Конн Иггульден

Волк равнин. Повелители стрел

Conn Iggulden

WOLF OF THE PLAINS

Copyright © 2007 by Conn Iggulden

LORDS OF THE BOW

Copyright © 2008 by Conn Iggulden

All rights reserved

© Н. В. Некрасова, перевод, 2010

© И. А. Метлицкая, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Волк равнин

Моим братьям Джону, Дэвиду и Хэлу

Свора правителей – зло,

Царь один должен быть у народа.

Гомер. Илиада

Эта книга никогда бы не была написана без народа Монголии. Без людей, позволивших мне жить среди них и рассказывавших о своей истории за чаем с солью и водкой, пока зима плавно перетекала в весну.

Особая благодарность Мэри Клементс за советы о лошадях и Шейле Броутон, чьи великолепные научные работы позволили написать большую часть этого романа.

Пролог

Бесновалась метель, залепляя колючим снегом глаза воинов. Монгольские лучники окружали татарский отряд. Их низкорослые лошади чутко повиновались легким движениям колен. Монголы, привстав на стременах, в полном молчании выпускали стрелу за стрелой и точно попадали в цель. Сквозь завывания ветра были слышны только вопли раненых и топот коней. Татарам не было спасения от смерти: она со свистом летела на темных крыльях битвы со всех сторон. Лошади с диким ржанием падали на колени, из ноздрей их текла яркая кровь.

Стоя на выступе желто-серой скалы, Есугэй следил за ходом боя, плотно укутавшись в меха. Стоголосым демоном выл над равниной ветер, обжигая его кожу там, где она не была смазана бараньим жиром. Есугэю все было нипочем. Он уже столько лет вел такую жизнь, что почти ничего не чувствовал. Суровая природа была частью его жизни, как и воины, которыми он повелевал, как и враги, которых он уничтожал.

Есугэй презирал татар, хотя и отдавал противникам должное: им было не занимать мужества. Он увидел, как они сплотились вокруг молодого воина. Услышал его голос, перекрывший даже вой ветра. Татарин был в кольчуге. Есугэй и сам страстно желал иметь такую кольчугу. Он завидовал врагу. А тот остановил своих всадников резкими окриками и не позволил им броситься врассыпную. И тогда Есугэй понял, что пора вступить в дело ему самому. Его арван – девять лучших воинов племени, кровных братьев и сородичей – почувствовал это. Его товарищи, достойные носить дорогие доспехи из вареной кожи с вышитым на них скачущим волком.

– Вы готовы, братья мои? – спросил Есугэй, чувствуя на себе взгляды соратников.

Одна из кобыл взволнованно заржала, а его первый воин, Илак, усмехнулся.

– Ради тебя мы перебьем их, младший брат, – сказал он, почесывая лошадь меж ушами.

Есугэй ударил коня пятками, и они легкой рысью двинулись в сторону кипевшей битвы. С высоты они видели яростную круговерть пурги и ощущали злобную силу ветра и снега, что также участвовали в схватке. Есугэй, глядя на простертую над хрупкими фигурками воинов руку Отца-неба, из которой сыпался лед, в благоговейном ужасе зашептал молитву.

Воины перешли в галоп, не перестраиваясь и даже не задумываясь об этом, поскольку каждый с младенчества умел оценивать расстояние. Они думали только о том, как ловчее скинуть врага с седла и быстрее бросить его тело остывать на равнине.

Арван Есугэя врезался в самую гущу сражения, устремляясь к татарскому предводителю, который раскрыл себя лишь в последние мгновения. Если тот останется в живых, то, возможно, станет для своего племени факелом, за которым все и последуют. Конь Есугэя налетел на какого-то татарина, и монгол усмехнулся. Сегодня этот факел угаснет.

Страшный удар – и спина татарского воина переломилась как раз в тот миг, когда он повернулся лицом к новой опасности. Есугэй, держась за гриву коня, наносил удары мечом направо и налево, и враги падали мертвыми, словно осенние листья. Два раза он поберег отцовский клинок: одного противника затоптал конем, а другого – ударил рукоятью, как молотом. И тут Есугэй оказался в самой гуще сражающихся татар. Девять воинов Есугэя были по-прежнему с ним, оберегая жизнь своего хана согласно клятве, данной еще в детстве. Даже не оборачиваясь, он знал, что спина его прикрыта. Об этом говорил и мечущийся взгляд татарского предводителя. Тот видел свою смерть на их плоских ухмыляющихся лицах. А вокруг лежали мертвые, пронзенные стрелами тела его воинов. Татары были разбиты.

Есугэй обрадовался, заметив, что татарин поднялся в стременах и показал на него длинным окровавленным клинком. В глазах его не было страха – лишь гнев и досада, что этот день не принес ему удачи. Сегодняшний урок уже не пойдет на пользу холодеющим трупам, но Есугэй знал, что татарские племена скоро поймут значение этого разгрома. Когда наступит весна, они найдут почерневшие кости своих воинов и больше не осмелятся угонять его стада.

Есугэй и татарин смотрели в глаза друг другу. Есугэй ухмылялся, татарин хмурился. Нет, проигравшие ничему не научатся. Уж если татарину что-то взбрело в голову, то он лучше умрет, чем откажется от своей идеи. Назло. Проигравшие сегодня, они вернутся завтра, и Есугэй опять будет сражаться и проливать еще больше поганой крови. Впрочем, эта мысль была ему приятна.

Он разглядывал татарина, бросившего ему вызов. Совсем молодой. Есугэй вспомнил о своем ребенке, который сейчас, должно быть, появляется на свет там, за восточными холмами. Он размышлял о том, не суждено ли и его сыну когда-нибудь увидеть лицо седого закаленного воина на расстоянии клинка, грозящего смертью.

– Как твое имя? – прокричал Есугэй.

Сражение вокруг них уже стихло, монголы бродили среди трупов, снимая с них все ценное. Ветер завывал с прежней силой, но вопрос был услышан, и Есугэй отметил, что его юный противник на мгновение нахмурился.

– А твое, хрен ячий?

Есугэй хмыкнул. Он уже устал, кожу на лице начало саднить от ветра. Монголы шли по следу татар почти два дня, без сна и отдыха, питаясь только размоченным грутом[1]. Меч Есугэя был готов забрать еще одну жизнь, и монгол поднял клинок.

– А тебе что за дело, мальчишка? Иди ко мне.

Возможно, татарский воин увидел в глазах Есугэя что-то более страшное, чем стрела, от которой можно увернуться. После краткого размышления татарин кивнул:

– Мое имя Тэмучжин-Уге. За мою смерть отомстят. Я сын великого рода.

Он ударил коня пятками и устремился к Есугэю. Меч хана свистнул в воздухе один-единственный раз. Тело татарина упало к ногам Есугэя, а конь его понесся по полю.

– Ты пожива для стервятников, мальчишка, – произнес Есугэй. – И такая судьба уготована каждому, кто осмелится угонять мои стада.

Он обвел взглядом собравшихся воинов. Сорок семь человек покинуло свои юрты по зову Есугэя. Четырех бойцов они потеряли, зато ни один из двадцати татар домой уже не вернется. Цена набега, конечно, высока, но зима всегда доводит людей до крайностей.

– Обыщите трупы, да побыстрее, – приказал Есугэй. – Домой возвращаться поздно. Переночуем под скалами.

Металл и луки были весьма ценной добычей. Их можно продать или взять себе вместо сломанного оружия. Но если не считать кольчуги, нынешняя добыча была скудной. Это еще раз подтверждало догадку Есугэя: татары, которых они разбили, были просто юными воинами, которые пошли в набег, чтобы снискать славу. Они не намеревались биться насмерть на этой твердой как камень земле. Он поймал брошенную ему окровавленную кольчугу и обернул вокруг передней луки седла. Кольчуга была превосходной и могла защитить от кинжала. Кем же был этот молодой воин, раз владел такой дорогой вещью? Есугэй непрерывно повторял про себя его имя. А потом пожал плечами и решил, что имя убитого уже не имеет значения. Он обменяет свою долю коней на крепкое питье и меха, когда племена сойдутся для торга. Если не считать пробирающего до костей холода, день выдался удачный.

Метель не утихла и на следующее утро. Есугэй и его люди возвращались в улус[2]. Только выделенные на случай нападения караульные ехали налегке, остальные были так нагружены мехами и добычей, что казались совершенно бесформенными и почти целиком покрылись слоем грязного льда и бараньего сала.

Племя выбрало хорошее место для улуса – у подножия каменистого холма, покрытого лишайником. Среди снегов юрты были почти незаметны. Совсем стемнело, лишь тусклый свет за спиной у воинов пробивался сквозь клубящиеся облака снежной пыли. Однако их возвращение заметили глазастые мальчишки, следившие, чтобы под покровом ночи никто не застал племя врасплох. Есугэй возрадовался, услышав звонкие голоса, возвещающие о прибытии воинов.

«Женщины и дети племени вряд ли успеют нас встретить», – подумал он.

Такими холодными ночами женщины просыпаются лишь для того, чтобы поддержать огонь в очагах. А время подниматься настанет часа через два, когда колючий снег выпустит из своих объятий большие сонные жилища из жердей и войлока.

Когда кони подошли ближе, Есугэй услышал крик, поднявшийся из юрты Оэлун подобно серому дыму, и от нетерпеливого ожидания его сердце часто-часто забилось. Смерть всегда ходит так близко к новорожденным! У него уже был сын, еще младенец, но хану надобно столько наследников, сколько сможет вместить его юрта. Есугэй зашептал молитву, прося еще об одном мальчике, о брате первому.

Хан услышал, как высоким резким голосом закричал в юрте ястреб, и спрыгнул с седла. Его кожаные доспехи поскрипывали при каждом шаге. Он едва заметил, как подхватил поводья закутанный в меха слуга, всегда стоящий наготове. Есугэй распахнул деревянную дверь и вошел в юрту. Снег на доспехах мгновенно растаял от жары и стек вниз, оставив на полу лужицы.

– Ха! Вон пошли! – смеясь, отогнал Есугэй двух своих псов, в безумной радости прыгавших вокруг и норовивших лизнуть его в лицо.

Ястреб закричал, приветствуя хозяина. Но тот, конечно, понимал, что птица не так уж привязана к нему, скорее, ей хочется незамедлительно отправиться на охоту. Старший сын, Бектер, ползал в уголку голышом, играя твердыми катышками грута. Все это Есугэй заметил, не отрывая взгляда от женщины, лежавшей на мехах. Оэлун раскраснелась от жара очага, а глаза ее сияли в золотистом свете лампы. Красивое счастливое лицо блестело от пота. Она вытерла рукой лоб, оставив на нем пятнышко крови. Рядом возилась повитуха со свертком. По улыбке Оэлун Есугэй понял, что у него родился еще один наследник.

– Дай его мне, – потребовал Есугэй, шагнув вперед.

Повитуха попятилась, раздраженно поджав сморщенные губы.

– Ты раздавишь его своими лапищами. Пусть поест материнского молока. Потом, когда окрепнет, возьмешь на руки.

Однако Есугэй не мог удержаться. Вытянув шею, он смотрел на новорожденного. Навис над сыном, словно туча, в своих мехах. Повитуха положила ребенка и стала вытирать тряпками маленькие ручки и ножки. Младенец отчаянно завопил. А Есугэю показалось, что этим криком сын приветствует отца.

– Он узнал меня, – с гордостью произнес хан.

– Он еще слишком мал, – фыркнула повитуха.

Есугэй не ответил. Он с улыбкой глядел на краснолицего младенца, но вдруг его лицо перекосилось от злобы, и он грубо схватил старуху за плечо.

– Что у него в руке? – прошипел он.

Повитуха собиралась как раз вытирать маленькие пальчики. Под яростным взглядом Есугэя она осторожно разжала младенческий кулачок, открыв сгусток крови величиной с глаз. Черный комок вздрагивал от малейшего движения и маслянисто блестел. Оэлун приподнялась, чтобы увидеть, что так привлекло внимание Есугэя. Заметив черный сгусток, она застонала.

– У него в правой руке кровь, – прошептала она. – Всю жизнь он будет ходить со смертью рука об руку.

Резко втянув воздух, Есугэй пожалел, что жена не промолчала. Неосмотрительно привлекать внимание злой судьбы к только что родившемуся. Некоторое время он сидел молча, погруженный в размышления. Повитуха продолжала суетиться, вытирать и кутать младенца. Сгусток крови поблескивал на тряпках. Есугэй взял его, и комок задрожал на его ладони.

– Он родился со смертью в правой руке, Оэлун. Так и должно быть. Он сын хана, и смерть – его верный спутник. Он станет великим воином.

Младенца наконец отдали его измученной матери. И Есугэй наблюдал, как жадно малыш схватил сосок, лишь только его вложили ему в ротик. Оэлун, поморщившись, прикусила губу. А хан все никак не мог успокоиться.

– Брось кости, матушка, – обратился он к повитухе. – Посмотрим, добро или зло принесет Волкам этот сгусток крови.

Взгляд его был холоден, и не стоило никому объяснять, что от этого гадания зависит жизнь младенца. Есугэй был ханом и не мог проявлять слабость. Только силы, только холодного разума ожидало от него племя. Он и хотел бы надеяться, что его слова отвратили зависть Отца-неба, однако страшился, что пророчество Оэлун все же исполнится.

Повивальная бабка потупилась. Она понимала, что в таинство появления наследника на свет вторглось что-то чужое и страшное. Порылась в лежавшем у очага мешочке с бараньими бабками[3], раскрашенными мальчиками племени в красный и зеленый цвета. Такие бабки раскидывают по любому поводу. И по тому, как они ложатся, дают имена коням, коровам, овцам или якам. Старики же знали, что если их бросить в нужное время и в нужном месте, то они откроют очень многое. Повитуха подняла было руку, чтобы кинуть их, но Есугэй внезапно удержал ее. Она даже поморщилась – с такой силой он схватил ее.

– Он моя кровь, мой маленький воин. Дай их мне, – велел он и забрал у старухи четыре кости.

Она не противилась, оцепеневшая от жуткого выражения на его лице. Даже псы и ястреб замерли. Есугэй бросил кости, и повитуха ахнула, увидев, что выпало.

– Аййй! Четыре коня! Большая удача! Он станет великим всадником. Он будет завоевывать мир, сидя в седле! – закивал с облегчением и гордостью Есугэй.

Он хотел немедленно показать новорожденного сына людям племени и сделал бы это, если бы вокруг юрты не бушевал буран, выискивающий малейшую лазейку, чтобы проникнуть в тепло. Холод был врагом людей, но он же делал их сильными и выносливыми. В такие лютые зимы старики мучаются недолго. Слабенькая детвора тоже быстро вымирает. А вот его сын будет не из таких.

Есугэй наблюдал за крохотным комочком, присосавшимся к материнской груди. У мальчика были золотистые, как и у него, глаза, на свету почти желтые, будто у волка. Оэлун посмотрела на отца ее малыша и кивнула ему. Гордость заглушила все тревоги. Она была уверена, что кровь – дурной знак, но кости немного успокоили ее.

– Как ты его назовешь? – спросила повитуха у Оэлун.

– Имя моего сына Тэмучжин, – не сомневаясь ни на мгновение, ответил Есугэй. – Он будет железным.

Снаружи по-прежнему неистовствовал буран и, похоже, надолго.

Часть первая

Глава 1

Одним прекрасным весенним днем двенадцатилетний Тэмучжин скакал по степи вместе со своими четырьмя братьями. Они неслись в тени горы Делиун-Болдах. Старший, Бектер, мчался на серой кобылице. Великолепный наездник, он целиком сосредоточился на скачке. Тэмучжин приноровился к ходу его коня и поджидал лишь той минуты, когда можно будет обогнать старшего брата. Вслед за ними скакал Хасар, бешено улюлюкая и нагоняя вырвавшихся вперед братьев. Десятилетний Хасар, любимец племени, был столь же весел, сколь мрачен и серьезен был Бектер. Чубарый жеребец фыркал и ржал вслед кобылке старшего брата, что страшно веселило Хасара. За ним галопом несся Хачиун. Этому восьмилетнему мальчику недоставало открытости, за которую все любили Хасара. Хачиун казался самым серьезным из братьев, даже скрытным. Он говорил редко и никогда не жаловался, как бы Бектер его ни доставал. В обращении с лошадьми Хачиуну не было равных. Он мог заставить скакуна мчаться с невероятной скоростью даже тогда, когда другие лошади уже выдыхались. Тэмучжин через плечо бросил взгляд на Хачиуна. Тот уверенно держался в седле. Казалось, мальчик просто лениво тащится в хвосте, но он и прежде удивлял всех мастерством и неожиданной скоростью, так что Тэмучжин держал ухо востро.

А где-то далеко-далеко позади жалобно кричал самый младший из братьев, умоляя подождать его. Тэмуге слишком любил сладости и безделье, что сказывалось на его ловкости. Тэмучжин усмехнулся при виде пухлого мальчишки, размахивавшего руками в надежде подстегнуть коня. Мать предупреждала, чтобы они не втягивали младшего в свои шальные приключения. Тэмуге едва вышел из того возраста, когда детей еще привязывают к седлу. И когда он отставал от братьев, то начинал реветь. Бектеру еще придется сказать Тэмуге ласковое словечко.

Мальчишеские голоса далеко разносились по весенней степи. Братья неслись во весь опор. Словно птицы, сидели они на спинах своих низкорослых лошадок. Есугэй гордился их мастерством и однажды назвал сыновей воробьями. Тэмучжин сказал Бектеру, что тот слишком жирный для воробья, а потом целую ночь прятался от рассерженного брата.

Но в этот день все племя было в прекрасном расположении духа. Пришли вешние дожди, реки снова наполнили берега и потекли, извиваясь, по равнинам, где еще вчера была только потрескавшаяся земля. Кобылицы приносили вдоволь теплого молока. Его пили, из него делали сыр и холодный кумыс. На холмах уже пробивалась первая зелень, а вместе с ней появилось предчувствие лета и теплых дней. Это был год курултая. Еще до начала зимы племена соберутся вместе для состязаний и торговли. Есугэй объявил о своем решении, что в этом году семьи Волков отправятся в длительную кочевку, на тысячу миль, чтобы пополнить стада. Мальчики предвкушали удовольствие, которое принесут им состязания борцов и лучников, и поэтому вели себя как можно лучше. Их воображение больше всего будоражили предстоящие скачки. О них-то они и мечтали, мчась по степи сломя голову. Все мальчики, кроме Бектера, тайком ходили к матери, Оэлун, и упрашивали ее замолвить словечко перед Есугэем. Все они хотели участвовать в скачках на длинные или короткие дистанции, чтобы заслужить себе имя и всеобщее уважение.

По неписаному закону мальчик, вернувшийся в родную юрту со званием «несравненный всадник» или «победитель коней», займет однажды место отца, когда тот уже не сможет присматривать за своими стадами. Поэтому все сыновья Есугэя, за исключением, конечно, толстяка Тэмуге, не могли думать ни о чем другом. Тэмучжина злило, что место отца должен занять Бектер, словно разница в пару лет так уж важна. Отношения между братьями стали натянутыми, когда старший вернулся, проведя год женихом вне племени – у невесты. Он каким-то непонятным образом вдруг повзрослел. Правда, самым высоким по-прежнему оставался Тэмучжин. И новый Бектер оказался не слишком-то веселым товарищем.

Сначала Тэмучжин думал, что это игра, что старший брат только делает вид, будто теперь он стал взрослым. Мрачный юноша уже не говорил первое, что придет в голову. Наоборот, он взвешивал каждое слово, прежде чем оно слетало с его уст. Тэмучжин насмехался над его невесть откуда взявшейся серьезностью, но вот прошла зима, а брат так и не изменился. Его напыщенный нрав порой казался Тэмучжину забавным, но в глубине души он с уважением относился к рассудительности Бектера. Хотя по-прежнему не признавал его права наследовать юрты и меч отца.

Тэмучжин следил за Бектером, чтобы не позволить старшему брату вырваться вперед. Слишком уж хороший день, чтобы задумываться о далеком будущем. Тэмучжин мечтал, как четверо братьев – а с Бектером пятеро – покажут свою силу и ловкость на собрании племен. Есугэй раздуется от гордости, а Оэлун обнимет всех по очереди и назовет своими маленькими воинами, любимыми наездниками. Даже Тэмуге в свои шесть лет может участвовать в скачках, хотя велика опасность, что он свалится с коня. Тэмучжин нахмурился, когда Бектер обернулся посмотреть, насколько он всех обгоняет. Несмотря на их тайные поползновения, Есугэй еще ни одному не дал разрешения участвовать в скачках.

Оэлун была снова брюхата и уже на сносях. На сей раз она переносила беременность очень тяжело, не так, как прежде. Каждый день ее рвало с утра и вечером – рвало так сильно, что на лице под кожей появлялись маленькие кровавые точки. Ее сыновья вели себя тише воды ниже травы, а Есугэй беспокойно расхаживал по юрте. Наконец хан устал от их опасливых взглядов и напряженного молчания и велел выгулять лошадей, застоявшихся в течение долгой зимы. Тэмучжину хотелось поболтать с отцом, но Есугэй подхватил его властной рукой и забросил на спину жеребца с белыми бабками. Мальчик кувыркнулся в воздухе, приземлился на спину коня и пустил его вскачь. Белоногий был злым, кусачим зверем, но отец знал, что именно он – любимец мальчика.

Есугэй смотрел, как сыновья садятся на коней, но на его широком мрачном лице не было видно и проблеска гордости. Как и его отец, он был не из тех, кто показывает свои чувства, особенно перед сыновьями. Нельзя, чтобы мальчишки размякли. Они должны бояться отца. Но порой ему так хотелось схватить мальчишек и подбросить их к небесам! Вот как сильно он радовался тому, что они у него есть. Он знал о сыновьях многое, потому что любил их. Знал, например, кто какую лошадь предпочитает. Однако об отцовских чувствах сыновья могли догадаться только по блеску в его глазах, как и сам Есугэй некогда лишь догадывался, что думает о нем и что чувствует к нему отец. Есугэй ценил воспоминания, потому что трогательные моменты были редкостью. Он помнил ту минуту, когда отец нежданно-негаданно проворчал нечто одобрительное, заметив, как искусно сын закрепил веревкой тяжелый груз на коне. Это была такая малость, но с тех пор Есугэй вспоминал старика каждый раз, когда затягивал узел, крепко упираясь коленом в тюк. Он смотрел, как мальчики уносятся навстречу яркому солнечному свету, и только тогда, когда они, обернувшись, уже не смогли бы его разглядеть, жесткие черты лица его смягчились. Отец научил Есугэя тому, что требуется от сурового мужчины в суровом краю. И тот знал, что его наследникам тоже придется сражаться с врагами, терпеть голод и жажду, если им вообще суждено достичь возраста мужчины. Только один из них сможет стать ханом племени. Остальные либо будут верно служить ему, либо оставят племя, забрав свою долю коз и овец. Есугэй тряхнул головой, глядя, как клубится пыль, потревоженная копытами пятерых коней. Словно само грядущее нависало над степью, а мальчишки видели перед собой только весну и зеленые холмы.

Солнце ярко сияло на лице несущегося на коне Тэмучжина. Он воспарил духом от быстрой скачки и бьющего в лицо ветра. Впереди кобылка Бектера споткнулась о камень, но быстро выправилась. Старший брат сердито ударил кобылу по голове, но расстояние между ним и Тэмучжином все равно уменьшилось, и тот заулюлюкал, словно собрался обогнать Бектера. Однако время еще не пришло. Он любил вырываться вперед, хотя ему нравилось и подгонять старшего, потому что получал удовольствие, видя, как злится брат.

Бектер здорово вырос, уже было ясно, каким мужчиной он будет – широкоплечим и чрезвычайно выносливым. Проведя у олхунутов год женихом, он теперь делал вид, что приобрел житейский опыт и знания, и не упускал случая их показать. Это раздражало Тэмучжина, словно заноза в пальце, особенно в те минуты, когда братья засыпали Бектера вопросами о племени, в котором родилась их мать, требовали рассказать об их обычаях. Тэмучжину тоже хотелось это знать, но он мрачно решил, что подождет, когда Есугэй отправит его в другое племя, и тогда сам во всем разберется.

Только вернувшись из племени своей жены, молодой воин считается настоящим мужчиной. Лишь когда у девушки появляется первая кровь, ее с почетом, достойным ее положения, сопровождают в племя мужа. Для нее уже будет готова юрта, и молодой муж будет ждать ее у дверей, чтобы ввести в свой дом.

В племени Волков юноши могли вызвать на борьбу взрослых воинов хана, не дожидаясь того времени, когда их станут считать полноправными мужчинами. И Бектеру тоже не терпелось сразиться. Тэмучжин хорошо помнил тот случай, когда старший брат подошел к костру у юрты Есугэя – там сидели несколько воинов. Спрятавшись в тени, мальчик взирал тогда на брата с благоговейным страхом. Бектер кивнул собравшимся, и трое мужчин встали, чтобы проверить, не размяк ли он, проведя год у олхунутов. Тэмучжин со стороны наблюдал за ними. К нему присоединились Хасар с Хачиуном и тоже замерли, притихли. Бектер боролся со всеми троими мужчинами по очереди, без жалоб и стонов переносил жестокие удары. Последним был Илак. Гора мышц с огромными руками. Он бросил Бектера оземь так сильно, что у того из уха потекла кровь, но после этого, к удивлению Тэмучжина, Илак помог юному борцу встать и протянул ему чашу горячего черного арака. Бектер чуть не захлебнулся жгучим питьем, смешавшимся с его собственной кровью, но воины, казалось, не обратили на это внимания.

Тэмучжин был доволен: на его глазах старшего брата отделали почти до бесчувствия. Но он не мог не отметить, что мужчины у ночного костра теперь без презрения смотрели на Бектера. Отважный юноша почувствовал уверенность в своих силах. Может быть, внешне это было не так заметно, но зато весьма важно для него самого. С тех пор старший брат стал досадной помехой, острым камнем на пути Тэмучжина.

Братья скакали по степи под вешним солнцем, вовсе не стремясь как можно скорее попасть в назначенное место, как это будет на состязаниях среди племен. Зима слишком уж недавно закончилась, чтобы торопиться и подгонять коней. Мальчики очень хорошо понимали, что нельзя изматывать животных, пока те еще не нагуляли жирок на доброй сочной траве. Это была скачка без криков и улюлюканий толпы. И не было чувства, что нужно непременно быть первым. От сегодняшних соревнований ничего не зависит, но, когда братья прискачут, они все равно будут спорить до хрипоты, кто где слукавил и кто победил.

Лошадь Бектера неслась на большой скорости, а сам он так прямо держался в седле, что казался почти неподвижным. Тэмучжин знал: это лишь видимость. Бектер еле заметно, но властно управлял серой кобылкой, все еще свежей и сильной. Ничего, сейчас он получит. Тэмучжин скакал, пригнувшись в седле, как Хасар, – почти распластавшись на шее коня. Ветер усиливался, и братья знали, что лучше ехать именно так.

Почувствовав, как начал выдвигаться вперед Хасар, Тэмучжин взбодрил Белоногого. Конь фыркнул, будто обозлился. Мальчик краем глаза уже видел младшего брата и решил чуть отклониться, будто случайно, чтобы Хасар сбился с курса. Тот угадал его замысел и придержал лошадь. Тэмучжин усмехнулся.

«Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы состязаться», – подумал он. Но тут оглянулся Бектер, и глаза братьев на мгновение встретились. Тэмучжин оскалил зубы.

– Я иду! – крикнул он. – Попробуй меня остановить!

Бектер отвернулся, ощутив вдруг неприязнь к брату. Старший не так уж часто скакал вместе с «малышней», но раз он сегодня здесь, подумал Тэмучжин, то сейчас наверняка покажет, как должен мчаться на коне настоящий воин. Он так легко не сдастся, поэтому Тэмучжин собрал все силы, чтобы одолеть соперника.

Хасар без труда нагнал обоих и почти поравнялся со старшими – Тэмучжин не успел загородить ему путь. Мальчики переглянулись: на их лицах сияли улыбки, и это означало, что они в полной мере понимают друг друга – день такой славный, а скакать по весенней степи так здорово. Долгая темная зима позади, но очень скоро она вернется, так что нужно получать удовольствие от солнца и теплого ветра, пока еще можно. Разве где-то есть другая жизнь, лучше этой? Сейчас у племени много жирной баранины, а стада скоро снова дадут приплод. Значит, найдется чем кормиться и что продавать. Вечерами можно будет оперять стрелы и заплетать конские хвосты в косицы, петь песни, слушать сказки и легенды разных племен. Есугэй разгонит молодых татар, что осмеливаются угонять стада племени, и Волки по-прежнему станут вольно и спокойно кочевать по степи от реки к реке. Надо будет, конечно, много трудиться, но найдутся и свободные часы – ведь летом дни такие долгие. А вот зимой уж не погуляешь, где хочешь. Зачем уходить от родных юрт, если темной ночью тебя может укусить одичавшая собака? С Тэмучжином однажды такое случилось. Тогда он был чуть постарше Хачиуна, и с тех пор ему так и не удалось избавиться от страха перед собаками.

Хасар обернулся на Хачиуна посмотреть, не собирается ли тот сделать рывок к верхушке травянистого холма, и тут заметил Тэмуге, упавшего с лошади. Хасар всегда утверждал, что у него самый острый глаз во всем племени, и действительно первым разглядел неподвижное пятнышко. Он решил остановиться. Свистнул Бектеру и Тэмучжину и дал им знак, что выходит из скачки. Мальчики обернулись, увидели лежащего на земле Тэмуге. Несколько мгновений они размышляли, стоит ли останавливаться, так как не желали уступать друг другу. Затем Бектер пожал плечами, словно победа в скачке для него ничего не значила, и развернул лошадь в обратную сторону. Тэмучжин не отставал, и так они помчались следом за младшими братьями. Теперь они догоняли остальных. Впереди скакал Хачиун, хотя сейчас вряд ли он думал о том, чтобы оказаться первым. Восьмилетний Хачиун был Тэмуге ближе всех по возрасту и провел много долгих вечеров, обучая младшего говорить и запоминать названия вещей, проявляя при этом необыкновенное терпение и доброту. Возможно, именно поэтому Тэмуге говорил лучше своих сверстников, хотя безнадежно уступал Хачиуну в ловкости при вязании узлов. Младший сын Есугэя был пухлым и неуклюжим, и если мальчикам сообщили бы, что кто-то упал с лошади, то они без малейшего сомнения сказали бы, что это Тэмуге.

Тэмучжин подъехал к остальным, спешился. Хачиун вместе с Хасаром уже поднимали и усаживали Тэмуге.

Мальчик был очень бледен. Хачиун легонько пошлепал его по щекам и поморщился: голова Тэмуге безвольно качнулась.

– Да очнись ты, маленький воин, – потребовал Хачиун.

Ответа не было. Тень Тэмучжина упала на них, и Хачиун посторонился, уступая место старшему брату.

– Я не видел, что он упал, – шепнул Хачиун, словно что-то изменилось бы, если б увидел.

Тэмучжин кивнул и стал умело ощупывать Тэмуге в поисках переломов или ран. На голове под темными волосами обнаружилась шишка. Он легонько потрогал ее.

– Ударился, но череп вроде цел. Дайте-ка воды.

Он протянул руку, и Хасар снял с седла кожаный бурдюк, вырвал зубами затычку, налил немного теплой воды в раскрытый рот Тэмуге.

– Смотри, чтоб не захлебнулся, – ввернул Бектер, напомнив остальным, что он-то еще сидит верхом, а значит, как бы присматривает за младшими.

Тэмучжин не удосужился ответить. Его раздирали страхи. Он думал, что сказать матери, если Тэмуге умрет. Вряд ли они осмелятся признаться, пока у нее в чреве очередной ребенок. Она еще слишком слаба после болезни, и Тэмучжин считал, что потрясение убьет ее, но как утаить несчастье? Оэлун очень любит Тэмуге, то и дело сует ему в рот сладкий грут. Вот почему младший такой пухлый.

Тэмуге вдруг закашлялся и выплюнул воду. Бектер фыркнул, словно все это глупые детские игры и он устал от этой малышни. Остальные радостно переглянулись.

– Мне привиделся орел, – вдруг сказал Тэмуге.

– Хорошее предзнаменование, – кивнул Тэмучжин, – но тебе надо научиться лучше ездить верхом. Нашему отцу будет стыдно перед сородичами, если он узнает, что ты упал. – Тэмучжину пришла в голову другая мысль. – А если он узнает, то на курултае нам могут и не позволить участвовать в скачках!

Даже Хасар перестал улыбаться, а не на шутку встревоженный Хачиун поджал губы. Тэмуге открыл рот, и Тэмучжин дал ему еще воды.

– Если кто спросит про твою шишку, говори, что мы играли и случайно тебя ударили. Ты понял, Тэмуге? Это тайна! Сыновья Есугэя не выпадают из седла!

Тэмуге видел, что все смотрят на него в ожидании ответа. Даже Бектер, которого он так боялся. Мальчик закивал и поморщился от боли.

– Я ударился головой, – словно во сне произнес он. – И увидел орла на красной скале.

– На красной скале нет орлов, – откликнулся Хасар. – Я там ловил сурков всего дней десять назад. Я бы заметил.

Тэмуге пожал плечами, что было на него совсем не похоже. Мальчик любил приврать и, когда его обвиняли во лжи, обыкновенно рыдал, словно ему поверят, увидя его слезы. Бектер начал было разворачивать кобылу, но вдруг задумчиво посмотрел на Тэмуге:

– Где ты видел орла?

– Он кружил над красной скалой, – сказал Тэмуге. – Вчера. Но в моем видении он был больше обычного орла. У него когти огромные, как…

– Ты видел настоящего орла? – перебил его Тэмучжин. Он взял брата за руку. – Настоящую птицу? Так рано? Одного орла видел?

Он хотел быть уверенным, что это не очередная дурацкая выдумка Тэмуге. Однажды ночью малыш вбежал к своим в юрту, крича, что за ним гонятся сурки, которые ходят на задних лапах и разговаривают.

По лицу Бектера было видно, что он тоже вспомнил этот случай.

– Он ударился и теперь не в себе, – проговорил Бектер.

Однако, как заметил Тэмучжин, Бектер вдруг крепче взялся за поводья. Медленно, словно подкрадываясь к дикому оленю, Тэмучжин поднялся и начал отходить в сторону своего коня, усердно щипавшего траву поблизости. Мальчик задумал кое-что. Ястреб Есугэя сдох, и отец все еще тосковал по своей преданной бесстрашной птице. Тэмучжин знал, что отец мечтает завести для охоты орла, но они встречались редко и гнездились на таких высоких и крутых скалах, куда и самые умелые скалолазы опасались забираться. А в гнезде можно найти птенца для Есугэя. Конечно, Бектер захочет забрать птицу себе. Но младшие братья точно знали, что отец будет очень доволен тем из них, кто принесет птичьего хана именно ему. Орлы правят небом, как племена – землей, и живут почти так же долго, как человек. И такой подарок будет означать, что в этом году все они наверняка смогут принять участие в скачках! Кроме того, орел, доставшийся отцу, будет доброй приметой и укрепит его положение среди прочих семей.

Тэмуге встал на ноги, пощупал голову и поморщился, увидев пятнышко крови на пальцах. Вид у него и правда был какой-то пришибленный, но братья поверили ему. Утренняя скачка была просто баловством. А вот теперь начнется настоящее состязание, где будут побежденные и всего один победитель.

Тэмучжин первым сорвался с места, словно пес, заметивший добычу. С криком «чу!» он вскочил на спину Белоногому и пустил вскачь своего любимца, который, по обыкновению, злился и фыркал. Хачиун взлетел на коня стремительно и ловко – он всегда хорошо управлял своим телом. Хасар отстал от него лишь на мгновение, громко смеясь от возбуждения.

Бектер уже мчался вперед. Он подгонял кобылицу, и копыта ее мелькали все быстрее. Мгновение – и Тэмуге остался на равнине в одиночестве, с удивлением глядя на облако пыли, поднявшееся после братьев. Помотав головой, чтобы прояснилось зрение, он наклонился и извергнул завтрак на землю. После этого ему стало полегче. Он взобрался в седло и заставил коня оторваться от сочной травы. Выдернув напоследок еще один зеленый пучок, конь фыркнул и пустился вскачь. Тэмуге, подпрыгивая и болтаясь в седле, последовал за братьями.

Глава 2

Солнце поднялось уже высоко, когда мальчики добрались до красной скалы. Сначала они скакали в бешеном темпе, потом перешли на быструю рысь: таким ходом их выносливые лошади могли двигаться в течение многих часов. Бектер и Тэмучжин ехали впереди, держась рядом и на время заключив перемирие. Хасар и Хачиун следовали за ними. Все уже утомились от такого долгого путешествия. Но вот показалась скала высотой в несколько сотен алдов[4], которую племена называли красной. Она возвышалась среди десятка других скал, словно волчица с волчатами. Прошлым летом мальчики здесь бывали часто, облазили все утесы, так что хорошо знали это место.

Бектер и Тэмучжин постоянно обозревали горизонт, высматривая, не появятся ли чужие всадники. Эти места, такие далекие от родных юрт, Волки своей территорией не считали. Все блага, которые степь дарует человеку, – вода, молоко, меха, мясо – все они достаются только сильному, и недостаточно однажды завоевать их, нужно суметь все это удержать. Хасар и Хачиун не думали ни о чем, кроме предстоящих им приключений и орлят, которых надо найти, но старшие братья были начеку, готовые в случае опасности защищаться или спасаться бегством. Оба были вооружены ножами, за спинами у них висели небольшие, гибкие, легко натягивающиеся луки.

«С мальчишками другого племени сыновья Есугэя справятся, – подумал Тэмучжин. – Но если они наткнутся на взрослых воинов, то их не спасет даже имя отца».

Тэмуге сильно отстал от братьев и казался лишь пятнышком на фоне степи. Он старался догнать старших, пытаясь не обращать внимания на укусы досаждавших ему оводов. Несчастному Тэмуге скачущие впереди братья казались совсем чужими. Они настоящие ястребы, а он, Тэмуге, – жаворонок, они волки, а он всего лишь щенок. Ему хотелось, чтобы братья любили его, но они были такие взрослые, сильные и далекие. По сравнению с ними Тэмуге казался даже более неуклюжим, чем был на самом деле. При них он робел и стеснялся сказать все то, чем так хотелось поделиться. Правда, редкими тихими вечерами ему удавалось порой поболтать с Хачиуном.

Тэмуге изо всех сил подгонял коня пятками, но тот давно понял, что слушаться такого седока вовсе не обязательно, и редко переходил на рысь, не говоря уже о галопе. Хачиун уверял Тэмуге, что тот слишком уж мягкосердечный. Неправда: когда братья не видят, он лупит своего маленького коня, но только этой ленивой твари все равно.

Если бы он не знал, куда направляются братья, то потерялся бы уже в первый час и отстал бы. Мать велела никогда не бросать младшего брата, но мальчики все равно оставляли его одного, и Тэмуге не раз убеждался на горьком опыте: пожалуется – получит затрещин. Вдалеке показалась красная скала, но мальчика это слабо утешило. Он сильно устал, и ему было себя очень жалко. Тэмуге было слышно, как переругиваются скачущие впереди всех Бектер и Тэмучжин. Тэмуге вздохнул, поерзал в седле, усаживаясь поудобнее, – зад уже начал ныть. Пошарил в карманах в поисках сладкого и нашел небольшой засохший кусочек грута. Быстренько сунул его за щеку, пока другие не увидели, и отвернулся, скрывая от внимательных взглядов братьев пухлое довольное лицо и жующий рот.

Братья успели спешиться и теперь ждали отставшего Тэмуге.

– Да я бы на себе его скорее дотащил! – буркнул Тэмучжин.

Вскоре бешеная скачка началась снова. К красной скале мальчики подлетели на полном скаку, поднимая тучи пыли. И только тут они сообразили, что всем вместе карабкаться по скалам не получится. Должен же кто-то остаться стеречь коней. Их, конечно, можно стреножить, но братья были далеко от родного племени, а кто знает, не налетят ли конокрады, не уведут ли коней? Бектер предложил, чтобы внизу остался Хачиун, но тот лазил по скалам лучше остальных и поэтому отказался. После нескольких минут спора, когда все указывали друг на друга, дело дошло до потасовки. Хасар повис на спине Хачиуна, а тот молча, но яростно отбивался. Бектер растащил драчунов, когда Хачиун уже побагровел, и надавал тумаков и тому и другому. Единственным выходом было дождаться Тэмуге.

Мальчики стояли, задумчиво рассматривая крутые склоны красной скалы. По правде говоря, все они сомневались, так ли уж стоило сюда гнаться. Но больше всего братьев беспокоило, что на скалах не было видно и следа орлов. Если бы они заметили помет или кружащих над гнездом птиц, то это было бы слишком хорошо. Но ничего подобного не было, и братья стали снова подумывать, не наврал ли Тэмуге в очередной раз.

У Тэмучжина засосало под ложечкой. Он не поел утром, а впереди еще трудный подъем. Рисковать жизнью из-за слабости от голода он не хотел. Пока остальные смотрели на приближающегося Тэмуге, Тэмучжин взял пригоршню красной пыли, капнул на нее воды из седельного бурдюка и сделал что-то вроде лепешки. Белоногий оскалился и заржал, но не стал упираться, когда Тэмучжин привязал его к кусту и достал нож.

Проколоть вену на плече жеребца – минутное дело. Кровь была густой и горячей, и Тэмучжин сразу ощутил, как уходит голод. Жидкость согревала желудок, словно черный арак. Он сделал шесть глотков, оторвался от ранки и зажал ее окровавленным пальцем. Лепешкой из грязи мальчик залепил ранку и остановил кровь. Он знал: когда они вернутся, на плече жеребца останется только маленькая царапина. Улыбнулся окровавленными губами, повернувшись к братьям, и вытер рот рукавом. Теперь, когда желудок был полон, к нему возвращались силы. Он проверил, остановилась ли кровь, и проследил взглядом, как тонкая струйка медленно стекает по ноге коня. Белоногий как ни в чем не бывало снова принялся щипать траву. Тэмучжин согнал муху с кровавого следа и потрепал любимца по шее.

Бектер тоже спешился. Увидев, что Тэмучжин подкрепился, он опустился на колени возле своей кобылы, направил себе в рот струю теплого молока и стал причмокивать от удовольствия. Тэмучжин притворился, что не заметил этого представления, но Хасар и Хачиун смотрели на старшего брата с надеждой. Они знали по опыту: если попросят – откажет, но если сделать вид, что молока совсем не хочется, то Бектер может и предложить по глотку.

– Хочешь пить, Хасар? – спросил Бектер, резко подняв голову.

Младшего не нужно было упрашивать. Он наклонился и вытянул шею, как жеребенок, лишь только Бектер уступил ему блестящий темный сосок. Хасар жадно тянул молоко, капли стекали по лицу и рукам. Он фыркал и захлебывался, а старший брат улыбался, глядя на мальчика, присосавшегося к брюху лошади. Потом Бектер подозвал Хачиуна.

Хачиун посмотрел на Тэмучжина и заметил, в каком тот напряжении, но старается не показывать виду. Поэтому младший хитро прищурился и отрицательно покачал головой. Бектер пожал плечами в ответ, метнув короткий взгляд в сторону Тэмучжина, а затем отвернулся и стал смотреть, как тащится младший брат на своем маленьком коне.

Тэмуге слезал с лошади с присущей ему осторожностью. Для шестилетнего мальчика до земли было достаточно высоко, хотя любой другой ребенок племени спрыгнул бы с седла с бесстрашием старших братьев. Тэмуге даже такой простой вещи не мог сделать. И все братья скривились, увидев, как неловко он ступил на землю и зашатался. Бектер хмыкнул, и Тэмуге побагровел под его взглядом.

– Это и есть то самое место? – спросил Тэмучжин.

– Я видел, как тут кружил орел. Гнездо где-то на вершине, – сказал Тэмуге и, прищурившись, посмотрел наверх.

– Может быть, это был ястреб? – пробормотал Бектер, проследив за взглядом Тэмуге.

Малыш покраснел еще сильнее и упрямо повторил:

– Это был орел! Темно-бурый, побольше любого ястреба!

Бектер лишь пожал плечами в ответ на вспышку младшего брата и сплюнул на траву.

– Ну может быть. Найду гнездо – узнаю.

Тэмучжин, возможно, и возразил бы старшему брату, но Хачиун, уставший от вечных перебранок, просто пошел к скале, по дороге развязывая кушак. Сбросил халат и остался в рубахе без рукавов и узких полотняных штанах. Затем он схватился руками за скалу, чтобы начать подъем. Мягкая подошва сапог позволяла цепляться за камни не хуже, чем босыми ногами. Другие мальчики тоже разделись, поняв, что тяжелую одежду лучше оставить внизу.

Тэмучжин прошел шагов двадцать вдоль подножия скалы и увидел место, где удобно было начинать подъем. Поплевав на руки, он ухватился за камень. Хасар радостно и взволнованно улыбался. Он бросил Тэмуге повод, испугав малыша резким движением. Бектер тоже нашел себе место для подъема и, упираясь в трещины сильными руками и ногами, крякнул и начал карабкаться вверх.

Через несколько мгновений Тэмуге снова остался один и почувствовал себя очень несчастным. У него затекла шея от того, что он долго следил за поднимающимися вверх фигурками. Но вот они стали не больше пауков, и тут желудок напомнил о себе. Бросив последний взгляд на своих более подвижных братьев, Тэмуге неторопливо направился к кобыле Бектера попить молока. У последнего тоже есть свои преимущества. Вот какое открытие сделал Тэмуге сегодня.

Тэмучжин поднялся довольно высоко. И если сейчас он не удержится и упадет, то наверняка разобьется насмерть. Тяжело дыша, он прислушался – где братья. Но ничего не услышал. Ему даже показалось, что вроде следом за ним никто и не ползет. Он карабкался, цепляясь пальцами рук и ног, запрокинув голову, чтобы видеть, что ждет его впереди. Воздух здесь был холоднее, а небо – пронзительно-голубым, чистым, без единого облачка. Казалось, он взбирается к огромной голубой чаше. Из-под его пальцев прыскали ящерки, и один раз он чуть не потерял опору, случайно схватив одну. Когда сердце успокоилось, Тэмучжин сбросил раздавленное тельце со скалы, где ящерка грелась на солнце, и посмотрел, как она летит к земле, переворачиваясь в воздухе.

Тэмуге остался далеко внизу, но было видно, как он припал к соску кобылы Бектера. Тэмучжин понадеялся, что младшему брату хватит мозгов оставить хоть немного молока. Бектер отлупит его, если поймет, что Тэмуге выпил все до капли. Да, прожорливый мальчишка заслуживает хорошей трепки.

Солнце немилосердно пекло шею и затылок, жгучий пот тек в глаза. Тэмучжин помотал головой, вися только на руках, пока ноги шарили в поисках опоры. Байка Тэмуге про огромных орлов могла окончиться для них плохо, но сомневаться было уже поздно. Тэмучжин даже не был уверен, что сумеет спуститься по такому крутому склону. Наверху нужно будет найти место для отдыха, а не то он просто рухнет вниз.

Тэмучжин карабкался вверх. Желудок его иногда бурчал, напоминая о теплой крови, которой поделился с хозяином верный Белоногий. Тэмучжин срыгнул и, стиснув зубы, подтянулся. Он не испугается. Он сын Есугэя, сын Волка. Однажды он станет ханом. Он не будет бояться и не упадет. Тэмучжин нашептывал себе эти слова, продолжая карабкаться все выше и выше, прижимаясь к скале все плотнее. Ветер усиливался, и Тэмучжин представил себе, как разозлится Бектер, если не он, а его младший брат первым доберется до вершины.

Внезапный порыв ветра – и желудок свело от мысли, что сейчас его сорвет со скалы и швырнет вниз, к ногам Тэмуге. Схватившись за подвернувшийся выступ, Тэмучжин заметил, что пальцы дрожат – первый признак того, что силы на исходе. Он разозлился и продолжил подъем.

Трудно было понять, как высоко он забрался, но сейчас Тэмуге и их лошади казались точками внизу. Руки и ноги ныли от нагрузки. Тэмучжин добрался до уступа, на котором можно было укрыться от ветра. Там он и дал себе передышку – стоял, глотая воздух. Отсюда не было видно, как взбираться дальше, и он вытянул шею, чтобы заглянуть за скальный выступ. Не станет же он торчать здесь, пока другие ищут, как подняться полегче и побыстрее? Но из всех братьев только Хачиун лазил по скалам лучше его. К тому же нельзя лезть дальше, пока не перестанут ныть мускулы. Поэтому Тэмучжин решил расслабиться. Он наслаждался открывшимся перед ним видом сверху на много полетов стрелы. Было так хорошо, словно он видел всю степь до родных юрт. Может быть, Оэлун уже родила, пока сыновья ее тут поднимаются, думал мальчик. Ведь прошло уже немало времени с тех пор, как они добрались до красной скалы.

– Ты там что, прилип? – послышался голос откуда-то сверху.

Тэмучжин выругался, увидев Хачиуна, выглядывающего через край выступа. Младший брат встретил взгляд старшего с улыбкой, спрятавшейся в уголках глаз. Тэмучжин начал потихоньку продвигаться по площадке, пока не нашел удобного места, чтобы ухватиться руками. Он надеялся, что наверху тоже найдется, за что уцепиться. Хачиун наблюдал за ним, поэтому Тэмучжин успокоил дыхание и изобразил на лице спокойствие, подобающее настоящему воину. Ему пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватиться за следующий камень, и на какое-то мгновение им овладел страх. На земле, внизу, такой скачок был бы пустяком, но ведь там и падать недалеко. А когда лишь ветер завывает вокруг, Тэмучжин не смел даже думать о пустоте за спиной.

Он, не чувствуя ни рук ни ног, рывками поднимался наверх одной лишь силой воли. Остановиться – значит упасть, и Тэмучжин со стонами наконец дополз до того места, откуда Хачиун наблюдал за его продвижением.

– Эй! Ханы гор к месту не прилипают, – торжествующе заявил Тэмучжин.

