930.

Фаворский В. А. Рассказы художника-гравера. М., 1976.

Хвостенко Т. Вечера на Масловке близ «Динамо». Воспоминания. М., 2003.

Чегодаев А. Д. Александр Александрович Дейнека. М., 1959.

Чегодаев А. Д. Моя жизнь и люди, которых я знал. М., 2006.

Чегодаева М. А. Искусство, которое было. Пути русской книжной графики. 1936–1980. М., 2014.

Чегодаева М. А. Соцреализм. Мифы и реальность. М., 2003.

Яблонская М. Н. Александр Дейнека. М., 1965.

Якимович А. К. Дейнека и другие: свет и тьма в искусстве советской эпохи // Собрание шедевров: наследие и современность. 2009. № 2. С. 76–85.

Aleksandr Deineka An Avant-Garde for the Proletariat. [Каталог выставки]. Madrid, 2011.

Aleksandr Deineka. Il maestro sovietico della modernità. [Каталог выставки]. Roma, 2011.

Kiaer C. Was Socialist Realism Forced Labour? The Case of Aleksandr Deineka in the 1930 s // Oxford art journal. 2005. № 3. Р. 54–69.

Konečny D. A. Dejneka. Praha, 1961.

Примечания

1

Долгополов И. Джоконда в Москве. М., 1977. С. 14.

2

Лазарев М. Александр Дейнека: художник во времени // Галерея. 2011. № 1. С. 23.

3

Чегодаев А. Д. Александр Александрович Дейнека. М., 1959. С. 45.

4

Дейнека. Графика. М., 2009. С. 490.

5

Дейнека. Графика. М., 2009. С. 490.

6

А. А. Дейнека. Живопись, скульптура, графика. Выставка произведений к 90-летию со дня рождения. Каталог. М., 1989. С. 5.

7

Рахилло И. Серебряный переулок. М., 1978. С. 457.

8

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. М., 1961. С. 9.

9

Круглый И. А. Художники Воронежа, Курска и Орла. Л., 1960. С. 115.

10

Александр Дейнека: каталог. Курск, 2019. С. 10.

11

Губко А. В. Проблемы творческого поиска в графике А. А. Дейнеки (по материалам неопубликованного семейного архива художника). М., 2005. С. 32.

12

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 2. М., 1989. С. 9.

13

Дейнека А. А. Искусство наших дней // Наш день. 1918. 19 августа.

14

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 12.

15

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 2. М., 1989. С. 9.

16

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 2. М., 1989. С. 10.

17

Рахилло И. Серебряный переулок. С. 450.

18

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 26.

19

Долгополов И. Дейнека // Огонек. 1966. № 27. С. 8.

20

Фаворский В. А. Рассказы художника-гравера. М., 1976. С. 239.

21

Имеется в виду литовский художник-модернист Микалоюс Чюрлёнис (1875–1911).

22

Никифоров Б. М. А. Дейнека. Л., 1937. С. 36.

23

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 43.

24

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 64.

25

Халаминский Ю. Владимир Андреевич Фаворский. М., 1964. С. 37.

26

Никифоров Б. М. А. Дейнека. С. 12.

27

Никифоров Б. М. А. Дейнека. С. 12.

28

Анненков Ю. Дневник моих встреч. М., 1991. С. 34.

29

Рахилло И. Серебряный переулок. С. 459.

30

Александр Дейнека: каталог. Курск, 2019. С. 21.

31

Дейнека А. А. Владимир Владимирович // Искусство. 1940. № 3. С. 52.

32

Кукрыниксы. Втроем. М., 1975. С. 76.

33

Кукрыниксы. Втроем. М., 1975. С. 76.

34

Гончаров А. Д. // Творчество. 1967. № 3.

35

Федоров-Давыдов А. А. Художественная жизнь Москвы: Статьи и очерки. М., 1975. С. 257.

36

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 53.

37

Лазарев М. Александр Дейнека: художник во времени. С. 25.

38

Лазарев М. Александр Дейнека: художник во времени. С. 25.

39

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М., 1994. С. 126.

40

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 44.

41

Лазарев М. Александр Дейнека: художник во времени. С. 26.

42

Гончаров А. Д. ВХУТЕМАС // Творчество. 1967. № 3.

43

Никифоров Б. М. Указ. соч. С. 12.

44

Аксельрод Е. Двор на Баррикадной. М., 2008. С. 36.

45

Хан-Магомедов С. О. ВХУТЕМАС. М., 1995. С. 8.

46

Миква — в иудаизме бассейн для омовения верующих (прежде всего женщин) с целью избавления от ритуальной нечистоты.

47

Аркин Д. На стройке новых цехов (о художнике А. Дейнека) // Красная нива. 1928. № 21. С. 43.

48

Художник. 1967. № 5. С. 14.

49

Художник. 1967. № 5. С. 14.

50

Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 79.

51

Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 86.

52

Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 86.

53

Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 86.

54

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 38.

55

Тугендхольд Я. Искусство октябрьской эпохи. М., 1930. С. 52.

56

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 47.

57

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 48.

58

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. М., 1985. C. 54.

59

Аксельрод Е. Двор на Баррикадной. С. 45.

60

РГАЛИ. Ф. 2368. Оп. 2. Д. 36. Л. 12–13. — Цит. по: Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010.

61

Breker A. The Collected Writings. West-Art, 1990. Р. 174.

62

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. С. 236.

63

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. С. 236.

64

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. С. 236.

65

Райхенштейн М. Скульптура на стадионе «Электрик» // Искусство. 1936. № 1. С. 136.

66

Венера Советская: Альманах. СПб., 2007.

67

Васильченко А. В. Сексуальный миф Третьего рейха. М., 2008. С. 76.

68

Серс Ф. Тоталитаризм и авангард. М., 2001. С. 24.

69

Губко А. В. Проблемы творческого поиска в графике А. А. Дейнеки (по материалам неопубликованного семейного архива художника). С. 118.

70

Долгополов И. Мастера и шедевры. Т. 3. М., 2000. С. 258.

71

Правда. 1936. 1 марта.

72

Александр Дейнека: каталог. Курск, 2019. С. 62.

73

Ненарокомова И. «Люблю большие планы…» М., 1987. С. 90.

74

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. М., 2011. С. 53.

75

Kiaer C. Was Socialist Realism Forced Labour? The Case of Aleksandr Deineka in the 1930 s // Oxford art journal. 2005. № 3. Р. 56.

76

Раскова М. Записки штурмана. М., 1939. С. 52.

77

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 267.

78

Александр Дейнека: каталог. Курск, 2019. С. 149.

79

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 121.

80

Александр Дейнека: каталог. Курск, 2019. С. 62.

81

Тридцать дней. Новелла советская и иностранная, стихи, публицистика, литературный фельетон. М., 1936. С. 80.

82

Тридцать дней. Новелла советская и иностранная, стихи, публицистика, литературный фельетон. М., 1936. С. 80.

83

Тридцать дней. Новелла советская и иностранная, стихи, публицистика, литературный фельетон. М., 1936. С. 80.

84

Kiaer C. Op. cit. Р. 59.

85

Дейнека. Живопись. М., 2009. С. 76.

86

Дейнека. Живопись. С. 77.

87

Впервые текст рассказа опубликован Андреем Губко в журнале «Русское искусство» (№ 4, 2004).

88

Губко А. Динамика мужества: Движение и ракурс в творчестве А. А. Дейнеки // Русское искусство. 2004. № 4. С. 135.

89

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 99.

90

Маяковский В. В. Мое открытие Америки. М., 1963. С. 47.

91

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 169.

92

Дейнека. Живопись. С. 77.

93

Дейнека. Живопись. С. 77.

94

Исаму Ногучи (1904–1988) — американский скульптор и дизайнер японского происхождения.

95

Дейнека. Живопись. С. 77.

96

Дейнека. Живопись. С. 77.

97

Дейнека. Живопись. С. 77.

98

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 115.

99

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 179.

100

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 179.

101

Цит. по: Дейнека. Графика. С. 463.

102

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 107.

103

Дейнека. Живопись. С. 79.

104

Дейнека. Живопись. С. 79.

105

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 179.

106

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., С. 113–114.

107

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., С. 117.

108

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 117.

109

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., 1989. С. 117.

110

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 1. М., С. 179.

111

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 114.

112

Цит. по: Дейнека. Живопись. С. 77.

113

Цит. по: Дейнека. Живопись. С. 77.

114

Цит. по: Дейнека. Живопись. С. 77.

115

Цит. по: Дейнека. Живопись. С. 77.

116

Цит. по: Дейнека. Живопись. С. 77.

117

Ковалев А. Защита Дейнеки: сильный миттельшпиль. — В кн.: Дейнека. Графика. С. 79.

118

Цит. по: Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 51.

119

РГАЛИ. Ф. 2943. Оп. 1. Д. 41. Л. 35.

120

Из интервью водителя Дейнеки В. А. Галайко сотруднице Курской картинной галереи Марине Тарасовой, которая любезно предоставила его автору.

121

Отдел рукописей ГТГ. Ф. 238. Д. 65.

122

Искусство. 1935. № 4. С. 17.

123

Искусство. 1935. № 4. С. 17.

124

Искусство. 1935. № 4. С. 28.

125

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 39.