Брат молча размышлял над этими словами.

– Прямо над нами скала раздваивается, – заметил он. – Бектер полез к южной вершине.

Тэмучжин был потрясен спокойствием брата. Он смотрел, как тот хладнокровно идет к краю красной скалы, по которому он только что в такой панике карабкался. Хачиун встал над пропастью, и ветер трепал его косички.

– Бектер не знает, где орлы, если они вообще тут есть, – сказал Тэмучжин.

– Он пошел легким путем, – пожал плечами Хачиун. – Не думаю, что орлы станут гнездиться в том месте, где до них проще добраться.

– Значит, есть другая тропа? – спросил Тэмучжин.

Он поднялся по небольшому склону, чтобы получше рассмотреть вершину красной скалы. Пиков, как и сказал Хачиун, было два, и на том, что южнее, Тэмучжин увидел Бектера и Хасара. Даже с такого расстояния мальчики узнали мощную фигуру старшего брата, который медленно, но верно продвигался вперед. Северный пик, нависавший над Тэмучжином и Хачиуном, был еще круче. Он приводил их в уныние и страшил сильнее, чем тот отвесный подъем, который они уже преодолели.

Тэмучжин стиснул кулаки, чувствуя в руках и ногах тяжесть.

– Готов? – поинтересовался Хачиун, кивая в сторону северной вершины.

Тэмучжин обхватил своего серьезного младшего брата за шею. Он заметил, что Хачиун сорвал ноготь с пальца правой руки. Струйка запекшейся крови доходила до локтя, но мальчик не обращал на это внимания.

– Я готов, – сказал Тэмучжин. – Только ответь, почему ты ждал меня?

– Если ты свалишься, то ханом в один прекрасный день станет Бектер, – ухватившись за скалу, захихикал Хачиун.

– Из него получится хороший хан, – проворчал Тэмучжин.

Сам он не верил в это, но забыть, как Бектер дрался с бойцами Есугэя, не мог. Взрослые занимаются такими вещами, которых Тэмучжин до конца не понимал, но к Бектеру они относились как к равному.

– Он скачет на лошади будто каменный, – фыркнул Хачиун. – Кто пойдет за человеком, который так плохо сидит в седле?

Тэмучжин улыбнулся, и они начали взбираться наверх.

Вдвоем это оказалось немного легче. Тэмучжин не раз подпирал ногу брата, когда тот полз вверх по скале, как быстрый паук. Хачиун карабкался к вершине не хуже, чем сидел в седле, но его тело уже выказывало признаки усталости. Тэмучжин видел, что брат с каждой сотней локтей становится все бледнее. Мальчики дышали тяжело, руки и ноги отказывались им служить.

Солнце вышло из зенита и начало клониться к закату. Тэмучжин отмечал его положение каждый раз, когда выбирался на какую-нибудь площадку перевести дух. Им нельзя оставаться в темноте на открытом склоне: они могут заснуть и рухнуть вниз. Но еще сильнее мальчиков тревожила далекая гряда надвигающихся облаков. Летняя гроза может запросто смыть их со скалы. И братьев на другой вершине – тоже. Хачиун вдруг оступился и чуть не сбил обоих вниз.

– Я держу тебя, – крикнул Тэмучжин. – Ищи опору.

Он дышал часто-часто и пытался вспомнить, уставал ли когда-нибудь в жизни так, как сейчас. А вершина была все еще далеко. Хачиун, найдя подходящую опору, сумел перенести вес с плеча Тэмучжина. На мгновение оглянувшись, он увидел кровоточащую ссадину, которую оставил его сапог на плече брата. А Тэмучжин смотрел вдаль, на облака. Хачиун, проследив за взглядом брата, тоже напрягся. Трудно было судить о направлении свистевшего в скалах ветра, но братьям казалось, что облака идут прямо на них.

– Давай, лезем дальше. Если пойдет дождь, нам конец, – взревел Тэмучжин, подталкивая брата наверх.

Хачиун кивнул и на секунду закрыл глаза, словно у него закружилась голова. Порой легко было забыть, как он юн. Тэмучжин почувствовал горячую гордость за брата и дал себе слово, что не даст ему сорваться.

Они взбирались наверх. Южный пик постоянно был в поле их зрения, однако Бектера и Хасара мальчики не видели. Тэмучжин подумал, а вдруг они уже добрались до вершины и, более того, уже спускаются вниз с орленком за пазухой? Бектер станет недосягаемым, если принесет величавую птицу в юрту отца. От одной этой мысли в уставшем теле Тэмучжина прибавилось сил.

Поначалу братья никак не могли понять, что означают эти пронзительные звуки. Они никогда не слышали крика орлят, к тому же в скалах постоянно свистел ветер. Тэмучжин был озабочен поиском укрытия больше, чем какими-то странными звуками, – ведь тучи уже заволокли все небо. При мысли, что придется спускаться по скользким камням, сердце уходило в пятки. Даже Хачиуну это не под силу, думал Тэмучжин. Раньше или позже кто-то из них обязательно сорвется.

Когда мальчики выбрались к расселине, где было полно перьев и веток, они моментально забыли про надвигающиеся грозовые тучи. Тэмучжин почуял запах гниющего мяса задолго до того, как они поднялись к гнезду. Теперь он понял, что незнакомые звуки – это писк двух голодных орлят, с хищным любопытством наблюдающих за их подъемом.

Взрослые птицы наверняка спарились рано: птенцы не были уже тощими и беспомощными. Обоих все еще покрывал нежный пушок, лишь кое-где виднелись золотисто-коричневые перья. Вскоре все их тело покроется такими перьями, и молодые орлы будут парить над горами в поисках добычи. Но пока крылышки были короткими и уродливыми, хотя мальчикам казалось, что они никогда в жизни не видели ничего прекраснее. Когти выглядели слишком уж большими для орлят. Желтоватые, они кончались более темными остриями, уже способными рвать живую плоть.

Хачиун, держась только на руках, застыл на краю расщелины, восхищаясь увиденным. Один птенец принял его за врага, бросившего ему вызов, и храбро зашипел на мальчика, раскинув крылья и раскрыв клюв. Хачиун улыбнулся от удовольствия.

– Маленькие ханы, – сказал он, сверкая глазами.

Не в силах говорить, Тэмучжин лишь кивнул. Он думал только о том, как бы забрать обоих птенцов и донести их живыми, да еще в грозу. Он окинул взглядом горизонт, внезапно забеспокоившись, что взрослые орлы могут добраться до них гораздо быстрее туч. На такой рискованной высоте подвергнуться нападению огромных птиц – это было бы слишком для двух мальчиков, решивших забрать птенцов из родительского гнезда.

Тэмучжин смотрел, как Хачиун, припав к скале, подбирается к самому краю гнезда: младший как будто позабыл, в каком опасном положении они находятся. Хачиун уже протянул руку, чтобы забрать птенцов, но Тэмучжин резко остановил его:

– Облака слишком близко, мы не сможем спускаться сейчас. Оставь их в гнезде, заберем утром.

Не успел он договорить, как послышались первые раскаты грома. Мальчики обернулись: сияло солнце, но вдалеке уже были различимы темные полосы дождя. Огромная тень неслась к красной скале.

Братья переглянулись, Хачиун кивнул и спустился на выступ ниже гнезда.

– Ночью захочется есть, – сказал он, сунув в рот кровоточащий палец и посасывая засохшую корку.

– Это лучше, чем сорваться вниз, – задумчиво кивнул Тэмучжин. – Дождь почти совсем рядом, нам надо найти место, где можно поспать и при этом не свалиться. Тяжелая будет ночь.

– Но не для меня, – тихо сказал Хачиун. – Я смотрел орлу в глаза.

Ласково шлепнув брата по затылку, Тэмучжин помог ему перебраться через выступ, подняться к расселине между двумя вершинами. Она казалась вполне подходящей для ночевки. Там можно было прижаться друг к другу и отдохнуть.

– Бектер будет в ярости, – позлорадствовал Хачиун.

Тэмучжин помог ему залезть в расщелину. Он наблюдал, как брат заползает вглубь, распугивая ящерок. Одна из них в панике подбежала к краю и спрыгнула вниз с растопыренными лапками. В расщелине едва хватало места для двоих, но здесь они, по крайней мере, могли укрыться от ветра. После наступления темноты тут станет страшно и неуютно. И хорошо будет, если они смогут заснуть.

– Бектер выбрал легкий путь к вершине, – подвел итоги Тэмучжин, взял Хачиуна за руку и устроился рядом с братом.

Глава 3

Буря свирепствовала всю ночь, утихомирившись только на рассвете. В чистом небе снова сияло яркое солнце. Сыновья Есугэя вылезли из своих укрытий, чтобы поскорее обсохнуть. Все четверо попали в грозу, когда поднялись уже слишком высоко. Мальчики провели ночь, дрожа от холода, вздрагивая, когда им снилось, что они падают вниз. Едва солнечные лучи озарили раздвоенную вершину красной скалы, братья выползли наружу, зевая и потягиваясь, с темными кругами под глазами.

Тэмучжину и Хачиуну пришлось не так худо, как другим: их воодушевляла находка. Как только рассвело, Тэмучжин начал спускаться из расселины за первым орленком. И чуть не свалился вниз, когда рядом мелькнула темная тень. Взрослый орел показался мальчику почти таким же большим, как и он сам.

Птица не сильно обрадовалась, увидев двоих чужаков рядом со своим гнездом. Тэмучжин знал, что самки крупнее самцов, и понял: вернулась мать орлят, и, судя по жутким крикам, которые она издает, птица в ярости. На этот раз птенцы остались некормлеными. Матери было не до них – она все время кружила над выступом, где спрятались мальчики. Это было так здорово и так страшно – на большой высоте смотреть в глаза орлице, парящей на раскинутых крыльях. Она сжимала и разжимала когти, словно уже терзала человеческую плоть. Хачиун вздрагивал в благоговейном ужасе, когда огромная птица в очередной раз устремлялась на них, желая вытащить мальчиков из их укрытия, как сурков из норы. У них не было ничего, кроме жалкого ножика за поясом у Тэмучжина, а их противник – могучий хищник, который одним ударом может сломать собаке спину.

Тэмучжин не отрывал глаз от орлицы. Ее золотистая голова поворачивалась туда-сюда, высматривая, как бы стащить врагов со скалы. Он понял, что птица способна целый день охранять птенцов, и ему вовсе не хотелось оказаться на открытом выступе у гнезда. Один удар когтя – и орлица вытащит его. Он пытался вспомнить все, что когда-то слышал о диких птицах. Может ли он криком отпугнуть ее? Хотелось попробовать, но совсем не нужно было раньше времени привлекать внимание Хасара и Бектера. Птенцы сначала должны оказаться у него за пазухой.

За плечом Тэмучжина цеплялся за скалу Хачиун. Старший брат заметил, что тот нашел камень и взвешивает его на ладони.

– Попадешь? – спросил Тэмучжин.

– Может быть, – пожал плечами Хачиун. – У меня только один камень. Если повезет, собью.

Орлица на мгновение исчезла из виду. Однако эти птицы – искусные охотники, и мальчик не поддался ее хитрости и не вылез из убежища. Раздосадованно выдохнул. Он был голоден, а впереди – трудный спуск. Они с Хачиуном заслуживают большего, чем возвращение с пустыми руками.

Он вспомнил, что Бектер оставил лук внизу, и выругал себя за то, что не догадался взять свой. Бектер не дал бы ему свое оружие. Насчет этого старший брат был весьма придирчив, так же как и во всем, что касалось воинских обычаев.

– Возьми камень, – предложил Хачиун. – Я спущусь в гнездо, а если она вернется, сбей ее.

Это было самое разумное решение. Тэмучжин – превосходный стрелок, а Хачиун лучше всех карабкается по скалам. Но Тэмучжин не мог смириться с тем, что орлят из гнезда заберет другой, пусть даже и любимый брат. Может быть, это не так уж важно, но он не мог допустить, чтобы кто-то добрался до них раньше его.

– Нет, ты возьмешь камень, а я достану птенцов, – ответил он.

Хачиун посмотрел своими темными глазами на старшего брата, словно читая его мысли:

– Ладно. У тебя есть во что их завернуть?

Тэмучжин отрезал ножом несколько полос от края рубахи. Одежде, конечно, конец, но птенцы – драгоценнейший трофей, который перевесит все потери. Обмотал ладони тканью, чтобы она была под рукой, затем высунулся из-под выступа, высматривая летящую тень или точку в вышине. Он был уверен, что птица по его глазам поняла, что он намерен делать. Он видел в ее глазах разум, как у собаки или ястреба.

Выбравшись на солнце, Тэмучжин почувствовал боль в натруженных мышцах. Снова услышал крик над головой – отчаянно верещали изголодавшиеся птенцы, проведшие ночь в одиночестве. Может, они страдали от того, что мать не прикрыла их теплым телом от бури. Тэмучжин испугался: ему показалось, что слышит писк только одного птенца. Вдруг второй погиб? Оглянулся, не летит ли орел с намерением сбросить врага со скалы. Но никого не было, и он подтянулся на высокий выступ, подобрал ноги и оказался на том же месте, где вчера сидел Хачиун, восхищаясь орлятами.

Гнездо было расположено глубоко в расщелине, широкой и уступчатой, так что непоседливые птенцы, еще не научившиеся летать, не могли выбраться наружу и свалиться. Орлята увидели мальчика и неуклюже попятились, взмахивая беспомощными голыми крыльями. Они пронзительно звали на помощь. Тэмучжин еще раз окинул взглядом небо и произнес короткую молитву Отцу-небу, чтобы оно не дало ему погибнуть. Он продвинулся вперед, опершись коленом на мокрую подстилку из старых перьев. Под его весом захрустели высохшие косточки, и мальчик ощутил тошнотворный запах от остатков орлиных пиршеств.

Одному птенцу удалось увернуться от Тэмучжина, другой – попытался его клюнуть и оцарапать. Тонкие коготки оставляли лишь легкие царапины на коже. Не обращая на них внимания, Тэмучжин поднес к лицу сопротивляющегося орленка.

– Мой отец будет двадцать лет охотиться с тобой, – шепнул он, размотал полоску ткани и начал пеленать орленку крылья и лапы. Тем временем второй птенец почти выбрался из гнезда, и Тэмучжин едва успел схватить его за желтый коготь. Орленок заверещал и стал отбиваться. Мальчик заметил, что его младенческие золотистые перышки имеют красноватый оттенок.

– Я назову тебя красной птицей, если достанешься мне, – сказал он орленку и сунул обоих птенцов за пазуху.

Прижавшись к груди мальчика, они немного успокоились, но царапать его коготками не перестали. Когда он вернется домой, думал Тэмучжин, его грудь будет выглядеть так, словно он упал на колючий куст.

И тут мальчик увидел орла в небесах: огромное черное пятно летело на него, целясь прямо в голову. Тэмучжин успел только встать и поднять руку, чтобы хоть как-то защититься. Но Хачиун с воплем метнул камень. И этот один-единственный камень ударил птицу в бок и отразил атаку. Орлица яростно завопила. Тэмучжин никогда не слышал, чтобы так кричало животное, однако понимал, что перед ним не просто птица, а птица-охотник. Со смешанным чувством страха и восхищения он смотрел, как орел машет огромными крыльями, стараясь сохранить равновесие и снова подлететь к выступу. Все, что мог Тэмучжин, – это свернуться в комок, прикрыть лицо и руки от растопыренных когтей. Он слышал крики орла, чувствовал дуновение ветра от крыльев, огромных и страшных, но вдруг птица начала падать. Мальчики смотрели, как она уходит вниз – спиралью, и слушали, как она зовет, зовет гневно и с тоской. Одно крыло было расправлено, но другое странно изогнулось и хлопало на ветру. Тэмучжин выровнял дыхание и почувствовал, как успокаивается сердце. Он добыл орленка для отца, а может быть, и ему позволят растить птицу.

Бектер и Хасар уже вернулись к Тэмуге и своим коням, а Тэмучжин все еще медленно спускался вниз. Хачиун держался рядом с ним, помогая в тех случаях, когда старший брат не находил, за что ухватиться, или рисковал драгоценным грузом. Когда мальчики наконец достигли земли и посмотрели наверх, то просто не смогли поверить, что это они были на вершине, а не кто-то другой. Вершина казалась невообразимо далекой и неприступной.

– Нашли гнездо? – спросил Хасар, хотя все было понятно и так – по сияющему виду братьев.

– Ага, – кивнул Хачиун. – Два птенца. Мы отогнали самку и забрали обоих.

Тэмучжин предоставил младшему брату рассказывать, как все было, но сам-то знал, что другие все равно не поймут, каково это – сидеть, сжавшись в комок, когда у тебя под ногами весь мир, а над тобою бьет крылами смерть. Он считал, что ему самому не было страшно, испугались только тело да сердце. На вершине красной скалы он испытал невероятные ощущения, и это было слишком важно для него, чтобы сейчас об этом рассказывать. Может быть, когда-нибудь он поделится с Есугэем, когда хан будет в добром расположении духа.

Тэмуге тоже провел жуткую ночь, хотя и укрылся вместе с конями и время от времени прикладывался к кобылице – сделать добрый глоток молока. Старшим братьям даже в голову не пришло поблагодарить его за то, что малыш рассказал про орла. Ведь Тэмуге не взбирался с ними на скалу. Вместо этого Бектер, обнаружив, что за ночь мальчик досуха выдоил кобылицу, надрал ему уши. Когда братья отправились в путь, малыш ревел во весь голос, но старшие не стали жалеть его. Они обгорели и сильно проголодались. Даже Хасар, обычно веселый и доброжелательный, посмотрел на Тэмуге мрачно, словно укорял за жадность. Вскоре мальчики пошли рысью по зеленой степи, опять оставив Тэмуге далеко позади.

Отцовских воинов братья увидели задолго до того, как на горизонте появились юрты родного племени. Как только мальчики выехали из тени красной скалы, их почти сразу заметили.

Сыновья Есугэя не показывали своего беспокойства, хотя появление всадников могло означать только одно: их отсутствие обнаружили и волнуются. Сигнальные рога далеко над степью разнесли весть о том, что их нашли. Братья узнали мчащегося к ним воина. Это был Илак. И бессознательно стали держаться ближе друг к другу. На лице воина не было приветственной улыбки.

– Ваш отец велел разыскать вас, – обратился он к Бектеру.

– Мы и прежде по нескольку дней пропадали, – тут же ощетинился Тэмучжин.

Илак развернул коня, посмотрел на Тэмучжина маленькими черными глазками и провел рукой по щеке.

– Раньше вы никогда не уходили, не предупредив, и не попадали в грозу. Да еще тогда, когда ваша мать рожает, – резко ответил он, словно отчитал маленького сорванца.

Заметив, что Бектер побагровел от стыда, Тэмучжин не стал огрызаться.

– Что ж, ты нас нашел. Если отец в гневе, то это дело только его и наше.

Илак покачал головой, и Тэмучжин увидел, как в его глазах вспыхнула злоба. Мальчик никогда не любил этого воина, хотя не мог сказать почему. Когда Илак заговорил, злоба слышалась и в его голосе.

– Ваша мать чуть не потеряла ребенка – так за вас тревожилась, – рявкнул он.

Взгляд Илака требовал, чтобы Тэмучжин потупил голову, но мальчик вдруг ощутил, как в груди закипает гнев. Он знал, что отец простит им все, как только увидит орлят. Он поднял руку, чтобы братья остановились, и даже Бектер натянул поводья. Илак вынужден был развернуть коня.

– Ты не поедешь с нами, Илак. Возвращайся, – бросил Тэмучжин. Он заметил, что воин напрягся, хотя и покачал головой с показным спокойствием. – Сегодня сыновья Есугэя путешествуют только с орлами, – добавил Тэмучжин, ничем не выдавая внутреннего веселья.

Братья заухмылялись, довольные общей тайной и хмурым видом Илака. Воин бросил взгляд на Бектера, но тот смотрел куда-то за горизонт.

– Отец вобьет тебе подобающее смирение в задние ворота, – сказал Илак, скривившись от злости.

Тэмучжин спокойно смотрел на старшего воина отца. Даже конь мальчика стоял под ним совершенно неподвижно.

– Нет. Однажды один из нас станет ханом, Илак. Помни об этом. Возвращайся, кому я сказал. Мы поедем одни.

– Поезжай, – велел Бектер более глубоким, чем у братьев, голосом.

У Илака был такой вид, словно он получил оплеуху. Он опустил глаза и развернул коня. Не сказав больше ни слова и только кивнув, он уехал. Мальчики остались одни, дрожа от странного облегчения. Тэмучжин был уверен, что им ничто не грозит. Илак не настолько глуп, чтобы поднимать меч на сыновей Есугэя. В худшем случае он избил бы их и отправил домой пешком. Однако Тэмучжин чувствовал себя так, словно выиграл битву. Он всю дорогу до реки и улуса отцовского племени ощущал на затылке взгляд Бектера.

Родные юрты еще не были видны, но запах застарелой мочи в дыхании ветра сыновья Есугэя уже почувствовали. За зиму, проведенную племенем в тени Делиун-Болдаха, испражнения впитались глубоко в землю вокруг жилищ. В ночной темноте человек не осмеливается отойти далеко от юрты. Поэтому запах мочи стал запахом родного дома.

Илак спешился у юрты Есугэя. Он явно собирался насладиться приятным зрелищем. Ведь мальчишкам от отца наверняка здорово влетит. Но Тэмучжин лишь усмехался про себя и высоко держал голову. Следом за ним шли Хасар и Хачиун, а Тэмуге плелся сзади, влекомый запахом жареной баранины. Бектер, приблизившись к родительскому жилищу, погрузился в привычное надменное молчание.

Заслышав приветственное ржание коней, Есугэй вышел из юрты. На бедре его висел меч. Хан был в сине-золотом халате до колен, штаны и сапоги хорошо вычищены. Сегодня он казался выше обычного. На лице его не читалось гнева, но мальчики знали, что он умеет скрывать чувства и гордится этим умением. Такому должен обучиться каждый воин. Однако по внешнему виду сыновей Есугэй каждый раз без труда угадывал их настроение. Он заметил, что у Тэмучжина что-то за пазухой, наверняка хрупкое и ценное. Братья его тоже едва скрывают волнение. Даже Бектер в глубине души чем-то очень доволен. И Есугэю стало любопытно, что же такое они привезли.

А еще он заметил, что Илак держится поблизости, хотя и делает вид, что чистит коня. И это человек, кобыла которого всегда ходит с хвостом, полным грязи и колючек! Есугэй хорошо знал Илака и понимал, что его мрачное настроение связано, скорее всего, с мальчиками. Он пожал бы плечами, но давно привык ничему не удивляться. Как подобает истинному воину. Поэтому выбросил из головы мысли об Илаке.

Хасар и Хачиун спешились, на мгновение заслонив Тэмучжина. Есугэй присмотрелся к сыну внимательнее и увидел, что за пазухой у него что-то шевелится. От радостного предвкушения сердце отца забилось чаще. Однако он не собирался облегчать жизнь сыновьям.

– У вас родилась сестра. Роды проходили тяжело. Ваша мать чуть не истекла кровью. По вашей вине.

И тут мальчишки потупили взоры. Отец хмурился, едва сдерживаясь, чтобы не отлупить их всех. Думают только о себе.

– Мы были на красной скале, – пробормотал дрожащий Хачиун, чувствуя на себе испытующий отцовский взгляд. – Тэмуге видел там орла, и мы полезли искать гнездо.

Сердце Есугэя запело. Только одно могло шевелиться под рубахой Тэмучжина, но он едва смел на это надеяться. Никто в племени уже три поколения не заводил себе орла, с тех пор как Волки пришли с далекого заката. Эти птицы стоили больше, чем дюжина отличных скакунов, и не в последнюю очередь из-за дичи, которую могли добыть на охоте.

– Ты принес птицу? – спросил Есугэй, шагнув к Тэмучжину.

Мальчик больше не мог сдерживаться и расплылся в улыбке, горделиво выпрямившись под взглядом отца.

– Мы с Хачиуном нашли двоих, – сообщил он, шаря за пазухой.

Суровое лицо отца смягчилось, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами на темном лице, жидкая бородка дрогнула.

Тэмучжин осторожно достал птенцов и положил их отцу на ладони. Увидев свет, орлята запищали. А мальчик вдруг почувствовал, как пусто и холодно стало за пазухой. Он смотрел на красного птенца глазами хозяина и друга, следил за каждым его движением.

От восторга Есугэй был не в силах вымолвить ни слова. Заметив, что Илак подошел поближе, чтобы посмотреть на птенцов, хан поднес их к лицу, с интересом разглядывая. Затем повернулся к сыновьям:

– Идите к матери. Все. Просите прощения за то, что ушли, и поклонитесь сестричке.

Тэмуге бросился в юрту, не дав отцу закончить фразу, и все услышали, как Оэлун закричала от радости, увидев младшего сына. Хачиун и Хасар последовали за ним, но Тэмучжин и Бектер остались стоять на месте.

– Один чуть поменьше, – сказал Тэмучжин, показывая на птенцов. Он так отчаянно хотел, чтобы отец не отсылал его от себя. – У него перья красноватые, и я назвал его красной птицей.

– Хорошее имя, – согласился Есугэй.

Внезапно заволновавшись, Тэмучжин закашлялся:

– Я думал оставить его себе, то есть красную птицу. Здесь же два орла.

Есугэй холодно посмотрел на сына.

– Протяни руку, – потребовал он.

Тэмучжин повиновался, не понимая, чего хочет отец. Есугэй оставил спеленатых птенцов на одной ладони, а другой надавил на руку Тэмучжина.

– Когда птенцы вырастут, то будут весить не меньше собаки. Сможешь удержать собаку на запястье? Нет. Это великий дар, и я благодарен тебе. Но красная птица – не для мальчика, даже не для моего сына.

На глаза Тэмучжина навернулись слезы. Все утренние мечты рухнули. Казалось, отец не замечает сыновнего гнева и отчаяния. Есугэй повернулся и подозвал Илака. Его усмешка показалась Тэмучжину неприятной и глумливой.

– Ты первый мой воин, – сказал Есугэй. – Красная птица – твоя.

Глаза Илака расширились от восторга. Он почтительно принял птицу, совершенно позабыв о мальчиках.

– Ты оказываешь мне великую честь, – отвечал он, почтительно склонив голову.

– Ты служишь мне верно, и это честь для меня, – рассмеялся Есугэй. – Мы будем охотиться вместе. Сегодня вечером будем играть музыку для орлов, что прилетели к Волкам. – Есугэй обернулся к Тэмучжину. – Расскажешь старому Чагатаю о том, как вы поднимались на скалу. Пусть он сложит великую песнь.

Тэмучжин не ответил. Он не в силах был смотреть, как Илак держит красную птицу. Вместе с Бектером он нырнул в низкую дверь юрты – к Оэлун и маленькой сестричке. Мать сидела в окружении сыновей. Они услышали, как отец зовет воинов полюбоваться, что привезли ему наследники. Вечером будет пир. И все же почему-то неловко было смотреть друг другу в глаза. Радость отца много для них значила, но красная птица по справедливости должна была достаться Тэмучжину.

Вечером племя собралось вокруг костра. Горел кизяк, на огне жарилась баранина, кипели большие котлы. Сказитель Чагатай пел о том, как на красной скале были найдены два орленка, и его голос то поднимался до пронзительного визга, то падал до гортанного гудения. Молодые мужчины и женщины племени сопровождали песнь радостными криками, а Есугэю приходилось показывать всем любопытным птиц снова и снова, а те пищали, тоскуя по утраченному родительскому гнезду.

Мальчики, покорившие красную скалу, пили черный арак чашу за чашей, сидя в темноте у костра. Хасар стал бледным и молчаливым после второй, а Хачиун – после третьей – хрюкнул и медленно повалился на спину, чаша покатилась по траве. Тэмучжин смотрел на пламя, пока не перестал видеть все вокруг. Он не слышал, как подошел отец, да ему уже было все равно. Арак разогрел кровь, и Тэмучжину казалось, что по его венам течет радуга.

Подогнув под себя сильные ноги, Есугэй сел рядом с сыновьями. Халат, подбитый мехом, был надет на голое тело. Черный арак согревал Есугэя, к тому же он всегда говорил, что хану холод нипочем.

– Слишком много не пей, Тэмучжин, – сказал он. – Ты уже доказал, что достоин считаться мужчиной. Завтра я выполню отцовский долг – отвезу тебя к олхунутам, к племени твоей матери. – Тэмучжин бросил взгляд на отца, но тот не понял выражения золотистых глаз сына. – Мы посмотрим их дочерей, самых прекрасных на свете, и найдем ту, что согреет твою постель, когда у нее придет первая кровь. – И похлопал сына по плечу.

– И я останусь у них, пока Илак не вырастит красную птицу, – ответил Тэмучжин пустым холодным голосом.

Его дурное настроение перебило пьяное благодушие Есугэя.

– Ты сделаешь так, как говорит тебе отец, – отрезал хан и отвесил Тэмучжину крепкую затрещину, возможно более крепкую, чем намеревался.

Мальчик качнулся вперед, затем выпрямился и в упор посмотрел на отца. Но тот уже потерял к нему интерес. Он повернулся к Чагатаю и поддержал его одобрительными криками, когда старик пустился в пляс, взмахивая руками, как орел – крыльями. Чуть позже Есугэй заметил, что Тэмучжин все еще смотрит на него.

– Я пропущу курултай и скачки, – борясь со злыми слезами, сказал Тэмучжин, когда их взгляды встретились.

Лицо Есугэя было непроницаемым.

– Олхунуты тоже поедут туда. У тебя есть Белоногий. Возможно, они разрешат тебе скакать за них против твоих братьев.

– Я бы предпочел остаться здесь, – произнес Тэмучжин и приготовился получить очередную оплеуху.

Но отец, казалось, не слышал его.

– Ты проживешь у них год, – проговорил он. – Как Бектер в свое время. Этот год будет для тебя нелегким. Но останется и много хороших воспоминаний. И конечно, не стоит тебе напоминать, чтобы ты примечал, сильны ли они, каково их оружие, сколько у них воинов.

– У нас нет вражды с олхунутами, – заметил Тэмучжин.

– Зима – пора долгая, – пожал плечами Есугэй.

Глава 4

На рассвете Есугэй и Илак вьючили коней. У Тэмучжина гудела голова. Оэлун хлопотала вокруг мужчин, привязав спящую девочку у себя на груди. Мать тихо переговаривалась с Есугэем, и в какой-то момент он вдруг наклонился и уткнулся лицом ей в шею. Это была нежность, которую они редко проявляли друг к другу, но мрачное настроение Тэмучжина ничуть не улучшилось. Этим утром он ненавидел отца так, как может ненавидеть двенадцатилетний мальчик.

В мрачном молчании Тэмучжин смазывал сбрую жиром и проверял все узелки и ремни на недоуздке и стременах. Он не даст отцу повода корить его на глазах у младших братьев, хотя их и не было поблизости. В юртах после хмельной ночи было тихо. Птенец золотого орла пищал и требовал еды, и Оэлун нырнула в юрту, чтобы дать ему кусок свежего мяса. Она будет кормить орленка, пока Есугэя не будет дома. Но Оэлун быстро вернулась, так как должна была удостовериться, что у мужа в поездке будет все, что может ему понадобиться.

Лошади фыркали и ржали, приветствуя друг друга и радуясь новому дню. На фоне этой мирной картины Тэмучжин был похож на строптивого жеребенка, готового сорваться по малейшему поводу. Мальчик не хотел жену, подобную покорной телушке. Он хотел укрощать коней и мчаться с красной птицей по степи, быть славным воином и внушать врагам страх. То, что его отсылали к олхунутам, он считал наказанием. Конечно, старший брат побывал там и вернулся довольный. Когда и Тэмучжину придет пора возвращаться, нареченная Бектера наверняка уже будет жить в юрте брата, а он, Бектер, будет мужем среди воинов.

Старший брат и был одной из причин дурного настроения Тэмучжина. Он уже привык посмеиваться над Бектером и старался, чтобы отец не относился к своему первенцу как к любимчику. Тэмучжин понимал, что в его отсутствие старший будет считаться наследником. А за год, проведенный в чужом племени, его собственные права будут почти забыты среди сородичей.

Но что он может сделать? Он знал, как Есугэй обращается с непослушными сыновьями. Если он откажется ехать, его наверняка изобьют, а если будет продолжать упираться, совсем изгонят из племени. Есугэй частенько угрожал сыновьям изгнанием, когда они чересчур шумели или слишком жестоко дрались друг с другом. Он никогда не улыбался, произнося угрозы, и мальчики понимали, что отец не шутит. От одной мысли о том, как тяжко быть безродным скитальцем, Тэмучжина пробирала дрожь. Незавидная доля. Никто не будет следить за стадами, пока ты спишь, никто не поможет тебе взобраться на скалу. Одиночка обречен на голод, а если он попытается украсть еду, его почти наверняка убьют.

Самые ранние детские воспоминания Тэмучжина были полны веселой возни в юртах и перебранками с братьями. В его племени все жили вместе, и трудно было представить, каково это – оказаться одному. Тэмучжин тряхнул головой, отгоняя печальные мысли, и стал смотреть, как отец вьючит коней. Мальчик знал, что нельзя показывать чувства и что лицо его должно оставаться бесстрастным. Он слышал, как покряхтывают Есугэй и Илак, туго затягивая ремни. На этот раз в поездку брали не слишком много тюков.

Тэмучжин подождал, пока они закончат, а потом прошел мимо Илака и еще раз проверил за ним все узлы на сбруе своего коня. Отцовский воин напрягся, но Тэмучжину было наплевать на его оскорбленные чувства. Есугэй часто говорил сыну, что мужчине не следует полагаться на умения других. И все-таки Тэмучжин не осмелился проверить узлы, затянутые Есугэем. У отца был слишком уж непредсказуемый нрав. Он мог рассмеяться, найдя это забавным, а мог и затрещину отвесить за наглость.

Подумав о том, что придется ехать с отцом вдвоем, без братьев, с которыми можно было скоротать дорогу за болтовней, Тэмучжин нахмурился, а затем пожал плечами. Вытерпит и это. Это всего лишь очередное испытание. Он вытерпит гнев и Есугэя, и Отца-неба. Ведь пережил он голод и такую жажду, когда хочется укусить самого себя, чтобы напиться крови. Пережил он и суровые зимы, когда скот замерзал, а он сносил все тяготы без жалоб. Пережил и знойное лето, когда солнце обжигало кожу до волдырей. Его отец проживал такие тяготы без единого намека на слабость, показывая только бесконечную выдержку. Это воодушевляло всех вокруг него. Даже кислая физиономия Илака светлела в присутствии Есугэя.

Тэмучжин стоял рядом с лошадью, напряженный и бледный, как росток серебристой березы. Подошла Оэлун и обняла сына. Он почувствовал, как шевелится младенец у ее груди, уловил запах молока и бараньего сала. Когда мать разжала объятия, девочка проснулась и запищала. Личико раскраснелось от крика. Оэлун сунула ей сосок в голодный ротик. Тэмучжин не смел смотреть в глаза матери. А она наблюдала за горделивым и молчаливым Есугэем, взгляд которого был упорно устремлен куда-то вдаль. Оэлун вздохнула.

– Прекрати, Есугэй, – громко сказала она.

Муж ее вздрогнул, на щеках проступил румянец.

– Что-о? – начал он.

– Ты прекрасно понимаешь, про что я говорю, – перебила его Оэлун. – Ты не сказал сыну ни одного доброго слова. Ты что, хочешь ехать в молчании три дня?

Есугэй нахмурился, но Оэлун продолжала:

– Ты забрал у мальчика птицу и отдал ее своему мерзкому первому воину. Ты думал, что он обрадуется и поблагодарит тебя за это?

Побледнев, Есугэй переводил взгляд с Илака на сына – хотел понять, что они сейчас думают, слыша эти слова.

– Тэмучжин слишком мал, – пробормотал он.

Оэлун зашипела, как раскаленная жаровня:

– Он того и гляди женихом станет. К тому же он юн и слишком горд, как и его упрямый отец. Он так на тебя похож, а ты даже не замечаешь этого!

Есугэй не стал отвечать жене, а Тэмучжин не знал, что и сказать матери, когда та снова посмотрела на него.

– Он слышит, хотя и не хочет, чтобы мы это знали, Тэмучжин, – прошептала она. – В этом вы схожи. – Она взяла сына за подбородок своими сильными пальцами. – Не бойся людей моего племени. Они добрый народ, хотя среди молодых воинов тебе придется опускать взгляд. Они станут испытывать тебя, но ты не должен бояться.

– Я не боюсь, – отрезал он, и его желтые глаза сверкнули.

Мать подождала, пока упрямое лицо сына смягчится снова.

– Хорошо. Я буду слушаться, – сказал Тэмучжин.

Оэлун кивнула и достала из кармана мешочек сладких творожных катышков, сунула ему в руку:

– В седельной суме есть бурдюк с черным араком, чтобы согреться в холод. Это тебе на дорогу. Расти сильным и будь добрым к девушке, которую выберут для тебя.

– Добрым? – спросил Тэмучжин.

Впервые с той минуты, как отец сообщил, что они уезжают, он ощутил в животе холодок. Где-то его ждала незнакомая девушка, которая будет ему женой, нарожает детей. Тэмучжин совсем не представлял, какой она может быть, и даже не понимал, хочет ли на самом деле жениться.

– Надеюсь, она будет похожа на тебя, – задумчиво добавил он.

Улыбнувшись, Оэлун на мгновение прижала сына к себе. Его сестренка недовольно заверещала.

– Ты хороший мальчик, Тэмучжин. Ты станешь добрым мужем, – сказала Оэлун.

К своему изумлению, он увидел слезы на лице матери. Она смахнула их, но мальчик почувствовал, что и у него в глазах защипало. Его стойкость таяла как снег. Тэмучжин увидел в глазах Оэлун не только слезы, но и страх. Ведь плакать, обнявшись с матерью, на глазах Илака и Есугэя – это унижение. Мужчина, собираясь к невесте, не должен плакать.

Легонько потрепав сына по затылку, Оэлун отвернулась, шепнула несколько слов мужу. Хан Волков вздохнул, не скрывая облегчения, кивнул в ответ и сел в седло. Тэмучжин ловко вскочил на своего коня.

– Тэмучжин! – позвал его кто-то.

Он улыбнулся, легонько двинул поводом и развернул Белоногого. Братья наконец-то проснулись и вышли попрощаться. Тэмуге и Хасар стояли у его стремени и с восхищением глядели на старшего брата. Хачиун жмурился от солнечного света, но успел быстренько осмотреть побитое переднее копыто. Мальчики собрались вокруг Тэмучжина шумной веселой стайкой, и он почувствовал, что боль в груди начинает ослабевать.

Из юрты вышел Бектер. И хотя его лицо было бесстрастным, Тэмучжин, бросив взгляд на брата, заметил искорку торжества в его непроницаемых глазах. Бектер наверняка думал, что без Тэмучжина ему станет намного легче жить.

Трудно было заставить себя не беспокоиться за младших, но мальчик не стал подвергать сомнению их способность выжить в сложных условиях. Он так и не сказал им, чтобы они берегли себя, хотя очень хотелось. Кости брошены, каждому выпала своя судьба. Сильный муж может склонить Отца-небо на свою сторону – но только для себя одного. Тэмучжин об этом знал. У каждого своя дорога.

Он поднял руку, прощаясь с матерью, и пустил Белоногого рысью рядом с конем отца. Тэмучжин чувствовал, что не сдержится, если обернется, потому и не стал оборачиваться. Звуки пробуждающегося племени и ржание лошадей стали еле слышны, а вскоре и совсем затихли. Слышались только топот копыт и позвякивание сбруи. Их племя осталось позади.

В небе поднималось солнце. Есугэй ехал молча. Племя Оэлун сейчас расположилось ближе, чем три года назад. Им с сыном придется провести в дороге всего несколько дней. К концу поездки будет понятно, способен ли мальчик управлять племенем. Способности Бектера Есугэй оценил уже к концу первого дня. В старшем сыне нет дикого огня, это верно, но племени нужна твердая рука, а Бектер, судя по всему, превращается в настоящего мужчину.

Размышляя о чем-то, Есугэй хмурился. Глаза его следили за окружающим, высматривая зверя или врага. Он никогда не терял дороги, помнил расположение холмов, а по клейменым ушам скота мог определить, какое племя живет поблизости.

Поездки с Бектером доставляли Есугэю огромное удовольствие, хотя он никому об этом не говорил. Трудно сказать, как из маленького мальчика вырастает настоящий вождь, но в одном хан был уверен: распускать и баловать мальчишку нельзя. Хан поднял глаза к Отцу-небу и подумал о толстячке Тэмуге, оставшемся в юртах родного племени. Если бы у малыша не было сильных братьев, Есугэй оградил бы его от влияния матери, может, даже отдал бы на воспитание в другое племя. Наверное, по возвращении он так и сделает.

Есугэй поерзал в седле. Рядом с Тэмучжином мысли в его голове не могли, как обычно, спокойно сменяться одна другой. Мальчик слишком живо и открыто интересовался окружающим, вертел головой туда-сюда. Бектер в отличие от него был спокойным спутником. А в молчании Тэмучжина отца что-то раздражало.

Путь к олхунутам пролегал рядом с красной скалой, и Есугэй невольно стал думать, как сын добывал птенцов. Он ощутил на себе взгляд Тэмучжина, когда осматривал крутые склоны, но упрямый мальчишка продолжал молчать. Есугэй раздраженно хмыкнул, не понимая, почему в такой ясный, светлый день у сына дурное настроение.

– Тебе повезло, что ты добрался до гнезда на такой высоте, – сказал Есугэй.

– Это не было везением, – ответил Тэмучжин.

Есугэй выругался про себя, а сын ощетинился, как колючий куст.

– Тебе повезло, что ты не свалился, мальчишка, пусть тебе и помогал Хачиун.

Тэмучжин прищурил глаза. Похоже, отец слишком много выпил и не слушал песнь Чагатая. Говорил ли он с Хачиуном? Тэмучжин не знал, что ответить отцу, а потому и не сказал ничего.

Есугэй внимательно посмотрел на сына, покачал головой и подумал об Оэлун. Ради нее надо попытаться разговорить мальчишку. Это ведь последняя возможность услышать, как закончилась история.

– Я слышал, это был славный подъем. Хачиун сказал, что орел чуть не сбросил тебя со скалы.

Мальчик чуть смягчился, пожал плечами. Как ни крути, а приятно, что отцу интересна его жизнь. Впрочем, на лице Тэмучжина этих чувств видно не было.

– Он сбил его камнем, – сказал он.

Это была тщательно отмеренная благодарность брату. Тэмучжин любил Хачиуна намного больше остальных, но к двенадцатому году жизни научился скрывать от других свою приязнь и неприязнь.

Хан замолчал, и Тэмучжин задумался, о чем бы еще поговорить с Есугэем.

– Твой отец тоже отвозил тебя к олхунутам? – наконец спросил мальчик.

Есугэй фыркнул, окидывая сына взглядом:

– Думаю, ты уже достаточно взрослый, и я могу тебе кое-что рассказать. Нет, я встретился с твоей матерью и двумя ее братьями, когда пошел в набег. Я заметил, как она красива и сильна. – Он вздохнул и облизал губы, погрузившись в прошлое. – Она ехала на прекраснейшей кобылке цвета бурной воды на рассвете. У нее были босые и очень смуглые ноги.

Тэмучжин раньше никогда не слышал эту историю. Он подъехал поближе.

– Ты украл ее у олхунутов? – спросил он.

Однако мальчик понимал, что этому не следует удивляться. Отец любил охотиться и ходить в набеги, и глаза его сияли от воспоминаний о битвах. Если время года было теплое, а еды имелось в изобилии, то он отсылал побежденных домой пешком. Те возвращались в свое племя, покрытые красными рубцами от ударов мечом. Зимой, когда еды было мало, приходилось убивать. В темные месяцы жизнь слишком трудна, а потому нельзя быть милосердным.

– Я отогнал ее братьев, как пару козлят, – похвастался Есугэй. – Я только-только вошел в возраст, когда начинают ходить в набеги, но взмахнул над головой мечом и закричал на них.

Погрузившись в воспоминания, он запрокинул голову и заулюлюкал, а потом рассмеялся:

– Видел бы ты эти лица! Один из них попытался напасть на меня, но я был сыном хана, Тэмучжин, а не каким-нибудь щенком, которого можно напугать и обратить в бегство. Я всадил стрелу ему в бедро, и он убежал. – Есугэй вздохнул. – То были славные дни. Я тогда думал, что холод никогда не одолеет меня. Я понимал, что в жизни ничто не приходит само, что все нужно брать своим разумом и силой. – Он посмотрел на сына, и во взгляде его засветились воспоминания, которыми хан почему-то не стал делиться. – То было время, мальчик, когда я сам бы полез за птицей на красную скалу.

– Если бы я об этом знал, то не полез бы сам, а вернулся бы и рассказал тебе о находке, – начал Тэмучжин, пытаясь понять этого огромного, как медведь, человека.

Но Есугэй только помотал головой и снова рассмеялся:

– Теперь не то время! Я слишком тяжел, чтобы лазать по узким выступам и трещинам. Да если бы и попытался, то наверняка упал бы вниз, словно звезда с неба. Зачем иметь сыновей, если они не растут сильными и боятся попытать свою отвагу? Когда мой отец бывал трезвым, то всегда говорил мне об этом. Отвага – это не гадальные кости в мешке. Ее нужно показывать снова и снова, становясь сильнее раз от разу. Если думаешь, что ее можно придержать до времени, когда она будет нужна, ты ошибаешься. Я говорю тебе о твоих силах и способностях вообще. Если забудешь о них, мешок опустеет именно тогда, когда они понадобятся тебе больше всего. Нет, ты имел право вскарабкаться на скалу к гнезду, а я имел право отдать красную птицу Илаку.

Внезапное отчуждение Тэмучжина не скрылось от Есугэя, и тот издал разочарованный гортанный звук.

– Он мой первый воин, страшный воин, мальчик, верь мне. Пусть лучше Илак будет рядом со мной. Он стоит пятерых любых наших воинов – или десяти олхунутов. Его дети не будут править племенем. Его меч никогда не будет лучше моего. Ты понимаешь? Нет, тебе только двенадцать лет. Что ты можешь понять?

– Что ты должен был его как-то наградить, – откликнулся Тэмучжин. – Ты об этом говоришь?

– Нет. Это не долг. Я почтил его красной птицей, потому что он мой первый воин. Потому что он мой друг детства. Потому что он никогда не жаловался, что его семья ниже моей.

Тэмучжин открыл было рот, чтобы сказать отцу в ответ дерзость. Красная птица будет запятнана грязными лапами Илака с его толстой желтой кожей. Орел слишком хорош для этого мерзкого человека. Но мальчик ничего не сказал. Постарался взять себя в руки и сделать бесстрастное лицо. Так он защитился от испытующего отцовского взгляда. Есугэй понял это и фыркнул:

– Мальчик, я делал бесстрастное лицо, когда ты был еще только в мыслях Отца-неба.

Вечером они разбили лагерь на берегу извилистой речушки. Тэмучжин занялся подготовкой к завтрашнему переходу. Он отбивал рукоятью кинжала крошки от тяжелого твердого куска сыра и пересыпал их в кожаную флягу, наполовину наполненную водой. Смесь полежит под седлом, нагреется от конского бока и взболтается. К полудню получится теплое питье с мягкими комочками сыра, острое и освежающее.

Покончив с этим, Тэмучжин стал собирать кизяк, разламывая его, чтобы посмотреть, достаточно ли он сухой, будет ли гореть хорошо и чисто. Сложил лучшие куски и высек искру, ударяя кремнем о кинжал, раздул искорки. Появился язычок пламени, разгорелся костер. Есугэй нарезал вяленую баранину, лук и сало. От аппетитного запаха у них рот наполнился слюной. Оэлун дала с собой хлеба, который надо было съесть быстро, пока он не зачерствел. Отец и сын разломили плоские лепешки и обмакнули их в варево.

Они сидели напротив друг друга и слизывали жир с пальцев. Тэмучжин заметил, что отец бросил взгляд на бурдюк с черным араком, и принес его. Он терпеливо ждал, пока хан сделает большой глоток.

– Расскажи мне об олхунутах, – попросил Тэмучжин.

– Они не сильны, хотя и многочисленны, как муравьи, – скривился в невольной усмешке Есугэй. – Иногда думаю, что если бы напал на них, то мог бы один биться с ними целый день, прежде чем им удалось бы меня свалить.

– У них нет воинов? – недоверчиво спросил Тэмучжин.

Отец был не прочь присочинить, но сейчас казался серьезным.

– Таких, как Илак, – нет. Сам увидишь. Они предпочитают лук, а не меч и держатся подальше от врага, никогда не приближаясь к нему, если только ход битвы не вынуждает. Так что со щитом в руке ты можешь смеяться над ними. Хотя лошадей они могут перебить довольно легко. Они как жалящие осы, но если врежешься в их ряды, разбегутся как дети. Вот так я и умыкнул твою мать. Подкрался – и прыгнул.

– Как же я тогда научусь владеть мечом? – неожиданно резко спросил Тэмучжин.

Он забыл, как отец воспринимает такую дерзость, и едва успел увернуться от оплеухи, которая должна была вбить в него должное смирение. Есугэй продолжил рассказывать как ни в чем не бывало.

– Придется самому, мальчик. Бектеру тяжело пришлось, я знаю. Он говорил, что олхунуты не позволяли ему прикасаться к своим лукам и ножам с первого до последнего дня. Все они трусы. Но женщины у них очень хороши.

– Почему же тогда они выдают своих дочерей за твоих сыновей? – решился спросить Тэмучжин и приготовился к очередной затрещине.

Однако Есугэй уже укладывался на выщипанную овцами траву.

– Какому отцу хочется, чтобы юрта была полна незамужних дочерей? Что еще с ними делать, если я не буду приводить сыновей? Это обычное дело, особенно на сходке племен. Они загущают кровь семенем других мужчин.

– А мы становимся от этого сильнее? – поинтересовался Тэмучжин.

– Волки и без того сильны, – хмыкнул отец, не открывая глаз.

Глава 5

Острые глаза Есугэя заметили олхунутских дозорных в тот же миг, когда и те увидели их с Тэмучжином. Зазвучал сигнальный рог, извещая о появлении чужаков и призывая воинов встать на защиту стад и женщин.

– Не говори с ними, пока они сами не заговорят с тобой, – предупредил сына Есугэй. – Будь бесстрастен, что бы ни случилось. Понял?

Тэмучжин не ответил, но нервно сглотнул. Дни и ночи, проведенные наедине с отцом, были для него странным временем. Никогда еще Есугэй не оказывал Тэмучжину столько внимания. Они путешествовали вдвоем, и другие сыновья не попадались хану на глаза и не отвлекали его. Поначалу Тэмучжин думал, что рядом с отцом будет чувствовать себя униженным. Они не были друзьями. Однако порой он улавливал в глазах отца отблеск какого-то чувства. Гордость за сына? Может быть.

Вдалеке Тэмучжин увидел тучу пыли – это молодые воины хватали оружие и вскакивали на коней. Есугэй сжал губы и выпрямился в седле. Тэмучжин последовал его примеру, глядя, как приближается клубящаяся пыль, поднимаемая воинами, скачущими толпой навстречу двум одиноким всадникам.

– Не оборачивайся, Тэмучжин, – бросил отец. – Они играют, как малые дети, и ты осрамишь меня, если поддашься.

– Понял, – откликнулся мальчик. – Но если мы будем неподвижными, как камни, они сразу поймут, что ты их заметил. Может, лучше беседовать друг с другом и смеяться?

Он поймал на себе гневный взгляд отца и на мгновение испугался. Эти золотистые глаза – последнее, что видели в своей жизни десятки молодых наглецов. Есугэй готовился к встрече с врагом. Все помыслы его были направлены на то, чтобы защитить себя и сына. Тэмучжин наблюдал за ним и видел, что отец усилием воли принуждает себя расслабиться. Скачущие на конях олхунуты были еще пока далеко. А день только разгорался.

– Я буду выглядеть глупо, если они скинут нас с коней, – усмехнулся Есугэй, но на мертвеце эта усмешка смотрелась бы куда лучше, чем на его побледневшем лице.

Тэмучжин рассмеялся в ответ. Ведь отец искренне старался его развеселить.

– Тебе худо? Так гордо подними голову, как ты обычно делаешь.

Отец постарался придать себе гордый вид, как посоветовал Тэмучжин, и оба они неожиданно для самих себя расхохотались. Как раз в этот момент и подъехали олхунутские всадники. Есугэй, раскрасневшись от смеха, утирал слезы, а воины тем временем остановились перед двумя веселыми путниками и загородили им дорогу. За ними тянулось облако пыли. Оно настигло всадников и окутало их такой плотной дымкой, что на несколько мгновений пришлось зажмурить глаза.

Олхунуты застыли в молчании, дожидаясь, когда же Тэмучжин с Есугэем справятся с собой и обратят на них внимание. Мальчик постарался сделать бесстрастное лицо, хотя на самом деле едва мог скрыть свое любопытство. Все здесь было другое, и воины были не такие, как в его племени. Кони олхунутов были превосходными, а воины в легких серых халатах и коричневых штанах с золотой нитью выглядели чище и опрятнее сородичей Тэмучжина. И мальчик почувствовал вдруг странное недовольство в душе. Его внимание переключилось на воина, который явно был предводителем. В ожидании распоряжений всадники смотрели на него с почтением.

Молодой воин держался в седле не хуже Хачиуна, как заметил Тэмучжин, но был уже почти взрослым мужчиной. Одет в легкую рубашку без рукавов, обнажавшую его сильные загорелые руки. К его седлу приторочены два лука и хороший метательный топор. Мечей у всадников не было, только топорики. Как же они сражаются с хорошо вооруженными противниками? Тэмучжин считал, что добрый меч превратит их топорики в щепки, только если эти топорики не попадут в цель раньше.

Олхунуты тоже внимательно рассматривали незваных гостей. Один из них подъехал слишком близко. Грязный его палец потянулся было к полам халата Есугэя. Тэмучжин едва успел заметить какое-то движение, а на руке наглеца уже вспухла красная полоса. Воин, так и не успев коснуться Есугэя, вскрикнул и подался назад, разозлившись от боли.

– Ты сильно рисковал, приехав сюда без своих воинов, хан Волков, – сказал воин в рубашке. – Ты привез еще одного сына, чтобы олхунуты сделали из него мужчину?

Есугэй повернулся к Тэмучжину, и глаза его снова странно сверкнули.

– Это мой сын Тэмучжин. Тэмучжин, это твой двоюродный брат Коке. Это его отцу я прострелил бедро в тот день, когда встретился с твоей матерью.

– И он до сих пор хромает, – кивнул Коке без улыбки.

Конь его вдруг тронулся с места, похоже, без малейшего приказа, и воин оказался на расстоянии вытянутой руки от Есугэя. Тот позволил похлопать себя по плечу, хотя сам даже не пошевелился. Так он давал понять, что всегда решает сам, позволять до себя дотронуться или нет. Когда Коке отъехал, всадники вздохнули с облегчением. Пусть знают: их предводитель не боится хана, но Есугэй признал, что не правит теми землями, где олхунуты поставили свои юрты.

– Дорога была долгая, и вы наверняка голодны. Нынешним утром наши охотники привезли жирных весенних сурков. Не разделите ли вы с нами нашу еду?

– Разделим, – ответил Есугэй.

С этой минуты их защищали законы гостеприимства, и напряженность Есугэя, говорившая о том, что он в любой момент готов выхватить меч, исчезла. Он спрятал оружие в подбитый мехом халат. А у Тэмучжина в животе вдруг похолодело. Он начал понимать, как одиноко ему будет среди чужаков. Пока они ехали к юртам олхунутов, он не отрываясь смотрел на отца и с ужасом представлял себе то страшное мгновение, когда тот уедет и оставит его одного.

Юрты олхунутов напоминали юрты племени Тэмучжина, но были не такого грязно-белого цвета. Лошади стояли в огромных загонах рядом с жилищами. Их было так много, что и не пересчитать. Коровы, козы и овцы паслись на холмах, и, судя по их количеству, олхунуты процветали. Да и само племя было многочисленным. Правду говорил Есугэй. Тэмучжин увидел мальчишек – ровесников его братьев. Они носились на лошадях вокруг улуса. У каждого был маленький лук, и целились они как будто в землю, постоянно при этом переругиваясь и смеясь от радости. В эти минуты Тэмучжину остро захотелось, чтобы Хасар и Хачиун были рядом.

Его двоюродный брат Коке спешился, бросил поводья худенькой женщине с лицом морщинистым, как осенний лист. Тэмучжин с Есугэем тоже спешились. Их коней увели, чтобы напоить и накормить после долгой дороги. Остальные всадники разбрелись по улусу. Одни отправились в свои юрты, другие подошли к сородичам, чтобы обменяться новостями. Чужаки в племени не были обычным делом, и Тэмучжин чувствовал на себе взгляды сотен людей, пока Коке вел двоих Волков сквозь толпу в юрту отца.

Есугэй недовольно хмыкнул, так как ему пришлось идти позади какого-то юнца. В отместку хан вышагивал медленно, останавливался и рассматривал узоры на юртах менее знатных семей. И Коке был вынужден ждать, пока гости удовлетворят свое показное любопытство, иначе они остались бы далеко позади. Тэмучжин внутренне ликовал: отец и в чужом племени явил всем, кто тут главный. Он не спешил за младшим. Нет, он вел себя так, чтобы всем стало понятно: высокие гости осматривают олхунутские жилища. Есугэй даже заговорил с парочкой простых воинов, но не задавал вопросов, а лишь бросал короткую похвалу или делал небольшое замечание. Олхунуты смотрели на двоих Волков, и Тэмучжин знал, что отец наслаждается затаенной злобой чужого племени не меньше, чем жаркой битвой.

Когда они наконец подошли к юрте с ярко-синей дверью, Коке уже кипел от злости, хотя и сам не мог понять почему.

– В добром ли здравии твой отец? – спросил Есугэй.

Молодой человек вынужден был остановиться, хотя уже собирался войти в юрту.

– Он силен, как всегда, – отвечал Коке.

– Скажи ему, что я здесь, – кивнул Есугэй и ласково посмотрел на племянника.

Коке покраснел и поспешил скрыться в темноте юрты. Есугэй и Тэмучжин остались вдвоем, хотя вокруг было полно чужих глаз и ушей.

– Прояви уважение, когда войдем, – прошептал Есугэй. – Эти семьи тебя не знают. Они отметят все твои промахи и не обрадуются.

– Понял, – ответил Тэмучжин и, едва шевельнув губами, спросил: – Сколько зим моему двоюродному брату Коке?

– Тринадцать или четырнадцать.

Тэмучжин посмотрел на отца с любопытством:

– Значит, он живет только потому, что ты попал стрелой его отцу в бедро, а не в сердце?

– Я не в бедро целил, – пожал плечами Есугэй. – Хотел его убить, но другой брат Оэлун уже метнул топорик, и у меня не было времени, чтобы прицелиться.

– Он тоже здесь? – огляделся по сторонам Тэмучжин.

– Разве что башку себе приставил, – усмехнулся Есугэй.

Тэмучжин молча обдумывал его слова. У олхунутов нет причин любить его отца, зато для ненависти причин много. Однако именно к олхунутам Есугэй посылал сыновей за женами. Уверенность, которую Тэмучжин чувствовал среди людей своего племени, быстро улетучивалась. Он вдруг ощутил себя одиноким и испуганным мальчишкой. Однако ему удалось взять себя в руки. В конце концов, выдержал же Бектер целый год среди чужих. Убить не убьют, а все остальное стерпеть можно, в этом Тэмучжин был уверен.

– Почему он не выходит? – прошептал он отцу.

Есугэй хмыкнул, оторвав взгляд от молодой олхунутки, доившей неподалеку коз.

– Он заставляет нас томиться в ожидании, потому что хочет меня обидеть. Он заставил меня ждать и два года назад, когда я привез Бектера. Не сомневаюсь, что так будет и тогда, когда мы с Хасаром приедем сюда. Он дурак. Ну да все шавки лают на волка.

– Тогда зачем ты вообще к нему поехал? – еще тише спросил Тэмучжин.

– Меня охраняют кровные узы. Им не нравится привечать меня, но так они оказывают почтение твоей матери. А я в свою очередь выполняю свой отцовский долг. У моих сыновей должны быть жены.

– Ты будешь встречаться с их ханом? – поинтересовался Тэмучжин.

Есугэй отрицательно покачал головой:

– Если увижусь с Сансаром, то он будет вынужден давать мне кров и женщин, пока я здесь. Ему придется устроить для меня охоту, как сделал бы и я, будь он гостем Волков.

– Он тебе нравится, – сказал Тэмучжин, вглядываясь в лицо отца.

– Он честный мужчина и другом мне не прикидывается. Уважаю его. Если решу угнать его стада, то оставлю ему несколько овец и пару женщин, а может, даже лук и хорошую одежду, чтобы не страдал от холода.

Есугэй улыбнулся и снова уставился на девушку, доившую блеющую козу. Тэмучжин подумал: а знают ли они, что волк уже среди них?

Внутри юрты было темно, пахло бараниной и потом. Тэмучжин низко пригнулся, чтобы пройти под притолокой. Ему впервые пришло в голову, насколько беззащитен человек, вступающий в дом другой семьи. Может, у этой двери есть и другое назначение, кроме как не пускать непогоду в дом?

В юрте стояли резные деревянные лежанки, посередине была маленькая жаровня. Тэмучжину с первого взгляда почему-то не понравилась обстановка, однако его острые глаза заметили отличный лук на дальней стене – с двойным изгибом, усиленный роговыми накладками и с жильной тетивой. Интересно, удастся ли ему потягаться в стрельбе с олхунутами? Если целый год он не сможет прикоснуться к оружию, то утратит искусство, наработанное с таким трудом.

Коке стоял, почтительно склонив голову. Навстречу Есугэю поднялся человек, чтобы поприветствовать гостей. Он был на голову ниже хана Волков.

– Я привез тебе другого сына, Энк, – сказал, как требует обычай, Есугэй. – Олхунуты нам друзья и оказывают Волкам честь, давая им сильных жен.

Тэмучжин с восхищением рассматривал своего дядю. Брат его матери. Странно думать, что она выросла в этой самой юрте, может, ездила вокруг верхом на баране, как это любят делать дети.

Энк был строен, как копье. Кожа плотно облегала кости, и на бритом черепе были хорошо видны все шишки и углубления. Даже в темноте юрты он блестел от жира, и лишь одна густая седая прядь свисала с его темени между глаз. Взгляд, которым Энк одарил Тэмучжина, не был ласковым, однако олхунут приветственно пожал Есугэю руку, и жена его подала соленый чай, чтобы гости освежились.

– Здорова ли моя сестра? – спросил Энк, когда воцарилась тишина.

– Она подарила мне дочь, – ответил Есугэй. – Может, в один день ты пришлешь ко мне сына.

Энк кивнул, хотя эта мысль вряд ли была ему по душе.

– Пришла ли кровь к той девушке, что ты выбрал для моего старшего сына? – поинтересовался Есугэй.

– Ее мать говорит, что нет еще, – поморщился Энк. – Она приедет, когда будет готова.

Казалось, он хотел сказать что-то еще, но передумал, закрыл рот и сжал губы с такой силой, что складки вокруг рта углубились.

Тэмучжин уселся на краю лежанки, незаметно оценив прекрасное качество одеял. Когда поднесли чаю, он, помня о том, что говорил отец, принял пиалу правой рукой, левой поддерживая правый локоть, как того требовал обычай. Ни один олхунут не сможет попрекнуть его за поведение.

Все расселись и в полном молчании выпили чаю. Тэмучжин начал было расслабляться.

– Почему твой сын меня не приветствует? – хитро спросил Энк Есугэя.

Отец нахмурился в ответ, а Тэмучжин снова напрягся. Он отставил пиалу и встал. Энк тоже встал, и мальчик с удовольствием обнаружил, что они одного роста.

– Для меня великая честь познакомиться с тобой, дядя, – произнес он. – Я Тэмучжин, второй сын хана Волков. Моя мать передает тебе поклон. Здоров ли ты?

– Здоров, мальчик, – ответил Энк. – Хотя вижу, придется поучить тебя правилам вежливости, принятым у нашего народа.

Есугэй тихонько кашлянул, и Энк тут же замолчал, хотя, возможно, и собирался еще что-то сказать. В его глазах мелькнуло раздражение. Мальчик вспомнил, что находится в мире взрослых игр, и ему снова стало страшно оттого, что скоро настанет минута, когда отец оставит его здесь одного.

– Как твое бедро? – шепотом спросил Есугэй.

Тонкие губы Энка искривились в усмешке.

– Даже не вспоминаю о нем, – отвечал он.

Однако Тэмучжин заметил, как неловко садится и встает дядя, и в душе порадовался. Он не обязан любить чужаков. Мальчик понимал, что это лишь еще одно испытание, предназначенное Есугэем для сыновей, и имел твердое намерение выдержать его.

– Найдется ли для моего сына жена в твоих юртах? – поинтересовался Есугэй.

Энк поморщился, допил чай и протянул руку, чтобы пиалу опять наполнили.

– Только в одной семье не нашлось для дочери пары. Они обрадуются, если она будет есть чужое мясо и пить чужое молоко.

– Я посмотрю на нее до отъезда, – кивнул Есугэй. – Она должна быть здоровой и плодовитой, должна родить сыновей Волку. Кто знает, может, однажды она станет матерью племени.

В глубокой задумчивости Энк отпил соленой жидкости. Тэмучжину больше всего на свете хотелось убраться подальше от этого плохо пахнущего человека и его мрачной юрты, но он заставил себя сидеть спокойно и прислушиваться к каждому слову. В конце концов, от нынешнего разговора зависела его дальнейшая жизнь.

– Я приведу ее к тебе, – обещал Энк.

– Добрая кровь идет от доброго рода. Хочу увидеть ее родителей, – заявил Есугэй.

– Ладно, – с неохотой кивнул Энк. – Мне все равно надо выйти по нужде.

Тэмучжин встал и попятился, пропуская дядю к выходу. И почти сразу же услышал журчание. Есугэй рассмеялся, но смех был недобрым. Молча протянув руку, он обнял Тэмучжина за плечи, и они вместе вышли на солнечный свет.

Олхунутов снедало любопытство. Казалось, им хочется узнать все про их гостей. Когда глаза Тэмучжина привыкли к свету, он увидел, что вокруг юрты Энка столпилось несколько десятков чужаков. Есугэй едва удостоил собравшихся взглядом. Энк пошел сквозь толпу, пинком прогнав с дороги двух рыжих собак. Есугэй зашагал за ним, но перед этим на мгновение встретился с сыном взглядом. Тэмучжин спокойно посмотрел на отца, и тот кивнул ему, чтобы подбодрить.

Хромота Энка при ходьбе была видна куда сильнее. Каждый шаг напоминал о старой ране. Заметив, что гости за ним наблюдают, Энк покраснел. Они прошли между юртами к краю поселения. За ними брели олхунуты, переговариваясь и совершенно не скрывая своего любопытства.

За их спинами вдруг послышался грохот копыт, и Тэмучжин еле удержался, чтобы не оглянуться. Перехватив взгляд отца, он понял, что если бы была какая-то опасность, то хан выхватил бы меч в мгновение ока. Есугэй чуть улыбнулся, но пальцы его стиснули рукоять. Тэмучжин слышал приближающийся топот. Под ногами задрожала земля.

Есугэй вдруг отпрянул и схватил всадника. Лошадь, без узды и седла, пронеслась дальше. Освободившись от наездника, она пару раз взбрыкнула и успокоилась, опустила голову и начала щипать траву.

Тэмучжин обернулся. Интересно, кого это поймал отец, а Есугэй как раз опускал ребенка на землю.

Наверное, это была девочка, хотя сказать с уверенностью было трудно. Волосы коротко подстрижены, а лицо черно от грязи. Девочка вырывалась из рук Есугэя, плевалась и верещала. Тот поставил ее на землю, рассмеялся и, повернувшись к Энку, заметил:

– Вижу, олхунуты растят дочерей дикарками.

Лицо Энка скривилось в усмешке. Он смотрел вслед удирающей чумазой девчонке.

– Пойдем-ка к ее отцу, – произнес он, бросив взгляд на Тэмучжина.

Тэмучжин уставился на убегающую фигурку, сожалея, что не успел как следует ее рассмотреть.

– Это она? – спросил он, но никто ему не ответил.

Кони олхунутов паслись за пределами улуса, мотали головами и ржали в весеннем возбуждении. Крайние юрты стояли на пятачке пыльной земли рядом с загонами. Приземистые и простые, без украшений, даже двери были из некрашеного дерева. Это говорило о том, что их хозяева не имели ничего, кроме собственной жизни и места в племени. Тэмучжин вздохнул, подумав, что придется провести в такой бедной семье целый год. Он надеялся, что ему хотя бы лук для охоты дадут. По юрте можно было предположить, что семья невесты с трудом его прокормит.

Лицо Есугэя было непроницаемо, и Тэмучжин изо всех сил пытался сделать точно такое же лицо, пока Энк еще был здесь. Для себя он решил, что никогда не полюбит дядю, который принял его так неласково.

Отец девушки вышел им навстречу, улыбаясь и кланяясь. Одежда его была черна от грязи и засалена так, что Тэмучжин подумал, будто он носит ее, не снимая, уже который год. Открыв в улыбке беззубый рот, старик почесал голову и вытащил из волос какого-то паразита. Все это казалось ужасным, особенно если всю жизнь провел в чистой материнской юрте. Густой запах мочи висел в воздухе, а рядом не было даже выгребной ямы.

Мальчик смотрел на грязные руки старика, а тот тем временем пригласил гостей в юрту – выпить пиалу соленого чая. Тэмучжин сел слева от Энка и Есугэя. Сердце Тэмучжина совсем упало, когда он увидел кособокие лежанки и серую обстановку юрты. На стене висел старый лук, но плохой и много раз чиненный. Старик пинком разбудил жену и велел ей приготовить чай. В присутствии гостей он явно беспокоился и постоянно бормотал себе что-то под нос.

Энк не мог скрыть удовольствия. Он с усмешкой оглядел голый войлок и деревянные решетки каркаса юрты, латанные в сотнях мест.

– Благодарим за угощение, Шрия, – сказал Энк женщине, когда она с коротким поклоном разлила по неглубоким пиалам соленый чай. Его настроение все улучшалось. Он обратился к хозяину юрты: – Приведи дочь, Шолой. Отец этого мальчика желает ее видеть.

Снова осклабившись в беззубой улыбке, старик вышел, на каждом шагу подтягивая спадающие штаны. Тэмучжин услышал какой-то пронзительный визг, крик, но сделал вид, что ничего не слышит. Он глотал жидкость из пиалы, прятал испуганные глаза и думал, что ему ужасно хочется выйти по нужде.

Шолой втащил ту самую чумазую девчонку, которую они встретили по дороге. Чувствуя на себе холодный взгляд Есугэя, старик стукнул ее по лицу, потом огрел по заду. Глаза девочки наполнились слезами, но она продолжала все так же решительно вырываться.

– Это Бортэ, – хитренько усмехнулся Энк. – Уверен, она станет твоему сыну верной и хорошей женой.

– А не старовата? – засомневался Есугэй.

Девочка вырвалась из рук отца и уселась в другом конце юрты, как можно дальше от незваных гостей.

– Ей четырнадцать, но кровь еще не пришла, – пожал плечами Энк. – Может, потому что такая худая. У нее были и другие женихи, но они предпочли девочек поспокойнее. А в этой горит огонь. Она станет хорошей матерью Волку.

Девочка, о которой шла речь, вдруг схватила сапог и швырнула им в Энка. Тэмучжин, сидящий рядом с дядей, перехватил сапог в воздухе. И она злобно на него уставилась.

Есугэй прошелся по юрте. Что-то в его лице заставило девочку притихнуть. Для своего народа он был высоким, а уж по меркам олхунутов – огромным. Он протянул руку и легонько взял ее за подбородок, приподнял лицо.

– Моему сыну нужна сильная жена, – сказал он, глядя ей в глаза. – Думаю, когда вырастет, станет красавицей.

Возмутившись, девочка попыталась ударить Есугэя, но не успела: тот уже отдернул руку. Усмехнулся, кивнул:

– Она мне нравится. Я согласен.

– Я рад, что нашел хорошую пару твоему сыну, – произнес Энк, скрывая недовольство за легкой улыбкой.

Есугэй встал и выпрямился, возвышаясь над всеми.

– Через год, Энк, я заберу его. Научи его послушанию, но помни: настанет день – и он превратится в мужчину, который, может статься, вернется и отдаст олхунутам долги.

Энк с Шолоем поняли угрозу, таящуюся в этих словах. Хозяин юрты стиснул зубы, постарался взять себя в руки и ответить спокойным голосом:

– Нелегка жизнь в юртах олхунутов. Мы вернем тебе воина вместе с женой.

– Не сомневаюсь, – отвечал Есугэй.

Почти пополам пришлось согнуться Есугэю, чтобы выйти через низенькую дверь. И Тэмучжин внезапно испугался, поняв, что отец уходит. Ему казалось, что взрослые, выходящие следом за отцом, плетутся целую вечность. Но он заставил себя сидеть на месте, дождался, пока в юрте останется только старуха, и тогда вышел. Выбрался из юрты и зажмурился от яркого солнца. Коня для Есугэя уже привели. Отец легко взлетел в седло, посмотрел на всех сверху вниз. Наконец твердый взгляд остановился на Тэмучжине. Ничего не сказал отец сыну на прощание, лишь ударил коня пятками и умчался прочь.

Мальчик смотрел Есугэю вслед и думал, что отец возвращается к братьям, к матери, ко всему, что любил сам Тэмучжин. Он понимал, что Волк не обернется, но надеялся и ждал, ждал прощального отцовского взгляда. Он почувствовал, что на глазах его выступают слезы, и глубоко вздохнул, чтобы удержать их, понимая, как радостно будет Энку увидеть его слабость.

А дядя дождался, пока Есугэй не исчезнет вдали, зажал ноздрю пальцем и высморкался на траву.

– Наглый глупец, как и все Волки, – бросил он.

Тэмучжин резко обернулся, так что даже напугал Энка.

– А щенки еще хуже отца. Ничего, Шолой бьет щенков так же крепко, как дочерей и жену. Они все знают свое место, мальчик. И ты будешь знать свое, пока живешь здесь.

Он дал Шолою знак, и коротышка схватил Тэмучжина за руку, причем неожиданно крепко. Энк усмехнулся, глядя мальчику в лицо.

Тэмучжин молчал, понимая, что эти люди просто хотят его напугать. Постояв немного, Энк отвернулся и с мрачным видом заковылял прочь. И сейчас дядя хромал куда сильнее, чем в присутствии Есугэя. И среди страха и одиночества, которые поглотили его, только эта мелочь дала мальчику некоторое удовлетворение. Если бы с ним обращались по-доброму, он не обрел бы силы. А теперь его кипящий гнев был подобен глотку кобыльей крови, от которой ему всегда становилось теплее.

Есугэй так и не обернулся. Он проезжал мимо последних олхунутских всадников и не обращал на них внимания. Сердце его болело оттого, что он оставляет дорогого сына в руках этого червя, грязного Шолоя, но при олхунутах он не мог сказать Тэмучжину даже нескольких слов утешения: они бы возрадовались, став свидетелями отцовской слабости. Только оказавшись на равнине в одиночестве, оставив далеко позади юрты олхунутов, только тогда Есугэй позволил себе слабую улыбку. В Тэмучжине много гнева и огня – наверное, больше, чем в любом другом его сыне. Где Бектер погрузился бы в мрачное молчание, там Тэмучжин ошеломит своей силой того, кто думает, будто может безнаказанно издеваться над ханским сыном. Как бы то ни было, он переживет этот год, и благодаря приобретенному опыту и жене, которую сын привезет домой, Волки станут еще сильнее. Есугэй подумал о жирных овцах, которые так и кишели вокруг юрт родного племени его жены. Он не считал, будто охрана у олхунутов слабая, но если зима придет суровая, то вполне может такое случиться, что однажды Есугэй снова устроит набег со своими воинами. Настроение улучшилось: он представил себе, как Энк удирает от его воинов. Тогда-то этот хромой человечек не будет ухмыляться да смотреть искоса. Есугэй ударил коня пятками и пустил его вскачь по степи, полный сладостных мыслей о битвах и воплях раненых.

Глава 6

Тэмучжин проснулся оттого, что его грубо столкнули с лежанки на пол. В юрте было так темно, что он не видел даже собственных рук и ног, к тому же все вокруг было незнакомым. Он слышал, как поблизости бормочет и спотыкается Шолой, и решил, что это именно он так грубо его разбудил. Тэмучжин ощутил новый приступ отвращения к отцу Бортэ. Он с трудом поднялся, ударился обо что-то ногой, но стон подавил. Еще не рассвело, жилища олхунутов были безмолвны. Тэмучжин не хотел выходить, чтобы не тревожить собак. Надо плеснуть воды в лицо, подумал он, зевая, – так и сонливость пройдет. Потянулся туда, где вчера, насколько он помнил, стояло ведро, но рука уткнулась в пустоту.

– Еще не проснулся? – послышался рядом голос Шолоя.

Тэмучжин повернулся и стиснул кулаки в темноте. На скуле со вчерашнего дня вспухал синяк, оставленный тяжелой рукой старика. На глаза навернулись стыдливые слезы. Энк не солгал насчет жизни в этом жалком жилище. Шолой подкреплял приказы ударами костлявых кулаков и когда гнал собаку с дороги, и когда заставлял жену или дочь что-то делать. Сварливая жена, видимо, усвоила, что надо молчать и держаться в сторонке, но Бортэ не раз получала от отца только потому, что подвернулась под руку в тесной юрте. Похоже, под грязью и потрепанной одеждой ее тело сплошь покрыто синяками. Шолою пришлось дважды сильно ударить его, прежде чем Тэмучжин потупил голову. Мальчик чувствовал на себе полный презрения взгляд Бортэ, но что он мог сделать? Убить старика? Он знал, что, если ударит Шолоя, жить будет недолго. Хозяину юрты стоит только позвать мужчин племени на помощь. Тэмучжин представил, с каким удовольствием они убьют его, дай он только повод. Последний раз ночью он проснулся от сладостного сна: за его конем тащится окровавленное тело Шолоя. Мечта, порожденная унижением. Тэмучжин со вздохом напомнил себе, что Бектер все это как-то пережил. Как же такой бык сумел обуздать свой нрав?

Мальчик услышал скрип петель – это Шолой открыл низенькую дверь и впустил холодный звездный свет, чтобы Тэмучжин мог обойти железный треножник, не потревожив спящую Бортэ и ее мать. Поблизости стояли две юрты. Там жили сыновья Шолоя со своими грязными женами и детьми. Много лет назад они покинули старика, оставив с ним Бортэ. Несмотря на жалкий вид, Шолой был ханом в своей юрте, и Тэмучжину оставалось только потупить голову и стараться заработать поменьше тумаков и затрещин.

Выбравшись наружу, он вздрогнул от холода и засунул руки в рукава халата, обхватив себя покрепче. Шолой снова мочился – ночью он бегал чуть не каждый час. Тэмучжин каждый раз просыпался, так как старик постоянно об него спотыкался. И теперь мальчик недоумевал, зачем его разбудили так рано. Желудок сводило от голода. Хотелось проглотить чего-нибудь горячего, хотя бы немного чаю, чтобы руки перестали дрожать. Но Тэмучжин знал: если попросит Шолоя, тот лишь ухмыльнется в ответ. Даже очаг еще не был разожжен.

Под светом звезд скот казался лишь темными тенями. Тэмучжин помочился на землю, глядя на поднимающийся парок. Стояла весна, ночи были еще холодными, а землю покрывала корочка льда. Дверь выходила на юг, и найти восток было несложно. Он посмотрел на небо. Еще и светать не начало. Тэмучжин надеялся, что не каждый день Шолой встает так рано. Зубов у старика не было, но он был жилист и костляв, как старый посох, и у мальчика возникло нехорошее чувство, что день будет долгим и тяжелым.

Тэмучжин заправил рубаху и вдруг ощутил жесткую хватку Шолоя на своем плече. В руке у старика было деревянное ведро, а когда мальчик повернулся к нему, тот взял еще одно и вручил ведра Тэмучжину.

– Набери воды и быстро возвращайся, – велел Шолой.

Мальчик кивнул и пошел к реке. Жаль, что нет здесь Хасара и Хачиуна. Ему очень недоставало их. Он представлял, как просыпается в родной юрте, как Оэлун будит братьев, задает им работу. Тэмучжин набрал воды и с тяжелыми ведрами отправился назад. Очень хотелось есть, но он не сомневался, что Шолой заставит его голодать, стоит только дать повод.

Когда Тэмучжин вернулся, очаг уже горел, а Бортэ исчезла. Мрачная жена Шолоя, костлявая старуха Шрия, суетилась вокруг очага, поддерживая огонь. Потом вышла и захлопнула дверь. Она не сказала Тэмучжину ни слова с момента его появления в юрте. Тэмучжин жадно посмотрел на котелок с чаем. Но появился Шолой и, взяв мальчика двумя пальцами за плечо, вывел его в спокойную предрассветную тишину.

– Когда встанет солнце, будешь валять войлок с моими сородичами. Стричь овец умеешь?

– Нет, я никогда… – начал было Тэмучжин.

– Мало от тебя толку, парень, – скривился Шолой. – Ведра я и сам могу таскать. Когда рассветет, соберешь кизяк для очага. Ну а стадо пасти можешь?

– Приходилось, – поспешно ответил Тэмучжин.

Он надеялся, что ему дадут кобылу и велят пасти стада олхунутов. И тогда он сможет каждый день уходить подальше от новой семьи. Однако Шолой понял, что мальчишка уже размечтался, и его беззубый рот собрался в мокрый и грязный кулак.

– Хочешь сбежать к мамочке, сынок? Испугался тяжелой работы?

– Я могу красить кожу и сучить веревку на сбрую и седла. Я могу резать дерево, кость и рог, – покачав головой, ответил Тэмучжин.

Он невольно покраснел, однако Шолой вряд ли заметил это в темноте.

– А зачем мне седло, если у меня и лошади-то нет? – хмыкнул старик. – Не все рождаются в шелках да мехах.

Старик поднял руку, собираясь ударить Тэмучжина, но тот успел уклониться. Шолой был намерен продолжать. Он бил мальчика, а тот, отходя назад, вдруг наступил на темное пятно, где моча протопила лед, и упал на землю. Когда же он попытался подняться, Шолой пнул его под ребра. Тэмучжин вскочил и стоял, пошатываясь, внезапно потеряв уверенность. Старик явно намеревался постоянно его унижать, и мальчик не понимал, чего тот от него добивается.

Шолой со свистом выдохнул, утомившись от избиения, плюнул. Потянулся узловатыми пальцами к Тэмучжину. Тот попятился, не зная, как ответить своему мучителю, чтобы тот прекратил его бить. Мальчик уворачивался и закрывал голову, но некоторые удары попадали в цель. Внутренние силы, растущие в нем, подстрекали его дать старику сдачи, но он не был уверен, что Шолой сейчас хоть что-то почувствует. В темноте он словно вырос и стал очень страшным. Тэмучжин даже представить себе не мог, как его стукнуть достаточно крепко, чтобы тот прекратил этот кошмар.

– Хватит! – закричал он. – Хватит!

Шолой хмыкнул, крепко ухватившись за полу халата Тэмучжина и тяжело дыша, словно пробежал расстояние в несколько полетов стрелы под полуденным солнцем.

– И не таких жеребчиков обламывал. И поупрямее тебя. А ты не лучше, чем я думал.

В его словах звучало презрение. Тэмучжин разглядывал лицо старика. На востоке затеплился рассвет, и племя наконец стало просыпаться. Мальчик и старик одновременно почувствовали, что за ними следят, и, обернувшись, увидели Бортэ.

Тэмучжин вспыхнул от стыда, еще более ужасного, чем побои. Шолой отпустил его, словно подчинившись молчаливому и внимательному взгляду Бортэ. Казалось, старику стало неловко. Не говоря ни слова, он протиснулся мимо Тэмучжина и исчез в смрадной темноте юрты.

По верхней губе струилась кровь, и Тэмучжин вытер ее, озлобленный на весь мир. Это движение спугнуло дочь Шолоя. Она отвернулась и побежала прочь, исчезнув в предрассветном сумраке. На несколько драгоценных мгновений он остался наедине с самим собой, почувствовав себя потерянным и жалким. Его новая семья была немногим лучше бродивших вокруг животных. А ведь это лишь начало первого дня.

Бортэ пробежала между юртами, промчалась мимо лающей собаки, и та бросилась за ней в погоню. Несколько быстрых поворотов – и собака осталась позади, рыча и гавкая. Только на бегу Бортэ чувствовала себя настоящей. Ничто на свете не могло коснуться ее в такие минуты. Когда она стояла или сидела, отец мог ударить ее, а мать – хлестнуть веткой березы. У девочки еще не зажили рубцы на спине: пару дней назад ее избили за то, что она пролила ведро холодного кумыса.

Дышалось легко, и Бортэ захотелось, чтобы солнце застыло над далеким горизонтом. Если племя останется спать в своих юртах, она сможет побыть в покое и счастье вдалеке от всех. Она знала, что о ней говорят плохо, и порой ей хотелось быть такой же, как другие девушки. Как-то она даже попыталась стать такой, как все, когда мать в очередной раз на нее накричала. Но ее хватило всего на один день: и шитье, и стряпня, и изготовление черного арака для воинов ей быстро надоели. Что в этом хорошего? Бортэ и внешне отличалась от остальных девочек: худенькая, маленькие груди, обтянутые кожей ребра. Мать все сетовала, что она слишком мало ест и не растет, но у Бортэ были другие виды на будущее. Она не хотела, чтобы у нее выросло коровье вымя для мужской дойки. Она хотела быть быстрой, как олень, и жилистой, как дикая собака.

Наслаждаясь ветром и свободой, она с жадностью глотала воздух на бегу. Отец, не задумываясь, отдал ее этому волчонку! Старик слишком туп, мог бы и ее спросить, хочет она этого или нет. Конечно же не хочет! Но ему все равно. Она знала, каким жестоким бывает отец. В такие моменты есть только одно спасение от его кулаков – спрятаться. Соседские женщины пускали ее на ночь в свои юрты, когда Шолой слишком уж бесился. Правда, если их мужчины напьются кумыса, то ночевать с ними в одном жилище тоже может оказаться опасным. Бортэ всегда прислушивалась к тихим голосам хозяев, к их учащенному дыханию, которое означало, что мужчина может наброситься на нее в темноте. Однажды она так и попалась, но больше этого не случится – по крайней мере, пока при ней нож.

Девочка миновала последние юрты племени и, сама не зная почему, побежала к реке. Рассвет уже очертил черную линию воды, а ноги несли ее сами собой. Может, она сумеет перепрыгнуть на другой берег. Может, и приземляться не стоит, а полететь как цапля. Бортэ рассмеялась, представив, как бегают эти неуклюжие птицы – одни хлопающие крылья и тонкие ноги. А вот и берег. Сейчас разогнаться, присесть – и прыгнуть! Она взлетела, глядя в лицо восходящему солнцу и думая, что никогда больше не опустится на землю. Приземлилась на дальнем темном берегу и упала в траву, еще жесткую от ночных заморозков, переводя дыхание от полета собственного воображения. Бортэ завидовала птицам, которые могут улетать так далеко от земли. Как же они наслаждаются свободой, подумала девочка, высматривая птиц в рассветном небе. Как бы счастлива она была, если бы могла расправить крылья и взлететь, оставив на земле отца и мать! Они смотрелись бы сверху грязными черными точками. Тогда они стали бы маленькими, словно насекомые. А Бортэ устремилась бы к солнцу, и Отец-небо радостно встретил бы ее. Но вдруг он тоже поднимет на нее руку? Тогда придется снова улетать. Девочка не верила в абсолютную благость Отца-неба. Ее опыт подсказывал, что все мужчины, какого бы нрава они ни были, слишком походят на жеребцов, что спариваются с кобылами. Она видела такое в олхунутских табунах. Жеребцы дрожат от возбуждения, когда хотят излить свое семя. Они горячи, когда подходят к самкам со своими могучими кольями. А потом щиплют себе траву, словно ничего и не было. Никакой нежности и заботы она во всем этом не видела ни у лошадей, ни у людей. Всю свою жизнь она прожила в одной юрте с родителями. Отцу было наплевать на присутствие дочери, когда ему хотелось ночью забраться на Шрию.

Лежа на холодной земле, Бортэ дышала полной грудью, глотала прозрачный воздух. Если они думают, что волчонок попробует на нее взобраться, то ошибаются. Она отхватит под самый корень его мужское достоинство. Девочка представила, как отрезает и уносит член, держит в руках, словно кровавого червяка, а волчонок бежит за ней и требует его вернуть. Она расхохоталась и наконец успокоилась. Племя просыпалось. Есть дела в юрте, надо присматривать за стадами. Отец будет занят сыном хана, думала Бортэ, но все равно следует держаться поблизости на случай, если потребуется красить кожи или раскладывать шерсть для войлока. К тому же сегодня будут стричь овец, и, если она не придет, ей опять всыплют березовым прутом.

Бортэ присела и выдернула стебелек травы, пожевала. Тэмучжин. Она произнесла это имя вслух, пробуя его на вкус. Имя означало «железный», и это было хорошее имя, если бы оно не принадлежало мальчишке, который только корчится под ударами отца и не может ответить ему достойно. Он моложе ее, трусоват, и за такого она должна выходить замуж? И этот мальчишка зачнет ей сильных сыновей и дочерей, которые будут бегать так же быстро, как она сама?

– Ни за что, – сказала Бортэ вслух, глядя на бегущую воду.

Она наклонилась к воде и уставилась на свое размытое отражение. Нет, совсем не красавица. Отрезала себе волосы ножом. Чумазая, как пастух. И на ней все равно хотят женить этого мальчишку. Но если бежать быстро-быстро, то ее не поймают.

Полуденное солнце пекло немилосердно. Тэмучжин смахнул пот. В животе урчало от голода. Мать Бортэ была неприятной женщиной и такого же дурного нрава, как и ее муж. И точно так же придиралась к любой мелочи. Мальчик ужаснулся, подумав, что и его жена станет когда-нибудь такой же уродливой и злобной. На завтрак Шрия дала ему пиалу соленого чая и кусок сыра длиной в палец, твердый, как кость. Он засунул его за щеку, чтобы рассосать, но только к полудню сыр едва начал размякать. А Шолой получил три горячие лепешки из пресного теста с острой бараниной и долго перекладывал их из руки в руку, пытаясь согреться. От вкусного запаха рот Тэмучжина наполнился слюной, но Шрия ударила его в живот и сказала, что до вечера он доживет и без еды. Это было оскорбление, но мальчику еще многое придется вытерпеть за сегодняшний день.

Пока Шолой смазывал жиром кожи и проверял копыта олхунутских коней, Тэмучжин таскал тюки с шерстью. Женщины племени раскладывали шерсть на старых тряпках, чтобы валять войлок. Никогда еще Тэмучжин не носил таких тяжестей. Да еще приходилось тащить их через весь улус, чувствуя на себе презрительные взгляды и терпя насмешки малышни. Ноги и спина уже начали ныть, когда он нес еще только второй тюк, однако отдохнуть ему не дали. Когда он нес десятый тюк, Шолой бросил смазывать кожи, чтобы проследить, как Тэмучжин, шатаясь, таскает тюки. Мальчик заметил, что некоторые олхунуты пересмеиваются и негромко бьются об заклад на него. Да пусть они ставят на что угодно! Но когда ноги его подломились и Тэмучжин упал, ему было уже наплевать. Никто не подошел помочь ему. Никогда еще он не чувствовал себя таким несчастным, как в тот момент, когда с трудом, с дрожью в ногах поднимался, а все молча смотрели на него. На суровых лицах олхунутов не было жалости или хотя бы добродушия. Тэмучжин встал и поднял голову. Их ненависть придала ему сил. Пот разъедал кожу, в грудь словно вогнали кол, но мальчик с усмешкой посмотрел на окружающих. К его удовольствию, некоторые даже отводили взгляд, но большинство усмехались.

Неожиданно выражение лиц олхунутов изменилось, и Тэмучжин понял, что сзади кто-то подошел к нему. Мальчик встал, взгромоздив тюк на плечо и поддерживая его обеими руками. Ему не нравилась собственная уязвимость, и он обернулся, чтобы посмотреть, кто привлек внимание толпы. Узнал Коке и понял, что его двоюродный брат наслаждается происходящим. Стиснутые в кулаки руки Коке висели вдоль тела, но Тэмучжин легко представил, как эти самые кулаки будут молотить по незащищенному животу. Он попытался напрячь мышцы, хотя весь дрожал от усталости. Тэмучжин бесстрастно смотрел на Коке, надеясь твердым взглядом привести врага в замешательство.

Не вышло. Коке приблизился первым, а за ним и другие мальчишки с горящими глазами и жестокими лицами. Краем глаза Тэмучжин заметил, что взрослые подталкивают друг друга локтями и смеются. Он застонал про себя, сожалея, что при нем нет ножа, чтобы срезать надменность с этих чужих лиц. Неужели и Бектеру так доставалось? Он никогда не думал об этом.

– Подними-ка тюк повыше, парень, – потребовал Коке.

Тэмучжин открыл было рот, чтобы огрызнуться, но его сильно толкнули, тюк сполз на сторону, так что он чуть не упал с ним вместе. Мальчик, споткнувшись, налетел на Коке. Тот грубо его отпихнул. Тэмучжин побывал во многих драках с братьями и не мог спустить такое, а потому двинул Коке кулаком прямо в лицо так, что у того аж голова дернулась. Мгновение – и они катались в пыли, забыв об упавшем тюке. Остальные подростки прекратили смеяться. Один из них набросился на Тэмучжина и ударил его под дых. Тот заорал от злости, попытался оттолкнуть Коке и встать, но его пнули в спину. Нос Коке был разбит в кровь, и струйка засыхала, присыпанная пылью. Не успел Тэмучжин встать на ноги, как его противник снова вцепился в него, прижал голову к земле, а два парня уселись ему на грудь и ноги. Тэмучжин слишком устал, таская тюки, чтобы сбросить их. Он бешено вырывался, но пыль забила рот и нос, и вскоре он уже кашлял и царапался. Ему удалось схватить одного парня за глотку, но Коке начал бить его по голове. И Тэмучжин вдруг провалился куда-то, крики стихли, все исчезло.

Это был не сон, но и не бодрствование. Тэмучжин словно из глубокой ямы вынырнул, когда ему на голову опрокинули бадью с водой. Холодные струйки потекли на землю, смывая с лица грязь и кровь. Шолой поднял Тэмучжина, и мальчик, приходя в себя, понял, что старик отогнал мальчишек. Он посмотрел Шолою в глаза, но не увидел ничего, кроме раздражения. Старик помахал ведром перед его лицом.

– Принеси еще воды, раз уж это ведро я вылил на тебя, – словно издалека услышал мальчик голос Шолоя. – А потом пойдешь катать войлок, пока мы будем есть. Если будешь хорошо работать, получишь мяса и горячих лепешек, чтобы мог работать дальше. – На мгновение на лице старика появилось отвращение. – Похоже, у него до сих пор голова кружится, – пробормотал он. – Этому щенку нужен череп покрепче, как у его братца. У того черепушка была крепкая, как у яка.

– Я слышу тебя, – раздраженно буркнул Тэмучжин, стряхивая с себя остатки слабости.

Он схватил ведро, даже не пытаясь скрыть злобу. Ни Коке, ни других парней не было видно, но Тэмучжин поклялся себе, что эти издевательства им даром не пройдут. Он делал тяжелую работу и терпел презрение олхунутов, но избиение на глазах у всех – это уже слишком. Конечно, он понимал, что у него пока недостаточно сил, чтобы отомстить Коке. По-детски хотелось прямо сейчас пойти и избить этих парней. Но у него хватило выдержки воина, чтобы выждать время. А оно обязательно настанет!

Есугэй скакал по бескрайней зеленой равнине между гор, когда заметил вдали всадников. Что это были за всадники, он не знал. Это могли быть олхунуты, выславшие воинов, чтобы проводить его до родных юрт, а могли быть и люди чужого племени. Может быть, это всего лишь пастухи, но надежды его быстро угасли, когда он окинул взглядом пустые холмы. По соседству не было видно ни одной отбившейся овцы. Есугэй понимал, что в случае нападения ему придется туго, и помрачнел. Краем глаза он следил за продвижением чужаков и надеялся, что никто не заинтересуется одиноким всадником. Однако они развернулись и, подняв тучу пыли, поскакали к нему. До первых дозорных его Волков было еще два дня пути. Ему просто необходимо было оторваться от всадников. Есугэй пустил жеребца вскачь, радуясь, что тот силен и хорошо отдохнул. Может, у преследователей уставшие кони и они отстанут.

Ни разу не обернувшись на скаку, Есугэй и так знал, что за ним гонятся. На открытой местности он был как на ладони. Погоня будет долгой, и в конце концов всадники настигнут его, если он не найдет укрытия. Есугэй лихорадочно осматривал холмы, глядел на деревья, растущие на вершинах. Здесь не спрятаться, думал он. Нужна густо заросшая долина, где деревья тянутся к небу от самого подножия гор, засыпая землю сухой листвой и иглами. Таких мест много, но до них еще далеко. Ему было досадно, но он продолжал мчаться вперед. Когда же наконец решил обернуться, то увидел, что преследователи ближе, чем он предполагал. Их было пятеро. От долгой погони их кровь забурлит, заговорят охотничьи инстинкты. Они начнут улюлюкать и подбадривать друг друга криками. Есугэй знал это. Он улыбнулся, глотнул ветра, что бил в лицо. Знали бы они, за кем гонятся, не торопились бы так. Коснулся рукояти меча. Длинный клинок принадлежал еще отцу и был привязан кожаным ремнем, чтобы не потерялся во время скачки. Лук надежно приторочен к седлу, но Есугэй мог схватить и натянуть его в мгновение ока. Плечи под халатом приятно тяжелила захваченная в набеге кольчуга. Если всадники нападут на него, то будут убиты, сказал самому себе Есугэй, чувствуя, как закипает в крови давно знакомое возбуждение, предчувствие жаркой схватки. Он был ханом Волков и никого не боялся. Они дорого заплатят за его шкуру.

Глава 7

Тэмучжин поморщился: уже в сотый раз грубая шерсть резанула по побагровевшим пальцам. Он и раньше, у Волков, видел, как это делается, но такую работу обычно поручали мальчикам постарше и молодым женщинам. У олхунутов все было по-другому, и он понял, что валять шерсть его отправили не нарочно. Даже самые маленькие дети таскали ведра с водой, чтобы сбрызгивать каждый слой – шерсти нельзя было давать высыхать. Коке и его товарищи привязывали войлок к раме с натянутой кожей и в течение долгих часов били его длинными гладкими палками. По их спинам ручьями стекал пот. Тэмучжин тоже так делал, с трудом сопротивляясь соблазну обломать палку о рожу ухмыляющегося Коке.

Сначала шерсть отбивали, пока она не становилась мягкой, а после женщины отмеряли раскинутыми руками один алд. Отметив нужную ширину, они раскладывали шерсть на ткани, разглаживая и расчесывая неровности, заправляя выбившиеся волокна до тех пор, пока шерсть не начинала напоминать ровную белую кошму. Очередное смачивание помогало складывать шерсть слоями, но настоящее искусство было в определении нужной толщины. Тэмучжин работал вместе с остальными, и к концу дня его руки покраснели и распухли. Коке все время насмехался над ним, а женщины подхихикивали ему, что еще сильнее раздражало Тэмучжина. Но он осознал: все это уже не имеет значения. Теперь, когда он принял решение отомстить, Тэмучжин почувствовал, что может выносить и оскорбления, и колкости. Было даже некое тайное удовольствие в ожидании того момента, когда никого вокруг не будет и Коке получит свое. Руки мальчика, исцарапанные до самых локтей, горели, но на душе от таких мыслей было хорошо.