126

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. (к 100-летию А. А. Дейнеки). Курск, 1999. С. 22.

127

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 44.

128

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 40.

129

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 135.

130

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 40.

131

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 44.

132

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 42.

133

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 42.

134

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 45.

135

Цит. по: Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 156.

136

Фролов В. А. Возрожденное искусство // Ударник Метростроя. 1938. № 4. 4 июля. С. 174–175.

137

История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М., 1997. С. 477–480.

138

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 144.

139

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 53.

140

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 137.

141

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 138.

142

Смирнов (фон Раух) А. Полное и окончательное безобразие: Мемуары. Эссе. Тель-Авив; Екатеринбург, 2015. С. 534.

143

Рахилло И. Серебряный переулок. С. 484.

144

Чегодаева М. А. Соцреализм. Мифы и реальность. М., 2003. С. 74.

145

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 206.

146

Голомшток И. Тоталитарное искусство. С. 225.

147

Чегодаева М. А. Соцреализм. Мифы и реальность. С. 135.

148

Дейнека. Живопись. С. 131.

149

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 238. Ед. хр. 132.

150

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 207.

151

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 2. М., 1989. С. 199.

152

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 209.

153

Цит. по тексту диссертации: Губко А. В. Проблемы творческого поиска в графике А. А. Дейнеки (по материалам неопубликованного семейного архива художника). М., 2005. С. 85.

154

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 210.

155

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 161.

156

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 161.

157

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 213.

158

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 166.

159

Чегодаева М. Мои академики. М., 2007. С. 30.

160

Речь идет о памятнике летчику Валерию Чкалову, установленном в Горьком (Нижнем Новгороде). Автор памятника — скульптор Исаак Абрамович Менделевич (1887–1952).

161

Так в тексте.

162

Михаил Борисович Храпченко был председателем Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР. В 1948 году освобожден от занимаемой должности как не выполнивший своих обязанностей по борьбе с формализмом. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели» обвинялся в том, что поощрял формалистические направления. Избран действительным членом АН СССР в 1966 году и работал академиком-секретарем Отделения русского языка и литературы АН СССР. Имел дачу в поселке Ново-Дарьино под Москвой, где я его часто встречал, поскольку он был нашим соседом. Выглядел как настоящий сталинский чиновник: неизменно в плаще и шляпе. Глаза за стеклами больших очков смотрели строго. Скончался в 1986 году.

163

РГАЛИ. Ф. 2943. МОССХ. Оп.7, ед. хр. 297. Выписка из протокола заседания правления МОССХ о выдвижении А. А. Дейнеки на Сталинскую премию.

164

Чегодаев А. А. А. А. Дейнека. О творчестве художника // Искусство. 1957. № 5. С. 13.

165

Чегодаева М. А. Соцреализм. Мифы и реальность. М., 2003. С. 136.

166

Дейнека. Живопись. С. 155.

167

Дейнека. Живопись. С. 155.

168

Ненарокомова И. Указ. соч. С. 163.

169

Сысоев В. П. Александр Дейнека. Л., 1982. С. 88.

170

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 159.

171

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 159.

172

Цигаль В. Е. Не переставая удивляться. Записки скульптора. М., 1986. С. 68.

173

Цигаль В. Е. Не переставая удивляться. Записки скульптора. М., 1986. С. 68.

174

Кукрыниксы. Втроем. М., 1975. С. 174–175.

175

Цит. по: Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Т. 2. М., 1989. С. 65.

176

Дейнека. Живопись. С. 143.

177

Дейнека. Живопись. С. 144.

178

Цит. по книге «Дом искусств» — альбому воспоминаний бывших студентов и выпускников МИПИДИ, подготовленному Петром Добролюбовым в 2006 году.

179

Гончаров А. Д. Всматриваясь в пройденный путь // Советский полиграфист. 1971. № 1–2. С. 26.

180

Чегодаев А. Д. Моя жизнь и люди, которых я знал. М., 2006. С. 127.

181

Цит. по книге «Дом искусств» (с. 22).

182

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 164.

183

Цит. по книге «Дом искусств» (с. 6).

184

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 162.

185

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 177.

186

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 150–151.

187

Чегодаева М. А. Искусство, которое было. Пути русской книжной графики. 1936–1980. М., 2014. С. 113.

188

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 174.

189

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 105.

190

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 105.

191

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 175.

192

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 176.

193

Чегодаев А. Д. Моя жизнь и люди, которых я знал. С. 229.

194

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 238. Ед. хр. 132.

195

Речь С. В. Герасимова и другие выступления на заседании правления МОССХа цитируются по стенограмме, хранящейся в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ).

196

Вечера на Масловке близ «Динамо». Воспоминания. Т. 1. М., 2003. С. 218.