Когда шесть была выглажена и равномерно выложена, привели олхунутских коней и скатали полотно в огромный белый сверток. Тэмучжин многое бы отдал за право протащить его несколько миль, только бы подальше от этих людей. Но дело поручили смешливому Коке. Тэмучжин понял, что парень пользуется в племени популярностью. Может, потому, что умеет рассмешить женщин своими дурацкими шуточками. И Тэмучжину ничего другого не оставалось, кроме как потупить голову и ждать очередной порции кобыльего молока да овощей с бараниной. Плечи и спина болели так, словно кто-то всадил ему нож и вращает его, но он терпел, стоя вместе с остальными и выкладывая очередную партию отбитой шерсти на ткань.

Не одному ему доставалось. Шолой вроде как присматривал за валянием, хотя Тэмучжин сомневался, что у старика есть хоть одна овца. Когда какой-то маленький мальчик пробежал слишком близко и пустил пыль на сырую шерсть, Шолой поймал его и немилосердно отколотил палкой, невзирая на визг и вопли. Шерсть должна оставаться чистой, иначе войлок будет непрочным, и Тэмучжин старался не совершить такой же ошибки. Он стоял на коленях у самого края кошмы и следил, чтобы ни один маленький камешек, ни одна пылинка не испортили его участок.

Некоторое время после полудня Бортэ работала напротив него, и Тэмучжин воспользовался возможностью присмотреться к девушке, которую выбрал ему в жены отец. Она была такой тощей, что казалась сущим скелетом, с клоками черных волос, свисающих на глаза, и засохшими соплями под носом. Ему трудно было представить, бывают ли девчонки еще противнее с виду. Когда Бортэ перехватила его злой взгляд, ей захотелось плюнуть ему в лицо. Однако девочка вовремя вспомнила о шерсти и проглотила слюну. Тэмучжин с изумлением покачал головой, не понимая, что такого нашел в ней отец. Может быть, гордость Есугэя заставила его принять, что дают, и таким образом унизить Энка и Шолоя. Тэмучжину придется смириться с тем, что девушка, которая будет жить с ним в одной юрте и рожать ему детей, – сущая дикая кошка. Это очень похоже на олхунутов, с сожалением подумал он. Они не щедры. Бортэ как раз из тех девок, которых желают сбыть с рук поскорее. Похоже, она у всего племени как заноза в заднице.

Шрия шлепнула по рукам Тэмучжина палкой для взбивания шерсти, и мальчик вскрикнул от боли. Конечно, другие женщины расхохотались, а кое-кто даже передразнил его, и он побагровел от злости.

– Кончай спать, Тэмучжин, – крикнула мать Бортэ в сотый раз.

Работа была тупой и однообразной, и женщины либо развлекались разговорами, либо работали как во сне. Но чужаку такой роскоши не давали. Малейшая невнимательность была наказуема. Жара, казалось, никогда не кончится. Вода, которую передавали по кругу, была теплой и солоноватой, так что Тэмучжин даже захлебнулся. Ему чудилось, что он уже целую вечность бьет палкой по вонючей шерсти, вытаскивает из нее гнид, скатывает ее и перетаскивает с места на место. Он не мог поверить, что это всего лишь первый день.

А где-то в южной стороне ехал домой отец. Тэмучжин представил, как встречают Есугэя собаки, прыгая вокруг него от радости. Он думал, как это здорово – учить орлят охотиться и сидеть на руке. Братья будут в этом участвовать, он знал точно. Им разрешат подносить птицам кусочки мяса, которые они будут держать дрожащими руками. Впрочем, Хачиун не вздрогнет, когда красная птица схватит корм, в этом-то он был уверен. Он завидовал братьям: им предстоит чудесное лето, которое они проведут вместе.

Шрия опять ударила размечтавшегося Тэмучжина. И тут он молниеносно вырвал палку из ее рук и аккуратно положил рядом с собой на землю. Женщина разинула от удивления рот и потянулась за палкой, но мальчик придавил свою добычу коленом и покачал головой. Голова у него кружилась, сердце отчаянно колотилось. Он заметил, что взгляд Шрии метнулся к Шолою, стоявшему поблизости, но тот наблюдал, как на земле раскладывают новый слой влажной шерсти, и не обратил на них внимания. Тэмучжин думал, что она закричит на него или призовет Шолоя на помощь, но, к его изумлению, женщина лишь пожала плечами и снова протянула руку. Мальчику стало как-то неловко, и он решил вернуть палку, готовый в любой момент уклониться от нового удара. Шрия в нерешительности подержала ее в руке, но вдруг отвернулась и пошла прочь. Тэмучжин несколько минут не сводил с нее взгляда, а пальцы сами собой продолжали выглаживать и дергать шерсть. Старухи больше не было видно, а через некоторое время он снова полностью погрузился в работу.

Энк, его дядя, принес котел кислого молока, и люди подкрепились. Когда солнце коснулось холмов на западе, все получили по большому черпаку прозрачной жидкости – похожего на воду черного арака, но он обжигал все внутренности. Арак был горячее чая с молоком, что давали в юртах. Тэмучжин поперхнулся и закашлялся. Он отер губы и ахнул от боли, когда жидкость попала на ссадину и обожгла ее, словно огонь. Коке ушел волочить войлок позади своего коня, однако Шолой углядел, что мальчик попробовал арака, и расхохотался. Тэмучжин подумал даже, что старика сейчас хватит кондрашка и он окочурится у него на глазах. Но старик не умер, а вытер слезы и стал протискиваться к котлу за новым черпаком арака. Обидно было смотреть, что человек, который почти ничего не делал, получает уже вторую пиалу, но никому, похоже, не было до этого дела. Свет медленно угасал, последняя шерстяная кошма была скатана и привязана за лошадью.

Никто ничего и сказать не успел, а Бортэ уже взлетела в седло, ошеломив Шолоя, державшего повод. Они молча посмотрели друг на друга, и беззубый рот старика задергался, словно ему попал кусок хряща, который он не может прожевать. Смешавшись на мгновение, Шолой шлепнул коня по крупу, и Бортэ ускакала, исчезла в сгущающемся сумраке, чтобы раскатать войлок в плотное ровное полотно. Войлок не пустит зимний холод в юрты, из него получатся тяжелые ковры и чепраки. Обрезки пойдут младенцам, которые еще слишком малы, чтобы испражняться в отхожую яму. Тэмучжин сел на корточки, выпрямил спину и закрыл воспаленные глаза. Правая рука онемела. Он стал тереть ее, чтобы разогнать кровь и почувствовать пальцы, но, когда кровь побежала по жилам, на глаза от боли навернулись слезы. Никогда он еще так не работал. И задумался: станет ли он от такой работы сильным?

Тэмучжин поднялся на ноги, и тут к нему подошел Шолой. Мальчик еле заметно подобрался, увидев старика. Он ненавидел свой страх, но получил слишком много неожиданных ударов и старался быть начеку. Шолой крепко взял его двумя пальцами – знакомая уже хватка – и рыгнул. Из его желудка пахнуло кислым молоком. Старик указал на юрту кривым пальцем:

– Иди ешь и ложись спать. Завтра будешь рубить дрова на зиму.

Тэмучжин слишком устал, чтобы пререкаться, а потому побрел за стариком, еле волоча тяжелые ноги и с тяжелым сердцем.

Есугэй нашел достаточно безопасное место для стоянки. Долина, где он увидел всадников, кончилась, и он понесся к холмам, надеясь найти хоть какое-нибудь укрытие и тем самым сбить погоню со следа. Он понимал, что на пыльной почве его легко отыскать, но скакать всю ночь не мог, так как лошадь могла попасть в нору сурка и сломать ногу. Поэтому Есугэй направил отважного коня по крутому склону вверх, к пестрым зарослям деревьев. Он спешился и вел коня в поводу, постоянно его подбадривая. Это был трудный и опасный подъем. Глаза лошади побелели от страха, когда копыто скользнуло на камнях. Есугэй быстро обмотал поводья вокруг дерева и стал отчаянно тянуть, пока его верный товарищ не нашел опору. Так они добрались до вершины. Плечи и широкая грудь Есугэя ныли от напряжения. Вдруг конь его заржал, оглашая своим призывом окрестности. Эти звуки можно было услышать за несколько полетов стрелы. Есугэй не думал, что преследователи рискнут в такой темноте пойти за ним в заросли. Он пока затаится, а те пусть себе ищут следы в прошлогодних листьях да сухих иглах. Он весело усмехнулся бы от этой мысли, если б мог видеть своих преследователей. Но затылком он чувствовал чужой взгляд. Значит, всадники все еще поблизости, высматривают и прислушиваются, выискивая хоть какой-нибудь признак, что он скрылся где-то рядом. Есугэй опасался, что конь откликнется на ржание их лошадей и выдаст укрытие, но тот после подъема на холм и долгой скачки слишком устал. Если повезет и если ночью не разводить огня, чужаки оставят поиски и утром отправятся своей дорогой. Ничего страшного не случится, если он вернется к Волкам на день позже.

На вершине холма Есугэй нашел пару низкорослых кустиков и привязал к ним поводья. Конь опустился на колени, но не смог лечь – поводья натянулись слишком туго. Хан Волков не стал его расседлывать на тот случай, если придется быстро уходить, только ослабил подбрюшный ремень. Мерин фыркнул, словно поблагодарив за заботу, и улегся поудобнее. Через мгновение он закрыл глаза и задремал. Мягкие губы раскрылись, обнажив крепкие желтые зубы.

Есугэй прислушался, стараясь понять, отстали преследователи или подбираются ближе. Впрочем, по такой неровной местности подойти незаметно к его укрытию трудно. Он развязал ремешок, удерживающий меч в ножнах, обнажил его одним точным движением, осмотрел клинок. Добрая сталь, хорошая добыча. Разбойники могут на него охотиться из-за одного только меча. Если бы здесь был верный Илак, хан, не раздумывая, встретил бы их на равнине. Но пятеро на одного – многовато. Разве что они окажутся мальчишками, еще не пробовавшими крови. Таких можно напугать только криком да несколькими короткими взмахами клинка. Отцовский клинок был острым, как и прежде. И это хорошо, так как Есугэй не мог рисковать точить его ночью о камень: его не должны слышать. Он сделал пару глотков из кожаного бурдюка и поморщился: слишком он был легким. Утром конь захочет пить. Если ручей поблизости пересох, то день будет трудным независимо от того, заметили его преследователи или нет. Он пожал плечами. И не такое приходилось переживать.

Наконец Есугэй растянулся на земле и зевнул. Достал из седельной сумы полоску вяленого мяса и улыбнулся, глядя на спящего коня. Сунул мясо в рот, заурчал от удовольствия, наслаждаясь острым вкусом. Ему недоставало Оэлун и сыновей. Что-то они сейчас делают?

Улегшись на землю и засунув руки в рукава, чтобы не мерзнуть, он думал о Тэмучжине. Хан надеялся, что сыну хватит духу перенести испытания в племени Оэлун. Когда парень в таком возрасте, трудно понять, есть ли в нем настоящая сила. Есугэй бы не удивился, если бы Тэмучжин сбежал, но надеялся, что тот выдержит. Такие случаи – большой позор для семьи, слухи быстро разойдутся по племенам, и заставить забыть о побеге будет очень трудно. Есугэй произнес про себя молитву, чтобы сыну была дарована помощь свыше. Он знал, Бектеру туго пришлось. Когда Оэлун не было поблизости, старший сын говорил об олхунутах без особой почтительности. Да любить их и не за что, по правде говоря. Есугэй улыбнулся и возблагодарил Отца-небо за принесенный ему богатый урожай сыновей. Он так и уснул с улыбкой. Сыновья, а теперь еще и дочь. У него сильное семя и хорошая жена. Другие женщины часто теряют по одному комку жалкой красной плоти на каждого явившегося в мир, но все дети Оэлун выжили и были крепкими. Да еще и жирок нагуляли, если говорить о Тэмуге. Совершенно ненужный жирок, так что надо решать, что делать с младшим. Наконец сон овладел Есугэем, дыхание стало медленным и ровным.

Когда он резко открыл глаза, на востоке уже появились первые проблески рассвета, по вершинам дальних холмов протянулась золотая полоса. Есугэй любил эту землю. Он начал тихонько шептать молитву, благодарный за то, что ему пожалован еще один прекрасный день, но вдруг услышал, что поблизости кто-то движется. Человек. Есугэй замер. Он приподнялся с холодной земли. Обнаженный меч всю ночь лежал у него под боком, и теперь пальцы нащупали рукоять и сжали ее. Он знал, что надо подняться и найти такое место, где удобно будет защищаться, причем подняться молниеносно, а ведь кровь еще не разогрелась после сна. И еще не ясно, знает ли неведомый враг, где прячется Есугэй. Он посмотрел влево, вправо и прислушался, пытаясь понять, откуда идет звук. Все еще теплилась надежда, что это пастух ищет козу, отбившуюся от стада. Однако Есугэй понимал, что такое вряд ли возможно. Где-то совсем близко фыркнула лошадь, и тут его конь проснулся и заржал. Вот чего он так боялся. Один из преследователей ехал на кобыле, и она ответила на призыв жеребца. Оказалось, что до нее не больше пятидесяти шагов. Есугэй взметнулся, как дым, не обращая внимания на хруст в коленях и спине. В одно мгновение сорвал лук с седла, выхватил стрелу из колчана, наложил на тетиву. Только Илак мог пустить стрелу дальше Есугэя, так что в верности своего глаза он не сомневался. Если это враги, то он завалит одного или двух раньше, чем они подберутся на длину клинка. Хорошо бы понять, кто у них главный, и первым убить его, тогда слабых, устрашив мечом, можно оставить в живых.

Теперь они знали, где спрятался Есугэй, и затаились. Он спокойно ждал, когда появятся его преследователи. За спиной у него вставало солнце. После краткого размышления Есугэй снял халат и вывернул его наизнанку. У него душа ушла в пятки, когда пришлось положить на землю лук и меч, но темная подкладка халата будет не так заметна на фоне кустов, и Есугэй станет не такой заметной целью. Он подобрал оружие и застыл, подобно деревьям и кустам вокруг. И вдруг поймал себя на том, что напевает про себя, и замолчал. Сон пропал совсем, кровь быстро бежала по жилам. Он радовался опасности, несмотря на то что она грозила смертью.

– О, стоянка! – послышался голос слева от него.

Поняв, что его окружили, Есугэй выругался про себя. Не раздумывая, он оставил коня, забрался поглубже в заросли и пошел на голос. Кто бы они ни были, хан Волков легко им не дастся, поклялся он. Мелькнула мысль, что, может, они не хотят ему зла. Ведь лишь глупцы могут так рисковать жизнью, конем и отцовским мечом ради призрачной надежды. А преследователи сейчас на самом деле сильно рискуют. В степи даже самый сильный выживает лишь благодаря осторожности. А еще Есугэй знал, что для разбойников он хорошая добыча. Ведают ли они, кто им попался, или нет. Он ждал. Струйка пота текла по лбу.

– Я его не вижу, – послышался голос в нескольких шагах от Есугэя.

Он присел, натянув лук.

– Тут его лошадь, – сказал кто-то более низким, чем у остальных, голосом.

Все голоса казались Есугэю юношескими, хотя их умение выслеживать врага и бесшумно передвигаться удивляло его. Даже стоя так близко, он не слышал, как они ступают.

Пытаясь оглядеться, Есугэй медленно повернул голову. Сквозь густые кусты он увидел человека, который пытался отвязать его коня, и гневно нахмурился. Он не мог позволить им угнать своего мерина.

Хан Волков глубоко вздохнул и поднялся во весь рост, напугав чужака, стоявшего рядом с конем. Рука мужчины метнулась было к кинжалу, но тут он увидел натянутый лук, направленный в грудь, и замер.

– Мы не ищем схватки, старик, – громко сказал чужак.

Есугэй понимал, что так он предупреждает своих товарищей, и шорох справа заставил его сердце забиться быстрее.

– Тогда выходите, чтобы я мог видеть вас, и кончайте подкрадываться сзади, – ответил Есугэй.

Голос его эхом прокатился над поляной. Шорох затих, и молодой человек, который так спокойно стоял под его стрелой, кивнул:

– Делайте, как он говорит. Не хочу перед самым завтраком получить стрелу в брюхо.

– Отзовитесь сначала, потом идите, – потребовал Есугэй, – или пристрелю его.

Воцарилось долгое молчание, и молодой человек вздохнул.

– Выходите, все! – резко приказал он.

Его невозмутимость дала трещину, когда он увидел стрелу, нацеленную ему в сердце. Есугэй, прищурившись, наблюдал, как остальные четверо выходят из кустов. У двоих были наготове луки. Все вооружены и в толстых стеганых халатах, способных остановить стрелу и не дать ей глубоко войти. Есугэй понял, кто его преследователи, по их одежде и подумал, что они, наверное, признали и его. Как бы беспечно ни вел себя тот, что стоял рядом с его конем, это был разбойничий отряд татар, а Есугэй определял закаленных воинов с первого взгляда, кем бы они ни прикидывались.

Когда все пятеро собрались на поляне, молодой человек, в которого целился Есугэй, сказал:

– Я всех созвал, старик. Окажешь ли ты нам честь, присоединишься ли к нашей трапезе?

А были бы они столь же вежливы, если бы лук не угрожал им, думал Есугэй. Но ведь у двоих тоже были луки. Он кивнул и стал целиться в ноги предводителя. Татары расслабились, молодой человек вздохнул с облегчением.

– Мое имя Улаган, я из татар, – представился он. – Ты из Волков, если только не похитил этот халат и меч.

– Я Волк, – откликнулся Есугэй и, следуя обычаю, добавил: – Вы мои гости, ешьте и пейте со мной.

– Как твое имя? – спросил Улаган, поднимая брови.

– Илак, – не задумываясь, ответил Есугэй. – Разведете костер – угощу черным араком, он согреет вашу кровь.

Все занялись приготовлением еды, но двигались с опаской, чтобы не всполошить Волка резким движением. А потому потратили времени больше обычного, собирая дрова и раздувая пламя. Взошло солнце, и воины плотно позавтракали вяленым мясом из седельной сумы Есугэя и медом, большой редкостью в этих местах. Улаган достал его из мешочка под халатом. Сладость меда была весьма приятна Есугэю, который не пробовал ничего подобного уже года три, с тех пор как люди его племени нашли гнездо диких пчел. Он облизал пальцы, чтобы до последней капли собрать золотую жидкость, полную комочков воска, но меч его все время находился под рукой, и стрелы лежали на земле наготове. Было что-то неприятное во взгляде Улагана, наблюдавшего за тем, как Есугэй ест, но каждый раз, когда Волк перехватывал его взгляд, татарин приветливо улыбался. Ни одного слова не было сказано, пока они пировали, и взаимное недоверие ни на мгновение не ослабевало.

– Вы насытились? – наконец спросил Улаган.

Есугэй услышал в его голосе какую-то злобу. Один татарин отошел в сторону, спустил штаны, присел облегчиться. Он даже не пытался отвернуться, и все увидели его болтающееся мужское достоинство.

– Волки не мешают еду с дерьмом, – буркнул Есугэй.

Улаган пожал плечами и встал. Есугэй тоже поднялся, чтобы не оказаться в невыгодном положении. К его изумлению, татарин подошел к дымящейся кучке и обнажил меч.

Клинок Есугэя словно бы сам прыгнул ему в руку. Однако сейчас никто не собирался нападать на него. Вместо этого Улаган стал водить клинком по вонючей куче, пока тот не покрылся дерьмом по самую рукоять.

Улаган поморщился и обратился к тому, чьими стараниями возникла эта кучка:

– Говорил же я тебе, Насан, у тебя зараза в брюхе.

– Говорил, – без всякой усмешки ответил тот и тоже погрузил свой меч в дерьмо.

В это мгновение Есугэй понял, что его встреча с татарами не была случайной.

– Когда вы узнали меня? – тихо спросил он.

Улаган улыбнулся, но взгляд его оставался холодным.

– Олхунуты передали нам, что ты привез сына. Мы хорошо заплатили их хану, чтобы он послал вестника на нашу стоянку. Его нетрудно было уговорить, – усмехнулся Улаган. – Тебя не слишком-то любят. Порой нам казалось, что ты так и не появишься, но старик Сансар держит слово.

При этих словах сердце Есугэя заныло: он подумал о Тэмучжине. Прикидывая, как ему справиться одному против пятерых, Есугэй решил заставить татарина болтать и дальше, так как уже понял, что Улаган глупец. Незачем вести разговоры с тем, кого собираешься убить, но молодой воин наслаждался своей властью.

– Неужто моя жизнь настолько ценна, что вас послали за мной? – спросил Есугэй.

– Ты загрыз не того воина, Волк, – осклабился Улаган. – Ты убил ханского сына, которому хватило дури угнать твой скот. Его отец не прощает обиды.

Есугэй кивнул, словно внимательно слушал Улагана. Увидев, что и остальные трое намерены сунуть клинки в вонючее дерьмо, он неожиданно прыгнул и вонзил меч Насану в шею. Татарин упал с предсмертным воплем. Улаган яростно взревел, бросился на Есугэя, нацелившись клинком прямо в сердце. Татарин был проворен, но клинок лишь скользнул по кольчуге, разрезав халат.

Яростно бился Есугэй. Стремительность и напор – лишь в этом было его преимущество. Он покажет, что значит сражаться с ханом Волков. Есугэй сделал обманный выпад, резко отступил, тремя скачками выбрался из круга. Татары не успели опять вокруг него сомкнуться. Один из нападающих высоко занес клинок, и Есугэй пронзил его грудь. Он вырвал отцовский клинок, когда татарин начал падать. Но тут Есугэй ощутил острую боль в спине, однако сделал шаг вперед и быстрым косым ударом снес половину лица другому воину. Улаган наступал, лицо его перекосилось от гнева при виде гибели товарищей по оружию.

– Если вышел на хана, так надо было побольше народу с собой прихватить, – поддразнивал его Есугэй. – Всего пятеро! Не уважаешь!

Внезапно он упал на колено, уходя из-под удара Улагана, и резким выпадом рассек икру молодого воина. Рана не была смертельной, но кровь хлынула на сапог, и татарин зашатался.

Вскочив на ноги, Есугэй заплясал, прыгая то вправо, то влево, сбивая противника с толку. Он каждый день упражнялся с Илаком и своими воинами и знал, что в бою, когда противники сражаются мечами, все решает способность двигаться ловко и стремительно. Махать мечом может любой, но именно работа ногами отличает мастера от простого бойца. Есугэй ухмыльнулся, увидев, что татарин, хромая, идет к нему, и насмешливо поманил его рукой. Воин кивнул оставшемуся в живых товарищу, и тот встал с ним рядом. Улаган хорошо рассчитал момент, и Есугэй не успел увернуться. Он пронзил мечом грудь безымянного воина, но оружие застряло в ребрах, и Улаган ударил со всей силой, пронзил кольчугу Есугэя и вогнал острие меча в подвздошье. Хан Волков выпустил меч. Он вспомнил вдруг о своих сыновьях. Боль за них, оставляемых сиротами, была сильнее любой телесной боли. Правой рукой Есугэй схватил Улагана, а левой вытащил нож.

Увидев это движение, Улаган попытался вырваться, но хватка у Есугэя была железная. Он посмотрел на молодого татарина и плюнул ему в лицо:

– Твой народ сотрут с лица земли за все это, татарин. Твои юрты сгорят, скот разбежится.

Коротким ударом он перерезал глотку молодому воину. Татарский меч вывалился из раны, и Есугэй зарычал от боли, упав на колени. Он чувствовал, как бежит кровь по телу. Кинжалом он отрезал длинную полосу от своего халата, дергаясь и ругаясь от боли. Глаза его были закрыты, потому как смотреть уже было не на кого. Конь отчаянно дергал поводья и ржал. Запах крови напугал его, и Есугэй заставил себя говорить с ним спокойно. Если лошадь вырвется и убежит, он может и вовсе не вернуться к своему народу.

– Все хорошо, друг. Они не убили меня. Помнишь, как Илак свалился на ствол сломанного дерева и тот пронзил ему спину? Он выжил, потому что рану хорошенько промыли кипящим араком.

Вспомнив, как обычно молчаливый Илак орал тогда будто малое дитя, Есугэй поморщился. Однако конь тем временем вроде успокоился от звука голоса и перестал дергаться, к великому облегчению Есугэя.

– Вот и хорошо, дружок. Отвезешь меня домой.

Кружилась голова, но он крепко затянул ткань на талии и завязал узлы. Поднял руки, принюхался, скривившись от запаха дерьма, оставленного клинком Улагана. Злое дело, подумал он. За одно это их следовало убить.

Есугэю хотелось постоять на коленях, перевести дух. Отцовский меч лежал под рукой, и прикосновение к холодному металлу успокаивало. Он чувствовал, что может пробыть здесь долго-долго и смотреть на восход солнца. Но внутренний голос говорил: здесь нельзя оставаться, если хочешь, чтобы Тэмучжин остался жить. Есугэй понимал, что должен добраться до Волков и отправить воинов за мальчиком. Ему непременно надо вернуться. Тело казалось тяжелым и беспомощным, но он собрался с силами.

С криком боли он поднялся на ноги, шатаясь, побрел к коню. Прислонился лбом к его теплому боку, сунул меч в притороченные к седлу ножны, тяжело и резко дыша. Руки плохо слушались, когда он распутывал поводья. Однако Есугэй умудрился взобраться в седло. Он знал, что по крутому склону спуститься не сможет, но другой склон холма был более пологим, и Есугэй ударил коня пятками, устремив взгляд на горизонт: ведь где-то там были его дом и семья.

Глава 8

Наступил вечер. Бектер отпустил кобылу пастись, а сам уселся на высоком холме, ожидая возвращения отца. Спина болела: целый день он провел в седле, охраняя стада. Скучать не пришлось. Он спас козленка, увязшего в заболоченной почве у реки. Обвязав вокруг пояса веревку, он залез в черную грязь. Козленок отчаянно брыкался, но Бектер схватил его за ухо и вытащил перепуганное животное на сухой берег. Спасенный злобно смотрел на него, словно этот человек и был виноват в том, что случилось. Бектер лениво соскреб пятнышко засохшей грязи с лица и медленно обвел взглядом степь.

Вдали от болтовни и шума юноша наслаждался покоем. Когда отца не было рядом, Бектер чувствовал, что люди относились к нему совсем по-другому, особенно Илак. Если Есугэй был дома, этот человек вел себя смиренно и повиновался отцу, но если тот оставлял их, воин вел себя надменно, и от этого сыну Есугэя становилось неуютно. Изменить ситуацию он не мог, разве что рассказать отцу. Однако Бектер держал свои мысли при себе и с Илаком был всегда настороже. Бектер решил, что безопаснее всего помалкивать и держаться наравне с воинами, упражняться и развивать силу. Так он, по крайней мере, мог показать свои умения. Хотя и в эти минуты он всегда ощущал пристальный взгляд Тэмучжина на затылке – тот неотступно следил за тем, как старший брат натягивает лук. У Бектера гора с плеч свалилась, когда Тэмучжина отправили к олхунутам. Он надеялся, что там-то брату вобьют в голову здравый смысл и уважение к старшим, и от этой мысли на душе становилось легче.

Бектер с удовольствием вспоминал свой первый день у олхунутов. Коке начал поддразнивать его, хотя был младше и равняться с Бектером по силе и злости не мог. Бектер сшиб его с ног и избил до потери сознания. Олхунуты были ошеломлены такой жестокостью. Будто у них в племени мальчишки никогда не дрались. Бектер плюнул, вспомнив, как они испуганно смотрели на него, словно овцы. А Коке больше не осмеливался дразнить его. Это был хороший урок, преподанный сразу.

Конечно, Энк избил Бектера палкой для взбивания шерсти, но тот снес удары без единого звука, а когда дядя устал и запыхался, отнял у него палку и сломал ее голыми руками, показав свою силу. После этого его оставили в покое. Энк понял, что не следует чересчур нагружать его тяжелой работой. Олхунуты слабы, Есугэй говорил правду, но их женщины были сладки, как белое масло, и возбуждали его.

Бектер подумал, что его нареченная невеста наверняка уже встретила первую кровь, однако олхунуты так и не прислали ее. Как-то он уехал с нею в степь и там завалил ее на берегу речки. Поначалу, когда поняла, что он собирается с ней сделать, она сопротивлялась, да и он был неуклюж. И в конце концов он взял ее силой, хотя имел на это полное право. И если она ничего такого не хотела, то зачем терлась об него всякий раз, когда проходила мимо. Бектер усмехнулся, вспоминая тот день. Она потом немного поплакала, но ему казалось, что в глазах ее появился блеск. Он почувствовал, как от этих воспоминаний твердеет его плоть. Вздохнул, представив ее обнаженной, и с жадным нетерпением спросил себя, а пришлют ли ее когда-нибудь вообще. Ее отцу он не понравился, но олхунуты не посмеют отказать Есугэю. Едва ли ее отдадут другому после того, как он излил в нее свое семя. Может, она забеременела, размышлял Бектер. Вряд ли это возможно, когда кровь еще не пришла, но он знал, что бывают на свете чудеса, которых не поймешь, сколько мозгами ни раскидывай.

Ночь становилась слишком холодной, чтобы мучить себя воспоминаниями. Бектер прекрасно понимал, что отвлекаться от наблюдения нельзя. Семьи Волков были согласны с тем, что однажды он возглавит их. Он был почти уверен в этом. Однако в отсутствие Есугэя они ждали приказов от Илака. Именно он посылал разведчиков и ставил часовых. Но это закончится в тот день, когда Бектер возьмет себе жену и убьет своего первого врага. А до тех пор в глазах закаленных воинов он будет всего лишь мальчишкой, как были мальчишками для него самого его братья.

В сгущающихся сумерках острые глаза Бектера заметили вдалеке на равнине какую-то точку. Он тут же вскочил на ноги, вынул сигнальный рог из складок халата. Но к губам поднес не сразу, а сначала обшарил равнину глазами в поисках иной угрозы, кроме одинокого всадника. С высоты, на которой он сидел, все было хорошо видно. Кем бы ни являлся всадник, но он ехал один. Бектер нахмурился. Он надеялся, что это не кто-нибудь из его дурней-братцев, удравших без предупреждения. Если оторвать воинов от трапезы без причины, положение Бектера в племени не укрепится.

Он решил подождать. Всадник явно не торопился. Бектер видел, что конь бредет по своей воле, словно всаднику было все равно куда ехать. При этой мысли мальчик нахмурился еще сильнее. По степи скитались люди, не принадлежавшие ни к какому племени. Они нанимались на поденную работу за еду или привозили какие-нибудь товары. Их недолюбливали: боялись, что стащат что-нибудь, а потом ищи ветра в поле. Человеку без роду-племени нельзя верить, – это Бектер знал хорошо. Не из таких ли этот всадник?

Солнце опускалось за холмы, день быстро угасал. Бектер подумал, что ему надо затрубить в рог, пока всадник не растворится в темноте. Он поднес рог к губам, но его опять охватили сомнения. Что-то странное было в далекой фигуре. Поэтому Бектер не спешил поднимать тревогу. Разве Есугэй возвращался бы так? Отец никогда так плохо не сидел в седле.

Бектер тянул до последнего, но наконец затрубил тревогу. Долгий печальный звук эхом прокатился по холмам. Отозвались рога других часовых вокруг лагеря, и он с удовлетворением засунул рог в халат. Он предупредил всех, теперь можно поехать и посмотреть, кто этот всадник. Бектер оседлал кобылку, проверил, чтобы кинжал и лук были под рукой. Он уже слышал перекличку других воинов в вечерней тишине, звуки рогов. Мужчины выбегали из юрт. Бектер ударил кобылку пятками и направил вниз по склону в надежде добраться до чужака прежде Илака и старших. Ведь он первым заметил всадника. Спустившись на равнину, он послал кобылку вскачь. Мысли об олхунутах и невесте мигом выветрились из головы, сердце забилось чаще. Бектеру очень хотелось всем показать, что он достоин стать их вождем.

Волки вылетели из лагеря под предводительством Илака. Солнце еще дарило людям последние лучи. Воины сразу увидели Бектера и бросились за ним. Однако причины, по которой он поднял тревогу, они пока не замечали.

Илак отослал по дюжине воинов направо и налево – прикрыть лагерь на случай неожиданного нападения со стороны. Нельзя оставлять юрты без защиты, ведь мужчин племени, вполне вероятно, просто выманивают. Враги хитры: отвлекают наблюдателей, а потом нападают, ведь последние светлые мгновения перед наступлением ночи – лучшее время устроить суматоху. Илаку было непривычно мчаться вперед одному, без Есугэя по левую руку, но и приятно, так как все подчинялись ему как предводителю. Он резким голосом отдал приказ, и воины построились в боевой порядок во главе с ним, и все помчались следом за Бектером.

Снова прозвучал рог, и Илак прищурился, пытаясь рассмотреть, что там, впереди. Но в такой темноте почти ничего не видел. Скакать галопом во мраке было опасно и для его кобылы, и для него самого, но он все равно погонял лошадь, зная, что Бектер просто так трубить не стал бы. Илак выхватил лук и привычным движением, на ощупь, наложил стрелу на тетиву. Остальные сделали то же самое. Кто бы ни осмелился напасть на Волков, он получит ливень стрел раньше, чем сумеет подобраться ближе. Закаленные воины мчались в угрюмом молчании, стоя в стременах, в совершенстве держа строй. Илак осклабился на ветру, ощущая радость предстоящего сражения. Пусть услышат топот наших лошадей, думал Илак. Пусть дрожат от страха.

В темноте воины чуть не столкнулись с двумя конями, одиноко стоящими на открытой равнине. Илак подъехал поближе, готовый выпустить стрелу, но услышал крик Бектера, заставил себя снова сесть в седло и ослабил тетиву. Кровь бурлила в нем, хотелось биться с неведомым врагом, он кипел от ярости: сын Есугэя попусту потревожил их. Бросив лук в чехол, Илак легко соскочил на землю и обнажил меч. Вокруг было темно, и он еще не понимал, что случилось.

– Илак, помоги его поднять, – звенящим голосом попросил Бектер.

Илак приблизился и увидел, что мальчик поддерживает лежащего на земле Есугэя. Сердце воина болезненно сжалось, и вся его ярость улетучилась. Он упал на колени рядом с Бектером.

– Он ранен? – спросил Илак, протянув руку к своему хану.

Воин почти ничего не видел, но потер пальцы и понюхал их. Живот Есугэя был туго перевязан, кровь сочилась сквозь повязку.

– Он упал, Илак. Рухнул прямо мне на руки, – сказал Бектер дрожащим голосом. – Я не смог его удержать.

Илак положил руку на плечо Бектера, чтобы тот успокоился, потом встал и свистнул остальным. Воины подъехали ближе. Илак схватил под уздцы лошадь одного из них.

– Басан, поезжай к олхунутам и выясни, что случилось.

– Значит, война? – откликнулся всадник.

– Может быть. Скажи, что если ты не вернешься, то приедем мы. И тогда их юрты сгорят дотла.

Воин кивнул и ускакал прочь. Топот быстро затих в ночи.

Есугэй застонал и открыл глаза, испугавшись движущихся вокруг него теней.

– Илак? – прошептал он.

Илак присел рядом:

– Я здесь, мой хан.

Все ждали, что Есугэй скажет что-нибудь еще, но он снова потерял сознание. Илак поморщился:

– Надо скорее отвезти его домой. Там займутся его ранами. Посторонись, парень, ты ему уже не поможешь.

Бектер поднялся, не в силах осознать, что отец умирает у его ног.

– Он упал, – словно в бреду, повторил мальчик. – Он умирает?

Илак посмотрел на неподвижно лежащего человека, за которым следовал всю жизнь. Он подхватил Есугэя под мышки и взвалил на плечо. Хан был могучим человеком, а в кольчуге весил еще больше. Илак был силен, и по нему не было видно, как ему тяжело.

– Помоги мне сесть в седло, Бектер. Он еще не умер, надо отвезти его в тепло. Если он проведет ночь здесь, холод его погубит. – Илак уложил Есугэя на спину коня, так что длинные руки хана почти коснулись земли. Вдруг ему в голову пришла мысль: – Где его меч? Не видно?

– Нет, наверное, упал вместе с ним.

Илак вздохнул, садясь в седло. Он не успел еще обдумать произошедшее. На груди он почувствовал теплую кровь Есугэя. Наклонившись вперед, Илак обратился к Бектеру:

– Отметь место, утром найдем меч. Отец твой не обрадуется, если меч его предков пропадет.

Бектер, не раздумывая, повернулся к стоявшему рядом воину. Тот был потрясен случившимся.

– Ты останешься здесь, Унэген. Я должен вернуться вместе с отцом. Как только начнет светать, ищи меч. Найдешь – привези мне.

– Сделаю, как ты сказал, – донеслось из темноты.

Бектер отправился к кобыле, вскочил в седло. Он не видел выражения лица Илака, очень внимательно слушавшего его разговор с Унэгеном. С этой минуты мир сильно изменился, и никто не мог сказать, что принесет новый день. Илак тоже этого не знал.

Оэлун вытерла слезы и встретила воинов мужа с сухими глазами. Мужчины и женщины Волков пришли к ее юрте, с тревогой ожидая новостей. Они уже знали о ранении хана. Ей и хотелось бы что-нибудь им сказать, но Есугэй по-прежнему был в забытьи. Он метался в жару. Верные люди стояли у юрты, где лежал Есугэй, и не расходились, хотя уже начался день и солнце стало припекать.

– Он жив, – сообщила она. – Я промыла раны, но он еще не пришел в себя.

Илак кивнул. Оэлун заметила, как смотрят на него остальные воины. Хачиун, Тэмуге, Хасар, бедные мальчики, не сводили глаз с беспомощного отца. Казалось, что Есугэй стал меньше ростом. Его слабость пугала сыновей больше всего на свете. Он всегда был могучим воином, все боялись его, шли за ним. А сейчас он никак не может прийти в себя. Оэлун смотрела на Есугэя и думала о детях. Кто теперь защитит их, если отца не будет рядом? Она сама не сможет – слабая женщина! Оэлун замечала жадный блеск в глазах мужчин, когда они на нее смотрели. А Илак? Когда он обращался к ней, то казалось, что он прячет усмешку, хотя на словах был подчеркнуто вежлив.

– Я дам знать, когда он очнется, – сказала Оэлун воинам и вернулась в юрту, подальше от любопытных холодных глаз.

В люльке лежала Тэмулун. Тряпки, в которые она была завернута, намокли, и девочка расплакалась. Душа Оэлун тоже плакала и кричала, и этот крик она едва удерживала в груди. Нельзя поддаваться отчаянию, когда она так нужна сыновьям.

Тэмуге зашел в юрту вместе с ней. Его маленький рот дрожал от горя. Оэлун обняла мальчика и вытерла его слезы, хотя у самой они полились градом. Мать и сын вместе поплакали, сидя рядом с Есугэем. Оэлун знала, что хан не услышит их.

– Что с нами будет, если отец умрет? – всхлипывая, спросил Тэмуге.

Она хотела утешить его, но тут скрипнула дверь и вошел Илак. Оэлун покраснела от гнева, досадуя, что ее застали плачущей. Резким движением вытерла глаза.

– Я на денек отослал твоих сыновей, кроме Тэмуге, к стадам, чтобы они отвлеклись немного, – сказал Илак.

Может быть, Оэлун только показалось, но в глазах воина мелькнуло удовлетворение, когда он посмотрел на неподвижное тело Есугэя.

– Ты всегда был сильным, когда это требовалось племени, Илак, – заявила она. – Муж мой будет благодарен тебе, когда очнется.

Илак небрежно кивнул, как будто и не слушал ее, и подошел к Есугэю. Положил руку на ханский лоб и тихо присвистнул, ощутив сильный жар. Понюхал рану, и Оэлун поняла, что он знает про сжигавшую плоть Есугэя заразу.

– Я промыла рану кипящим араком, – произнесла Оэлун. – У меня есть травы для снятия жара.

Она говорила это, чтобы хоть как-то нарушить странное напряженное молчание, воцарившееся в юрте. Илак изменился с тех пор, как вернулся Есугэй. Он стал вышагивать с важным видом, и каждый раз, когда Оэлун обращалась к нему, смотрел на нее с вызовом. В разговорах с ним ей постоянно приходилось напоминать о Есугэе, словно только его имя могло утихомирить надменного воина. Мысли о том, что может случиться с детьми и ею самой, если произойдет самое худшее, сильно пугали Оэлун. Она не осмеливалась заглядывать в будущее. Есугэй обязан выжить.

– Моя семья с рождения связана клятвой с Есугэем, – тихо проговорил Илак. – И я всегда был ему верен.

– Он знает это. Я уверена: сейчас он слышит нас и знает, что ты первый среди его людей.

– Если он не умрет, – почти шепотом сказал Илак, поворачиваясь к ней. – Если умрет – клятве моей конец.

Оэлун в ужасе посмотрела на него. Пока эти слова не были сказаны, мир оставался прежним и она могла справляться со своими страхами. Она боялась, что он снова заговорит и вероломным своим голосом погубит ее.

– Он выживет, Илак, – возразила она, но голос дрогнул, выдав ее. – Жар спадет, и он узнает, что ты был верен ему и тогда, когда это было важнее всего.

Казалось, что-то теплое вдруг коснулось души первого воина, и он встряхнулся, настороженный взгляд исчез.

– Да. Еще слишком рано говорить, – произнес он, глядя на бледное лицо и грудь Есугэя. Сквозь повязки сочилась темная кровь. Он прикоснулся к ним, и на пальцах его остались следы крови. – Но у меня есть еще долг перед семьями нашего племени. Они должны оставаться сильными. Я должен думать о Волках и их будущем, – сказал он словно бы самому себе.

Оэлун едва удержалась от отчаянного крика, понимая, что в эти мгновения рушится ее жизнь. Она подумала о сыновьях, не в силах перенести выражение холодного расчета на лице этого человека. Сыновья, ее любимые мальчики, ни в чем не виноваты, но они пострадают.

Не сказав больше ни слова, Илак ушел, словно теперь в этой юрте можно было не соблюдать правил вежливости. Может, так оно и было. Оэлун увидела в его лице неприкрытую жажду власти. Даже если бы прямо сейчас Есугэй встал с постели здоровым, то вряд ли все стало бы как прежде. Илак почувствовал вкус власти и теперь не откажется от нее.

Услышав всхлипывания Тэмуге, Оэлун прижала малыша к себе, черпая утешение в его отчаянной хватке. В люльке заплакала дочка, которой так и не положили сухих тряпок.

– Что же будет с нами? – прошептал, всхлипывая, мальчик.

Оэлун лишь покачала головой, обняв его еще крепче. Она не знала.

Бектер заметил воина, которого отправил искать отцовский меч. Тот быстро шел между юртами, задумчиво потупив голову. Бектер окликнул его, но воин словно бы не услышал. Бектер бросился за ним и схватил его за локоть.

– Почему ты не подошел ко мне, Унэген? – сердито спросил он. – Ты нашел меч моего отца?

Но взгляд Унэгена устремился на человека, стоявшего за спиной Бектера. Юноша обернулся и увидел наблюдавшего за ними Илака. Унэген не посмел встретиться взглядом с Бектером.

– Нет, я не нашел его. Прости, – пробормотал Унэген, вырвал руку и зашагал прочь.

Глава 9

Лежа на траве под звездным небом, Тэмучжин чутко прислушивался к ночным звукам. Не так уж трудно было улизнуть из юрты Шолоя. Его жена и дочь громко храпели во сне, а сам старик только что вылезал наружу помочиться. Тэмучжин понимал, что у него совсем немного времени до того, как его отсутствие обнаружат, но к конским загонам подходить не осмеливался. Олхунуты хорошо стерегли своих скакунов, к тому же в такой темноте найти Белоногого среди прочих было почти невозможно. Но это и не важно. Сегодня Тэмучжин охотился на двуногого зверя.

Степь была залита серебряным светом. Тэмучжин бесшумно ступал, старался не наткнуться на камень и не вспугнуть свою жертву – мальчика постарше, шедшего впереди. Тэмучжин не знал, куда направляется Коке, да это и не волновало его. Заметив двигающуюся среди юрт фигуру, Тэмучжин застыл, боясь, что его заметят. Проведя семь дней среди олхунутов, он запомнил походку Коке. Узнав его, Тэмучжин скользнул за ним. Все его чувства обострились как на охоте. Он не собирался мстить именно этой ночью, но упускать такую возможность не хотел. Весь мир спал. Лишь две фигурки двигались в бледном сумраке по морю травы.

Тэмучжин следил за Коке, готовый в любую минуту припасть к земле, если тот почует его. Лунный свет все делал волшебным, и мальчик воображал, будто идет за призраком, заманивающим его в страшное место, где темные духи выпьют его жизнь. Отец рассказывал, что в степи находили замерзших соплеменников с застывшими глазами, словно они успели увидеть что-то ужасное перед тем, как зима сжала их сердца в ледяном кулаке. Тэмучжин задрожал от этих воспоминаний. Ночь была холодной, но злость согревала его. Он лелеял ее, прятал при свете дня, смиренно трудился под градом насмешек и ударов. А теперь… Руки жаждали схватиться за кинжал, но Тэмучжин считал, что достаточно силен и вполне может избить Коке и голыми руками. Сердце его гулко колотилось, он ощущал одновременно и страх, и восторг. Вот что значит быть живым, думал Тэмучжин, следуя за жертвой.

Но Коке шел не просто так. Он направился к густой тени у подножия холма. Сколько бы часовых ни выставляли олхунуты, они высматривали врагов в другой стороне. Они не заметят подростков. Однако Тэмучжин забеспокоился, что упустит жертву. Он ускорил шаг, когда Коке словно бы растворился в темноте. Дыхание Тэмучжина участилось, но двигался он осторожно, как учили в детстве, практически бесшумно, если не считать легкого шуршания мягких сапог. На его пути встретилась груда камней, сложенная у тропы в честь духов. Не задумываясь, Тэмучжин взял один камень, размером с кулак, и с мрачным удовлетворением взвесил его в руке.

Вступив в отбрасываемую холмом тень, Тэмучжин прищурился, высматривая Коке. Худо будет напороться на него, а тем более на целую группу олхунутских подростков с украденным бурдюком арака. Но еще тревожнее была мысль, что Коке нарочно заманивает его, чтобы опять избить. Тэмучжин помотал головой, отгоняя сомнения. Он уже вступил на дорогу и с нее не сойдет.

Услышав впереди тихие голоса, он замер. Прислушался, поднялся на цыпочки, чтобы посмотреть, кто там. Луна спряталась за холмом, и Тэмучжин почти ничего не видел. Струйки пота потекли по спине. Он осторожно подошел поближе. Раздался тихий смех Коке, ему ответил другой голос, повыше. Тэмучжин усмехнулся. Коке нашел-таки девку, которая согласилась наплевать на гнев родителей. Может, они будут трахаться, и он застанет их врасплох. Но Тэмучжин подавил в себе желание сейчас же броситься на Коке, решив подождать до его возвращения обратно в улус. Можно выиграть сражение не только за счет быстроты и силы, но и с помощью осторожности и долготерпения. Тэмучжин хорошо это знал. Он не видел, где улеглась парочка, но они были очень близко: мальчик слышал, как ритмично покряхтывает Коке. Тэмучжин осклабился, привалился к скале и стал ждать удобного для нападения момента.

Долго ждать не пришлось. Луна сдвинулась, темная полоса у подножия холма стала длиннее. Тэмучжин снова услышал разговор, затем тихий смех девушки. Интересно, кто она, та, что осмелилась явиться сюда, к Коке. Мальчик поймал себя на том, что думает о женщинах, валявших с ним войлок. Там были две девушки, проворные и черные от солнца. Он чувствовал странное беспокойство, когда они на него смотрели. Тэмучжин считал, что любой мужчина так себя чувствует в присутствии хорошеньких женщин. Жаль, конечно, но Бортэ никак его не волновала. При нем она только злилась да ругалась. Если бы она была стройной, гибкой, с длинными ногами, то он смог бы хоть какое-то удовольствие найти в отцовском выборе.

Вдруг послышались шаги, и Тэмучжин затаил дыхание. Кто-то шел по тропе. Мальчик прижался к скале, чтобы его не заметили. Он слишком поздно сообразил, что надо было спрятаться в высокой траве. Если они идут вдвоем, то остается или напасть на обоих, или пропустить их. Дыхание Тэмучжина участилось, а кровь стучала в ушах, грудь распирало. Незримые враги приближались.

Мучительно сжавшись, Тэмучжин выжидал момент, когда человек пройдет мимо него всего в паре шагов. Мальчик был почти уверен, что это не Коке. Шаг был слишком легок, а силуэт хрупок. Нет, это не его враг. Сердце Тэмучжина бешено заколотилось, когда девушка проскользнула мимо него, и он медленно перевел дух. Какое-то мгновение его голова закружилась от возбуждения. Затем Тэмучжин вышел на тропу и стал ждать Коке.

Он услышал шаги и дал парню подойти ближе. А потом заговорил, заранее наслаждаясь тем ошеломлением, которое охватит Коке при звуках его голоса.

– Коке! – шепнул Тэмучжин.

Тот подпрыгнул от страха.

– Кто тут? – прошептал Коке дрожащим голосом.

Тэмучжин не дал ему опомниться и бросился на него, взмахнув кулаком с зажатым в нем камнем. Удар пришелся вскользь, но Коке пошатнулся. Тэмучжин получил удар в живот, похоже, локтем, и дал выход своей ярости. Он набросился на Коке и стал молотить его кулаками. В темноте мальчик не видел врага, но это только придавало ему сил. Он бил и бил, пока Коке не упал. Тогда Тэмучжин навалился на него.

Во время драки камень потерялся, поэтому одной рукой мальчик прижимал Коке к земле, а другой шарил в поисках камня. Коке пытался позвать на помощь, но Тэмучжин дважды ударил его по лицу, а потом снова начал искать камень. Наконец он нащупал его. Ощутил прилив гнева и занес камень. Он уже был готов вышибить жизнь из своего мучителя.