197

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. С. 53.

198

Маца И. Л. А. Дейнека. М., 1959. С. 14.

199

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М., 2000. С. 198.

200

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 69.

201

Записано автором.

202

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 74.

203

Дейнека А. А. Из моей рабочей практики. С. 74.

204

Комаровский А. Н. Записки строителя. М., 1973. С. 166.

205

Янковский Р. Высотка номер один. История, строительство, устройство и архитектура Главного здания Московского университета. М., 2018. С. 53.

206

Культура и власть. 1953–1957. М., 2001. С. 97.

207

Культура и власть. 1953–1957. М., 2001. С. 97.

208

Культура и власть. 1953–1957. С. 122.

209

Культура и власть. 1953–1957. С. 122.

210

Культура и власть. 1953–1957. С. 141.

211

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 165.

212

Цит. по кн.: Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура. С. 180.

213

Культура и власть. 1953–1957. С. 474.

214

Культура и власть. 1953–1957. С. 474.

215

Жаренова Э. А. Издалека к настоящему. М., 2006. С. 20.

216

Пименов Ю. Путь художника // Огонек. 1957. № 32. С. 17.

217

Пименов Ю. Путь художника // Огонек. 1957. № 32. С. 17.

218

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 169.

219

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 169.

220

Государственная Третьяковская галерея. Ф. 238. Ед. хр. 121.

221

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 140.

222

Халаминский Ю. Георгий Нисский. М., 1961. С. 22.

223

Долгополов И. Джоконда в Москве. С. 22.

224

Цит. по кн.: Аксенов В. П. Лекции по русской литературе. М., 2019. С. 104.

225

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. М., 2005. С. 212.

226

Цит. по кн.: Дейнека. Живопись. С. 226.

227

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. С. 78.

228

Рахилло И. Серебряный переулок. С. 485.

229

Отдел рукописей ГТГ. Ф. 38. Ед. хр. 126.

230

Kaleta P. Tajemne etnikum z Krymu. Praha, 2015. S.189.

231

Чегодаева М. А. Искусство, которое было. Пути русской книжной графики. 1936–1980. М., 2014. С. 236.

232

Цит. по кн.: Дейнека. Живопись. С. 254.

233

Семенова Н. Ю. Лабас. М., 2013 (серия «ЖЗЛ»). С. 146.

234

Семенова Н. Ю. Лабас. М., 2013 (серия «ЖЗЛ»). С. 146.

235

http://iskusstvo-info.ru/pavel-nikonov-nado-bylo-prinyat-andergraund-v-soyuz-hudozhnikov/

236

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. С. 177.

237

Зернова Е. С. Воспоминания монументалиста. С. 177.

238

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 213.

239

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 238. Ед. хр. 43.

240

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 238. Ед. хр. 43.

241

Александр Дейнека. Жизнь, искусство, время. Л., 1974. С. 195.

242

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 127.

243

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 127.

244

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 127.

245

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 127.

246

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. М., 2009. С. 462.

247

Цит. по кн.: Дейнека. Живопись. С. 200.

248

Долгополов И. Мастера и шедевры. Т. 3. М., 2000. С. 246.

249

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 131.

250

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 238. Ед. хр. 102.

251

Проблемы советского искусства 1930–1950 гг. С. 134.

252

Рахилло И. Серебряный переулок. С. 450.

253

Губко А. В. Проблемы творческого поиска в графике А. А. Дейнеки (по материалам неопубликованного семейного архива художника). М., 2005.

Content

Петр Черёмушкин
Александр Дейнека

Глава первая Загадки Дейнеки

Глава вторая Кубизм на курских ухабах

Глава третья ВХУТЕМАС: фантастический институт

Глава четвертая Художник на службе диктатуры пролетариата

Глава пятая В здоровом теле — здоровый дух

Глава шестая Севастополь, Серафима и романтика полета

Глава седьмая Америка: «делаю деньги рисунками»

Глава восьмая Мозаика станции «Маяковская»

Глава девятая Строптивец получает по заслугам

Глава десятая Героизм и проза на фронте и в тылу

Глава одиннадцатая В Германии и Австрии

Глава двенадцатая Создание и разгром МИПИДИ

Глава тринадцатая О космополитизме в искусстве

Глава четырнадцатая На великих стройках коммунизма

Глава пятнадцатая Зигзаги хрущевской «оттепели»

Глава шестнадцатая Дейнека, Серов и шестидесятники

Глава семнадцатая Последний бой

Глава восемнадцатая Прощание, или Суровый мужик на склоне жизни

Вместо заключения

Приложение

Основные даты жизни и творчества А. А. Дейнеки

Краткая библиография

Примечания