– Тэмучжин! – послышался голос из темноты.

Оба подростка замерли. Коке застонал, услышав ненавистное имя. Тэмучжин отреагировал мгновенно, откатившись от врага и с быстротой молнии бросившись в сторону новой угрозы. Он налетел на чье-то маленькое тело, и незнакомец, ахнув, упал и покатился по земле. Тэмучжин сразу узнал голос. А в это время Коке поднялся на ноги и пустился наутек, спотыкаясь о камни.

Тэмучжин схватил незнакомца за руки, ощутив их жилистость и худобу, и выругался.

– Бортэ? – прошептал он, уже зная ответ. – Что ты тут делаешь?

– Шла за тобой, – ответила девочка.

Ее глаза сверкнули в лунном свете. Она дрожала от страха и возбуждения, а Тэмучжин смотрел на нее и удивлялся, как же он мог не заметить ее, если она шла за ним следом.

– Он удрал из-за тебя! – крикнул Тэмучжин.

Он все еще держал ее и был в бешенстве, ведь она не дала ему свести счеты. Коке, конечно, расскажет олхунутам, кто его избил, и Тэмучжина тоже изобьют или с позором отошлют домой. Его будущее зависит от одного-единственного слова! Проклиная все на свете, он отпустил Бортэ. Она села на траву и стала растирать руки. А он ощущал на себе ее укоризненный взгляд и не знал, что делать. В ярости зашвырнул подальше злополучный камень и услышал, как он ударился о землю.

– Зачем ты пошла за мной? – спросил Тэмучжин уже более спокойным тоном.

Ему почему-то захотелось, чтобы она сказала что-нибудь. В темноте голос Бортэ звучал тепло и низко, казался нежным, а отталкивающей худобы и злых глаз видно не было.

– Я думала, ты собираешься удрать, – призналась она и встала.

Тэмучжину не хотелось ее отпускать, хотя он и не понимал почему.

– Мне казалось, ты обрадуешься, если я сбегу, – буркнул он.

– Я… я даже не знаю. С тех пор как ты приехал, ты не сказал мне ни одного доброго слова. С чего бы мне хотеть, чтобы ты остался?

Мальчик от удивления моргнул. За минуту они сказали друг другу больше, чем за все прошедшие дни. И у него возникло желание, чтобы этот разговор не кончался.

– Зачем ты меня остановила? Коке побежит к Энку и твоему отцу. Когда они не найдут нас в юрте, то устроят облаву. Нам придется туго.

– Коке дурак. Но убить его – злое дело.

В темноте Тэмучжин нашел руку Бортэ и сжал ее. Прикосновение успокоило обоих. Девочка заговорила, пытаясь скрыть смущение:

– Твой брат избил его до полусмерти. Он схватил его и бил до тех пор, пока тот не закричал как ребенок. Коке тебя боится, потому и ненавидит. Не надо с ним драться. Это все равно что бить собаку, которая сделала лужу со страху. Его дух уже сломлен.

– Я и не знал, – вздохнув, произнес Тэмучжин. По его спине пробежала дрожь.

Многое встало на место, словно что-то щелкнуло в голове. Коке казался Тэмучжину озлобленным и сильным, но теперь он понял, что в глазах его врага всегда таился страх. Его снова охватило желание камнем размозжить Коке голову, но тут Бортэ коснулась ладонью его щеки.

– Ты… необычный человек, Тэмучжин, – шепнула она.

Он собирался было сказать что-то, но не успел: она скрылась во тьме.

– Подожди! – воскликнул он. – Мы ведь можем вернуться вместе!

– Нас обоих изобьют, – ответила Бортэ. – Может, мне лучше убежать. Может, вообще лучше не возвращаться.

Тэмучжин понял: больше он не сможет безропотно смотреть, как Шолой бьет свою дочь, – и стал думать, что скажет отец, если он прежде срока привезет Бортэ в юрты Волков.

– Тогда пошли со мной. Возьмем моего коня и поскачем к нам домой.

Тэмучжин с волнением стал ждать ответа. Но ответа не было.

– Бортэ?! – позвал он.

Он пустился бежать, задевая высокие травы, поблескивающие в свете звезд, и сердце его бешено колотилось. Фигурка девочки виднелась далеко впереди и удалялась все быстрее и быстрее. Тэмучжин вспомнил, как его заставляли бегать по холмам с водой во рту, которую он должен был выплюнуть в конце, чтобы показать, что дышал как надо – через нос. Он бежал легко, без усилий, думая о том, что принесет грядущий день. Он не знал, что может сделать, но этой ночью жизнь его перевернулась, он обрел нечто драгоценное. Он больше не позволит бить Бортэ. Приближаясь к улусу, Тэмучжин услышал звуки рогов часовых на холмах, поднимавших по тревоге воинов в юртах.

Когда Тэмучжин добрался до улуса, там царил хаос. Приближался рассвет, но факелы еще горели, заливая грязно-желтым светом мечущиеся фигуры. Его дважды окликали возбужденные мужчины с луками наготове. Воины уже садились на коней, поднимая тучи пыли. Все происходило крайне неорганизованно, так как не было человека, который командовал бы всеми. Случись это в улусе Волков, то во главе стоял бы отец, раздававший приказы и рассылавший воинов прикрыть стада от грабителей. Сегодня Тэмучжин понял, о чем говорил Есугэй. У олхунутов много хороших лучников и охотников, но для войны они не годились.

Мальчик увидел куда-то ковылявшего хромого Энка и схватил его за локоть. Сердито крякнув, Энк вырвался, но, разглядев, что это Тэмучжин, сам схватил его.

– Он здесь! – крикнул Энк.

Тэмучжин инстинктивно оттолкнул дядю, и тот, упав навзничь, выпустил его. Мальчик увидел, что со всех сторон к нему несутся воины. Убежать он не успел – его схватили и понесли на руках. Он обмяк, словно лишился чувств, в надежде, что воины на мгновение ослабят хватку и тогда он сможет вырваться. Надежда была напрасной. Тэмучжину было непонятно, что происходит. Он знал только, что находится во власти чужаков. Если бы он смог добраться до своего коня, то удрал бы от любого наказания. Люди, несшие его на руках, вышли на свет, отбрасываемый факелами, и Тэмучжин вздрогнул от страха: его схватили личные воины хана, мрачные загорелые воины в доспехах из вареной кожи.

Их хозяина, Сансара, он видел только издали в свой первый день среди олхунутов. Тэмучжин стал вырываться, и один из воинов дал ему крепкий подзатыльник, от которого у мальчика искры из глаз посыпались. Бесцеремонно бросив на землю у входа в ханское жилище, воин грубо обыскал его и через открытую дверь швырнул в юрту. Тэмучжин рухнул на пол из полированного желтого дерева, золотисто поблескивавшего в свете факелов.

Снаружи ржали лошади и кричали воины, но Тэмучжин, поднявшись на колени, оказался в центре напряженной тишины. Кроме хана здесь были трое его охранников с обнаженными мечами в руках. Тэмучжин обвел взглядом незнакомые лица, увидел на них ярость и, к своему удивлению, немалый страх. Он решил, что не скажет чужакам ни слова, что бы с ним ни делали, но тут его взгляд упал на знакомое лицо.

– Басан! Что случилось? – изумленно воскликнул Тэмучжин и вскочил на ноги.

Присутствие отцовского воина среди чужаков испугало его так, что нутро свело в один тугой узел. Никто не ответил ему, а Басан стыдливо отвел взгляд. Тэмучжин опомнился и покраснел. Поклонился хану олхунутов.

– Господин мой хан, – произнес он, как подобало.

Сансар по сравнению с Илаком и Есугэем казался хрупким. Он стоял, сцепив руки за спиной, с мечом на бедре. Лицо его было спокойно, а взгляд так пронзителен, что Тэмучжин покрылся потом. Наконец Сансар заговорил. Голос его был резок и отрывист.

– Твоему отцу было бы стыдно, если б он услышал, как ты открываешь рот не по делу, – сказал он. – Следи за собой, мальчишка.

Тэмучжин сделал, как ему было велено: успокоил дыхание и выпрямил спину. Досчитал в уме до десяти и снова поднял взгляд:

– Я готов слушать, господин.

Сансар кивнул, словно оценивая его:

– Твой отец тяжело ранен, мальчик. Он может умереть.

Тэмучжин побледнел, но лицо его оставалось бесстрастным. Он услышал злобу в голосе хана олхунутов и решил, что больше не покажет перед ним свою слабость. Сансар молчал. Возможно, ожидал, что Тэмучжин заплачет или станет кричать. Но не дождался и заговорил сам:

– Олхунуты разделяют твое горе. Я обшарю все равнины в поисках тех людей, что осмелились напасть на хана. Они будут жестоко наказаны.

Суетливость в речах Сансара выдавала его неискренность. Он едва скрывал свое удовольствие. Тэмучжин позволил себе коротко кивнуть, хотя мысли неслись вихрем. Ему хотелось заорать, схватить этого старого змия и вытрясти из него всю правду.

Сансара раздражало молчание Тэмучжина. Хан посмотрел на неподвижно сидевшего по правую руку от него Басана.

– Ты еще не прожил и года среди нашего народа, мальчик. Сейчас опасное время, когда вслух произносятся такие страшные слова, которым лучше никогда не слетать с уст. Но все же будет вернее, если ты воротишься домой и оплачешь отца как подобает.

Тэмучжин стиснул зубы. Он больше не мог молчать.

– Значит, он при смерти? – спросил он.

Сансар раздраженно вздохнул, собираясь что-то сказать, но Тэмучжин отвернулся от него и обратился к воину отца:

– Отвечай, когда я спрашиваю, Басан!

Воин поднял голову и выдержал взгляд Тэмучжина. Напряжение возрастало. Мальчик рисковал жизнью обоих, грубо нарушив обычай в юрте чужого хана. Взгляд Басана говорил, как опасно положение, в которое поставил их Тэмучжин, но Басан тоже был Волком.

– Он тяжело ранен, – ровным голосом ответил Басан. – Есугэй могуч, потому-то и добрался до улуса живым, но… уже три дня прошло. Что сейчас, не знаю.

– Уже почти рассвело, – произнес Тэмучжин. Он устремил взгляд на хана олхунутов и снова склонил голову. – Будет так, как ты сказал, господин. Я должен вернуться и возглавить свой народ.

При этих словах Сансар застыл, сверкнув глазами.

– Отправляйся с моим благословением, Тэмучжин. И помни: здесь ты оставляешь только союзников.

– Понимаю, – отозвался Тэмучжин. – Я чту олхунутов. С твоего позволения, пойду проверю коня. Мне предстоит долгий путь.

Хан встал и по обычаю обнял Тэмучжина, и это вдруг вызвало страх у мальчика.

– Да направят духи верной дорогой твои стопы, – напутствовал его Сансар.

Отвесив поклон в последний раз, Тэмучжин покинул юрту. Басан последовал за ним.

Когда они вышли, хан олхунутов повернулся к своему первому воину, сжав кулаки так, что хрустнули пальцы.

– Все должно было быть сделано чисто! – рявкнул он. – А вместо этого кости разлетелись, и мы не знаем, как они упали! – Он схватил бурдюк арака с крючка и струйкой пустил жгучую жидкость себе в горло, сердито отер рот. – Я должен был знать, что татары не могут убить человека, не устроив суматохи! Я же отдал его им! Как они могли выпустить его живым? Если бы он просто исчез, не было бы никакого намека на наше участие в деле! Но если он выживет, то задумается, откуда татары узнали, где его искать. До зимы прольется кровь! Ну, скажите, что мне теперь делать?

Лица людей вокруг него не выражали ничего, кроме страха. Сансар глумливо хмыкнул:

– Идите и успокойте племя. Тут нет врагов, разве что те, кого мы сами пригласили. Молитесь, чтобы хан Волков уже умер!

Шагая мимо юрт, Тэмучжин старался успокоиться. То, что ему рассказали, было неправдой. Его отец – прирожденный воин, и на мечах его одолеть не могли даже двое Волков. Он хотел расспросить Басана, но опасался, что их подслушают. Пока отцовский воин молчал, все можно было считать ложью или ошибкой. Тэмучжин подумал о матери и братьях и резко остановился, так что Басан налетел на него. Если известия не лживы, то он еще не готов бросить вызов Бектеру.

– Где твой конь? – спросил Тэмучжин отцовского воина.

– Привязан с северной стороны улуса, – ответил Басан. – Прости, что принес дурные вести.

– Пойдем со мной. Я должен еще кое-что сделать, а потом отправимся в путь. Повинуйся.

Он не стал оглядываться и смотреть, послушался ли приказа Басан. Возможно, именно поэтому тот кивнул и последовал за юным сыном Есугэя.

Тэмучжин шел мимо олхунутских жилищ, и люди расступались, пропуская их. При виде Басана они тревожились, но никаких мер для защиты не предпринимали – знали, что сейчас он их не тронет. Тэмучжин ухмыльнулся, представляя, как однажды устроит набег на эти самые юрты. К тому времени, когда они достигли окраины улуса, уже совсем рассвело. Тэмучжин заметил скособоченную фигуру Шолоя, стоявшего у дверей с дровяным топором в руке. Мальчик уверенно приблизился к старику, не обращая внимания на его оружие, и спросил:

– Бортэ здесь?

Увидев перемену в поведении подростка, несомненно объяснявшуюся присутствием мрачного воина, Шолой прищурился и упрямо вздернул подбородок:

– Еще не время, парень. Я думал, она с тобой. Твой брат сделал то же самое с девушкой, которую ему выбрали.

Тэмучжин от неожиданности остановился:

– Что?

– Он взял девушку до срока, как козел козу. Он что, не рассказывал? Если ты сделал то же самое, я руки тебе поотрубаю, парень, и на воина твоего отца мне наплевать. Я вот этими руками посильнее людей убивал. А топора на вас обоих хватит.

Тэмучжин услышал шелест стали – Басан обнажил меч. Но Тэмучжин властным прикосновением остановил его.

– Я не посягал на ее чистоту. Бортэ не дала мне убить Коке. Вот и все.

– Я велел ей не покидать юрты, парень, – нахмурился Шолой. – А она не послушала.

Тэмучжин подошел вплотную к старику:

– Сегодня ночью я узнал больше, чем хотел. И что бы там ни было, я не мой брат. Вернусь за твоей дочерью, когда к ней придет кровь. Возьму ее в жены. А до тех пор ты больше не поднимешь на нее руку. Если Бортэ получит от тебя хоть один синяк, ты станешь мне врагом, старик. А тебе не хочется такого врага. Дай только повод – и олхунутам достанется.

Шолой с кислой миной на лице слушал его, жуя беззубым ртом. Тэмучжин терпеливо ждал, пока тот обдумает эти слова.

– Совладать с ней сможет только сильный мужчина.

– Запомни, что я сказал, – повторил Тэмучжин.

Шолой кивнул, глядя вслед двум удаляющимся Волкам. Завидев обнаженный меч в руках Басана, олхунутские ребятишки разбегались. Шолой взвалил топор на плечо и, хмыкнув, подтянул штаны.

– Девчонка, знаю, ты прячешься рядом, – проговорил он, обращаясь куда-то в пустоту. Ответа не было, но тишина напряженно зазвенела, и он ухмыльнулся, обнажив черные десны. – Похоже, ты нашла себе хорошего мужа, если он, конечно, останется в живых. При нынешнем положении я бы на него не поставил.

Глава 10

В той стороне, где заходило солнце, Волки увидели Тэмучжина с Басаном и подняли тревогу. Запели сигнальные рога. Дюжина воинов вскочили на коней и помчались навстречу двум всадникам, в совершенстве держа строй – копейное острие из закаленных бойцов, способных отбить любой набег. Тэмучжин поневоле сравнил их молниеносную реакцию с паникой в олхунутском улусе и улыбнулся. Вот как надо защищать стада и женщин. Он заставил коня перейти на шаг: только дурак может рисковать жизнью и мчаться к дому во весь опор, так как и своего могут не узнать сразу. Глупо погибать из-за того, что тебя приняли за врага.

Бросив взгляд на Басана, Тэмучжин заметил, что на его лице сквозь усталость проглядывает какая-то напряженность. Мальчик всю дорогу торопил воина, чтобы успеть добраться до дому за два дня. Ехали, не останавливаясь на ночевку, питались кислым молоком и водой. За это время они не успели сдружиться. И как только добрались до родных краев, Тэмучжин почувствовал, что Басан отдаляется от него. Воин разговаривал с неохотой, и его поведение тревожило мальчика сильнее, чем он осмеливался себе признаться. Ему вдруг пришло в голову, что скачущие им навстречу воины могут оказаться его недругами. Но что он мог сказать, да и сделать? Разве что выпрямиться в седле, как поступил бы в этих обстоятельствах отец, подъехать поближе, а там будь что будет.

Когда воины оказались на расстоянии оклика, Басан поднял правую руку, показывая, что у него нет оружия. Тэмучжин узнал Илака и тут же отметил, что остальные повинуются именно первому воину отца. Илак резким голосом отдал приказ остановиться. Что-то в его уверенности чуть не вызвало у Тэмучжина унизительных слез. Он не мог плакать перед всеми, но глаза его заблестели.

Словно утешая Тэмучжина, Илак положил руку на поводья Белоногого. Воины окружили их, и все двинулись к улусу. Белоногий пошел вместе со всеми, хотя Тэмучжин не направлял его. Казалось бы, мелочь, но мальчику захотелось вырвать поводья из рук Илака. Худо будет, если его привезут в племя как маленького мальчика, но решительность, похоже, покинула Тэмучжина.

– Твой отец жив, – произнес Илак. – Рана его отравлена, и он уже много дней мечется в бреду.

– Значит, он пришел в себя? – с надеждой спросил Тэмучжин.

– Порой он начинает кричать и сражаться с врагами, видимыми ему одному, – ответил Илак. – Он сильный человек, но не принимает пищи, и плоть его тает, словно воск. Готовься. Я не верю, что он проживет долго.

Тэмучжин совсем упал духом и опустил голову. Илак отвел взгляд, чтобы не смущать мальчика в минуту слабости. Но тот вдруг в ярости вырвал повод из рук Илака:

– Кто это сделал? Есугэй назвал их?

– Пока нет. Твоя мать спрашивает его каждый раз, когда он приходит в себя. Но Есугэй не узнает ее.

Илак еле слышно вздохнул, и Тэмучжин увидел в его глазах огромную усталость. Волки оглушены и напуганы тем, что Есугэй в бреду и близок к смерти. Сейчас они наверняка ищут себе сильного предводителя.

– А что мой старший брат Бектер? – спросил Тэмучжин.

Угадав, по всей видимости, ход его мыслей, Илак нахмурился:

– Бектер поехал вместе с другими воинами обшаривать равнины. – Затем, помявшись, словно решал для себя, стоит ли доверяться мальчишке, сказал – Не следует слишком сильно надеяться, что мы сразу найдем убийц твоего отца. Те, что остались в живых после сражения с Есугэем, уже успели разбежаться. Ведь это случилось несколько дней назад. Они не станут ждать, пока мы их отыщем.

Лицо Илака застыло, словно маска, но Тэмучжин угадал в нем скрытый гнев. Похоже, этому человеку не нравилось, что поиски возглавил Бектер. Но найти убийц все равно нужно было, а старший сын Есугэя, как очевидный претендент на место вождя, этим и занимался. Однако Илак не хотел, чтобы новые союзы верности образовывались вне его влияния. Тэмучжин подумал, что хорошо понимает отцовского воина, как бы тот ни старался скрыть свои мысли и чувства. Надо быть дураком, чтобы в такие дни не думать о том, кто займет место Есугэя. Тэмучжина уж точно сочтут слишком молодым, а Бектер был на пороге зрелости. С помощью Илака любой из них мог бы править Волками, но выбор очевиден, а потому и страшен. Тэмучжин выдавил улыбку и посмотрел в лицо человеку, представлявшему бо`льшую угрозу, чем любой олхунут.

– Ты любил моего отца не меньше, чем я, Илак. Как думаешь, кого он хотел бы оставить после себя? Захотел бы он, чтобы ты встал на его место?

Илак подобрался, словно его ударили, и устремил кровожадный взгляд на подростка. Тэмучжин не дрогнул. В этот момент ему было все равно, убьет его воин или нет. Чем бы ни грозило будущее, он понимал, что может выдержать этот взгляд без страха.

– Я всю жизнь был верен Есугэю, – произнес Илак, – но время твоего отца ушло. Наши враги, как только вести разнесутся по степи, будут ждать, когда мы ослабеем. Зимой нагрянут татары, чтобы угнать наши стада. А может, нападут олхунуты или кераиты, чтобы посмотреть, в силах ли мы защитить свое добро.

Стиснув поводья так, что костяшки пальцев побелели, первый воин отвернулся от Тэмучжина, не в силах вынести взгляд светло-желтых глаз.

– Ты знаешь, чего бы он хотел, Илак. И знаешь, что должен делать.

– Нет. Этого я не знаю, мальчик. Зато мне известно, о чем ты думаешь. И скажу тебе: ты слишком молод, чтобы стать во главе племени.

Комок горечи и гордыни застрял в горле Тэмучжина.

– Значит, Бектер. Не предавай нашего отца, Илак. Всю жизнь он относился к тебе как к брату. Почти его, оказав помощь его сыну.

К изумлению Тэмучжина, Илак вдруг ударил коня пятками и помчался вперед с красным от ярости лицом. Тэмучжин не осмеливался смотреть на людей вокруг. Он не хотел видеть их, так как понимал, что мир его рушится. Он не видел ни тревожных взглядов, которыми они обменивались, ни их печали.

В улусе Волков было тихо. Тэмучжин спешился у отцовской юрты и глубоко вздохнул. Ему показалось, что он отсутствовал много лет. Последний раз, когда он стоял на этом самом месте, отец был полон жизни и сил, был опорой семьи, ее защитником. Невыносимо было думать, что прошлое уже не вернется.

Онемевший от горя, Тэмучжин медлил у порога, не решаясь войти, и глядел на жилища других семей. По узорам на дверях юрт он мог назвать имена всех, кто жил там, – мужчин, женщин, детей. Это был его народ, и он знал свое место среди этих людей. Неуверенность стала для него новым чувством, словно в груди возникла дыра. Ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы войти в юрту. Он еще долго не решился бы, если б с закатом солнца не стали подходить люди. Их сочувствующие взгляды были нестерпимы, поэтому Тэмучжин, скривившись, нырнул под низкую притолоку и закрыл дверь.

Над дымовым отверстием еще не опустили на ночь войлочную заслонку, но в юрте было жарко и стояла такая вонь, что он едва не задохнулся. Мать обернулась, бледная, истощенная, и все стены, которые Тэмучжин возвел вокруг себя, в один миг рухнули, и он бросился в ее объятия. Оэлун молча обнимала сына, а он вдруг увидел иссохшую плоть отца, и слезы против его воли потоком хлынули из глаз.

Тело Есугэя тряслось, словно лошадь от укусов слепней. Повязки на животе заскорузли. По коже отца, словно червяки, сползали на покрывало гной и сукровица. Волосы были расчесаны и намаслены, но казались редкими и седыми. Ребра резко выпирали. Лицо осунулось и ввалилось – посмертная маска человека, которого он помнил.

– Поговори с ним, Тэмучжин, – попросила Оэлун.

Мальчик поднял голову, чтобы ответить, но увидел, что глаза матери красны, как и его, и промолчал.

– Он все звал тебя, а я не знала, успеешь ли ты вернуться, – добавила Оэлун.

Кивнув и вытерев нос рукавом, Тэмучжин посмотрел на человека, который, как он думал, будет жить вечно. Лихорадка сглодала мышцы с его костей, и сейчас трудно было поверить, что это тот самый могучий воин, который так уверенно въезжал в улус олхунутов. Мальчик долго глядел на отца, не в силах заговорить. Оэлун намочила тряпку в бадье с водой, вложила сыну в руку и направила его пальцы к лицу отца. Вместе они вытерли Есугэю глаза и губы. Тэмучжин часто дышал, стараясь побороть отвращение. Смрад гниющей плоти был ужасен, но мать не показывала отвращения, и он старался быть сильным ради нее.

Есугэй шевельнулся, почувствовав прикосновение, и открыл глаза.

– Муж мой, это Тэмучжин. Он вернулся целым и невредимым, – ласково проговорила Оэлун.

Глаза отца ничего не выражали, и Тэмучжин снова начал плакать.

– Я не хочу, чтобы ты умирал, – сказал он отцу, задыхаясь от рыданий. – Я не знаю, что делать.

Хан Волков резко глотнул воздуха, ребра поднялись, натянув кожу. Тэмучжин склонился и взял его за руку. Кожа была сухой и обжигающе горячей, но он не отнял руки. Затем увидел, что губы отца зашевелились, и наклонил голову, чтобы услышать его.

– Я дома, отец, – произнес Тэмучжин.

Есугэй сильно, до боли, сжал руку сына. И когда тот попытался разомкнуть пальцы больного, на мгновение их глаза встретились, и мальчику показалось, что во взгляде отца промелькнуло сознание.

– Татары, – прошептал Есугэй.

Казалось, он последним усилием воли вытолкнул слова из глотки. В груди у него страшно заклокотало. Тэмучжин ждал другого вздоха, а когда его не последовало, то вдруг понял, что рука, которую он держит, обмякла. Он еще сильнее сжал ее в приступе отчаяния, в страстном желании услышать еще один вздох.

– Не оставляй нас, – взмолился он, хотя и понимал, что мольбы никто не услышит.

Оэлун сдавленно всхлипнула, а Тэмучжин не мог оторвать взгляда от осунувшегося лица человека, которого обожал всю жизнь. Говорил ли он когда-нибудь отцу, что любит его? Он не помнил. Его охватил ужас, что отец отойдет к духам, не зная, как много значил для своих сыновей.

– Все, что есть во мне, – от тебя, – прошептал он. – Я твой сын и ничего больше. Ты слышишь меня?

– Он ждал тебя, Тэмучжин. Теперь он ушел, – сказала Оэлун, положив руку на плечо сына.

Ему не хватало мужества посмотреть на нее.

– Как ты думаешь, знал ли он, как сильно я его люблю? – спросил он.

Она улыбнулась сквозь слезы и стала вдруг красивой, как в юности.

– Знал. Он тобой гордился так, что порой казалось, что сердце у него вот-вот лопнет. Он всегда смотрел на тебя, когда ты ездил верхом, или дрался с братьями, или спорил с ними. Я видела любовь в его улыбке. Он не хотел баловать тебя. Отец-небо даровал ему сыновей, которых он желал, а ты был его гордостью, особой радостью. Он знал.

Для Тэмучжина эти слова стали слишком большим счастьем, и он, не стыдясь, заплакал.

– Мы должны сообщить племени, что он умер, – проговорила Оэлун.

– А потом что? – откликнулся Тэмучжин, вытирая слезы. – Илак не поддержит меня как вождя Волков. Будет ли ханом Бектер?

Мальчик искал в лице матери утешение, но видел только усталость и скорбь, которая опять затуманила ее глаза.

– Я не знаю, что будет, Тэмучжин. Проживи твой отец еще несколько лет, это не имело бы значения. Смерть всегда приходит не вовремя, но сейчас особенно…

Она расплакалась, и Тэмучжин привлек мать к себе и обнял. Он даже представить себе не мог, что будет утешать ее, но это произошло само собой и каким-то образом укрепило его против всего, что могло бы с ними случиться. Он считал юность своей слабостью, но рядом с духом отца понимал, что придется найти в себе мужество, чтобы предстать перед племенем. Он обвел юрту взглядом:

– А где орел, которого я ему добыл?

– У меня не было сил за ним присматривать, – сказала Оэлун. – Илак отдал его другой семье.

Тэмучжин едва справился с закипевшей внутри ненавистью к человеку, которому отец доверял во всем. Мальчик отшатнулся от матери, и Оэлун встала и посмотрела на тело Есугэя. Не стесняясь Тэмучжина, она склонилась к мужу и ласково поцеловала его в раскрытые губы. Дрожащими пальцами закрыла ему глаза и набросила покрывало на его рану. Воздух загустел от жара и запаха смерти, но этот запах уже не беспокоил Тэмучжина. Он глубоко вздохнул, вобрав в себя воздух, которым дышал отец, и поднялся на ноги. Плеснул в лицо воды из ведра и вытер его чистым куском полотна.

– Я выйду и скажу им, – бросил он.

Мать кивнула, все еще глядя куда-то в далекое прошлое. Тэмучжин вышел в холодную ночь.

Женщины подняли плач, обращаясь к Отцу-небу, – плач о великом человеке, который навсегда покинул степи. Собрались и сыновья Есугэя, чтобы почтить память отца. Когда придет рассвет, они завернут тело в белую ткань, отнесут на высокий холм и оставят нагую мертвую плоть ястребам и стервятникам, которые милы духам. Руки, что учили их натягивать лук, родное лицо – все сорвут с костей птицы, а Отец-небо будет смотреть на это. Есугэй больше не будет привязан к земле, как они.

А теперь была ночь. Воины собирались группами, переходили от юрты к юрте, беседуя с семьями. Тэмучжин не принимал в этом участия, но хотел, чтобы Бектер был с ними, видел небесное погребение и вспомнил вместе с племенем великие деяния покойного. Тэмучжин не любил брата, но знал, как будет ему больно и обидно, что не услышит рассказов о жизни и подвигах Есугэя.

Никто не спал в эту ночь. Когда взошла луна, в центре улуса разложили большой костер, приготовили бурдюки черного арака, чтобы согреться на холоде. Старый сказитель Чагатай ждал, пока все соберутся. Только разведчики и часовые оставались на холмах. Все остальные мужчины, женщины и дети сгрудились у костра, чтобы, не скрывая слез, оплакать Есугэя и воздать ему почести. Все они знали, что пролитые над ханом слезы однажды вольются в реку, что утолит жажду скота и всех племен. Нет стыда в том, чтобы оплакивать хана, который провел их невредимыми сквозь суровые зимы и сделал Волков сильным племенем.

Поначалу Тэмучжин сидел один, хотя к нему подходили многие, касались его плеча и говорили несколько почтительных слов. Тэмуге, с красным от плача лицом, пришел вместе с Хачиуном и сел рядом с братом, без слов разделяя общее горе. Появился Хасар, бледный и печальный, чтобы послушать Чагатая, и обнял брата. Последней пришла Оэлун, неся на груди спящую Тэмулун. Она обняла одного за другим сыновей, а затем отсутствующим взглядом уставилась на огонь.

Когда собралось все племя, Чагатай прочистил горло и плюнул в ревущее за его спиной пламя.

– Я знал этого Волка с детства, когда он был еще мальчиком, а сыновья его и дочь были только в грезах Отца-неба. Есугэй не всегда был великим воином, главой нашего племени. Помню, как подростком он прокрался в юрту моего отца и стащил завернутые в тряпку соты. Тряпку он закопал, но его собака – у него тогда был желтый с черными подпалинами пес – ее откопала и принесла ему как раз в тот момент, когда он смотрел моему отцу в глаза и говорил, что вообще не знал, что у нас есть мед. Потом он несколько дней сидеть не мог! – Чагатай подождал, пока воины перестанут улыбаться. – Ему минуло двенадцать, когда он возглавил набеги на татар, уводя их лошадей и овец. Когда Илак захотел взять себе жену, именно Есугэй угнал лошадей, которых тот смог отдать отцу невесты. В одну ночь он пригнал трех гнедых кобыл и десяток коров. На его клинке сверкала кровь двоих мужей. Мало было тех, кто мог сравниться с Есугэем во владении мечом или луком. Он был бичом татар, а когда стал ханом, они научились бояться его и тех, кто рядом с ним.

Чагатай сделал большой глоток арака, облизал губы.

– Когда его отец был погребен под Небом, Есугэй собрал всех воинов и повел их в долгий и трудный поход. В день они получали лишь несколько пригоршней еды и немного воды, чтобы только глотку смочить. Все, кто пошел с ним, вернулись с огнем в груди и верностью Есугэю в сердце. Он подарил им гордость, и Волки окрепли и разжирели на баранине и молоке.

Тэмучжин слушал, как старик перечисляет победы отца. Память Чагатая до сих пор была тверда, он помнил все: и что говорили тогда люди, и сколько недругов пало от меча и стрел Есугэя. Может, число погибших от рук Волка и было преувеличено, мальчик не знал этого. Но старшие воины кивали и улыбались своим воспоминаниям, попутно не забывая опустошать бурдюки с араком. Чагатай расписывал в красках былые битвы, а мужчины сопровождали его повествование одобрительными восклицаниями.

– Тогда-то старый Йеке и потерял три пальца, – продолжал Чагатай. – Есугэй нашел их в снегу и привез ему. Йеке сказал, что надо бросить их собакам. А Есугэй предложил привязать их к палке, чтобы спину чесать.

Хасар хихикнул. Сыновья Есугэя впитывали каждое слово Чагатая. Это была история их племени, история мужчин и женщин, благодаря которым они стали такими, какие они есть.

Отхлебнув в очередной раз из бурдюка, Чагатай заговорил громче и значительней:

– Он оставил после себя сильных сыновей. Он хотел, чтобы Волков возглавил Бектер или Тэмучжин. Слышал я разные толки среди семей. Слышал споры и обещания. Но в сыновьях Есугэя течет кровь ханов, и если в племени Волков есть честь и память о прошлом, они не опозорят своего хана и в смерти его. Он смотрит на нас.

Все погрузились в молчание. Тэмучжин слышал шепот среди воинов: они обсуждали сказанное Чагатаем, соглашаясь и споря друг с другом. Сидя в ночи на освещенной костром поляне, мальчик чувствовал на себе сотни взглядов. Он начал было подниматься, но тут вдалеке послышались рога часовых. Они так печально и резко раскатились по холмам, что воины в мгновение ока опомнились от пьяного забытья и вскочили. На свет вышел Илак и злобно поглядел на Чагатая. Чары вдруг развеялись. Тэмучжин увидел, как на самом деле слаб и немощен Чагатай. Ветер трепал его седые волосы, но старик бесстрашно смотрел Илаку в глаза. Воин резко кивнул, словно что-то для себя решил. Ему подвели коня, он взлетел в седло и, не оглянувшись, умчался во мрак.

Рога перестали гудеть, когда часовые выяснили, что это возвращается разведывательный отряд во главе с Бектером. Они спешились у костра. Волки привезли оружие и доспехи, не знакомые Тэмучжину. В свете костра он увидел гниющие головы, привязанные к седлу Бектера за волосы. Тэмучжин вздрогнул всем телом, когда глянул на раззявленные в немом крике мертвые рты. Плоть почернела, в ней уже ползали черви. Мальчик догадался, что видит головы убийц своего отца.

Только его мать и он сам слышали последние слова Есугэя, когда хан назвал убийц, но об этом никому не сказали. Ужасно было слышать, как воины снова и снова произносят это слово – татары. Они показывали всем луки и заляпанные кровью халаты, а люди собирались вокруг них с любопытством и страхом, трогали гниющие лица мертвецов.

Бектер вышел на озаренную костром поляну, словно уже было решено, кто станет главой племени. Тэмучжин с горечью подумал об этом, но после всего, что произошло за последние дни, ощутил какое-то дикое удовольствие. Пусть его старший брат ведет племя!

Поначалу разговоры были шумными, слышались потрясенные возгласы, когда воины описывали то, что нашли. Пять трупов остались гнить в том месте, где была устроена засада на хана Волков. И теперь взгляды соплеменников, устремленные на его сыновей, были полны восторга и благоговения. Но все вдруг замолчали, когда подъехал Илак. Он легко спешился и встал перед братьями. Мальчики смотрели на него и ждали, когда он заговорит. Наверное, это была их роковая ошибка, так как в этот миг все поняли: Илак – могучий воин, а сыновья Есугэя по сравнению с ним – просто юнцы. Да так оно в действительности и было.

– Твой отец ушел, Бектер, – сказал Илак. – Он уходил тяжело, но все уже кончилось.

Бектер исподлобья смотрел на первого воина отца, понимая, что это вызов и что сейчас ему грозит великая опасность. Он поднял голову и заговорил. В эти минуты он еще имел возможность заявить о своих правах.

– Для меня будет большой честью возглавить Волков в этой войне, – сказал Бектер ясно и громко.

Некоторые воины откликнулись на это заявление с радостью и приветствовали Бектера, но Илак медленно покачал головой. Его уверенность вызвала страх в тех немногих, кто открыто поддержал сына Есугэя. Снова воцарилось молчание, и Тэмучжин затаил дыхание.

– Ханом буду я, – заявил Илак. – Это решено.

Бектер схватился за меч, и глаза Илака радостно засверкали. Тэмучжин вцепился в руку брата, Хачиун тоже схватил его.

– Он тебя убьет, – шепнул Тэмучжин.

– Или я убью это дерьмо клятвопреступное! – крикнул в ответ Бектер.

Сцепившись друг с другом, братья не заметили, как Илак выхватил меч и рукоятью, словно молотом, ударил Бектера и сбил его на землю. Тот упал, увлекая за собой Тэмучжина, а Хачиун с голыми руками бросился на воина отца, пытаясь защитить братьев, не дать их убить. Оэлун закричала, словно это ее ударил меч, и крик Оэлун остановил Илака. Одним резким движением он стряхнул с себя Хачиуна. Злобно посмотрел на всех них и сунул меч в ножны.

– В знак почтения к вашему отцу сегодня я не пролью крови, – сказал он с пылающим от ярости лицом, затем поднял голову, чтобы все услышали его зычный голос. – Волки откочевывают! Я не останусь там, где землю запятнала кровь моего хана. Собирайте стада и табуны. В полдень мы отправляемся на юг.

Он шагнул к Оэлун и ее сыновьям:

– Вы не кочуете. Не хочу, чтобы мне в спину целились ваши ножи. Останетесь здесь и отнесете тело вашего отца на холмы.

Оэлун качнулась, лицо ее побледнело и осунулось.

– Ты оставляешь нас умирать?

– Выживете или подохнете – вы уже не Волки. Все кончено, – пожал плечами Илак.

Но тут поднялся Чагатай, схватил Илака за руку. Воин выхватил меч, но сверкание клинка у лица не испугало старика.

– Злое дело! – гневно произнес Чагатай. – Ты позоришь память великого человека, не отомстив еще его убийцам. Как же упокоится его дух? Ты не можешь бросить этих детей одних на равнинах! Это все равно что самому убить их!

– Отойди, старик. Хан должен принимать тяжелые решения. Крови детей и женщин я не пролью, но если они умрут, мои руки будут чисты.

Лицо Чагатая потемнело от гнева, он набросился на Илака, стал колотить по его доспехам. Ногти старика расцарапали шею воина, и страшный ответ последовал незамедлительно. Илак вонзил меч Чагатаю в грудь и опрокинул его на спину. Из открытого рта Чагатая хлынула кровь. Оэлун упала на колени, плача и раскачиваясь из стороны в сторону, а ее сыновья стояли рядом, оцепенев от ужаса. Кто-то крикнул: «Убийство!» – и воины племени встали между Илаком и семьей Есугэя, держа руки на рукоятях мечей. Илак встряхнулся и плюнул на Чагатая, чья кровь уходила в сухую землю.

– Не надо было встревать, старый дурак, – бросил он, вложив меч в ножны, и твердым шагом ушел прочь.

Воины помогли Оэлун встать, а женщины подхватили ее и отвели в юрту. Они отворачивались от плачущих детей, прятали глаза, и для Тэмучжина это было худшее из всего того, что могло случиться этой ночью. Племя оставляло их, а значит, семье Есугэя конец.

Вместо юрт Волков на плотно утоптанной земле оставались лишь черные круги, усыпанные осколками костей, горшков и обрывками старой кожи. Стоя вместе с матерью и сестрой, сыновья Есугэя смотрели на все происходящее со стороны, словно чужаки. Илак был безжалостен. Оэлун вместе с остальными пришлось удерживать Бектера, когда новый хан Волков велел забрать их юрты и все, что в них было. Некоторые женщины стали кричать, укоряя его за такую жестокость, но остальные молчали. Хан просто не обращал на них внимания. Слово хана – закон.

Тэмучжин, не веря своим глазам, качал головой, глядя, как грузят добро на телеги и сгоняют палками скот. Он заметил, что у расхаживающего по улусу Илака на бедре висит меч Есугэя. Бектер в бессильном бешенстве стиснул зубы, увидев знакомый клинок. Проходя мимо них, Илак ухмыльнулся, наслаждаясь их беспомощной яростью. Сколько же лет он скрывал свою сущность, думал Тэмучжин. Еще тогда, когда Есугэй отдал первому воину красную птицу, мальчик почувствовал это, но не поверил, что Илак может так жестоко предать их. Тэмучжин печально покачал головой, услышав писк орлят, чьи крылья заматывали тканью на время перекочевки. Он не мог поверить, что все это происходит не во сне. Мертвое тело Чагатая стояло перед глазами, напоминая о событиях прошлой ночи. Старого сказителя бросили там, где он упал, и это казалось мальчикам не меньшим преступлением, чем все остальное.

Сыновья были бледны от отчаяния, но сама Оэлун раскраснелась от гнева, поражавшего всякого, кто осмеливался посмотреть ей в глаза. Когда Илак пришел с приказом разобрать ханскую юрту, то даже он побоялся взглянуть на нее и упорно отводил глаза куда-то в сторону. Толстые слои войлока были отвязаны от деревянной решетки и скатаны, а деревянный остов разобрали на отдельные части, рассекая жильные стяжки быстрыми ударами ножа. Забрали все: и луки Есугэя, и зимние халаты, подбитые мехом. Бектер стал осыпать воинов проклятиями и кричать, когда понял, что их оставляют ни с чем. Оэлун лишь покачала головой при виде непонятной жестокости Илака. Великолепные халаты были слишком ценны, чтобы оставлять их тем, кто обречен на смерть. Как только ляжет первый снег, зима возьмет их жизни так же верно, как стрела, пущенная из лука. Однако Оэлун смотрела на соплеменников, высоко подняв голову, с достоинством, гордо и без слез.

Сборы надолго не затянулись. Все было готово к откочевке, и, когда солнце поднялось в зенит, на земле остались только черные круги от юрт. Телеги были нагружены, мужчины привязали все пожитки.

Ветер усилился, и Оэлун вздрогнула. Теперь, когда юрт не было и укрыться было негде, она почувствовала себя голой и оцепеневшей. Она знала, что Есугэй, увидев такое, выхватил бы меч отца и снес бы с десяток голов. Но его тело лежало на траве, завернутое в покрывало. Ночью кто-то закутал в старую ткань и тело Чагатая, скрыв страшную рану. Они лежали плечом к плечу, и у Оэлун не было сил смотреть на них.

Илак затрубил в рог, пастухи закричали и длинными палками погнали животных. Овцы и козы заблеяли и пустились бегом, чтобы избежать ударов. Племя начало откочевку. Оэлун стояла вместе с сыновьями, словно семейка белых березок, и смотрела вслед уходящему племени. Тэмуге тихо всхлипывал, и Хачиун взял его за руку, чтобы мальчик не побежал вдогонку за племенем.

Ветер быстро разнес по степи крики пастухов и блеяние стад. Оэлун смотрела, пока все не исчезли вдалеке, и тогда наконец вздохнула с облегчением. Она знала, что Илак вполне способен послать людей, чтобы вырезать брошенную семью. Когда племя растворилось за горизонтом, Оэлун повернулась к сыновьям и собрала их вокруг себя.

– Нам нужны кров и еда, но прежде всего нам надо уйти от этого места. Скоро сюда налетят стервятники, набегут хищные звери рыться в отбросах. И не все они будут на четырех лапах. Бектер! – Ее резкий голос вывел сына из оцепенения. – Ты мне сейчас нужен, чтобы позаботиться о твоих младших братьях.

– Зачем? – отозвался он, глядя в сторону ушедшего племени. – Мы уже мертвы.

Размахнувшись, Оэлун ударила его по лицу. Он пошатнулся, глаза его вспыхнули. Из ссадины, оставленной мечом Илака, снова потекла кровь.

– Кров и еда, Бектер. Сыновья Есугэя не будут покорно дожидаться смерти, как этого хочет Илак. Жена Есугэя тоже. Мне нужна твоя сила, Бектер. Ты понял?

– А что нам делать… с ним? – спросил Тэмучжин, показывая на тело отца.

Оэлун вздрогнула, стиснула кулаки и задрожала от гнева.

– Неужели нельзя было оставить нам хотя бы одну лошадь? – прошептала она, представив, как безродные бродяги со смехом срывают покрывало с тела Есугэя, но выбора не было. – Это только прах, Тэмучжин. Дух твоего отца улетел отсюда. Пусть увидит, что мы остались живы. Он будет доволен.

– Значит, мы оставляем его диким собакам? – спросил потрясенный Тэмучжин.

Но ответил брату Бектер:

– Мы должны. Собаки или хищные птицы – это уже не важно. Далеко ли мы с тобой сумеем его унести, Тэмучжин? Уже полдень, а нам надо добраться до деревьев.

– Красная скала, – сказал вдруг Хачиун. – Там можно укрыться.

– Слишком далеко, до ночи нам туда не добраться, – возразила Оэлун. – На востоке есть долина, где мы сможем переждать до утра. Там есть дрова. На равнине мы умрем, но в лесу мне плевать на Илака, как и на всех, кто желает нам смерти!

– Я есть хочу, – захныкал Тэмуге.

Оэлун бросила взгляд на младшего сына, и глаза ее заблестели от слез. Сунула руку в складки халата и достала полотняный мешочек с его любимым сладким сушеным творогом. Каждый взял по катышку торжественно и серьезно, словно в эту минуту они давали клятву.

– Мы переживем это, дети мои, – сказала Оэлун. – Мы доживем до той поры, когда вы станете мужчинами, а Илак состарится, и тогда он будет трястись при каждом стуке копыт в темноте, боясь, что это вы пришли за ним.

Они с восторгом и страхом посмотрели в лицо матери и увидели на нем лишь яростную решимость. Оэлун сумела развеять отчаяние сыновей и внушить им уверенность в собственных силах.

– Теперь в путь! – резко приказала Оэлун. – Кров, затем еда!

Глава 11

Мелкий дождик до костей промочил прижавшихся друг к другу Тэмучжина и Бектера. До наступления темноты они успели добраться до поросшего лесом холма и расположились у оврага, где по болотистой земле струился ручей. Узкая лощина стала приютом черным соснам и березам, белым, словно кость. Эхом отдававшийся в овраге плеск воды был непривычен и пугал мальчиков, устроившихся среди громадных корней.

Оэлун велела сыновьям собрать поваленные молодые деревца, найти среди опавших листьев большие жерди и навалить их на изгиб низкого дерева. Они в кровь исцарапали руки и грудь, но мать не давала им отдохнуть. Даже Тэмуге таскал охапки сухих иголок и насыпал их на тонкие ветки, приносил еще и еще, пока мальчики не соорудили незамысловатое укрытие. Бектеру и Тэмучжину там места не хватило, но Оэлун в благодарность расцеловала обоих, а они гордо стояли и смотрели, как она забирается в укрытие, придерживая младенца. Хасар свернулся у ее ног, словно дрожащий щенок, а после него внутрь заполз плачущий Тэмуге. Хачиун решил остаться со старшими братьями, хотя его качало от усталости. Тэмучжин взял брата за руку и подтолкнул в сторону их временного жилища.

Мать кое-как устроилась в тесном жилище и стала кормить малышку. А Тэмучжин и Бектер, стараясь не шуметь, отправились высматривать, где бы спрятаться от дождя и поспать.

Укрытия они не нашли. Однако спать среди корней деревьев было все же лучше, чем просто лежать на сырой земле. Невидимые в темноте корявые корни оставляли вмятины и синяки на боках, как ни повернись. Когда наконец мальчиков одолел сон, ледяной дождь то и дело будил их, и они, внезапно пробуждаясь, не сразу понимали, где находятся и почему оказались под открытым небом. Казалось, эта ночь никогда не кончится.

Проснувшись в очередной раз, Тэмучжин распрямил затекшие ноги и вспомнил, что случилось днем. Странно было оставлять отцовское тело лежащим на голой земле. Они постоянно оборачивались, глядя, как белое пятнышко становится все меньше. Оэлун замечала их тоскливые взгляды, и это раздражало ее.

– Вы всегда были среди соплеменников, – говорила она. – Вам прежде не приходилось прятаться от воров и бродяг. А теперь мы должны таиться. Нас может убить даже одинокий пастух, и никто его не осудит.

Новая жизнь оказалась такой жестокой, что леденила кровь, как дождь, который действовал на них угнетающе. Тэмучжин моргнул от упавшей на него капли. Он не был уверен, что вообще спал этой ночью. Желудок был болезненно пуст, и мальчик с тоскою спрашивал себя, что же они сегодня будут есть. Если бы Илак оставил им хотя бы лук, то Тэмучжин накормил бы всех жирными сурками. Но без лука они умрут от голода через несколько дней. Тэмучжин посмотрел на небо и увидел, что дождевые тучи ушли и светят звезды. Вода капала с деревьев по-прежнему, но мальчик надеялся, что к утру станет теплее. Он промок до костей, одежда была в земле и листьях. Тэмучжин растер скользкую грязь на пальцах, стиснул кулак и подумал об Илаке. В ладонь вонзилась не то сосновая иголка, не то шип, но мальчик даже не заметил этого. Он мысленно проклинал человека, который предал его семью. Темучжин нарочно сжимал кулак изо всех сил, пока все его тело не задрожало, а под плотно закрытыми веками не замелькали зеленые точки.

– Оставь его в живых, – прошептал он Отцу-небу. – Пусть будет здоров и крепок. Оставь его в живых, чтобы я мог его убить.

Бектер что-то пробормотал во сне, ворочаясь у него под боком, и Тэмучжин снова закрыл глаза, мечтая, чтобы поскорее прошли предрассветные часы. Ему хотелось того же, что и всем маленьким детям на свете: чтобы мать обняла его, защитила от всех бед. Но он понимал: ему придется быть сильным, чтобы самому защищать мать и братьев. И он твердо знал одно: они выживут и однажды найдут Илака, убьют его и заберут меч Есугэя из мертвой руки. С этой мыслью Тэмучжин заснул.

Все поднялись, как только рассвело, и ужаснулись: до того грязны и растрепаны они были. Глаза Оэлун распухли, от усталости их обвело черными кругами, но она собрала всех своих детей и напоила их водой. Маленькая дочка нервничала: она испачкалась. Чистых тряпок не было, и малышка уже побагровела от воплей, но успокаиваться не желала. Оэлун могла только не обращать внимания на ее крики. Тэмулун отказывалась есть. В конце концов терпение матери иссякло, и она оставила попытки накормить ее. Младенец, сжав кулачки, стал верещать еще громче, взывая к небу.

– Если мы хотим выжить, то надо найти сухое место и добыть рыбы или дичи, – сказала Оэлун. – Покажите, что вам удалось взять с собой, и мы подумаем, что делать дальше. – Она заметила, что Бектер замялся, и прикрикнула на него: – Ничего не прячь, Бектер. Если не согреемся и не будем охотиться, нам всем придет конец – и луна не успеет вырасти.

Мальчики нашли место, где подложка из сосновых игл была посуше. Оэлун сняла халат и задрожала. На животе ее мальчики заметили темный след там, где их маленькая сестра облегчилась ночью. Острый запах накрыл всех, заставив Хасара зажать нос. Оэлун не обратила на него внимания, однако с раздражением поджала губы. Тэмучжин понимал, что мать едва сдерживается. Оэлун расстелила халат на земле и осторожно положила на него дочку. Это напугало девочку, и на братьев уставились полные слез большие глаза. Больно было смотреть, как трясется от холода маленький ребенок.

Бектер поморщился и снял с пояса кинжал. Положил его на землю. Оэлун попробовала острие большим пальцем и кивнула. Размотала завязанную вокруг пояса веревку из конского волоса, спрятанную под халатом прошлой ночью. Эта веревка, тонкая, но крепкая, легла рядом с ножами, оставшимися у мальчиков. Все это нужно было для того, чтобы пережить предстоящие испытания.

Кроме собственного маленького ножа Тэмучжин добавил еще и кушак, длинный и хорошо сотканный. Он не сомневался, что Оэлун найдет и для него применение.

Мальчики с изумлением наблюдали за матерью: из глубокого кармана халата она достала маленькую шкатулку. В ней были острый кусочек стали и хороший кремень. Мать отложила их в сторону почти с благоговением. Изящная темно-желтая шкатулка была прекрасной работы. Оэлун погладила резьбу и погрузилась в воспоминания.

– Ваш отец подарил ее мне, когда мы поженились, – сказала она, взяла камень и разбила шкатулку.

Острые как бритва осколки кости Оэлун аккуратно разложила перед собой, выбрала лучшие и протянула сыновьям:

– Этот пойдет на рыболовный крючок, еще два – на стрелы. Хасар, возьми веревку и хороший камень, сделай крючок. Накопай червей и найди укромное местечко для ловли рыбы. Твоя удача нам сегодня понадобится.

Хасар взял все, что мать доверила ему, с серьезным и решительным видом.

– Понял, – ответил он, наматывая на кулак конский волос.

– Оставь мне немного на ловушку, – сказала она. – Нам нужны кишки и жилы на лук.

Оэлун повернулась к Бектеру и Тэмучжину и протянула каждому по острому осколку:

– Возьмите ножи и сделайте лук из березы. Вы много раз видели, как их делают.

Бектер прижал острие кости к ладони, пробуя, насколько оно острое.

– Будь у нас рог или конская шкура для тетивы… – начал было он.

Оэлун сидела неподвижно, но ее строгий взгляд заставил Бектера замолчать.

– С одной ловушкой на сурков мы не выживем. Я не прошу вас изготовить лук, которым гордился бы ваш отец. Просто сделайте хоть что-нибудь для охоты на дичь. Или что, разляжемся здесь на листьях и будем ждать смерти от голода и холода?

Бектер нахмурился, раздосадованный тем, что его бранят перед братьями. Не удостоив Тэмучжина взглядом, он схватил нож и пошел прочь с крепко зажатым в кулаке осколком кости.

– Я могу привязать нож к палке – сделаю острогу, – предложил Хачиун.

Оэлун с благодарностью посмотрела на него и глубоко вздохнула. Взяла самый маленький нож и протянула ему.

– Славный мальчик, – сказала она, погладив его по лицу. – Твой отец учил вас всех охотиться. Вряд ли он думал, что однажды от ваших умений будет зависеть наша жизнь. Все, чему вы учились, сейчас пригодится.

Она посмотрела на жалкую кучку пожитков, разложенных на земле, и вздохнула:

– Тэмуге, я смогу развести костер, если ты найдешь что-нибудь сухое на растопку.

Маленький толстячок встал. Губы его дрожали. Он еще не оправился от испуга и неожиданного осознания своей беспомощности. Старшие братья понимали, что Оэлун на грани срыва, но Тэмуге по-прежнему видел в ней опору. Он потянулся к матери, чтобы она его приласкала. Она позволила ему лишь одно мгновение побыть в ее объятиях, а потом легонько от себя оттолкнула:

– Что сумеешь найти, Тэмуге. Твоя сестренка не переживет еще одной ночи без костра.

Маленький мальчик разрыдался так, что стоявший рядом Тэмучжин поморщился. Но Оэлун не обратила никакого внимания на малыша, и он бросился в заросли.

Тэмучжин попытался утешить мать. Он робко коснулся ее, и, к его удовольствию и удивлению, она положила голову ему на плечо. Всего на мгновение.

– Сделай лук, Тэмучжин. Найди Бектера и помоги ему, – попросила она.

Мальчик вздохнул, пытаясь забыть о голоде, который мучил его все сильнее, и оставил мать с сестренкой, которая заходилась в плаче. А с мокрых деревьев все падали холодные капли.

Тэмучжин нашел Бектера по звуку ножа, которым тот резал березку. Он тихо свистнул, давая брату знак, что идет свой. Ответом был мрачный взгляд. Тэмучжин, не нарушая молчания, стал придерживать тонкий ствол, чтобы брату было удобнее работать. Нож, изготовленный из хорошего металла, глубоко врезался в дерево. Бектер словно вымещал свой гнев на березе, и Тэмучжину пришлось собраться с духом, чтобы спокойно держать ствол, когда нож был так близко к его пальцам.

Вскоре Тэмучжин смог согнуть ствол и высвободить белесые волокна молодого дерева. Лук получится никудышный, мрачно думал он. Трудно было заставить себя не вспоминать с тоской о прекрасном оружии, что хранилось почти в каждой юрте Волков. Вываренные куски бараньего рога обматывались жилами и обклеивались берестой, затем сохли целый год в темноте, и только после этого отдельные части собирались вместе. Каждый лук был произведением искусства и страшным оружием (бил дальше, чем на две сотни алдов).

По сравнению с луками Волков лук, который они с братом с таким трудом сделали, был детской игрушкой. Но от него зависела их жизнь. Тэмучжин невесело хмыкнул, когда Бектер, зажмурив один глаз, поднял кусок березового ствола, все еще покрытый серебристой берестой. Однако, к его удивлению, старший брат вдруг стиснул челюсти и ударил куском вырезанного дерева о другой ствол, бросив обломки в опавшие листья.

– Пустая трата времени, – прорычал Бектер.

Тэмучжин с опаской посмотрел на нож в руке брата и вдруг понял, что они совсем одни и, если Бектеру что-то взбредет в голову, никто не поможет.

– Думаешь, далеко они уйдут за день? – вдруг спросил Бектер резким голосом. – Ты умеешь читать следы. Мы знаем стражу как своих братьев. Я смогу пройти сквозь охрану.

– И что ты сделаешь? – поинтересовался Тэмучжин. – Убьешь Илака?

Глаза Бектера сверкнули при этой мысли, но он подумал немного и покачал головой:

– Нет. До него нам не добраться. Но мы можем украсть лук! Только лук и немного стрел, чтобы добыть еду. Разве ты не голоден?

Тэмучжин и так старался не думать, как сильно сосет под ложечкой. Он и раньше испытывал голод, но его всегда согревала мысль о горячей еде, которая ждала дома. Но сейчас голод был злее, а до живота больно было дотрагиваться. Он надеялся, что это не признак расстройства желудка, которое бывает от заразы или плохого мяса. Здесь убить может любая, даже самая пустяковая болезнь. Тэмучжин, как и его мать, прекрасно понимал, что они идут по тонкой грани между жизнью и риском превратиться в груду костей с наступлением зимы.

– Я хочу есть, – признался он, – но у нас не получится пробраться в юрту, не подняв переполоха. Даже если и повезет, нас все равно выследят, и на сей раз Илак нас не отпустит. Этот сломанный ствол – все, что у нас есть.

Подростки печально посмотрели на брошенный ствол, и Бектер схватил его в слепой ярости, согнул упрямое дерево и швырнул на землю.

– Ладно, давай попробуем еще раз, – мрачно предложил Бектер. – Хотя у нас нет ни тетивы, ни стрел, ни клея. С тем же успехом мы можем подбить дичь камнем.

Тэмучжин ничего не сказал, ошарашенный таким взрывом гнева. Как и все дети, выросшие под неусыпным родительским оком, он привык, что рядом всегда есть взрослый, который знает, что и как делать. Но в ту самую минуту, когда отцовская рука обмякла и начала холодеть в его ладони, он потерялся. Порой мальчику казалось, будто в груди пробуждается неведомая ранее сила, но он все ждал, что эта сила вот-вот заглохнет и вернется прежняя беззаботная жизнь.

– Сделаем тетиву из нитей. Может быть, пару выстрелов выдержит. В конце концов, у нас всего два наконечника.

Бектер буркнул что-то в ответ и потянулся за другой молодой березкой, гибкой, толщиной в большой палец.

– Тогда держи ее покрепче, братец, – ухмыльнулся он, занося тяжелый нож. – Уговорил ты меня: сделаю лук, которого хватит на пару выстрелов. А потом будем жрать траву.

Хачиун нашел Хасара высоко в лощине между холмами. Старший брат сидел так неподвижно, что мальчик, карабкаясь по скалам, чуть не упустил его. Взгляд Хасара был прикован к месту, где речушка разливалась небольшим озерцом. Хасар сделал удилище из длинной березовой ветки. Хачиун свистнул, чтобы дать знать о своем приближении, и подошел так тихо, как мог, глядя на прозрачную воду.

– Я видел их. Не больше пальца, – шепнул Хасар. – Правда, червей, похоже, они не хотят заглатывать.

Оба уставились на вялый кусок плоти, висящий на крючке. Хачиун задумался, нахмурившись:

– Одной рыбы нам будет мало, если мы хотим вечером накормить всех.

– Если у тебя есть другие предложения, говори, – хмыкнул в ответ Хасар. – Я же не могу зайти в воду и заставить рыбу заглотить крючок.

Но Хачиун не ответил. Мальчики наслаждались бы сейчас тишиной, если бы под ложечкой так не сосало. Наконец Хачиун встал и стал разматывать свой желтый кушак. Он был длиной в три роста взрослого человека. Мальчик, может, и не догадался бы, что кушак может пригодиться, если бы Тэмучжин не положил свой в общую кучу. Хасар посмотрел на него, и на губах у него появилась улыбка.

– Поплавать решил? – спросил он.

– Сеть будет получше крючка, – ответил Хачиун. – Давай перегородим ручей кушаком.

Хасар вытащил из воды полудохлого червяка и отложил драгоценный крючок.

– Попробовать стоит, – решил он. – Я поднимусь выше по течению, буду бить палкой по воде и идти назад. Если у тебя получится перегородить ручей, то, наверное, поймаешь несколько штук.

Мальчики с неохотой посмотрели на ледяную воду. Но делать нечего. Хачиун вздохнул и намотал ткань на руки.

– Ладно, все лучше, чем так сидеть, – сказал он и, поморщившись, вошел в воду.

Он ахнул и вздрогнул от холода, но брат помог ему, и они быстро привязали кушак поперек течения. Один его конец зацепили за корень, а другой – придавили камнем. Сложили кушак пополам и перетащили на другую сторону речушки. Ткани было предостаточно, и Хачиун даже забыл о холоде, когда увидел, как одна маленькая рыбка подплыла к оранжевому заслону и устремилась назад. Хасар отрезал кусок ткани и примотал нож к палке – получилась маленькая острога.

– Молись, чтобы Отец-небо послал нам большую рыбу, – сказал Хасар. – Надо бить наверняка.

Хачиун остался в воде, стараясь не слишком сильно дрожать. Хасар ушел, скрылся из виду. Ему не надо было повторять дважды.

Тэмучжин попытался было взять лук у брата, но Бектер ударил его по пальцам рукоятью ножа.

– Этот мой, – зло сказал старший брат.

Наблюдая за тем, как Бектер сгибает лук и пытается надеть петлю тетивы на другой конец, Тэмучжин поморщился в ожидании треска, означавшего бы, что ломается вот уже третий лук. Его возмущала злость, с которой Бектер пытался изготовить оружие, словно и дерево, и нитки были врагами и их требовалось усмирить. Всякий раз, как Тэмучжин хотел прийти на помощь, Бектер грубо отталкивал его, и только когда у старшего уже три раза ничего не получилось, он позволил брату придержать лук, пока сгибал его. Результаты их трудов были некрепки и ломались, тетива рвалась при первой же попытке ее натянуть. Солнце поднималось над головами, и терпение мальчиков иссякало от постоянных неудач, следующих одна за другой.

Новая тетива была сплетена из трех ниток, выдернутых из кушака Тэмучжина. Она была по-детски толстой и грубой. Бектер отпустил лук, надел тетиву, и она завибрировала. Он поморщился, ожидая, что тетива вот-вот порвется. Но она не лопнула, и подростки вздохнули с облегчением. Бектер дернул большим пальцем тетиву, извлекая резкий низкий звук.

– Ты стрелы сделал? – спросил он.

– Только одну, – ответил Тэмучжин, показывая ему тонкую березовую ветку с костяной иглой, крепко вогнанной в дерево.

Ему понадобилась целая вечность, чтобы придать кости такую форму, воткнуть и примотать ее, оставив небольшой кончик торчать из расщепа. Он работал, затаив дыхание, зная, что, если сломает острие, замены ему не будет.

– Давай сюда, – потребовал Бектер, протягивая руку.

– Сделай свою, – ответил Тэмучжин. – А эта моя.

Он увидел гнев в глазах брата и подумал, что Бектер сейчас ударит его луком. Тот и ударил бы, но удержался. Видимо, только потому, что помнил, сколько времени они промаялись.

– Чего еще от тебя было ждать, – скривился Бектер.

Он намеренно положил лук подальше от Тэмучжина и стал подыскивать камень, чтобы сделать собственную стрелу. Тэмучжин стоял и смотрел, раздосадованный тем, что приходится помогать дураку.

– Бектер, олхунуты дурно говорят о тебе. Ты это знаешь? – спросил он.

Бектер фыркнул, плюнул на камень и продолжал двигать наконечником взад-вперед.

– А мне плевать, что обо мне говорят, – угрюмо откликнулся он. – Стал бы я ханом, в первую зиму устроил бы набег. Я бы им показал, чего стоит вся их гордость.

– А ты обязательно расскажи об этом матери, когда вернемся, – предложил Тэмучжин. – Она будет счастлива узнать о твоих планах.

Бектер поднял на Тэмучжина маленькие кровожадные глаза.

– Мальчишка, – сказал он через некоторое время. – Ты никогда не смог бы вести за собой Волков.

Тэмучжин вспыхнул от гнева, хотя и не показал этого.

– Теперь мы никогда этого не узнаем, – произнес он.

Бектер уже не слушал его, а стачивал кость, придавая ей форму наконечника.

– А ты не торчал бы тут впустую, а поискал бы лучше нору сурка.

Тэмучжин не стал отвечать. Он отвернулся от брата и пошел прочь.

Ужин этим вечером был скудный. Оэлун удалось разжечь костер, хотя влажные листья дымили и шипели. Вторая ночь на холоде могла погубить их, но она боялась, что кто-нибудь увидит огонь. Ложбина в холмах скрывала их, однако мать все равно настояла, чтобы сыновья собрались вокруг огня и закрыли собой свет. Все они ослабели от голода, а у Тэмуге губы были зеленые: он пытался есть дикие травы, и его вырвало.

Этот день принес им двух рыб, пойманных в запруде, скорее благодаря удаче, чем умению. И хотя эти хрустящие полоски были маленькими, мальчики глядели на них с жадностью.

Тэмучжин и Бектер молча ненавидели друг друга после неудачного дня. Тэмучжин нашел нору сурка, но когда Бектер отказался дать ему лук, в ярости набросился на брата. Они покатились по грязи. Одна стрела сломалась, та, что оказалась под ними. Услышав треск, мальчики прекратили драку. Бектер попытался схватить вторую стрелу, но Тэмучжин успел первым. Он решил попросить у Хачиуна нож и сделать завтра свой лук.

Оэлун дрожала, ей было не по себе. Переворачивая над огнем палочки с рыбой, она думала, кому из ее сыновей нынче придется остаться голодным. Конечно, Хачиун и Хасар заслужили в награду по кусочку рыбы. Но она понимала также, что ее сила – это самое важное, что у них есть. Если она начнет падать в обморок от голода или умрет, то и дети погибнут.

Оэлун посмотрела на двоих старших сыновей и сердито поджала губы. У них были свежие синяки, и ей хотелось взять палку и как следует отколотить их за глупость. Они не понимают, что сейчас никто не придет к ним на помощь, никто не даст отсрочки. Их жизнь зависела от двух рыбок, которых едва хватило бы на один зуб.

Стараясь не показать своего отчаяния, Оэлун попробовала ногтем запекшуюся рыбу. По пальцу побежал прозрачный сок, и она подхватила капельку ртом, закрыв глаза от наслаждения. Но не стала слушать свой голодный желудок, а, разломив рыбку пополам, протянула Хасару и Хачиуну. Но Хачиун покачал головой:

– Сначала тебе.

У нее на глазах появились слезы. Хасар, услышав эти слова, замер, не донеся кусок до рта и чувствуя запах печеной рыбы. Оэлун видела, что у него слюнки текут.

– Я могу потерпеть немного дольше, чем ты, Хачиун, – возразила она. – Я поем завтра.

Этого было достаточно для Хасара. Он запихнул свой кусок в рот и захрустел костями. Глаза Хачиуна потемнели от голода, но он снова покачал головой:

– Сначала тебе.

Он протянул ей рыбу, и Оэлун осторожно ее взяла.

– Ты думаешь, я способна отнять у тебя еду, Хачиун? У моего милого сыночка? – Голос ее стал жестким. – Ешь, или я швырну ее в костер.

Он поморщился, но рыбу взял. Все слышали, как он хрустел костями, разминая ее во рту, наслаждаясь каждой капелькой, каждой крошкой.

– Теперь ты, – сказал Тэмучжин матери.

Он потянулся за второй рыбиной, намереваясь передать ее Оэлун. Бектер ударил его по руке, и Тэмучжин чуть не набросился на него в приступе ярости.

– Сегодня вечером обойдусь без еды, – заявил Тэмучжин, овладев собой. – Бектер тоже. Раздели последний кусок с Тэмуге.

Он не мог вынести взглядов голодных глаз, встал и отвернулся. Покачнулся от слабости. Но тут Бектер взял рыбину и разломил ее пополам. Больший кусок сунул себе в рот, а меньший протянул матери, не смея посмотреть ей в глаза.

Оэлун скрыла раздражение. Она уже устала от раздоров, которыми голод разделил ее семью. Все они понимали, что смерть стоит за плечами и трудно оставаться сильными. Она простила Бектера, но последний кусок рыбы отдала Тэмуге, и мальчик тут же вцепился в него. Он ел и глядел по сторонам в поисках еще чего-нибудь съестного. Тэмучжин плюнул на землю, нарочно целясь на халат Бектера. И прежде чем старший брат успел вскочить на ноги, Тэмучжин исчез во мраке. Влажный воздух с наступлением темноты быстро остывал. Они приготовились к еще одной холодной ночи.

Глава 12

Уже долгое время Тэмучжин сидел неподвижно, с натянутым луком в руках. Сурки разбегались каждый раз, когда он приближался к ним, но были созданиями глупыми, а потому возвращались. Будь у него хороший лук и оперенные стрелы, то давно бы принес семье жирного зверька.

Тэмучжин устроил засаду на открытой местности, поэтому и сам был на виду. Конечно, он предпочел бы укрыться в кустах, но приходилось сидеть неподвижно и ждать, пока пугливые зверьки вернутся назад. Попутно он оглядывал близлежащие холмы на случай, если забредет какой-нибудь чужак. Оэлун так запугала сыновей, что они стали бояться собственной тени и осматривали горизонт каждый раз, когда покидали убежище или поднимались из их долинки.

Так как мальчик сидел с подветренной стороны, то вряд ли его запах мог спугнуть добычу, но лук приходилось держать все время натянутым. Малейшее движение – и сурки снова нырнут в норки. Холмики бурой земли были рассыпаны повсюду. Руки дрожали от усталости, а внутренний голос постоянно твердил: «Стреляй, стреляй!» – выбивая Тэмучжина из колеи. После четырех дней жестокого голода, лишь раздразниваемого крошечными кусочками рыбы да диким луком, сыновья и жена Есугэя измучились до смерти. Оэлун утратила силы и сидела неподвижно, безучастно глядя в одну точку, а младенец колотил ее ручонками и верещал. Три дня девочка ела вдоволь, но потом молоко у Оэлун начало пропадать. Мальчики не могли уже слышать этот душераздирающий плач.

Хачиун и Хасар рыскали по холмам в поисках скота, отбившегося от стада. Хачиун нес маленький лук и три стрелы: он сделал лук сам, заострил и обжег стрелы на костре. Тэмучжин мысленно пожелал мальчикам удачи, хотя и понимал, что их спасение зависит только от него. Хоть бы сделать хороший выстрел! Он чувствовал на губах вкус жареного мяса. Будь стрела с опереньем, и маленький ребенок смог бы подбить сурка. Но сейчас Тэмучжин был вынужден сидеть неподвижно и терпеть все нарастающую боль в руках. Он мысленно взывал к пугливым тварям, умоляя их отойти подальше от спасительной норки и чуть ближе к нему.

Едкий пот заливал глаза, и Тэмучжин не выдержал и моргнул. В этот момент из норки выполз сурок, огляделся по сторонам и почуял хищника. Мальчик смотрел с отчаянием, как он замер, и думал, что теперь зверек сбежит и даст остальным сигнал об опасности. Тэмучжин выдохнул и выпустил стрелу. Его затошнило от мысли, что он, скорее всего, промахнулся.

Стрела попала сурку в шею. Удар не был сильным, но стрела упрямо сидела в тельце, а зверек бешено бил по ней лапками, пытаясь избавиться от нее. Тэмучжин бросил лук, вскочил на ноги и ринулся к сурку, пока тот не опомнился и не нырнул в нору. Мальчик видел светлое брюшко и дергающиеся лапки и побежал еще быстрее, не желая упустить добычу.

Он упал на сурка и схватил его. Зверек бешено отбивался и выворачивался, и ослабевший от голода Тэмучжин чуть не выпустил его. Стрела выпала, на землю хлынула кровь. Тэмучжин нащупал шею зверька и свернул ее. На глазах у мальчика выступили слезы облегчения. Сурок все еще дрыгал лапами, а Тэмучжин стоял над ним, задыхался и радовался, потому что теперь у них есть еда. Он подождал, пока перестанет кружиться голова, и взвесил зверька в руках. Тот был жирным и крупным, а значит, этим вечером мать поест горячего мяса и крови. Жилы сурка надо будет растереть в порошок и, смешав с рыбьим клеем, нанести на лук. Тогда оружие станет мощнее. Следующий выстрел будет дальше и сильнее. Тэмучжин опустил ослабевшие руки на колени и тихо рассмеялся. Такая малость, а столько значит. Он чувствовал огромную радость и облегчение. И вдруг за спиной он услышал знакомый голос.

– Что ты добыл? – спросил Бектер, бесшумно приблизившись к брату.

На плече у него лежал лук. Старший брат был не такой изголодавшийся на вид, как младшие. Хачиун первым высказал соображение, что Бектер не приносит семье свою добычу. Он всегда охотно съедал свою долю, но за четыре дня ничего не добыл к общему костру. Тэмучжин выпрямился. Ему не понравилось, как Бектер смотрит на его добычу.

– Сурок, – сказал он, поднимая зверька.

Бектер наклонился, якобы рассмотреть сурка, но вдруг схватил его. Тэмучжин вырвал добычу, и обмякшее тельце упало на землю. Подростки сцепились, бешено пинаясь и колотя друг друга. Тэмучжин был слишком слаб и мог только удерживать Бектера, и тот отшвырнул его. Тэмучжин упал навзничь, тяжело дыша и глядя в синее небо.

– Отнесу его матери. Ты бы его спрятал и сожрал сам, – ухмыляясь, заявил Бектер, глядя сверху вниз на Тэмучжина.

Унизительно было слышать такие слова. Ведь Хачиун думал так про самого Бектера! Но старший брат наступил ногой на грудь Тэмучжина, и тот уже не мог сопротивляться. Силы оставили его.

– Поймай себе другого, Тэмучжин. Без сурка не возвращайся.

Бектер засмеялся, подкинул добычу вверх, поймал ее и побежал по склону холма, направляясь к зарослям. Тэмучжин смотрел ему вслед. Он был так сильно зол, что, казалось, сердце вот-вот разорвется. Оно слабо трепыхалось у него в груди, и мальчик с ужасом подумал, что умирает от голода. Но Тэмучжин не мог позволить себе покинуть этот мир, пока Илак правит Волками, а Бектер не наказан.

Он сел и постарался взять себя в руки. Пока он лежал без сил, сурки вернулись, но, когда он начал шевелиться, тут же разбежались. Тэмучжин, нахмурившись, подобрал стрелу, наложил ее на тетиву и снова превратился в терпеливого охотника. Мускулы болели, ноги, казалось, вот-вот подломятся, но сердце снова билось сильно, а больше ему ничего и не нужно было.

В этот вечер большой семье на ужин достался только один сурок. Бектер с гордым видом вручил Оэлун добычу, и мать оживилась, сделала большой костер, чтобы нагреть камни. Руки ее дрожали, но она аккуратно выпотрошила тушку и наполнила брюшко раскаленными камнями. И хотя она обернула руки халатом, но все равно обжигалась и от этого морщилась. Пока мясо доходило изнутри, жирная шкурка запекалась в углях до вкусной корочки. Сердце сурка жарили на камнях, пока оно не зашипело. В еду пошло все.

Щеки Оэлун разрумянились от одного только запаха. Она обняла Бектера и от радости залилась слезами, но даже не заметила, что плачет. Тэмучжин не стал рассказывать, кто на самом деле раздобыл мясо. Ей нужно было, чтобы они все вместе боролись за жизнь и дружно трудились. Было бы жестоко разоблачать улыбающегося Бектера на глазах у матери, когда она так слаба.

Бектер наслаждался вниманием Оэлун и часто поглядывал на Тэмучжина блестящими глазами. Когда мать отворачивалась, тот отвечал ему мрачным взглядом. Хачиун это заметил и ткнул брата локтем.

– В чем дело? – шепотом спросил он, когда они принялись за еду.

Но Тэмучжин лишь покачал головой, не желая делиться своей ненавистью. Сейчас он не мог думать ни о чем другом, кроме горячего мяса, которое совал ему в руки Бектер, деливший добычу, как хан, угощающий своих людей. Тэмучжин приметил, что плечо – лучшую часть – Бектер приберег для себя.

Ничего вкуснее этого мяса они раньше не пробовали. Вся семья оживилась и повеселела. В каждом зародилась надежда, когда мясо согрело их тела. Один выстрел из лука – и такие перемены. Правда, Хачиун принес еще трех рыбин и несколько сверчков. Так что это был настоящий пир. Младшие чересчур жадно заглатывали куски, и мясо обжигало их животы, а потому им приходилось заливать жар водой. Тэмучжин забыл бы о краже сурка, если бы старшего брата так не хвалили. Бектер принимал это как должное, и его маленькие глазки горели от удовольствия. Что это было за удовольствие, понимал только Тэмучжин.

Ночью не было дождя, и мальчики, отправив мать и сестренку спать, улеглись в другом укрытии, которое для себя соорудили. Они, конечно, заморили червячка, но голод никуда не делся и по-прежнему терзал их. Но теперь они были сильнее голода и с уверенностью смотрели в будущее.

Тэмучжин не мог уснуть. Он потихоньку поднялся и крадучись двинулся в темноту, то и дело поглядывая на луну. А ведь лето недолго протянется, думал он, беззвучно шагая по мягкой траве. Приближается зима, и она убьет их так же верно, как всаженный в грудь кинжал. Сурки, набрав жирку, все холодные месяцы безвылазно спят в норах, где до них не доберешься. Птицы улетают на юг, и в силки их не поймаешь. Даже к тем людям, у кого есть теплые юрты, верные кони и жирный скот, зима беспощадна. Семья Есугэя погибнет.

Отойдя помочиться, Тэмучжин не мог отделаться от мыслей об олхунутах и той ночи, когда выслеживал Коке. Тогда он был ребенком, который заботился только о том, чтобы свести счеты с другими детьми. Как же теперь ему не хватало беззаботности той ночи! Как ему хотелось увидеть Бортэ! Он усмехнулся, подумав, что его маленькая подружка сейчас сыта и спит в тепле, а он – только кожа да кости.

Вдруг Тэмучжин почувствовал, что к нему кто-то приближается, и резко обернулся, присел, готовый броситься на врага.

– Слух у тебя хороший, – послышался голос Хачиуна. – Я хожу тихо, как ночной ветер.

Тэмучжин встал и улыбнулся брату:

– Отчего не спишь?

– Есть охота, – ответил Хачиун. – Вчера голод перестал меня грызть, а тут Бектер принес сурка и только раздразнил мой желудок.

– Это был мой сурок. – Тэмучжин плюнул на землю. – Это я подстрелил его, а Бектер отнял.

Трудно было разглядеть выражение лица Хачиуна при лунном свете, но Тэмучжин знал, что тот сильно встревожился.

– Я так и думал. Но вряд ли это поняли остальные.

Он замолчал – темная хрупкая фигурка во мраке. Тэмучжин заметил какой-то сверток у него за пазухой и ткнул в него пальцем:

– Что это?

Хачиун тревожно оглянулся на их маленький лагерь, достал сверток из-за пазухи и показал Тэмучжину. Это были кости еще одного сурка. Взяв их в руки, Тэмучжин ощутил закипающий в груди гнев. Кости были расколоты так, будто зверски голодный человек пытался высосать из них капельки костного мозга. Бектер не рискнул разводить огонь. Кости были сырыми и пролежали не более дня.

– Я нашел это в том месте, где охотился Бектер, – взволнованным голосом проговорил Хачиун.

Тэмучжин повертел хрупкие кости в руках, провел пальцами по черепу. Шкурку Бектер оставил, но глаз не было. Он убил сурка в тот день, когда им совсем нечего было есть.

Тэмучжин опустился на колени и стал перебирать кости в поисках хоть какого-нибудь кусочка мяса. Кости уже пованивали, но за день не слишком-то испортились. Хачиун присел рядом, и они обсосали расколотые кости, вытягивая из них все, даже запах. Надолго не хватило.

– Что ты будешь делать? – спросил Хачиун, бросив кости на землю.

Тэмучжин уже принял решение, и никаких сомнений у него не было.

– Хачиун, ты когда-нибудь видел клеща на боку у лошади?

– Конечно, – откликнулся брат.

Они оба видели этих паразитов, распухавших до огромных размеров. Когда их отрывали, кровь долго еще не удавалось остановить.

– Клещ опасен, когда лошадь и так слаба, – тихо сказал Тэмучжин. – Знаешь, что надо делать с клещом?

– Давить его, – шепнул Хачиун.

Когда на рассвете следующего дня Бектер покинул лагерь, Тэмучжин и Хачиун тихонько последовали за ним. Они знали, где он чаще всего охотится, и дали ему уйти подальше, чтобы он не заподозрил, что за ним следят.

Мальчики крались между деревьями. Хачиун беспокойно поглядывал на Тэмучжина. Тот понимал, что брата терзает страх, но сам ни капельки не боялся, даже удивлялся этому. Страха не было, может быть, оттого, что его постоянно терзал голод. Тэмучжину дважды приходилось останавливаться: его несло зеленоватой жидкостью. Подтираться приходилось мокрыми листьями. Голова кружилась, он ощущал слабость, но голод выжег из него всякую жалость. Тэмучжина лихорадило, но он гнал себя вперед, не обращая внимания на сердце, которое тяжело колотилось. Вот что значит быть Волком, понял Тэмучжин. Ни страха, ни сожалений, только стремление уничтожить врага.

Следы Бектера на влажной земле были четкими. Он и не пытался прятаться. Мальчики опасались только одного – случайно не наткнуться на засевшего в засаде брата. Тэмучжин и Хачиун неслышно крались за ним, и все чувства их были обострены до предела. Они увидели у себя над головой двух жаворонков, и Хачиун тронул брата за плечо, предостерегая. Они обошли дерево, чтобы не потревожить птиц и не выдать своего присутствия.

Хачиун остановился, и Тэмучжин с горечью заметил, как натянулась кожа на голове брата. Больно было смотреть на исхудавшего Хачиуна. Тэмучжин подумал, что и сам, наверное, выглядит не лучше. Если он закрывал глаза, его вело. Ему потребовалось усилие воли, чтобы сделать глубокий вдох и успокоить сердце.

Вдруг Хачиун поднял руку, и Тэмучжин посмотрел вперед. При виде Бектера, засевшего на берегу ручья всего в нескольких шагах от них, мальчик застыл на месте. Трудно было не испугаться замершей в кустах фигуры. Братья испытали силу кулаков Бектера еще в детских играх. Тэмучжин смотрел на старшего брата и прикидывал, как бы подобраться к нему на расстояние выстрела. Сомнений в душе не было. Он все видел ярко, но чуть размыто. Мысли были холодными и тягучими. И путь его был определен.

Бектер выпустил стрелу из своего укрытия, и мальчики, вздрогнув от неожиданности, отступили в заросли. Послышалось хлопанье крыльев: три дикие утки взмыли вверх. Бектер вскочил и бросился в воду. Из-за дерева мальчикам его не было видно, но когда тот выбрался на берег, в руках он держал убитую красную утку.

Тэмучжин наблюдал за ним сквозь сплетение веток.

– Подождем здесь, – шепнул он. – Найди укрытие на другой стороне тропы. Мы перехватим его, когда он будет возвращаться.

Пытаясь не показать волнения, Хачиун сглотнул. Ему не нравилась холодность, возникшая в Тэмучжине, и он уже пожалел, что показал ему найденные накануне кости сурка. Сейчас, при свете дня, он страшился того, что они собираются сделать, но, когда Тэмучжин посмотрел на него, отвел взгляд. Хачиун подождал, пока Бектер повернется к ним спиной, и метнулся через тропу.

Прищурившись, Тэмучжин следил за каждым движением старшего брата: вот он выдергивает из утки стрелу, прячет добычу за пазуху. С досадой он увидел, что Бектер направился в другую сторону, вверх по распадку. Тэмучжин поднял ладонь, давая Хачиуну знак, хотя и не знал точно, где тот спрятался. Он представил себе, как Бектер жрет утку в укромном уголке, и ему остро захотелось немедленно убить брата. Будь у него силы, будь в желудке молоко и мясо, он кинулся бы за ним, но сейчас его единственная возможность избавиться от старшего брата – выстрел из засады. Тэмучжин медленно выпрямил ноги: они начали затекать. Но тут свело живот, и он закрыл глаза и согнулся пополам, ожидая, когда пройдет приступ. Находясь в засаде, он не посмел спускать штаны, так как чуткий нос Бектера сразу учуял бы его. Есугэй научил их всегда быть настороже, и Тэмучжин не желал терять преимущество. Он облегчился и вновь уселся в ожидании.

Но тут на дерево в нескольких шагах от засады Тэмучжина уселся лесной голубь. Мальчик с мукой смотрел на него, понимая, что с нескольких шагов легко мог бы подстрелить птицу. Она, похоже, ничего не замечала, а у него от голода сводило желудок, хотя он и пытался не обращать на это внимания. Он сообразил, что Бектер, скорее всего, уже возвращается и птицы, что взлетят, как только он выстрелит в голубя, выдадут засаду. Но мальчик все равно не мог оторвать от голубя взгляд и, когда тот слетел с ветки, все следил за ним и долго еще слышал хлопанье крыльев.

Бектер вернулся, когда солнце перевалило через лощину и тени удлинились. Тэмучжин услышал его шаги и заставил себя выйти из полудремы. Он удивился, что прошло столько времени, и все не мог понять, как он умудрился заснуть. Вода из ручья не могла утолить голод.

Наложив стрелу на тетиву, Тэмучжин встряхнул головой, чтобы унять головокружение, и стал ждать. Он твердил самому себе, что если промахнется – Бектер убьет его. Этими мыслями он хотел оживить свое тело, заставить его потрудиться еще немного. Мальчик сердито тер глаза, чтобы видеть яснее. Он слышал, что Бектер уже совсем близко. Еще несколько мгновений напряженного ожидания – и наступит время для мести.

Тэмучжин вышел на тропу всего в нескольких шагах перед Бектером. Натянул тетиву. Бектер от неожиданности разинул рот. Его рука метнулась было к кинжалу, но Тэмучжин выстрелил, направив костяную стрелу прямо в грудь брата. В тот же миг сзади выстрелил Хачиун, и от удара Бектер качнулся вперед.

Старший брат взревел от ярости. Выхватив кинжал, он сделал шаг вперед, еще один, но тут его ноги подкосились, и он упал в листья лицом вниз. Обе стрелы попали в цель, и Тэмучжин слышал бульканье и шипение воздуха, выходящего из пробитого легкого. С туманной головой, бросив лук, он шагнул к Бектеру и вынул кинжал из рук брата.

Бросил взгляд на перепуганное лицо Хачиуна, поморщился, наклонился и всадил кинжал в шею Бектера, выпустив кровь и вместе с ней – жизнь.

– Кончено, – заявил Тэмучжин, глядя в стекленеющие выпученные глаза.

В этот миг ему показалось, что его собственное тело куда-то исчезло. Он стал ощупывать халат и рубаху Бектера в поисках утки. Утки не было. Он пихнул ногой труп и, шатаясь, пошел прочь. Голова его кружилась, – казалось, он сейчас потеряет сознание. Тэмучжин прижал лоб к прохладному стволу березы и подождал, пока утихнет сердцебиение.

Мягко ступая по листьям и обходя стороной тело Бектера, приблизился Хачиун. Тэмучжин открыл глаза:

– Будем надеяться, что Хасар чего-нибудь добыл.

Но Хачиун ничего не ответил. Тэмучжин подобрал оружие Бектера и повесил на плечо лук.

– Когда наши увидят кинжал Бектера, они все поймут, – проговорил Хачиун дрожащим голосом.

Успокаивая и себя, и брата, Тэмучжин взял его за руку. Он почувствовал панику в голосе Хачиуна и услышал ее эхо в себе самом. Вот он убил врага. И что потом? Об этом он не думал. Никто не сможет отомстить за Бектера. Теперь старший брат не вернет отцовские юрты и скот. Тело его сгниет там, где лежит. Тэмучжин только-только начал осознавать страшную реальность случившегося и теперь едва мог поверить, что и вправду это сделал. Шальное состояние, в котором он находился до выстрела, ушло, и его место заняли слабость и голод.

– Я сам им скажу, – поднял голову Тэмучжин. Он ощутил, что его взгляд притягивается к телу Бектера, словно какой-то незримой веревкой. – Я скажу, что он заставлял нас голодать. Здесь нет места для жалости. Это я и скажу.

Они пошли по лощине вниз, находя утешение в присутствии друг друга.

Глава 13

Оэлун почувствовала неладное, как только мальчики вернулись в лагерь. Хасар и Тэмуге были рядом с ней, малышка Тэмулун лежала на тряпках у костра. Оэлун медленно поднялась с колен, на ее исхудавшем лице появился страх. Тэмучжин подошел поближе, и она, заметив лук Бектера, оцепенела. Ни Тэмучжин, ни Хачиун не смотрели ей в глаза, а когда она наконец обрела голос, он звучал не громче шепота.

– Где ваш брат? – спросила она.

Хачиун уперся взглядом в землю, не в силах ответить. Она шагнула вперед, Тэмучжин поднял голову и сглотнул застрявший в горле ком.

– Он крал еду… утаивал ее для себя… – начал было он.

Испустив бешеный вопль, Оэлун ударила его по лицу так, что у него голова откинулась в сторону.

– Где твой брат?! – завизжала она. – Где мой сын?

Из носа в рот потекла кровь, и Тэмучжин был вынужден сплюнуть. Он обнажил окровавленные зубы и с мукой посмотрел на мать.

– Он мертв, – отрезал он.

Больше Тэмучжин ничего не мог сказать. Оэлун снова ударила его, затем еще и еще, пока он не согнулся и не шагнул назад. Она преследовала его, беспомощно размахивая руками, не в силах сдержать боль.

– Ты убил его?! – вопила она. – Что же ты за тварь такая!

Тэмучжин пытался удержать ее, но она была слишком сильна, и удары градом сыпались на его голову и плечи.

– Перестань бить его! Пожалуйста! – завопил Тэмуге.

Но Оэлун не слышала его. В ее ушах стучала кровь, грудь была готова лопнуть от бешенства и ужаса. Она приперла Тэмучжина к дереву, схватила за плечи и затрясла с такой яростью, что у него замоталась голова.

– Ты что, и его убить хочешь? – кричал Хачиун, пытаясь оттащить мать.

Вырвав края халата из его рук, она схватила Тэмучжина за длинные волосы, запрокинув его голову так, чтобы он смотрел ей в глаза.

– Ты родился с комком крови в руке, со смертью! Я говорила твоему отцу, что ты принесешь беду, но он был слеп!

Она и сама ничего не видела сквозь слезы, а ее пальцы, словно когти, вцепились в волосы Тэмучжина.

– Он утаивал еду от всех нас, обрекал на голодную смерть! – рявкнул он. – Обрекал на голод тебя! – И расплакался, чувствуя себя таким одиноким, как никогда еще в жизни.

Оэлун посмотрела на него, как на чумного, и прошептала:

– Ты лишил меня сына, моего мальчика.

Устремив пронзительный взгляд на Тэмучжина, она протянула руку к его лицу, и перед глазами его дрожали сломанные ногти матери. Мгновение ужаса, ожидания, что она вот-вот набросится на него, длилось целую вечность.

Силы покинули ее так же внезапно, как и пришли. Она безвольно упала на землю. Тэмучжин еле держался на ногах, дрожа от пережитого. Его вырвало желтой едкой жидкостью.

Отойдя на несколько шагов от лежащей на земле матери, он обернулся и увидел, что братья пристально на него смотрят, и яростно заорал на них:

– Он жрал жирных сурков, пока мы умирали от голода! И убить его было правильно! Думаете, долго вы протянули бы, если он жрал и часть вашей добычи, кроме той, что утаивал? Я видел, как он сегодня добыл утку, и где она? Она здесь, чтобы накормить вас? Нет, она в его брюхе!

За его спиной зашевелилась Оэлун. Тэмучжин отскочил в сторону, ожидая очередного нападения. Он смотрел на горячо любимую мать, и глаза его были полны слез. Он мог бы утаить от нее подробности смерти Бектера, если бы знал, что она так сильно будет горевать. Может быть, придумал бы историю о падении со скалы. Нет, твердо сказал себе Тэмучжин. Все было правильно. Бектер был клещом на теле лошади. Он жрал больше своей доли и ничего им не давал, хотя они умирали от голода у него на глазах. Со временем мать поймет, что Тэмучжин был прав.

Открыв покрасневшие от плача глаза, Оэлун с трудом поднялась на колени, подвывая от горя. У нее не было сил встать на ноги, и Хасар с Тэмуге бросились ей помочь. Тэмучжин попытался стереть кровь, но лишь размазал ее по лицу и исподлобья посмотрел на мать. Ему хотелось убежать прочь, только бы ее не видеть, но он заставил себя стоять на месте.

– Мы бы умерли из-за него, – сказал он.

Оэлун устремила на него пустой взгляд, и он вздрогнул.

– Назови его имя, – тихо попросила она. – Назови имя моего первенца.

Тэмучжин поморщился, внезапно почувствовав головокружение. Кровоточащий нос стал горячим и тяжелым, перед глазами поплыли черные точки. Ему хотелось упасть и уснуть, но он оставался на ногах и смотрел на мать.

– Назови его имя, – повторила она, и тупое горе в ее глазах сменилось гневом.

– Бектер, – выплюнул это имя Тэмучжин. – Тот, что крал еду, когда мы голодали.

– Надо было сразу убить тебя, как только я увидела, что ты сжимаешь в руке, – произнесла Оэлун так легко, что это напугало его больше, чем ее гнев. – Надо было еще тогда понять, что ты такое.

Тэмучжину казалось, что его сердце разрывается. Он не мог заставить ее замолчать. Ему хотелось броситься к ней, чтобы она обняла его, защитила от холода, хотелось сделать хоть что-нибудь, только бы не видеть страшной и жалкой пустоты в ее глазах. Пустоты, причиной которой был он сам.

– Держись от меня подальше, мальчик, – тихо сказала мать. – Если я увижу тебя спящим, то убью. За то, что ты сделал. За то, что ты у меня отнял. Не ты убаюкивал его, когда у него резались зубки. Не ты сгонял его жар травами и укачивал его. Тебя еще не было, а мы с Есугэем уже любили этого малыша. Тогда мы были молоды, и, кроме него, у нас ничего не было.

Окаменев от горя, слушал Тэмучжин. Может быть, мать просто не понимала, каким человеком вырос Бектер. Малыш, которого она укачивала, стал жестоким вором, и у Тэмучжина не находилось слов, чтобы рассказать ей об этом. Он уже готов был заговорить, но прикусил губу, зная, что сейчас слова бесполезны, что Оэлун опять набросится на него. Он покачал головой.

– Прости, – сказал он, но прощения он просил не за то, что убил брата, а за то, что заставил мать страдать.

– Уходи отсюда, Тэмучжин, – прошептала Оэлун. – Не могу тебя видеть.

Он всхлипнул и бросился прочь, даже не оглянувшись на растерянных братьев. Дыхание раздирало ему горло, во рту стоял привкус крови.

Они не видели его пять дней. Хачиун искал брата, но единственным признаком существования Тэмучжина была добыча, которую он приносил и оставлял на краю лагеря. В первый день это были два диких голубя, еще теплые, с кровью, струящейся из клювов. Оэлун не отвергала приношений, хотя и не говорила ни с кем о случившемся. Они ели в подавленном молчании, а Хачиун и Хасар печально переглядывались. Тэмуге хныкал и ныл, когда Оэлун оставляла его одного. Смерть Бектера была бы облегчением для младших, случись она, когда они жили в племени Волков, в сытости и безопасности. Они оплакали бы его, и отнесли тело на холмы для погребения под взорами Отца-неба, и нашли бы утешение в этом обряде. Но сейчас, в этой холодной лощине, случившееся было лишь очередным напоминанием, что смерть стоит у них за плечами. Сначала их положение казалось мальчикам приключением, но лишь до того момента, пока голод не натянул кожу на костях. И теперь они жили как дикие звери, стараясь не думать о предстоящей зиме.

Хасар оставил свою веселость в лощине между холмами. После ухода Тэмучжина он стал задумчив. Он надавал Тэмуге подзатыльников, когда тот слишком часто стал донимать мать. После смерти Бектера у всех них поменялись роли, и теперь на охоту каждое утро отправлялись Хасар с Хачиуном, и лицо Хасара было мрачным. Выше по распадку они набрели на озерцо побольше, хотя для этого им случилось миновать то место, где был убит Бектер. Хачиун нашел тело брата по следам на земле. Тэмучжин оттащил труп и засыпал его ветками, но тот все равно привлекал хищников. Когда на второй день после ухода Тэмучжина Хачиун обнаружил на краю лагеря тушку подстреленной дикой собаки, ему пришлось силой заталкивать в себя куски мяса. Он представлял себе, как Тэмучжин убивает зверя, пришедшего тревожить кости Бектера, но Хачиуну нужна была еда, а собака была лучшей добычей, которая досталась им с тех пор, как они были изгнаны из племени Волков.

На пятый день, вечером, Тэмучжин явился в лагерь. Семья застыла при виде его, и младшие братья с тревогой посмотрели на мать. Она обернулась и увидела сына, который решительно шагал к ней, держа в руках живого козленка. Ее сын казался сильнее, его кожа потемнела от солнца и ветра после пяти дней, проведенных на вершинах холмов под открытым небом. Она не ожидала, что испытает такое облегчение, увидев его живым и здоровым. Но вместе с облегчением в ней поднялась ненависть, которая никуда не ушла. Оэлун не могла простить Тэмучжина.

А он схватил добычу за ухо и бросил к ногам братьев.

– К западу в десятке полетов стрелы два пастуха, – сказал он. – Они одни.

– Они видели тебя? – удивив всех, вдруг спросила Оэлун.

Тэмучжин повернулся к ней, и его твердый взгляд стал неуверенным.

– Нет. Я поймал козленка, когда они отъехали за холм. Может, он потерялся, не знаю. Слишком хороший случай. Я не мог его упустить.

Он переминался с ноги на ногу в ожидании, что еще скажет мать. Он не знал, что будет делать дальше, если она прогонит его снова.

– Они будут искать его и нападут на твой след, – проговорила Оэлун. – Ты приведешь их сюда.

Тэмучжин вздохнул. Сил на споры у него не было. И прежде чем Оэлун успела возразить, он сел, скрестив ноги, на землю у огня и вытащил нож:

– Мы должны есть, если хотим выжить. Если они нас найдут, мы убьем их.

Он увидел, что лицо матери опять стало замкнутым, и ожидал неминуемой бури. В этот день он пробежал расстояние во много полетов стрелы, и все мускулы его исхудавшего тела ныли. Еще ночь в одиночестве он не переживет. Наверное, Оэлун прочла на его лице этот страх.

Хачиун заговорил первым, чтобы нарушить жуткое молчание.

– Один из нас будет стеречь лагерь этой ночью на случай, если они вдруг придут.

Тэмучжин кивнул, не глядя на брата и не сводя глаз с матери.

– Мы нужны друг другу, – произнес он. – Даже если я был не прав, убив брата, это ничего не меняет.

Козленок блеял и пытался вырваться. Оэлун схватила его за шею, и в свете костра Тэмучжин заметил, что она плачет.

– Ну что мне сказать тебе, Тэмучжин? – прошептала она и уткнулась лицом в теплый мех козленка. – Ты сердце мне вырвал, и теперь мне все равно, что будет.

– Тебе не все равно, что будет с остальными. Без тебя мы не сможем пережить зиму. Тогда всем нам наступит конец, – возразил Тэмучжин.

Произнося эти слова, он выпрямился, и его желтые глаза сверкнули в свете пламени.

Оэлун кивнула, играя ушками козленка, и стала напевать про себя песенку своей юности. Она видела, как двое ее младших братьев умерли от чумы. Они почернели и распухли, и племя ее отца бросило их на равнине. Она слышала, как воины кричат от неизлечимых ран, пока жизнь наконец не покидает их. Некоторые даже умоляли о милости, прося прикончить их, и им оказывали эту милость. Она всю жизнь шла со смертью рука об руку и, возможно, сумеет пережить смерть сына, как мать Волков.

Но сможет ли снова полюбить человека, убившего ее первенца, Оэлун не знала. Ей вдруг захотелось обнять сына и прогнать его скорбь. Но вместо этого она взяла нож.

Пока сыновья охотились, Оэлун сделала несколько берестяных туесков и сейчас бросила один Хасару и Хачиуну. Тэмуге взял себе еще один. Когда осталось два туеска, Оэлун повернулась и посмотрела на своего последнего сына.

– Возьми туесок, Тэмучжин, – помедлив, сказала она. – Кровь придаст тебе сил.

Услышав эти слова, он опустил голову и понял, что ему позволили остаться. Трясущимися руками взял туесок и встал рядом с братьями. Оэлун вздохнула, ухватила козленка покрепче и вонзила нож в вену на шее. Кровь хлынула ей на руки, и мальчики столпились вокруг, стараясь не упустить ни капли. Козленок еще вырывался, а они уже наполняли туески и пили кровь, облизывали губы и чувствовали, как она проникает им в самые кости и успокаивает голод.

Когда поток превратился в тонкую струйку, Оэлун взяла обмякшее животное в одну руку и стала терпеливо наполнять свой туесок. Козленок еще трепыхался, но был уже мертв, его глаза стали огромными и темными.

– Завтра я приготовлю мясо, как только буду уверена, что огонь не привлечет пастухов, – сказала Оэлун. – Если они сюда заявятся, позаботьтесь о том, чтобы никто не узнал, что мы здесь. Поняли?

Мальчики облизывали окровавленные губы и сосредоточенно кивали. Оэлун глубоко вздохнула, загоняя скорбь в глубину души, туда, где она до сих пор оплакивала Есугэя и все, что они потеряли. Скорбь надо запереть в душе, там, где она не сможет сокрушить ее, но тоске Оэлун не было конца.

– Они придут нас убить? – тоненьким голоском спросил Тэмуге, тревожно поглядывая на украденного козленка.

Оэлун покачала головой и привлекла малыша к себе, чтобы успокоить его и утешиться самой.

– Мы Волки, малыш. Не так-то легко нас убить.

Произнося эти слова, она не сводила взгляда с Тэмучжина, и он содрогнулся от ее ледяной ярости.

Спрятавшись в прихваченной морозом траве, Тэмучжин с вершины холмов следил за двумя пастухами. Те спали внизу, лежа на спине, завернувшись в стеганые халаты и спрятав руки в рукава. Братья лежали рядом с ним, и холод пробирал их до самых костей. Ночь выдалась тихой. Люди и скот сбились в кучу, пытаясь согреться, и ведать не ведали, что за ними следят голодные глаза. Тэмучжин вглядывался во мрак. Все трое были вооружены ножами и луками, их лица были серьезны. Они смотрели и прикидывали свои возможности. Малейшее движение – козы испугаются и заблеют, пастухи тотчас проснутся.

– Подобраться ближе не получится, – прошептал Хасар.

Тэмучжин нахмурился. От долгого лежания на мерзлой земле у него затекли руки и ноги, но он не обращал на это внимания, а напряженно думал. Пастухи – народ закаленный, такие люди способны выжить самостоятельно. Под рукой у них лежали луки, и они легко могут убить волка, если тот попытается зарезать ягненка. А если жертвами окажутся трое ребятишек? Для пастухов – разницы никакой. Тем более ночью.

Глядя вниз на мирную сцену, Тэмучжин еле слышно вздохнул. Он мог бы согласиться с братьями и забраться подальше на холмы, если бы не тощая стреноженная лошадка поблизости. Она спала стоя, опустив голову почти до земли. Тэмучжину не терпелось заполучить ее и снова, как когда-то, скакать по степи. Тогда он мог бы уезжать на охоту дальше и привозить добычу крупнее. Если это кобыла, то у них будет еще и молоко. Он вспомнил кислый вкус кумыса на языке. У пастухов при себе может оказаться много полезных вещей. Семья Волков не имеет права отпустить их просто так, какой бы ни был риск. Зима все ближе. Он ощущал ее дыхание в воздухе, мороз колол его кожу крохотными иголочками. Без бараньего жира они долго не протянут.

– Собак не видишь? – прошептал Тэмучжин.

Никто ему не ответил. Собаки вполне могли улечься среди коз, подобрать хвосты, стараясь согреться, и заснуть. И заметить их невозможно. Сама мысль, что они могут прыгнуть на него из темноты, пугала Тэмучжина, но выбора не было. Пастухам придется умереть, чтобы его семья выжила. Он глубоко вздохнул и проверил, достаточно ли туга и суха тетива лука.

– У меня самый сильный лук. Я подкрадусь и застрелю первого, кто проснется. Вы подойдете сзади и будете стрелять в собак, если они на меня бросятся. Понятно? – В свете луны он ясно видел тревогу на лицах братьев. – Сначала убить собак, затем того, кто останется в живых, – приказал Тэмучжин, молясь, чтобы мальчики не растерялись там, внизу.

Братья кивнули в ответ. Тэмучжин неслышно встал и пошел к спящим с подветренной стороны, чтобы его запах не всполошил стадо.

Казалось, обитатели маленького лагеря от холода ничего не чувствовали. Тэмучжин подходил все ближе, слыша только свое хриплое дыхание. Наконец он, держа лук наготове, побежал. Тому, кто умеет стрелять на скаку, надеялся он, стрелять на бегу будет несложно.

Примерно в тридцати шагах от него, рядом со спящими мужчинами, что-то шевельнулось. Черная тень поднялась на лапы и завыла. С другой стороны на него бросился еще один пес, рыча и лая. Тэмучжин вскрикнул от страха, отчаянно пытаясь сосредоточить все свое внимание на пастухах.

Мгновенно проснувшись, пастухи вскочили на ноги, когда Тэмучжин выпустил первую стрелу. В кромешной темноте он даже не пытался целиться в горло. Стрела пробила халат пастуха на груди, и тот упал на колени. Тэмучжин услышал, как он зовет на помощь товарища, и увидел, как тот откатился в сторону и поднялся во весь рост уже с натянутым луком. Овцы и козы заблеяли в панике и разбежались в темноте, отсекая Тэмучжина от братьев, кидаясь в разные стороны, словно среди них оказался хищник.

Тэмучжин рванулся вперед, чтобы опередить выстрел пастуха. Вторая стрела была у него за кушаком, и он схватил ее, но не смог вытащить – зацепилась. Пастух натянул тетиву с уверенностью бывалого воина, и на мгновение Тэмучжин решил, что все кончено. Он никак не мог вытащить свою стрелу. А рычание слева заставило его запаниковать. Собака бросилась на него, норовя вцепиться в горло, и он отшатнулся. Пастух выпустил стрелу, и та прожужжала над головой Тэмучжина. Мальчик закричал от боли, когда собачьи зубы сомкнулись на его руке, но псу в шею вонзилась стрела Хасара, и бешеная рычащая тварь разжала челюсти.

Мальчик опустил лук, а пастух уже нацеливал вторую стрелу. Хуже того, второй пастух, шатаясь, поднялся на ноги и тоже взял лук. Тэмучжин решил, что пора спасаться бегством. Он понимал: все должно быть кончено здесь, иначе пастухи пойдут за ними следом и перебьют одного за другим. Тэмучжин высвободил-таки стрелу и дрожащими руками натянул тетиву. Где вторая собака?

Стрела Хачиуна попала пастуху прямо под подбородок. Какое-то мгновение тот еще стоял с луком на изготовку, и Тэмучжин подумал, что перед смертью пастух все же успеет выстрелить. Он слышал о сильных и искусных воинах, которые, уже будучи мертвыми, успевали спрятать в ножны свой меч. Но тут пастух упал.

А тот, которого Тэмучжин ранил, возился со своим луком. Крича от боли, он натянул тетиву. Стрела Тэмучжина разорвала ему грудную мышцу, и он не мог согнуть лук с достаточной силой, чтобы выпустить стрелу.

Сердце Тэмучжина успокоилось. Он понял, что битва выиграна. Хасар и Хачиун подошли к нему, и все трое смотрели, как тетива в очередной раз выскальзывает из пальцев пастуха.

– Где вторая собака? – шепотом спросил Тэмучжин.

Хачиун не мог отвести взгляд от сражающегося с луком пастуха. Тот возносил молитву Отцу-небу перед лицом своих врагов.

– Я ее убил.

– Давай покончим с делом, – сказал Тэмучжин и благодарно похлопал брата по спине.

Пастух увидел, как самый высокий из врагов взял стрелу и натянул тетиву. Тогда он бросил лук, выхватил кинжал и посмотрел на луну и звезды. Голос его затих, когда Тэмучжин выпустил стрелу. Но даже со стрелой, торчащей в горле, мужчина еще постоял, шатаясь, и наконец рухнул наземь.

Братья с опаской двинулись к убитым, напряженно ища малейшие признаки жизни. Они должны были удостовериться, что враги мертвы. Тэмучжин послал Хасара за конем, который умудрился отбежать даже со спутанными ногами – так сильно напугал его запах крови. Тэмучжин повернулся к Хачиуну и, обхватив его за шею, так стремительно привлек к себе, что они стукнулись лбами.

– Теперь мы переживем зиму, – улыбнулся Тэмучжин.

Хачиун заразился от брата радостью, и вместе они испустили боевой клич над пустынной равниной. Может, это было глупо, но они все еще оставались мальчишками, хотя и научились убивать.

Глава 14

Илак сидел и смотрел на огонь, вспоминая о прошлом. Четыре года миновало с тех пор, как они оставили тень Делиун-Болдаха и земли вокруг красной горы. Волки процветали, умножились числом и разбогатели. В племени еще были живы люди, которые ненавидели его за то, что он оставил сыновей Есугэя умирать. Но никаких признаков злой судьбы, которой желали ему враги, не было. В первую же весну после ухода племени родилось куда больше ягнят, чем раньше, и в юртах появилось несколько десятков новорожденных. Ни один не умер при рождении, и те, кто высматривал знаки судьбы, были удовлетворены.

Илак довольно хмыкнул, наслаждаясь вкусом черного арака. Это был уже второй бурдюк. Перед глазами все плыло. Последние годы были хороши, по улусу бегали трое его сыновей, родившихся за это время, учились владеть луком и копьем. Сам Илак прибавил в весе, хотя скорее заматерел, чем разжирел. Зубы и глаза его были по-прежнему хороши. Другие племена боялись даже упоминать его имя. Он понимал, что должен был быть всем доволен.

За эти годы Волки все время двигались дальше на юг. И теперь они расположились в таком месте, где над головами вились тучи мух, а воздух был так влажен, что люди потели весь день, а на коже высыпала сыпь, раскрывались язвы. Илак тосковал по холоду, сухому ветру северных холмов, но как только он с Волками поворачивал на старые тропы, то сразу начинал думать о судьбе семьи Есугэя. В душе он до сих пор жалел, что не отправил тогда воинов завершить дело – не из-за ощущения вины, а потому, что не любил оставлять что-то незаконченным.

Фыркнув, он запрокинул голову и прикончил бурдюк. Ленивым жестом велел подать себе другой, и молодая женщина тотчас поднесла ему еще арака. Илак оценивающим взглядом окинул фигурку, стоявшую перед ним на коленях и со склоненной головой. Одурманенный араком, он никак не мог вспомнить ее имени, но она была стройной и длинноногой, словно вешний жеребенок. Он ощутил, как просыпается в нем желание. Илак за подбородок поднял ее лицо, чтобы она смотрела на него. С нарочитой медлительностью взял ее руку и положил себе на чресла, чтобы почувствовала его влечение к ней. У нее был испуганный вид, но Илак и помыслить не мог, что кто-то посмеет отказать хану. Если женщина угодит ему, он отплатит ее отцу хорошим конем.

– Иди в мою юрту и жди меня, – приказал Илак заплетающимся языком.

Глядя, как она идет, он отметил, что у нее красивые ноги. И собрался было сразу пойти следом за ней. Но желание быстро угасло, и он вернулся и снова уставился на огонь.

Он помнил, как дерзко смотрели на него сыновья Есугэя, когда он бросил их одних на произвол судьбы. Сейчас он сам бы зарубил их. Но четыре года назад, только-только взяв в руки бразды правления, Илак не знал еще, насколько терпимо племя отнесется к его действиям. Уж этому-то Есугэй его научил. Племя готово вытерпеть многое от того, кто его ведет, но всегда есть граница, которую переступать не следует.

Конечно же, этих тощих детей и их мать забрала первая же зима. Странно было возвращаться в края, с которыми связано столько воспоминаний. Сегодняшняя стоянка временная, только чтобы подкормить коней на хорошей траве. Примерно через месяц племя двинется к землям вокруг красной скалы. Илак слыхал, что олхунуты тоже вернулись в те края, поэтому вел Волков с твердым намерением начать войну. Арак горячил его кровь и заставлял желать сражение – или женщину в его юрте.

Радуясь морозному воздуху, Илак глубоко вздохнул. Он тосковал по холодам во влажном тепле юга, когда кожа краснела от укусов странных паразитов, которых приходилось вырезать кончиком ножа. На севере воздух был чище, и кашель в племени слышался реже. Недавно умерли один старик и еще двое детей, их оставили на холмах ястребам, но Волки радовались предстоящему возвращению в родные места.

– Толуй! – позвал Илак, хотя и не знал еще в точности, чего ему хочется.

Он смотрел, как поднимается воин и идет к нему. Илак обвел взглядом могучую фигуру, склонившуюся перед ним, и ощутил то же удовольствие, с которым осматривал умножившиеся стада. Волки хорошо показали себя на прошлом курултае, выиграв две короткие скачки и уступив в длинной лишь на корпус лошади. Его лучники получили награды, а два бойца вышли в последний круг в борьбе. Толуй был пятым и получил звание Сокола, хотя его и победил борец из найманов. В награду Илак взял его в свои ближние воины, и через пару лет, когда Толуй прибавит в силе, он спокойно поставит на его победу. Могучий молодой воин был беззаветно предан хану, и не случайно Илак выбрал того, кого возвысил собственной рукой.

– Ты был совсем мальчишкой, когда мы в последний раз видели север, – сказал Илак. Толуй кивнул, бесстрастно глядя на него темными глазами. – Ты был там, когда мы оставили детей и жену старого хана.

– Я все видел. Им не было среди нас места, – низким уверенным голосом протянул Толуй.

– Именно, – улыбнулся Илак. – В племени Волков для них не было места. И что ж, с тех пор как мы ушли на юг, племя разбогатело. Это может означать одно: Отец-небо благоволит нам!

Так как Толуй не ответил, Илак подождал, чтобы молчание с его стороны показалось воину многозначительным. Какое-то решение зрело в нем. Это, конечно, лишь призраки да старые раны, но ему по-прежнему снилась Оэлун, и он просыпался в холодном поту. Иногда она снилась ему обнаженной, извивающейся под ним, а потом вместо ее прекрасной плоти появлялись кости. Это были просто сны, но земли вокруг холма воскрешали прошлое из пепла.

– Возьми с собой двух воинов, которым доверяешь, – начал Илак.

Толуй подобрался – весь угодливость. Он стоял, нависая над своим ханом.

– Куда ты нас отправляешь? – справился он и замер в ожидании ответа, пока Илак делал очередной глоток арака.

– Вернитесь в старые охотничьи угодья, – наконец ответил тот. – И посмотрите, остался ли кто-нибудь в живых.

– Мне убить их? – спросил Толуй.

В его голосе было только любопытство, ничего больше, и Илак задумчиво погладил свой расплывшийся живот. На бедре висел меч, некогда принадлежавший Есугэю. Было бы справедливо покончить с его родом несколькими хорошими ударами этого самого клинка.

– Если они выжили, то живут подобно зверям. Так что делай с ними, что хочешь. – Илак замолчал, глядя на пламя и вспоминая дерзкие слова Бектера и Тэмучжина. – Если найдешь старших, притащи их ко мне. Я покажу им, какими стали Волки под властью сильного хана, а после этого отдадим их птицам и духам.

Кивнув тяжелой головой, Толуй пробормотал: «Как прикажешь» – и отправился собирать своих товарищей в поездку. Илак, стоя в свете пламени, наблюдал, как тот уходит, твердо и уверенно шагая. Племя уже забыло о сыновьях Есугэя. Иногда ему казалось, что он единственный помнит о них.

Из улуса Толуй выехал в сопровождении Басана и Унэгена. Его спутники прожили почти тридцать зим, но в отличие от него не были прирожденными лидерами. Толуй же наслаждался своей властью и, хотя видел только девятнадцать зим, знал, что спутники опасаются его нрава. Обычно он не сдерживал себя, упиваясь встревоженными взглядами старших. Он заметил, что в холодные месяцы они осторожничают и жалеют себя. Толуй же мог проснуться и тут же броситься в сражение или взяться за работу. Он гордился своей молодостью.

Только Илак никогда не боялся бороться с ним. Когда Толуй вызвал его на борьбу, хан швырнул его оземь так крепко, что сломал Толую два пальца и ребро. Молодой воин испытывал какую-то извращенную гордость оттого, что следовал за единственным человеком, который оказался сильнее его, и среди Волков не было у Илака слуги вернее.

Первые три дня воины ехали молча. Старшие держались от Толуя на расстоянии, зная, как быстро меняется его настроение. Они обшарили местность у красной скалы, отметили, что трава здесь выросла густая и сочная и что она придется по вкусу стадам, которые Илак прикажет гнать перед племенем. Земля была хорошая, и за это время ни одно племя не заявило на нее прав. Только несколько пастухов вдалеке развеивали впечатление, что Волки одни на этих равнинах.

На двенадцатый день они увидели одинокую юрту у реки и галопом устремились к ней. Толуй крикнул «нохой хор», чтобы пастухи придержали собак, спрыгнул на землю, открыл низкую дверку и вошел внутрь. Басан и Унэген переглянулись и последовали за ним, сохраняя на лице бесстрастное выражение. Оба знали друг друга с детства, еще до того, как Есугэй стал вождем Волков. Их бесило, что ими командует надменный молодой Толуй. Однако они согласились ехать, так как это была единственная возможность узнать, что случилось с теми, кого они оставили на произвол судьбы.

Сидя на старой постели, Толуй принял чашу соленого чая с молоком своими огромными ручищами и шумно выхлебал его. Басан и Унэген вошли и поклонились пастуху и его жене, которые смотрели на чужаков с откровенным ужасом.

– Вам нечего бояться, – успокоил их Басан, принимая чай, чем заслужил презрительный взгляд Толуя.

Молодому воину было наплевать на всех, кроме Волков.

– Мы ищем женщину с пятью сыновьями и дочерью, – сказал Толуй.

Голос был слишком громким для маленькой юрты. Жена пастуха подняла испуганный взгляд, и у Унэгена с Басаном сердца заколотились быстрее. Толуй тоже заметил взгляд женщины.

– Ты их знаешь? – подался он вперед.

Пастух отшатнулся, явно перепуганный видом огромного чужого воина.

– Мы слышали о них, но где они – не знаем, – ответил он.

Сидя неподвижно, чуть приоткрыв рот и обнажив белые зубы, Толуй в упор смотрел на пастуха. Находиться в юрте стало опасно, и все это ощутили.

Тут вбежал маленький мальчик и резко остановился, увидев чужаков в доме родителей.

– Я заметил лошадей, – сказал он, глядя на всех большими темными глазами.

Хмыкнув, Толуй поймал мальчика, посадил на колено, перевернул вверх тормашками и стал подбрасывать. Мальчик захихикал, но лицо Толуя оставалось непроницаемым, и пастух с женой оцепенели от ужаса.

– Нам надо их найти, – сообщил Толуй, громким голосом заглушая смех ребенка, которого без видимых усилий держал на вытянутых руках и подбрасывал так, что мальчик становился ему на колено.

– Еще! – выдохнул мальчик.

Женщина поднялась, но муж схватил ее за руку.

– Вы их знаете, – уверенно заявил Толуй. – Скажите, и мы уйдем.

Он снова перевернул их сына вверх тормашками, не обращая внимания на его восторженные вопли. Склонил голову набок в ожидании их ответа.

– Женщина с сыновьями живет в дне езды отсюда, на севере. У них всего две юрты и несколько коней. Они мирный народ, – прошептала женщина.

Толуй кивнул, наслаждаясь властью над этими людьми, пока их сын был в его руках. Напряжение в юрте стало почти невыносимым, но тут он поставил мальчика на землю и подтолкнул его к родителям. Мать обняла сына и закрыла глаза.

– Если вы солгали, я вернусь, – предупредил Толуй.

В его темных глазах читалась явная угроза, а его огромные руки легко могли разорвать ребенка. Пастух упорно отводил взгляд и смотрел в пол до тех пор, пока Толуй и его спутники не покинули юрту.

Воины вышли наружу, и Толуй заметил большую собаку, появившуюся из-за юрты. Пес был слишком стар для охоты и глядел на чужаков белесыми полуслепыми глазами. Толуй осклабился, и пес ответил глухим гортанным рыком. Воин, хмыкнув, уверенно и быстро схватил лук. Басан нахмурился, когда увидел, как Толуй целится в собаку. Стрела вонзилась псу в глотку, и он задергался и будто закашлял. Мужчины ударили коней пятками и ускакали прочь.

Чуть позже они остановились отдохнуть, стали готовить мясо. Толуй находился в добром расположении духа. Вяленая баранина была не очень свежей, сыр чуть подванивал и пощипывал язык.

– И что велел сделать хан, когда мы их найдем? – спросил Басан.

Толуй сердито посмотрел на старшего воина, словно тот своим вопросом нарушил мирный ход его мыслей. Ему нравилось усмирять воинов взглядом, а они шарахались от силача, который одним ударом кулака сбивал коня на колени. Толуй не отвечал, пока Басан не отвел взгляда. Еще одна маленькая битва была выиграна.

– Что захочу, то и сделаю, – заявил Толуй, наслаждаясь победой. – Хотя сам хан приказал приволочь к нему старших. Привяжу их к хвостам коней и заставлю бежать всю дорогу.

– Может, это не те, кого мы ищем, – напомнил молодому воину Унэген. – В конце концов, у этих есть юрты и лошади.

– Посмотрим. В любом случае коней мы угоним, – сказал Толуй, улыбаясь своим мыслям.

Илак и не предполагал, что тут можно чем-нибудь поживиться, но никто не станет оспаривать права Толуя на имущество семьи Есугэя. Их судьба была решена в тот день, когда племя их бросило. На них не распространялся закон гостеприимства. Это были бродяги, у которых нет хана, защищающего их. Толуй рыгнул и засунул руки поглубже в рукава халата, намереваясь заснуть. Хороший выдался день. Вряд ли настоящий мужчина может пожелать большего.

Смахнув с глаз пот, Тэмучжин скрепил последние жерди для небольшого загона для коз и овец, готовых дать приплод. Маленькое стадо увеличивалось, так как ртов в семье было не много. Два года назад братья вместе со странниками отправились продавать шерсть и мясо в обмен на войлок. Они наторговали достаточно, чтобы сделать две маленькие юрты, и от взгляда на них у Тэмучжина всегда становилось легче на душе.

Неподалеку Хасар и Хачиун стреляли по мишеням, сделанным из нескольких слоев войлока, обмотанных тряпками. Тэмучжин выпрямился и потянул затекшие мускулы, опершись на ограду. Он смотрел на братьев, и мысли его вернулись к тем первым месяцам, когда за ними по пятам следовали смерть и зима. Им пришлось туго, но свое обещание мать сдержала. Они выжили. Без Бектера между братьями возникла крепкая дружба, и они каждый день от рассвета до заката трудились вместе. Прошедшие годы закалили их. Все свободное время, если они не занимались стадом и не готовили товар на продажу, братья уделяли оттачиванию боевого мастерства.

Тэмучжин потрогал кинжал на поясе. Время от времени он точил его, чтобы легко резать кожу. В его юрте висел лук, равный тому, что был когда-то у отца, – прекрасное оружие с внутренним изгибом из блестящего рога. Когда Тэмучжин натягивал тетиву, она резала пальцы, словно нож, и ему понадобилось много месяцев, чтобы они загрубели. Этот лук еще ни разу не убивал человека, но Тэмучжин знал, что, если надо будет, он пошлет стрелу точно в цель.

Прохладный ветерок прошел по зеленой равнине, и юноша прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как ветер осушает пот на лице. Тэмучжин услышал, как в своей юрте мать поет песенку для Тэмуге и Тэмулун, и улыбнулся, забыв на время то, как они боролись за свою жизнь. Ему и так нечасто случалось побыть в покое и тишине.

Семья Есугэя вела торговлю с пастухами и отдельными семьями. Они с удивлением обнаружили, что кроме великих племен, пасущих скот, в степях есть и другая жизнь. Кто-то был изгнан из племени за преступление, убийство или прелюбодеяние. Другие родились без защиты хана. Такие люди были весьма осторожны, и Тэмучжин вел с ними дела только для того, чтобы как-то жить. Для рожденного в ханской юрте они по-прежнему были проходимцами без роду без племени, недостойными даже презрения. Тэмучжина не радовало, что и он оказался таким же, как они, и братья разделяли его недовольство. Взрослея, они все чаще думали о том, какой могла сложиться их жизнь. Один-единственный день навеки лишил их будущего. Тэмучжин приходил в отчаяние от мысли, что ему придется до самой старости влачить жалкое существование, довольствуясь горсткой коз и овец. Илак отнял у них все. Не только права, положенные им по рождению, но и целое племя, большую семью, которая защищает своих и делает жизнь сносной. Тэмучжин не мог простить Илаку этих тяжелых лет.

Услышав, как воскликнул от радости Хачиун, Тэмучжин открыл глаза и увидел стрелу в самом сердце мишени. Он выпрямился и пошел к братьям, поглядывая вокруг себя. Он всегда так делал. Мальчики не могли чувствовать себя в безопасности и постоянно жили в страхе, что на горизонте вот-вот появится Илак во главе десятка угрюмых воинов.

Со временем это ожидание притупилось, но не исчезло из их жизни. Тэмучжин понимал, что можно жить и в тени великих племен, не привлекая ничьего внимания. Но в случае набега они могли потерять все. Тогда на них станут охотиться как на диких зверей, а их юрты уничтожат или заберут себе.

– Ты видел, как я выстрелил? – спросил Хачиун.

– Я смотрел в другую сторону, – покачал головой Тэмучжин. – Но лук отличный.

Как и тот, что висел в его юрте, лук младшего брата был с двойным изгибом и сушился больше года, прежде чем к нему приклеили и примотали вываренные пластины бараньего рога. Потом в юртах несколько недель воняло рыбьим клеем, но дерево приобрело твердость железа, и они гордились делом своих рук.

– Стрельни, – предложил Хачиун, протягивая брату лук.

Тэмучжин улыбнулся, отметив про себя, как раздались плечи Хачиуна и как неожиданно он вырос. Сыновья Есугэя все были высокими, но Тэмучжин перерос остальных, в семнадцать лет сравнявшись с отцом.

Он крепко схватил лук, наложил стрелу с костяным наконечником и оттянул тетиву до самого уха, держа ее загрубелыми кончиками пальцев. Выдохнул, выпустил стрелу и увидел, что она вонзилась рядом со стрелой Хачиуна.

– Славный лук, – сказал он, проводя рукой по желтому рогу.

Лицо его было мрачным, и Хачиун первым заметил, что брат чем-то опечален. Он всегда чувствовал мысли Тэмучжина.

– Что с тобой? – спросил Хачиун.

– От старого Хорхуза я слышал, что олхунуты вернулись на север, – ответил Тэмучжин, глядя куда-то за горизонт.

Хачиун кивнул: он понимал охватившее брата беспокойство. Со дня убийства Бектера между ним и Тэмучжином образовалась крепкая связь. Поначалу семья просто пыталась пережить суровую зиму, потом другую, но к третьей у них было уже достаточно войлока, чтобы сделать юрты. За лук и шерсть Тэмучжин выторговал еще одну лошадь в подмогу старой кобыле, которую они увели у пастухов. Весна четвертого года принесла какое-то беспокойство на крыльях ветров, и на Тэмучжине это сказалось сильнее всего. У них было оружие и мясо, и стояли они достаточно близко к лесам, чтобы спрятаться, если на них нападут и у них не будет сил отбиться. Оэлун уже не была такой мрачной, хотя ворошила в памяти прошлое и по-прежнему видела Бектера во сне. Весна пробудила в ее сыновьях мысли о будущем.

В своих мечтах Тэмучжин по-прежнему видел Бортэ, хотя олхунуты давно ушли с равнин. Да и найди он их, они только посмеялись бы над оборванным бродягой. У него не было меча, и не на что было его выменять. Однако мальчики уезжали далеко от их стоянки, беседовали с путниками, слушали новости. Олхунутов видели ранней весной, и с тех пор Тэмучжин лишился покоя.

– Ты собираешься привезти Бортэ сюда? – спросил Хачиун, окидывая взглядом их жилища.

Тэмучжин проследил за его взглядом, и горечь наполнила его душу при виде грубых юрт и блеющих овец. Когда он виделся с Бортэ в последний раз, то пообещал себе, что возьмет ее в жены и что она станет женой хана. Тогда он знал себе цену.

– Может, ее уже отдали другому, – мрачно отозвался Тэмучжин. – Сколько ей стукнет? Восемнадцать? Ее папаша не из тех, кто долго ждет.

– Ее обещали тебе, – фыркнул Хасар. – Если она выйдет за другого, ты сможешь вызвать его на поединок.

Посмотрев на брата, Тэмучжин понял, что младший не видит сути дела. Хасар никогда не сможет править Волками. В нем не было внутреннего пламени Хачиуна, его способности мгновенно схватывать все планы и замыслы. Но Тэмучжин хорошо помнил ту ночь, когда они убили пастухов. Хасар сражался рядом. В нем было кое-что от отца, однако он никогда не улавливал тонкостей, доступных Есугэю. Останься отец в живых, Хасара на следующий год отвезли бы к олхунутам. Его жизнь, как и Тэмучжина, свернула с протоптанного пути из-за предательства Илака.

– Будь у меня новый халат, я бы поехал и посмотрел, что с ней стало, – с неохотой произнес Тэмучжин. – Хотя бы узнал что да как.

– Нам всем нужны женщины, – весело согласился Хасар. – Я уже и сам в нетерпении. Не хочу умереть, не подмяв под себя хоть одну.

– Бедные козы, как же им будет недоставать твоей любви, – ввернул Хачиун.

Хасар хотел дать ему затрещину, но тот увернулся.

– Может, я и сам смогу отвести тебя к олхунутам, – сказал Тэмучжин, окидывая Хасара взглядом с головы до ног. – Разве я теперь не хан в моей семье? Да и парень ты видный.

Так оно и было, хотя Тэмучжин намеревался только подшутить над братом. Хасар вырос гибким и сильным, смуглым и жилистым. Грива нестриженых волос падала ему на плечи. Они больше не заплетали волосы в косицы, а, когда те отрастали, просто отхватывали ножом прядь-другую, чтобы не падали на глаза и не мешали охотиться.

– Овец десять скоро дадут приплод, – бросил Тэмучжин. – Если не позволим ягнятам пасть, то сможем продать пару коз и двух старых баранов. А за это выторгуем новый стеганый халат, а может, и поводья получше. Старый Хорхуз поигрывал такими, когда я с ним разговаривал. Думаю, хотел, чтобы я спросил цену.

Хасар попытался скрыть свою заинтересованность, но между собой им давно уже не надо было притворяться и делать бесстрастное лицо, подобающее воину. Им не надо было сдерживать себя, как учил их когда-то Есугэй, и они потеряли это мастерство. Решения всегда принимал Тэмучжин, и младшие братья давно уже признали за ним право их вести. Душа его радовалась, хотя он был ханом и хозяином всего лишь нескольких неказистых коней да пары юрт.

– Я съезжу к старику и поторгуюсь, – заявил Тэмучжин. – Мы поедем вместе, но я не смогу оставить тебя там, Хасар. Нам так нужны твоя сильная рука и верный лук. Если у них найдется девушка, к которой уже пришла кровь, я поговорю с ними о тебе.

Увидя, как Хасар помрачнел, Хачиун дружески похлопал его по плечу:

– А что мы можем им предложить? Они ведь знают, что у нас ничего нет.

Тэмучжин почувствовал, что его воодушевление угасает, и плюнул.

– Мы можем устроить набег на татар, – неожиданно заявил Хачиун. – Если нападем на их земли, то сможем забрать все, что захотим.

– Чтобы они начали на нас охоту, – отозвался Хасар с раздражением в голосе, не заметив, как вспыхнули глаза Тэмучжина.

– Смерть нашего отца осталась неотомщенной, – произнес тот.

Хачиун мгновенно заразился его настроением и сжал кулаки. А Тэмучжин продолжал:

– Мы достаточно окрепли, чтобы нанести хороший удар, и они даже не успеют разобраться, кто мы. Почему бы и нет? Олхунуты обрадуются, если мы придем со скотом и лошадьми, и никому не будет дела, что на них татарское клеймо. – Старший брат обнял младших за плечи. – Правда, втроем мы сможем взять у них только малую часть долга. Из-за них мы потеряли все.

Хасар и Хачиун почти уже согласились с ним, но Хачиун вдруг насупился:

– Мы не можем оставить нашу мать с младшими без защиты.

– Отвезем ее к старику Хорхузу и его семье, – подумав, предложил Тэмучжин. – У него жена и маленькие сыновья. Там она будет в безопасности. Пообещаю ему пятую часть добычи. Я знаю, что он сделает так, как я попрошу.

Но Хачиун уже не слушал его. Он устремил вдаль встревоженный взгляд, словно на горизонте появилась неведомая опасность. Тэмучжин и сам напрягся, увидев, что привлекло внимание брата.

– Всадники! – крикнул Хачиун матери.

Оэлун вышла из юрты, и сыновья повернулись к ней.

– Сколько? – спросила она, подойдя к ним и вглядываясь в даль, но зрение у нее было не такое острое, как у сыновей.

– Всего лишь трое, – сообщил Хачиун уверенным голосом. – Сматываемся?

– Ты столько лет готовился к этому, Тэмучжин, – тихо сказала Оэлун. – Вот и решай сам.

Тэмучжин чувствовал на себе испытующие взгляды всей семьи, но не отрываясь всматривался в темные точки на горизонте. Его собственные слова, которые он только что произнес, все еще воодушевляли его. Ему хотелось плюнуть на все и бросить вызов чужакам. Семья Есугэя не будет трусливо бегать, тем более что они уже так далеко зашли. Он глубоко вздохнул, приводя мысли в порядок. Эти люди могут быть передовым отрядом гораздо больших сил. А может, эти трое мужчин едут сюда убивать, жечь и насиловать. Тэмучжин стиснул кулаки и принял решение.

– Всем быстро в лес, – с бешенством в голосе рявкнул он. – Берите с собой луки и все, что можете унести. Если они пришли красть, клянусь, мы вспорем им брюхо.

Семья повиновалась мгновенно. Оэлун нырнула в юрту и вышла с Тэмулун на руках, за ней быстро семенил Тэмуге. За последние четыре года щенячий жирок сполз с мальчика, но, убегая в сторону леса, он, как и раньше, испуганно оглядывался, спотыкался и держался поближе к матери.

Вместе с младшими братьями Тэмучжин хватал луки и стрелы. Все трое забрасывали мешки за спину и бежали к деревьям. Они слышали крики всадников, которые успели заметить их, но в лесу семья будет в безопасности. Тэмучжин сглотнул горький комок в горле, ныряя в заросли, и остановился, переводя дух и оглядываясь назад. Кто бы ни были эти люди, он ненавидел их за то, что они заставили его убегать. Он поклялся, что такого больше не будет. Никогда.

Глава 15

Три воина с опаской подъехали к юртам, отметив и дымок, вьющийся над одной из них, и блеянье коз и овец, но во всем остальном утро было угрожающе тихим, и все они ощущали на себе чьи-то невидимые взгляды.

Маленькие юрты и хилый загон для скота были построены у ручья, бегущего у подножия лесистого холма. Толуй видел, что среди деревьев скрылись какие-то люди, а потому постарался спешиться так, чтобы конь прикрывал его от засады или случайного выстрела. Басан и Унэген, как и он сам, носили под халатами кожаные доспехи, хорошо защищавшие грудь даже от прямого попадания.

Держа руки за шеей коня, Толуй знаками отдал приказы. Басан получил задание обыскать юрты, прежде чем они двинутся дальше, чтобы не получить стрелу в спину. Воин кивнул в ответ, повел свою кобылу в тень юрты и, прикрываясь лошадью, нырнул внутрь. Толуй и Унэген ждали, пока он обыщет жилище, но при этом напряженно всматривались в лес. Они видели густые заросли колючих кустов между стволами деревьев, плотно обвитыми вьющимися растениями. Выходило, что им придется пешими преследовать беглецов. Люди, живущие здесь, похоже, давно ожидали набега и хорошо подготовились. До деревьев шагов тридцать надо было пройти по открытой местности, и если сыновья Есугэя ждут их с натянутыми луками, то дело будет тяжелое и кровопролитное.

Обдумывая положение, Толуй нахмурился. Теперь он больше не сомневался, что те убегавшие фигурки были сыновьями Есугэя, которых бросило умирать племя Волков. Отдельные семьи бродяг, подбиравшие на равнинах всякую падаль и отбросы, не подготовились бы к сражению так, как они. Толуй натянул лук, не отрывая взгляда от темного подлеска, в котором можно было бы спрятать целую армию. Он знал, что может вернуться и привести достаточно людей, чтобы загнать их всех, но Илак не видел этих колючих зарослей и, конечно, подумает, что Толуй попросту струхнул. Хан не поверит ему. И Толуй начал готовиться к сражению. Дыхание его, глубокое и медленное, стало частым и коротким, сердцебиение усилилось, тело наполнилось силой. Басан тем временем обследовал вторую юрту и вышел, качая головой.

Толуй сжал руку в кулак, а затем выбросил три пальца. Басан и Унэген кивнули, показывая, что поняли его. Они приготовили луки и стали ждать указаний Толуя. Тот чувствовал свою силу, к тому же на нем были кожаные доспехи. Сразить его сможет только пущенная очень сильной рукой стрела. Он поднял кулак, и все трое рванулись вперед. Выйдя на открытое пространство, они разделились.

Высматривая малейшее движение впереди, Толуй тяжело дышал на бегу. С одной стороны что-то мелькнуло, и он тут же упал и перекатился по земле, как в борьбе, вскочив сразу же, как что-то прожужжало над самым ухом. Басан и Унэген мчались зигзагами, направляясь к зарослям, но опередивший их Толуй уже заметил, что среди деревьев прохода нет. Все просветы, даже самые узкие, были завалены огромными связками колючих ветвей. Наверняка сыновья Есугэя, отступая вглубь леса, закрыли последний проход за собой. Толуй замешкался, сердце его тревожно заколотилось.

И прежде, чем он успел принять решение, ему в грудь вонзилась стрела. Толуй пошатнулся от удара и нестерпимой боли, но постарался не обращать на нее внимания, надеясь, что доспехи не дали стреле проникнуть слишком глубоко. Толуй понял, что у мальчишек хорошие луки.

Три Волка оказались в самом худшем положении, какое только можно было вообразить, – прямо перед колючим заграждением, на виду у врага. Но они были прекрасными лучниками: каждый мог сбить птицу, попав ей в крыло. И в целом все было не так ужасно, как казалось Толую. Чтобы выстрелить, врагу придется хотя бы на мгновение выглянуть, и тогда один из трех воинов с молниеносной быстротой отправит стрелу в ответ, так что пригнуться враг уже не успеет.

Сыновья Есугэя наверняка понимали уязвимость своей тактики, так как за деревьями царила тишина. Птицы разлетелись, испугавшись внезапного вторжения, и единственным звуком, нарушающим безмолвие, было тяжелое дыхание людей, которые боялись за свою жизнь, но старались взять себя в руки.

Медленно отступив, Толуй сделал два шага вправо, а Басан с Унэгеном отошли влево. Все их чувства обострились до предела. Они следили, готовые убивать или быть убитыми. Толуй представил стрелу, которая входит в его тело, но не устрашился этой мысли, а поймал себя на том, что ему нравится чувствовать опасность. Он поднял голову и, повинуясь неожиданному порыву, обратился к незримому врагу.

– Я Толуй из племени Волков! – крикнул он зычным голосом. – Я первый воин Илака, некогда первого воина Есугэя! – Он глубоко вздохнул. – Нет нужды сражаться. Если вы примете нас по всем законам гостеприимства, мы вместе вернемся в юрты и я передам вам послание хана!

Он подождал ответа, хотя и не надеялся, что они так легко дадут себя обдурить. Краем глаза заметил, что Басан пошевелился, чуть изменив положение тела.

– Мы не можем так простоять весь день, – прошептал он, когда их глаза встретились.

– Ты хочешь, чтобы они от нас сбежали? – прошипел в ответ Толуй.

Басан ответил одними губами:

– Мы уверились, что они живы. Мы должны передать эту весть хану. Может, у него будет другой приказ.

Собираясь ответить воину, Толуй повернул голову, и эта оплошность чуть не стоила ему жизни. Он успел лишь заметить, что из кустов поднялся какой-то мальчишка и пустил стрелу. Все вспыхнуло перед глазами Толуя, но он собрался с силами и выстрелил из лука в тот момент, когда стрела вонзилась ему в грудь под горлом. Он упал, понимая, что ему повезло: выстрел сделан второпях. Лежа на земле, он видел, что Унэген стреляет в кусты. Толуй поднялся, зарычал от ярости и боли, налаживая вторую стрелу.

Басан стрелял, направляя лук в сторону движущихся в кустах теней. Ни Басан, ни Толуй не услышали предсмертного крика. Когда Толуй посмотрел влево, то увидел распростертого на земле Унэгена. Стрела насквозь пронзила его горло. Глаза закатились, язык вывалился. Толуй стал ругаться, в бешенстве потрясая луком.

– Ты захотел тяжелой смерти, и ты ее получишь! – орал он.

В какое-то мгновение Толуй подумывал было отступить к лошадям, но гордость и ярость удержали его. Он страстно желал покарать тех, кто осмелился на него напасть. Его халат топорщился стрелами, они мешали двигаться, и он сломал два древка одним движением огромной руки.

– Думаю, одного зацепил, – сказал Басан.

Снова воцарилось молчание в ожидании очередной перестрелки.

– Надо вернуться к лошадям, – предложил Басан. – Обойдем колючки и нападем с открытой стороны.

Толуй был в бешенстве. Наконечники стрел вошли довольно глубоко, и в груди пульсировала боль. Каждое слово он вылаивал как приказ.

– Стой, где стоишь! – рявкнул он, осматривая деревья. – Убивай все, что движется.

Тэмучжин припал к земле за валом из колючих кустов, сделанным много месяцев назад. Это его стрела попала Унэгену в горло, и юноша чувствовал жестокое удовлетворение. Он прекрасно помнил, что именно Унэген отдал меч его отца Илаку. Тэмучжин много раз мечтал о мести. Убить предателя для него было слаще дикого меда.

Братья давно ожидали нападения, однако появление Волков у их жалких юрт все равно оказалось для них потрясением. Тэмучжин подготовил смертельную ловушку для грабителей, которые явно не могли быть такими опасными, как лучшие воины Илака. Грудь Тэмучжина распирало от гордости, когда один из нападающих был убит. Но это чувство смешивалось с благоговейным страхом. Ведь это были воины его отца, самые быстрые и лучшие. Ему казалось, что, убивая их, он совершает грех, даже если это Унэген. Но никакие сомнения и сожаления не помешают Тэмучжину уничтожить и остальных.

Он помнил Толуя мальчишкой с наглым взглядом. Тот был достаточно неглуп и не связывался с сыновьями Есугэя, но при этом считался одним из самых сильных подростков в племени Волков. Едва взглянув на него поверх нацеленной стрелы, Тэмучжин понял, что у Толуя прибавилось и силы, и надменности. Он далеко пошел под властью Илака.

Сквозь завалы колючих кустов Тэмучжин, прищурившись, наблюдал за Басаном и Толуем. У Басана вид был нерадостный, и Тэмучжин вспомнил, что именно этого воина послали к олхунутам, чтобы привезти сына Есугэя домой. Знал ли о том случае Толуй, когда брал его с собой? Вряд ли. С тех пор мир изменился. Тогда Толуй был просто рядовым грязным драчуном, вечным источником неприятностей. Теперь он носил доспехи и халат ближнего воина хана, и Тэмучжину хотелось сбить с него спесь.

Сидя совершенно неподвижно, Тэмучжин размышлял о том, что делать дальше. Очень медленно он повернул голову в ту сторону, где затаился Хачиун, и стал молиться про себя, чтобы тот не шевелился, не привлекал внимания зоркого Басана. Иначе в него тут же полетит стрела. По лбу Тэмучжина тонкими струйками побежал пот.

Но когда он перехватил взгляд младшего брата, то похолодел от ужаса. Хачиун смотрел на него, молча ожидая, когда брат заметит его. Глаза подростка расширились от боли. Тэмучжин опустил взгляд и увидел, что стрела прошила тому бедро. Навсегда запомнит Хачиун холодное утро, когда за ними пришла смерть. С бледным, осунувшимся лицом он смотрел на старшего брата, не смея пошевелиться. Несмотря на его самообладание, оперение сидевшей в теле стрелы чуть подрагивало, и обостренными до головокружения чувствами Тэмучжин услышал слабый шорох листьев. Толуй увидит Хачиуна, подумал он, и добьет брата. Вполне возможно, люди Илака почуют и запах крови, принесенный ветром.

Тэмучжин впился в Хачиуна взглядом. Братья смотрели друг на друга в немом отчаянии. Они не могли уйти. Хасар затаился, его не было видно, но и он был в опасности.

Оторвав взгляд от Хачиуна, Тэмучжин стал медленно поворачивать голову, пока Басан и Толуй снова не оказались в его поле зрения. Они тоже выжидали, хотя Толуй уже явно впал в бешенство. Юноша отметил, что воин сломал стрелы, вонзившиеся ему в грудь, и от души позлорадствовал бы, если бы не ранение Хачиуна.

Противостояние не могло длиться вечно. Если бы Толуй отступил для того, чтобы привести больше людей, то они с Хасаром успели бы увести Хачиуна в безопасное место.

Стиснув зубы, Тэмучжин мучительно принимал решение. Он не надеялся, что Толуй, потеряв Унэгена, подожмет хвост и бросится к коням. Гордыня не позволит. Если он прикажет Басану идти вперед, то им с Хасаром нужно будет рискнуть и сделать еще один выстрел. Но попасть человеку в доспехах в горло почти невозможно, особенно если тот бежит пригнувшись. Придется шевелиться прежде, чем Толуй решит атаковать заросли. Придется выскочить и постараться увести их в сторону. Мальчики перекрыли все выходы в лесу, но оставались места, где одиночка мог бы протиснуться внутрь.

Тэмучжин проклинал свою злую судьбу. С последнего обмена выстрелами прошло всего несколько мгновений, но время словно растянулось, а мысли бешено проносились у него в голове. Юноша знал, что должен предпринять, но боялся этого. Он прикрыл глаза и собрал волю в кулак. Хан принимает тяжелые решения, и Тэмучжин знал, что отец давно бы уже двинулся вперед. Басана и Толуя надо отвлечь, прежде чем они найдут и добьют Хачиуна.

Стараясь держать врагов в поле зрения, Тэмучжин начал отползать. Он видел, что они переговариваются, но слов не слышал. Он прополз десять или двадцать алдов, пока не укрылся за стволом березы, вскочил и выхватил из колчана стрелу. Он не мог видеть врагов, а потому стрелял наугад, по памяти. Он послал мольбу Отцу-небу, чтобы оно даровало воинам несколько мгновений замешательства, натянул лук и выпустил стрелу в том направлении, где стоял Толуй.

Толуй услышал свист стрелы, когда она, вырвавшись словно из ниоткуда, прошла сквозь листья. Его собственная стрела слетела с тетивы прежде, чем вражеская успела процарапать длинную ссадину у него на предплечье. Взвыв от боли и удивления, Толуй заметил мелькающую среди деревьев фигуру. Он немедленно выпустил очередную стрелу, надеясь на везение. Она пропала в густой листве, и Толуй, забыв об осторожности, поддался ярости.

– За ним! – взревел он и махнул Басану, который тут же сорвался с места.

Они добежали до восточного края завала, стараясь не упустить из виду бегущую фигуру и одновременно высматривая проход среди деревьев. Нашли наконец просвет, и Толуй без промедления рванул в лес. Басан остался снаружи проверить, не отвлекают ли их мальчишки, чтобы напасть сзади. Толуй упорно взбирался вверх, и Басан, не желая отстать, бросился за ним. Они поняли, что у юноши есть только лук, и оба ощутили охотничий азарт. Сытые, сильные и уверенные в себе, они продирались сквозь заросли, перепрыгивали через ручейки. Тэмучжин не останавливался и не замедлял ход, хотя и свернул в самые густые заросли.

Толуй начал задыхаться. Басан побагровел от натуги. Но они упорно шли вперед, держа в руках обнаженные мечи.

На Хачиуна упала тень, и он поднял взгляд. Схватился за кинжал, но признал брата и вздохнул с облегчением.

– Тэмучжин выиграл для нас время, – сказал он.

Хасар посмотрел сквозь деревья туда, где выше по склону холма бежал человек. Березы и сосны покрывали холм только до половины, и мальчики понимали, что Тэмучжин вскоре окажется на виду, пока не перевалит через гребень и не нырнет в долину, где снова начинался лес. Они не знали, сможет ли старший брат спастись от преследователей, но сейчас испытывали облегчение при мысли, что воины Илака оставили их.

– Что теперь? – спросил Хасар, обращаясь, скорее, к себе самому.

Невзирая на боль, которая словно вгрызалась ему в ногу, Хачиун попытался сосредоточиться. Волнами накатывала слабость, и он изо всех сил старался не потерять сознание.

– Теперь вытащим стрелу, – шепнул он, скривившись при этой мысли.

Мальчики видели, как это делается, когда мужчины племени возвращались после набега. Рана была чистой, кровотечение уменьшилось до слабой струйки. Хасар сгреб с земли ком листьев, чтобы Хачиун закусил его. Сунул грязный ком брату в рот и схватился за древко стрелы, ловко сломал его, а затем вытащил обломок с острием. У Хачиуна закатились глаза, с губ невольно сорвался тихий стон, и Хасар зажал ему рот, не давая дышать. Быстрыми, точными движениями он отхватил полоску от своего кушака и перевязал ногу.

– Обопрись о мое плечо, – велел Хасар, поднимая Хачиуна на ноги.

Младший брат был в полуобморочном состоянии, но листья выплевывал, и Хасар ждал от него решения, что делать дальше.

– Они вернутся, – сказал Хачиун, приходя в себя. – Приведут остальных. Если мы поторопимся, то успеем взять коней и добраться до второй стоянки.

Хасар помог Хачиуну сесть на коня Толуя и вложил ему в руки повод. Они отправились туда, где вместе с младшими укрылась мать. Тэмучжин предусмотрительно подготовил запасное жилище, и сейчас Хасар мысленно благодарил брата за это. С давних пор воины Илака преследовали их в ночных кошмарах. Угроза нападения заставляла Тэмучжина постоянно думать, как защитить семью. От одной мысли, что надо возвращаться в ту темную лощину в холмах, где они провели свои первые ночи после ухода племени, Хасару становилось тошно. Но Тэмучжин настаивал, чтобы они поставили здесь маленькую юрту, однако они и подумать не могли, что она понадобится так скоро. Они опять будут одни, и охота на них начнется снова.

Пока они ехали, Хасар молился, чтобы Тэмучжину удалось уйти от преследователей. Когда старший брат вернется, он сразу решит, что делать дальше. Мысль, что тот может погибнуть, была так ужасна, что Хасар не смел и думать об этом.

Тэмучжин бежал, пока ноги не стали подкашиваться, а голова кружиться при каждом шаге. Поначалу у него хватало сил бежать, преодолевая все попадавшиеся на пути препятствия, но когда слюна во рту стала тягучей и горькой, а силы иссякли, он мог только идти, спотыкаясь, исхлестанный ветками и исцарапанный шипами.

Хуже всего было перебираться через гребень холма, голый, как речной камень. Толуй и Басан пускали в него стрелы, и Тэмучжин вынужден был передвигаться почти шагом, чтобы как-то заставлять усталое тело уклоняться от стрел. Они почти нагнали его на открытом пространстве, но затем он снова оказался среди старых деревьев. Его шатало, перед глазами все плыло, дыхание обжигало глотку, но он продолжал упорно двигаться вперед.

Лук он потерял, когда тот зацепился за ветку шиповника, да так крепко, что у юноши не хватило сил сдернуть его. Пришлось бросить. Тэмучжин проклинал себя за то, что не снял тетиву или хотя бы не перерезал ее. Теперь он не сможет отбиться, если враги его настигнут. Против Толуя нож не поможет.

Убежать от преследователей ему не удастся. Лучшее, что он может сделать, – найти укрытие. Продираясь сквозь кусты, Тэмучжин высматривал место, где он мог бы спрятаться. Горло сжалось от страха, но прочистить его юноша никак не мог. Оглянувшись, он увидел двоих мужчин, напористо пробиравшихся между деревьями. Они сняли тетиву с луков. Отчаяние охватило Тэмучжина. Он и не думал, что придется бежать так далеко и так долго. И что теперь толку жалеть, что не припас в тайнике по дороге оружия или не устроил волчьей ямы. Его тяжелое дыхание сменилось бормотанием, а потом хрипом, каждая частичка тела молила о передышке. Он не знал, далеко ли забрался. Солнце все еще висело над головой, и он мог только бежать вперед, пока сердце не лопнет или стрела не вонзится в спину.

Дорогу преградил узкий ручеек. Тэмучжин поскользнулся на мокром камне и упал в ледяную воду. Это вывело его из полуобморочного состояния. В мгновение ока он выбрался из ручья и помчался дальше. Сознание прояснилось. На бегу он прислушивался и считал шаги, пока не услышал, как Толуй вбежал в воду. Пятьдесят три шага. Расстояние, которое легко покрыть и загнать его как оленя, если он позволит им сделать один чистый выстрел. Он поднял голову и собрал всю свою волю, чтобы двигаться дальше. Тело готово было сдаться, но Тэмучжин помнил, что Есугэй говорил ему: воля может держать человека на плаву, даже когда слабая плоть сдастся.

Внезапно перед ним открылся распадок, и юноша исчез из поля зрения преследователей, нырнув в заросли у старых берез. Шиповник был здесь в человеческий рост, и Тэмучжин, не задумываясь, врезался в него и стал продираться сквозь колючие кусты, заползая все глубже и глубже под их тенистую защиту. Он впал в отчаяние и был близок к тому, чтобы сдаться, но тут дневной свет потускнел, и Тэмучжин свернулся клубком и затаился.

Легкие требовали воздуха, но Тэмучжин заставил себя не шевелиться. Пот выступил на лбу. Подросток чувствовал, что лицо его горит, а руки дрожат, но он напряг мускулы вокруг рта, чтобы втягивать и выдыхать воздух лишь тонкой струйкой – это все, что он мог себе позволить.

Он слышал, как мимо с шумом протопали, перекликаясь, Толуй и Басан. Они недалеко уйдут и вернутся, как только поймут, что он спрятался. В этом Тэмучжин был уверен. А ему хотелось лишь одного – закрыть глаза и провалиться в темноту, но он использовал драгоценное время, чтобы заползти еще глубже в темные заросли. Шипы раздирали кожу, но он не кричал, а только протискивался все дальше, пока ветки не отпускали его. Эти царапины – ничто по сравнению с угрозой быть схваченным.

Тэмучжин заставил себя прекратить бессмысленное продвижение. Сначала он не мог думать ни о чем, кроме темноты и безопасности, как преследуемое животное. Будучи сыном своего отца, он сознавал, что шорох выдаст его, если он не остановится. Эта часть его «я» наблюдала за ним с холодным презрением и приказывала взять себя в руки. Голос Толуя заставил его замереть, и Тэмучжин закрыл глаза, почувствовав странное облегчение. Он сделал для своего спасения все, что мог.

– Спрятался, – ужасающе близко послышался голос Толуя.

Видимо, воины вернулись по своим следам, как только потеряли его.

Дикая боль в груди пронзила Тэмучжина, и он зажал руками рот, чтобы даже случайный крик не выдал его. Он сосредоточился, представив отца в юрте, снова увидев, как того покидает жизнь.

– Мы знаем, ты слышишь нас, Тэмучжин, – тяжело дыша, крикнул Толуй.

Он пробежал слишком много, но был крепок и здоров и быстро восстанавливал силы.

Тэмучжин лежал, прижавшись щекой к прошлогодним листьям, вдыхая их прелый запах. Он понимал, что в темноте сможет ускользнуть от них, но до заката еще далеко, а как переждать день, он не знал. Тэмучжин ненавидел преследующих его людей, ненавидел так страстно, что, казалось, они вот-вот почувствуют исходящую от него ненависть.

– Где твой братец Бектер? – снова крикнул Толуй. – Нам нужны только вы двое!

Тут Тэмучжин услышал, как совсем другим тоном Толуй прошептал Басану:

– Он залег где-то рядом. Обыщи тут все и кликни меня, когда найдешь.

Этот жесткий голос придал Тэмучжину уверенности, и он взмолился Отцу-небу, чтобы оно поразило этого человека, сожгло его, ударом молнии разорвало на части, как некогда у него на глазах молнией разбило дерево. Отец-небо молчал, а может, вообще ничего не слышал, но мысль о кровавой мести снова распалила в сердце Тэмучжина ярость.

Дыхание юноши выровнялось, но сердце по-прежнему колотилось, и он едва сдерживался, чтобы не шевельнуться или не задышать шумно, полной грудью. Он слышал поблизости шаги, шорох листьев и треск ломающихся кустов. В окружавших его ветвях был просвет, и Тэмучжин уставился на него, глядя на движущиеся тени. К своему ужасу, он увидел в просвете сапог, а затем свет загородило чье-то лицо. Оскалившись, словно дикие псы, Тэмучжин и Басан, казалось, вечность смотрели друг на друга, но затем воин исчез.

– Я не вижу его, – крикнул Басан, уходя прочь.

На глазах Тэмучжина выступили слезы, в ушах стучала кровь. Все раны его изможденного тела, полученные во время мучительной погони, давали о себе знать. Он вспомнил, что Басан был верен Есугэю, и от нахлынувшего облегчения чуть не лишился сознания.

Вдалеке слышался голос Толуя, но Тэмучжин сейчас был наедине с собственным дыханием. Солнце опускалось за далекие, невидимые ему холмы, и над зарослями шиповника сгустилась темнота. Тэмучжин слышал, как перекликаются воины, но голоса раздавались будто бы вдалеке. Наконец усталость одолела его, обрушившись, словно внезапный удар, и он уснул.

Проснулся – и сразу увидел трепет пламени. Сначала Тэмучжин не мог понять, почему лежит, свернувшись, в таком густом шиповнике, что едва может пошевелиться. Страшно было застрять во тьме среди колючек, но он не знал, как выбраться. Был только один выход – ползти назад.

Наблюдая, как чертит огненные полосы факел, он заметил в золотом отблеске света лицо Толуя. Воин все еще искал его, и вид у него был мрачный и усталый. Несомненно, они проголодались так же сильно, как и он сам.

– Шкуру с тебя спущу, если сам не вылезешь! – вдруг заорал Толуй. – Заставишь искать всю ночь – в кровь изобью!

Когда огонь отодвинулся в сторону, Тэмучжин закрыл глаза и попытался расправить руки и ноги. В темноте Толуй не заметит дрожания ветвей. Юноша готовился снова бежать. Распрямил прижатые к груди ноги, чуть не застонав от облегчения. Все закоченело и затекло, и он решил, что боль, а не крики Толуя разбудила его.

Он растер сведенные судорогой ноги. Первый рывок должен быть молниеносным. Нужно только собраться с духом, а уж потом, в такой темноте, они его не найдут. Он знал, что семья перебралась в лощину среди холмов. Если ему удастся выдержать хороший темп, то доберется туда до рассвета. Толуй и Басан никогда не выследят его по сухой траве. Им придется уехать за подмогой. Тэмучжин поклялся, что больше его никогда не поймают. Он увезет семью подальше от Волков Илака, он, его мать и братья начнут новую жизнь в безопасном месте.

Свет факела приблизился к его укрытию, когда он уже готов был подняться. Тэмучжин застыл. Он видел лицо Толуя. Казалось, тот смотрит прямо на него. Юноша не шевельнулся, даже когда воин начал пробираться к нему сквозь шиповник. Свет факела отбрасывал скользящие тени, и сердце Тэмучжина вновь заколотилось от страха. Он не осмеливался повернуть голову и посмотреть на Толуя, хотя пламя трещало уже прямо у его ног. Видимо, воин совал факел в заросли поглубже, чтобы проверить свои подозрения.

Почувствовав руку Толуя у своих щиколоток, Тэмучжин нанес удар ногой, но хватка воина была железной. И пока его выволакивали из кустов наружу, он успел выхватить из-за пояса нож и замахнуться с криком страха и гнева.

Толуй отшвырнул факел, схватил Тэмучжина и занес кулак. Огромная лапища вывернула руку с ножом, и юноша беспомощно задергался. Последнее, что он успел заметить, – опускающийся на него кулак. Потом его поглотила тьма.

Очнувшись, Тэмучжин увидел двух мужчин, гревшихся у костра. Его привязали к молодой березе. Ствол холодил спину. На губах запеклась кровь, и Тэмучжин облизал их, пытаясь разлепить запекшиеся губы. Руки были крепко связаны за спиной, и он даже не стал пробовать, прочны ли узлы. Ни один Волк не оставит свободных концов, до которых можно дотянуться пальцами. Тэмучжин понял, что сбежать не удастся, и мрачно уставился на Толуя, со всей силой своей ненависти желая тому смерти. Если бы хоть один бог услышал его, Толуй сгорел бы на месте.

А что думать про Басана, Тэмучжин не знал. Тот сидел, мрачно глядя на огонь. Еды они с собой не взяли, и ясно было, что они предпочитают провести ночь в лесу, а не тащить его к лошадям в кромешной тьме. В рот потекла кровь, и он закашлялся. Воины тотчас обернулись к нему.

Бычья морда Толуя засияла от удовольствия, когда он понял, что Тэмучжин очнулся. Толуй тут же вскочил. Басан у него за спиной покачал головой и отвел взгляд.

– Я же говорил, что найду тебя, – радостно сказал Толуй.

Тэмучжин посмотрел на молодого воина, которого помнил еще мальчишкой со слишком большими руками и ногами, и сплюнул кровь на землю. Толуй помрачнел и тут же выхватил нож. Тэмучжин заметил, что Басан при виде этого встал.

– Мой хан хочет получить тебя живым, – рявкнул Толуй, – но, может, в отместку за побег вырезать тебе глаз? Что скажешь? Или разрезать язык, как у змеи?

Он сделал движение рукой, словно собираясь схватить Тэмучжина за подбородок, и рассмеялся от удовольствия.

– Даже не верится, что твой отец был ханом, – продолжал Толуй, размахивая ножом перед лицом Тэмучжина. – Я все время наблюдал за тобой и Бектером, чтобы понять, что же в вас есть такого особенного, отчего вы лучше меня? – Он улыбнулся и помотал головой. – Я был слишком мал тогда. Ты не понимаешь, что делает одного человека ханом, а другого – рабом. А оно вот здесь! – стукнул он себя по груди, сверкая глазами.

Тэмучжин поднял брови: его уже утомило это бахвальство. От Толуя сильно несло прогорклым бараньим жиром, и когда Тэмучжин вдохнул этот запах, перед его глазами встало видение: орел, бьющий его крылами по лицу. Он вдруг почувствовал странную отстраненность, и страх ушел.

– Не здесь, Толуй. Не в тебе, – медленно проговорил Тэмучжин, поднимая твердый взгляд на угрожавшего ему огромного воина. – Ты тупой як, пригодный тяжести таскать.

Толуй ударил Тэмучжина по лицу, и голова его мотнулась. Второй удар был еще тяжелее, и на ладони Толуя появилась кровь. Во взгляде врага он видел злобу и жестокое торжество. Неизвестно, прекратил бы Толуй избиение, если бы Басан не подошел сзади и не заговорил, испугав обоих.

– Оставь его, – негромко произнес Басан. – Мало чести в том, чтобы бить связанного.

Толуй фыркнул, дернул плечом.

– Тогда он должен ответить на мой вопрос, – рявкнул он, повернувшись к Басану.

Но тот промолчал, и сердце Тэмучжина упало. Басан больше ничем ему не поможет.

– Где Бектер? – гаркнул Толуй. – Я задолжал ему настоящую выволочку.

При упоминании имени Бектера в глазах Толуя появилось странное выражение, и Тэмучжин задумался: что же связывало этих двоих?

– Бектер мертв, – заявил он. – Мы с Хачиуном убили его.

– Правда? – изумился Басан, на мгновение забыв о Толуе.

Понимая, что между воинами напряженные отношения, Тэмучжин решил сыграть на этом и ответил, обращаясь напрямую к Басану:

– Зима была тяжелой, а он крал еду. Я принял решение, как и подобает хану.

Басан уже хотел было что-то сказать, но тут в разговор вмешался Толуй, опустив громадные ручищи на плечи Тэмучжина:

– А откуда мне знать, что ты не врешь, сопляк? Может, он уже подкрадывается к нам, и что с нами тогда будет?

Убеждать его бесполезно, понял Тэмучжин и приготовился к новым побоям. С бесстрастным выражением лица он только сказал:

– Береги себя, Толуй. Я хочу, чтобы ты был силен и здоров, когда приду за тобой.

Толуй разинул рот, не зная, расхохотаться или ударить беглеца. В конце концов он выбрал последнее, ударил Тэмучжина под дых, а затем начал избивать его, довольно похрюкивая от сознания собственной силы и наслаждаясь тем, что может сделать с человеком.

Глава 16

Толуй избил Тэмучжина снова, когда обнаружил исчезновение лошадей. Молодой воин так бесился и так проклинал сыновей Есугэя, что почти рассмешил Тэмучжина. Один неосторожный взгляд – и Толуй выместил на нем свое бешенство и разочарование. Басан вмешался, но усталость и побои взяли свое, и остаток дня Тэмучжин провалялся без сознания.

День, когда Толуй сжег построенные Тэмучжином и его братьями юрты, был теплым и ласковым. За их спиной в небо поднялись клубы черного дыма, и Тэмучжин один раз обернулся, чтобы запомнить все до последней мелочи и потом отплатить сполна. Он шел спотыкаясь за воинами. Его тянули за руки, связанные веревкой.

Толуй сказал Басану, что коней они заберут у бродяг, на которых наткнулись во время поисков семьи Есугэя. Но когда после трудного дня они достигли того места, где стояли юрты, то увидели только круг почерневшей травы. Тэмучжин скрыл усмешку. Он знал, что старый Хорхуз разнесет весть среди бродячих семей и сам откочует подальше от жестоких воинов. Может, эти семьи и не были племенем, но одиночество и торговля связывали тех, кто был слаб. Весть о возвращении Волков разнесется быстро и далеко. Решение Илака вернуться на земли у красной скалы разойдется как круги по воде. Все племена в пределах ста дней пути узнают об этом и зададутся вопросом: друзья им Волки или враги? Люди вроде старика Хорхуза, прозябающие без защиты могучих родов, будут держаться еще более настороженно, обеспокоенные нарушением привычного порядка. Мелкие собаки всегда разбегаются при приближении волков.

Впервые Тэмучжин смотрел на мир с другой стороны. Ему бы возненавидеть племена за то, как они передвигаются по степям, разгоняя людей, но вместо этого он мечтал, чтобы однажды именно он, Тэмучжин, заставил людей разбегаться. Он был сыном своего отца, и ему трудно было считать себя скитальцем без роду-племени. Где бы ни был Тэмучжин, в нем по праву текла кровь ханов Волков. Отказаться от этого значило бы предать отца и прекратить собственную борьбу за существование. Тэмучжин все время помнил, что однажды станет ханом, и эта мысль помогала ему жить.

Сейчас, когда у него не было ничего, кроме жалкой речушки, чтобы напиться, и никаких надежд на свободу, он чуть не рассмеялся при этой мысли. Сначала надо избежать той участи, что приготовили ему Илак с Толуем. Тэмучжин, привязанный веревкой, спотыкался и бредил на ходу. Он решил рвануться вперед и затянуть петлю на горле Толуя, но могучий воин постоянно следил за ним. И даже если бы подвернулся удобный момент, то вряд ли Тэмучжину хватило бы сил сломать мощную шею воина.

Толуй был необычно молчалив. Разве мог он предположить, что будет возвращаться только с одним сыном хана, причем не со старшим, что у него угонят прекрасных коней и он потеряет Унэгена. Не будь у них пленника, набег можно было бы счесть полным провалом. Толуй внимательно следил за пленником, страшась, что тот каким-то образом улизнет и оставит его ни с чем, кроме позора. Когда наступала ночь, Толуй постоянно вскакивал и проверял веревки. И каждый раз видел, что Тэмучжин не спит и смотрит на него со скрытой насмешкой. Сын Есугэя тоже думал о том, как они придут в племя Волков, и радовался, что его младшие братья лишили Толуя возможности похваляться новым подвигом перед Илаком. Для гордого любимца хана вернуться пешком было страшным унижением, и не будь Тэмучжин так избит и беспомощен, он позлорадствовал бы, глядя на мрачное возвращение Толуя.

Без припасов, оставшихся в седельных тюках, они оголодали. На второй день Басан остался охранять Тэмучжина, а Толуй взял лук и направился к деревьям на вершине холма. Это был как раз тот случай, которого так долго ждал Тэмучжин, и Басан понял все прежде, чем тот успел открыть рот.

– Я не отпущу тебя. Даже не проси, – отрезал он.

Грудь Тэмучжина опала, словно вместе с воздухом из нее вышла надежда.

– Но ты же не сказал ему, где я прятался, – прошептал Тэмучжин.

Басан вспыхнул и отвел взгляд:

– Я сделал то, что должен был сделать. Дал тебе шанс в память о твоем отце, но Толуй все равно нашел тебя. Не будь тогда так темно, он понял бы, что я сделал.

– Только не он. Он дурак, – заявил Тэмучжин.

Басан усмехнулся. Толуй не только возвысился среди Волков, но и прославился дурным нравом. Давно уже никто не осмеливался вслух плохо отзываться о нем, даже если его и не было поблизости. Но сейчас Тэмучжин напомнил Басану, что мир не ограничивается племенем Волков. Когда воин заговорил снова, в его голосе звучала горечь.

– Говорят, Волки сильны. Да, мы сильны такими, как Толуй. Илак набрал себе в ближние воины новых людей, людей без чести. Он заставляет становиться перед ним на колени. Если кто-то из нас рассмешит его, или привезет с охоты оленя, или разорит чужую семью, он швырнет ему бурдюк черного арака, как кость в награду собаке. – Басан с тоскою посмотрел на далекие холмы, вспоминая иные времена. – Твой отец никогда не заставлял нас становиться на колени, – тихо сказал он. – Будь он жив, я не раздумывая отдал бы за него жизнь. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя каким-то… не совсем человеком.

Для молчаливого воина это была долгая речь, и Тэмучжин слушал не перебивая. Он понимал, как важно иметь Басана в союзниках. Больше среди Волков у него никого не было. Он мог бы опять попросить о помощи, но Басан говорил все это не просто так. Его понимание чести означало, что он не сможет отпустить Тэмучжина теперь, когда они его схватили. И Тэмучжин смирился с этим, хотя открытая степь манила его. Хотелось убежать как можно дальше от поганой смерти, которую приготовил ему Илак. Подросток понимал, что второй раз ждать милости бесполезно, особенно когда положение Илака так крепко. Когда Тэмучжин заговорил, он тщательно подбирал слова, чтобы Басан запомнил только их и не вспоминал о его мольбе.

– Мой отец был рожден править, Басан. Он легко шел среди людей, которым доверял. Илак не столь… уверен в себе. Да и не может быть уверен. Я не прощу ему того, что он сделал, но понимаю его и понимаю, почему он окружил себя такими, как Толуй. Их слабость делает их жестокими, и зачастую именно такие люди становятся безжалостными воинами.

Тэмучжин увидел, как от его слов расслабился Басан. Они разговаривали на равных, словно один из них не был пленником другого.

– Может, как раз это Илак и заметил в Толуе, – задумчиво продолжал Тэмучжин. – Я не видел Толуя в набеге, но, может, в деяниях бешеной отваги он лишь топит свой страх.

Тэмучжин не сказал бы этого, если бы верил собственным словам. Толуй, каким он его знал, был хвастуном, который, поранившись, убегал с ревом. Под бесстрастной маской Тэмучжин прятал удовольствие: он увидел, как встревожился Басан, которому после его слов на ум явно пришли какие-то воспоминания.

– Твой отец никогда не приблизил бы его, – покачал головой Басан. – Величайшей честью для меня было быть избранным Есугэем. Это значит больше, чем иметь силу и доспехи, чем нападать на слабые семьи и угонять их стада. Это значило… – Он помотал головой, прогоняя воспоминания.

Тэмучжин хотел, чтобы воин и дальше шел по этой тропе, но не осмеливался на него давить. Долгое время они молчали, затем Басан вздохнул.

– Рядом с твоим отцом я чувствовал гордость, – пробормотал он, обращаясь, скорее, к самому себе. – Мы несли смерть тем, кто нападал на нас, но никогда не мстили одиноким семьям. Никогда не мстили Волкам. Илак сделал так, что теперь мы с важным видом сидим в доспехах по юртам, но не валяем войлока, не объезжаем новых коней. Мы разжирели на подачках и обленились. Молодые не знают иной жизни, но я в юности был поджарым, сильным, уверенным в себе. Помню, как мы с Есугэем совершали набег на татар.

– Значит, ты все же чтишь его память, – шепнул Тэмучжин, тронутый добрыми словами.

Лицо Басана стало бесстрастным, и сын Есугэя понял, что сегодня не услышит больше ни слова.

Толуй вернулся довольный, с двумя сурками на поясе. Они с Басаном испекли их, набив тушки раскаленными камнями. От запаха жареного мяса рот Тэмучжина наполнился слюной. Толуй разрешил Басану бросить Тэмучжину объедки, и тот тщательно обглодал косточки, понимая, что силы еще понадобятся. Толуй забавлялся, дергая веревку каждый раз, когда Тэмучжин подносил пищу ко рту.

Когда они снова пустились в путь, Тэмучжину пришлось бороться с усталостью и болью в натертых веревками запястьях. Он не жаловался, так как знал, что Толуй будет рад увидеть его слабость и что ханский любимчик скорее убьет его, чем даст сбежать, да Тэмучжин и не допускал такой возможности. Мысль о встрече с Илаком терзала страхом его пустое нутро. Наступил вечер. Толуй вдруг остановился, заметив что-то вдалеке. Тэмучжин прищурился, глядя против закатного солнца, и его охватило отчаяние.

Старый Хорхуз не успел далеко откочевать. Тэмучжин узнал его пегого коня и повозку, нагруженную небогатым семейным скарбом. Перед ними семенило маленькое стадо коз и овец. Ветер далеко разносил их блеяние. Наверное, Хорхуз и не понимал, какая опасность ему грозит. Тэмучжин с болью подумал, что старик, судя по всему, остался здесь из-за семьи Есугэя, с которой успел подружиться.

Хорхуз не был глупцом. Он не стал приближаться к пешим воинам, но, когда обернулся, они увидели, как он бледен. Тэмучжин молился, чтобы старик уезжал как можно быстрее и дальше.

Однако ему ничего не оставалось, как томиться в тоскливом ожидании. Толуй бросил Басану веревку, снял с плеча лук и быстрым шагом, стараясь, чтобы Хорхуз не увидел лука, направился к нему и его семье. Этого Тэмучжин не мог вынести. Он рванул веревку так, что Басан крутанулся на месте, вскинул руки и в отчаянии замахал старику, чтобы тот понял – надо бежать отсюда.

Глядя на идущего к нему одинокого человека, Хорхуз в нерешительности повернулся в седле. Он заметил Тэмучжина, но было слишком поздно. Толуй уже успел подойти на расстояние выстрела и натянул лук. И прежде, чем Хорхуз успел крикнуть жене и детям, Толуй выпустил стрелу.

Это был легкий выстрел для человека, привыкшего бить на полном скаку. Хорхуз ударил коня пятками, но усталый конь не мог быстро умчаться. Басан и Тэмучжин следили за полетом стрелы. Толуй выстрелил снова. Стрела словно зависла в темном воздухе, а человеческие фигуры двигались слишком медленно.

Стрела вонзилась в спину Хорхузу, и конь его в ужасе встал на дыбы. Даже с такого расстояния Тэмучжин увидел, как его старый друг дернулся и взмахнул руками. Вторая стрела вонзилась в войлочное седло, когда Хорхуз уже соскользнул наземь и остался лежать на зеленой траве грудой темного тряпья. Тэмучжин зажмурился, услышав, как ударила вторая стрела. Толуй торжествующе взревел и пустился бегом с луком наготове. Он приближался к перепуганной семье, как волк к стаду коз.

Жена Хорхуза перерезала гужи, вырвала стрелу из седла, забросила в седло двоих сынишек. Она, может, и заставила бы животное пуститься в галоп, но Толуй что-то кричал ей и потрясал луком. Боевой дух тотчас покинул ее, и она, будто подкошенная, упала на землю.

Тэмучжин в ужасе смотрел, как Толуй подходит к женщине и беспечно достает новую стрелу.

– Нет! – воскликнул Тэмучжин.

Но Толуй развлекался. Первая стрела вошла женщине в грудь, а затем воин перебил вопящих детишек. Сила выстрела смела их с седла, и они распростерлись на пыльной земле.

– Что они сделали ему, Басан? Скажи – что? – кричал Тэмучжин.

Басан в легком удивлении посмотрел на него. Глаза его были темны и равнодушны.

– Они же не наши. Ты оставил бы их умирать от голода?

Тэмучжин отвел взгляд от Толуя, ногой отбросившего с дороги тело ребенка, мешавшее подойти к коню. Он понимал, что стал свидетелем преступления, но не мог выразить это словами. Между его семьей и Хорхузом не было кровной связи или браков. Они не были Волками.

– Он убивает как трус, – сказал Тэмучжин, тщательно подбирая слова. – А с вооруженными мужчинами он так же радостно бьется?

Басан нахмурился, и Тэмучжин понял, что попал в точку. Семья Хорхуза не пережила бы зиму, это правда. Есугэй, наверное, приказал бы сделать то же самое, но с печалью в душе и понимая, что в суровых краях это почти милосердие. Тэмучжин хмыкнул, когда Толуй подъехал к ним. Жалкий человечишка, несмотря на свое огромное тело и силу. Он убил всю семью, чтобы утолить свое разочарование, и теперь улыбался тем, кто его ждал. Тэмучжин возненавидел его и в душе дал себе клятву поквитаться с ним, но с Басаном больше не разговаривал.

Толуй и Басан ехали по очереди на пегой кобыле, а Тэмучжин спотыкался и падал на бегу, по-прежнему привязанный веревкой позади них. Трупы оставили стервятникам, но Толуй вырвал из них свои стрелы. Повозка заинтересовала его, и он обшарил ее, но там оказалось лишь вяленое мясо и старое тряпье. Бродяги вроде Хорхуза сокровищ не держат. Толуй перерезал глотку козленку и с явным удовольствием напился крови, а после привязал тушку к седлу. Остальных коз погнали впереди. Теперь у них было достаточно мяса, чтобы добраться до юрт Волков.

Проходя мимо, Тэмучжин бросил прощальный взгляд на застывшие бледные лица Хорхуза и его семьи. Они оказывали ему гостеприимство, делились соленым чаем и мясом, когда он был голоден. Тэмучжин отупел и устал от пережитого за день, но, оставляя их, вдруг понял, что эти люди и были его племенем, его семьей. Не по крови, но по дружбе и по более крепким узам, связывающим тех, кто пережил вместе тяжелую пору. И он поклялся отомстить за них.

Оэлун схватила Тэмуге за плечи и встряхнула его. За годы, прожитые без Волков, он вытянулся, как вешняя травинка, и потерял щенячий жирок, но, когда доходило до дела, оказывался слаб. Помогал братьям в работе, но делал только то, что ему было сказано, а чаще всего уходил погулять и поплавать в реке. Или забирался на холм осматривать окрестности. Оэлун справлялась с его ленью, пока у нее был прут, чтобы отхлестать его. Как и прежде, Тэмуге был несчастным маленьким мальчиком, который мечтал вернуться домой, к Волкам и всему, что они потеряли. Ему часто хотелось побыть одному, вне семьи, а если ему этого не позволяли, то злился и ходил мрачным, пока Оэлун, потеряв терпение, не отсылала его, чтобы ветер выдул, словно паутину, дурные мысли из его головы.

Наступил вечер. Тэмуге вдруг разрыдался и, размазывая сопли по лицу, стал бормотать что-то себе под нос. В конце концов Оэлун вышла из себя.

– Куда же мы пойдем? – сквозь слезы спрашивал мальчик.

Подавив раздражение, Оэлун погладила его по голове. Сын был слишком мягкотелым, но Есугэй ведь предупреждал ее. Наверное, она действительно избаловала его.

– С ним все будет в порядке, Тэмуге. Твоего брата поймать нелегко.

Она пыталась говорить спокойно, но сама уже начала думать о будущем без старшего сына. Тэмуге-то мог плакать сколько угодно, но Оэлун нужно было что-нибудь придумать, иначе она потеряет всех детей. Хасар и Хачиун были потрясены сегодняшним нападением. Благодаря Тэмучжину они начали бороться за жизнь и надеяться на будущее. Потеря старшего брата означала возвращение к полнейшему отчаянию первых одиноких дней. Темная лощина давила на них, как тяжкий камень.

Выйдя из юрты, Оэлун услышала, как поблизости тихо заржала лошадь. И мать приняла решение, разрывавшее ей сердце. Пока Тэмуге всхлипывал в углу юрты и глядел в пустоту, она обратилась к детям:

– Если послезавтра на рассвете Тэмучжин не вернется, мы откочевываем.

Все слушали ее, даже маленькая Тэмулун перестала играть раскрашенными костями и уставилась на мать широко открытыми глазенками.

– Выбора у нас нет. Волки вернулись к красной скале. Илак обшарит всю местность и найдет наше убежище. Тогда нам конец.

Первым заговорил Хачиун, тщательно подбирая слова:

– Если мы уйдем, Тэмучжин не сможет нас найти, ты это и сама знаешь. Я могу остаться и подождать, а ты забирай коней. Только скажи, куда вы пойдете, и мы с Тэмучжином отыщем вас, когда он вернется.

– А если не вернется? – спросил Хасар.

Хачиун хмуро посмотрел на него:

– Буду ждать, сколько смогу. Если Волки начнут рыскать по ущелью, спрячусь или уйду следом за вами. Если же мы просто уйдем, то он может погибнуть. Мы больше не найдем друг друга.

Улыбнувшись, Оэлун потрепала Хачиуна по плечу, заставив себя стряхнуть отчаяние. Но в глазах ее светилась тревога.

– Ты хороший брат и прекрасный сын, – сказала она. – Твой отец гордился бы тобой. – Она наклонилась. Напряженность, звеневшая в ее голосе, пугала Хачиуна. – Но не рискуй жизнью, если его схватили. Ты понимаешь меня? Тэмучжин родился со сгустком крови в руке. Возможно, такова его судьба. – Лицо Оэлун вдруг сморщилось. – Я не могу потерять всех моих сыновей одного за другим.

Воспоминание о Бектере заставило ее разразиться внезапным плачем, испугавшим детей. Хачиун обнял мать за плечи, а в углу снова начал всхлипывать Тэмуге.

Глава 17

В юрте, в два раза большей, чем любая другая в улусе, на троне из дерева и гладкой кожи восседал Илак. Есугэй презирал такие знаки власти, но Илаку нравилось возвышаться над своими воинами. Пусть помнят, кто тут хан! Илак слушал треск факелов и отдаленные голоса соплеменников. Он снова здорово выпил, и, когда провел рукой перед глазами, очертания юрты расплылись. Подумал: не приказать ли принести еще арака, чтобы окончательно напиться и уснуть, но продолжал сидеть в мрачном молчании, уставившись в пол. Его стражи хорошо знали, что не стоит отвлекать хана, когда он думает о былых днях.

На деревянном насесте по правую руку от него неподвижно, словно бронзовое изваяние, сидел орел, голова которого была накрыта колпачком. Но вдруг птица дернула головой, как будто что-то увидела сквозь толстый слой кожи. Ее перья сохранили красноватый оттенок и блестели при свете факелов. Илак гордился его размерами и мощью. Как-то орел напал на козленка, убил его одним ударом клюва и поднял обмякшую тушу в небо. За это Илак позволил птице съесть кусок козлиного мяса. Славный был день! Орла, принадлежавшего Есугэю, Илак отдал другой семье, привязав ее к себе благодарностью за ханский дар. Ему очень хотелось показать этих птиц Бектеру и Тэмучжину, и он почти желал, чтобы они выжили, чтобы еще раз насладиться их яростью.

День, когда Есугэй собственной рукой отдал ему красную птицу, Илак помнил хорошо. На глаза против воли накатились слезы, хан выругался и проклял арак за печаль, которую тот пробудил в его сердце. Тогда он был моложе, а молодым все кажется лучше, чище и красивее, в отличие от тех, кто заматерел и напивается каждый вечер. Но Илак все еще был силен и сознавал это. Достаточно силен, чтобы сломить любого, кто посмеет выступить против него.

Пьяным взглядом Илак обвел юрту, высматривая Толуя, забыв на мгновение, что тот еще не вернулся. С тех пор как уехали Толуй, Басан и Унэген, Волки неспешно кочевали дальше на север. Задача узнать, живы ли дети Есугэя или найти их кости, была несложной. Илак вернулся к воспоминаниям о своей первой зиме на месте хана и содрогнулся. Та зима была суровой даже для тех, кто откочевал на юг. Для тех же, кто остался на севере, она была убийственно жестокой и для молодых, и для старых. Оэлун и ее дети, должно быть, недолго мучились. Илак был почти уверен в этом. И все же что-то терзало его. Что могло так задержать Толуя и остальных? Молодого борца всегда полезно иметь под рукой, хан это понимал. В его верности он не сомневался. Илак знал, что многие до сих пор не признают его права вести племя. Глупцы, не желающие принимать новый порядок. Он уж постарался, чтобы за ними присматривали, а когда настанет время, на рассвете в их юрты ворвутся молодцы вроде Толуя. Он, как и подобает хану, собственноручно отсечет строптивым головы. Илак никогда не забывал, что взял племя силой. Значит, силой его и удержит. Семена неверности брошены на жирную почву, и однажды людям достанет мужества бросить вызов хану. Разве не догадался он обо всем давным-давно, еще до убийства Есугэя? В глубине души Илак всегда это знал.

Протрубил рог, и хан вскочил на ноги, схватил меч, прислоненный к трону. Красная птица закричала, но он не слушал ее. Тряхнул головой, разгоняя пьяный туман, и вышел на холодный воздух. Он уже ощущал кипение крови и волнение. Илак надеялся, что разведчики или Толуй вернутся с детьми бывшего хана. Его меч будет напоен кровью, и он наконец познает сон, сладкий и без сновидений, как всегда после убийства врага.

Подвели коня, и Илак осторожно сел в седло, стараясь не шататься. Арак здорово чувствовался, но лишь придавал сил. Хан посмотрел налитыми кровью пьяными глазами на собравшихся воинов, ударил коня пятками и послал его навстречу опасности.

Илак испустил боевой клич, когда воины построились вокруг него в совершенном порядке. Они – Волки, пусть их все боятся! Он никогда не ощущал себя таким живым, как в это мгновение, когда перед лицом врага забываются все раздоры. Вот чего он страстно желал, а не мелочных разборок и усобиц между семьями и родами. Что ему до них? Ханский меч и лук наготове, они защитят его племя. Пусть Волки плодятся и размножаются, как козы в стадах. Чего еще желать, пока воины скачут и он ведет их.

На полном скаку Илак положил меч между ушами коня и крикнул: «Чу!» – чтобы конь еще прибавил скорости. Он ощущал, как выкипает арак. Он хотел встретиться с вражеским войском, хотел битвы, хотел испытать свою отвагу и снова ощутить восторг, пройдя перед лицом смерти. Но вместо этого он увидел две одинокие фигуры на бурых конях, слишком тяжело нагруженных, чтобы угрожать хоть чему-то. Разочарование наполнило рот горечью, но Илак справился с ним и принял холодный вид. Волки заберут у пришельцев все их пожитки, оставив им только жизнь, если только те не решат сражаться. Илак надеялся, что решат. Чужаки подъехали ближе, и воины окружили их.

С пьяной осторожностью Илак спешился и подошел к чужакам. К своему удивлению, он увидел, что оба вооружены, хотя и не настолько глупы, чтобы хвататься за мечи. Редко увидишь длинные мечи в руках бродяг. Искусство ковать металл высоко ценилось среди племен, и доброе оружие было ценной добычей. Но эти двое не казались богачами. Может, когда-то их одежда и была хорошей, но теперь она покрылась грязью и пылью. Несмотря на черный арак, бушующий в крови, Илак заинтересовался чужаками.

Подойдя поближе, он внимательно рассмотрел мужчин, помня науку Есугэя всегда правильно оценивать противников. Один был достаточно стар, чтобы быть отцом второму. Однако он казался могучим, невзирая на седину в намасленной и уложенной вдоль спины косе. Илак уловил щекочущее чувство опасности в его позе, а потому не обратил внимания на младшего, инстинктивно чуя, что присматривать надо за старшим.

И хотя чужаков окружали вооруженные всадники, эти двое не потупили взгляды. Илак нахмурился, удивляясь их сдержанности и уверенности. И прежде, чем он успел заговорить, старший из двоих ахнул, увидев прыгающего волка на доспехах Илака, и что-то негромко сказал своему спутнику. Оба вздохнули с облегчением.

– Мое имя Арслан, – четко произнес старший, – а это мой сын Джелме. Мы дали обещание Волкам и наконец нашли вас. – Илак не ответил, и мужчина обвел взглядом лица воинов. – Где тот, чье имя Есугэй? Я выполнил обещание. Мы нашли Волков.

Илак мрачно смотрел на сидевших в его теплой юрте чужаков. Два воина стояли снаружи у двери, готовые ворваться по первому его зову. Внутри юрты вооруженным был только Илак. Однако в присутствии этих мужчин он постоянно ощущал какую-то неловкость. Возможно, потому, что в обоих не видел и намека на страх. Арслан не выказал ни удивления, ни восхищения огромной юртой Илака. Он отдал свой меч, даже не взглянув на того, кто забрал его. Взгляд Арслана скользнул по оружию на стене. Илак был готов поклясться, что заметил слабую усмешку, которую тот почти тотчас согнал с лица. Только красная птица привлекла внимание гостя, и, к досаде Илака, Арслан испустил гортанный клекот и провел по золотистым перьям на груди орла. Птица не шелохнулась, и в груди хана закипел гнев.

– Татары убили Есугэя почти пять лет назад, – сообщил Илак, когда все уселись и выпили по пиале чая. – Кто ты таков и почему пришел в эти дни?

Младший открыл было рот, но Арслан легонько тронул его за плечо, и тот повиновался.

– Останься вы на севере, я пришел бы раньше. Мы с сыном ехали больше тысячи дней, чтобы найти вас и выполнить клятву, которую я дал твоему отцу.

– Он не был мне отцом, – отрезал Илак. – Я был его первым воином.

Гости обменялись взглядами.

– Значит, слухи, что ты оставил в степи сыновей и жену Есугэя, – не пустые домыслы? – негромко спросил Арслан.

Под его спокойным вопросительным взглядом Илак принялся оправдываться.

– Я хан Волков, – начал он. – Я правил четыре года, и они стали сильнее, чем когда-либо. Если ты дал слово Волкам, то ты дал слово мне.

Он заметил, что Арслан с сыном снова быстро переглянулись, и разозлился.

– Смотри на меня, когда я говорю с тобой, – потребовал Илак.

Арслан послушно перевел взгляд на человека на деревянном троне, но не сказал ни слова.

– Как ты добыл свои мечи? – спросил Илак.

– Я обладаю искусством изготавливать их, господин, – негромко ответил Арслан. – Некогда я был оружейником у найманов.

– И был изгнан? – тотчас отозвался Илак.

Он пожалел, что успел напиться до приезда чужаков. Мысли путались, а он по-прежнему ощущал исходящую от старшего опасность, хотя тот говорил очень спокойно. Арслан не спеша двигался по юрте, что указывало на знакомую Илаку твердость. Может, этот человек и правда кузнец, но он еще и воин. Его сын был гибок, как веревка, но в нем не было того, что делает человека опасным, поэтому Илак выбросил его из своих мыслей.

– Я покинул хана, когда он забрал себе мою жену, – ответил Арслан.

Илак вдруг подобрался, вспомнив историю, которую ему рассказывали много лет назад.

– Я слышал об этом, – начал он. – Так это ты вызвал на поединок хана найманов? Это ты клятвопреступник?

Арслан вздохнул, переживая боль старых воспоминаний.

– Это было давно, и я был моложе. Хан был жестоким человеком, и хотя он принял мой вызов, но сначала зашел в свою юрту. Мы бились, и я сразил его, но когда пришел за женой, она лежала с перерезанным горлом. Это трудная повесть, и я давно не вспоминал об этом.

Глаза Арслана потемнели от горя, но Илак не поверил ему.

– Я слышал об этом даже на юге, где воздух горячий и влажный. Если ты и правда тот человек, тогда ты искусный мечник. Так ли это?

– Сказители всегда преувеличивают, – пожал плечами Арслан. – Может, некогда так и было. Мой сын сейчас меня превосходит. Но при мне мои мехи, и я могу построить кузню. При мне мое мастерство, и я по-прежнему могу делать оружие. Я встретил Есугэя, когда он охотился со своим ястребом. Он решил, что мы можем пригодиться семьям, живущим под его рукой, и предложил нам нарушить обычай и принять нас в племя. – Арслан немного помолчал, вспоминая прошлое. – Когда мы с Есугэем встретились, я был одинок и полон отчаяния. Мою жену забрал другой, и я не хотел жить. Есугэй предложил мне покровительство Волков, если я приведу жену и сына. Думаю, он был великим человеком.

– Я более велик, – ответил Илак, раздраженный тем, что в его собственной юрте кто-то посмел восхвалять Есугэя. – Если ты и правда так искусен, то Волки с честью примут тебя.

Долгое время Арслан не отвечал и не отводил взгляда. Илак ощутил, как в юрте нарастает напряжение, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не схватиться за меч. Он заметил, что красная птица тоже насторожилась.

– Я дал слово Есугэю и его наследникам, – заявил Арслан.

– Разве я здесь не хан? – фыркнул Илак. – Волки мои, а ты предложил себя Волкам. Я принимаю вас обоих, дам юрту, овец, соль и защиту.

Молчание снова затянулось и стало таким неуютным, что Илаку захотелось выругаться. Арслан кивнул и потупил голову.

– Ты оказываешь нам большую честь, – ответил он.

– Тогда дело улажено, – улыбнулся Илак. – Вы пришли как раз в то время, когда мне понадобится доброе оружие. Твой сын станет мне ближним воином, если он так сноровист с мечом, как ты говоришь. Мы поедем на войну с мечами из твоей кузни. Верь мне: настала пора Волкам возвыситься!

В дымном полумраке новой юрты Джелме повернулся к отцу и тихо-тихо спросил:

– Значит, мы остаемся здесь?

Отец покачал головой. Понимая, что их могут подслушивать, он понизил голос до еле слышного шепота.

– Нет. Человек, который зовет себя ханом, – просто брехливый пес, и руки его в крови. Ты можешь себе представить, чтобы я служил человеку, похожему на хана найманов? Есугэй был человеком чести, за которым я бы последовал без сомнений. Он нашел меня, когда я жрал дикий лук и у меня ничего не было, кроме маленького ножа. Он мог забрать все, что было при мне, но не сделал этого.

– Ты убил бы его, если б он посмел, – улыбнулся Джелме во мраке.

Он видел, как сражается его отец, и знал, что он даже голыми руками одолеет многих воинов с мечами.

– Я мог напасть врасплох, – без всякой гордости ответил Арслан, – но он-то этого не знал. Он охотился один, я понимал, что ему не нужны собеседники, но он обошелся со мной почтительно, разделил мясо и соль. – Арслан вздохнул. – Он мне нравился. Печально слышать, что он покинул степи. Этот Илак слаб в том, в чем Есугэй был силен. Я не дам Илаку в руки моих прекрасных мечей.

– Это я понял, – отозвался Джелме. – Ты не дал клятвы, и я догадался. Он даже не слышал, что именно ты говорил. Этот человек глуп, но ты же знаешь, что просто так он нас не отпустит.

– Не отпустит, – кивнул Арслан. – Надо было слушать, что говорят о новом хане. Не надо было привозить тебя сюда, где так опасно.

– А куда мне еще идти, отец? – хмыкнул Джелме. – Мое место рядом с тобой. – Он на мгновение задумался. – Мне вызвать его на бой, отец?

– Нет! – гортанным шепотом ответил Арслан. – Человека, способного бросить детей вместе с их матерью замерзать в степи? Да он может лишить тебя головы, не обнажая меча. Мы ошиблись, придя к Волкам, но теперь остается только поджидать удобного момента для побега. Я буду строить горн из глиняных кирпичей, а это займет время. Буду посылать тебя за дровами и травами – за всем, для чего потребуется покидать улус. Узнай имена стражей, пусть привыкнут, что ты уходишь добывать нужные материалы для кузницы. Найди место, где мы сможем припрятать все необходимое, и, когда настанет час, я приведу коней.

– Он будет посылать с нами стражу, – заметил Джелме.

– Пускай, – захихикал Арслан. – Я еще не встречал человека, которого не мог бы убить. Мы уедем отсюда еще до конца лета, и кузня, которую им оставлю, будет годиться только для переплавки железного лома.

Джелме вздохнул. Он давно уже не жил в юрте, и часть его души не радовалась тому, что придется возвращаться в холодные ночи и суровую зиму.

– Здесь хорошенькие женщины, – произнес он.

Отец выпрямился, услышав в голосе сына желание, но ответил не сразу:

– Я не подумал об этом. Возможно, я сделал глупость, но я не собираюсь снова жениться. Однако если ты желаешь остаться здесь и найти себе место среди Волков, то я останусь с тобой. Не станешь же ты таскаться за мной всю жизнь.

В темноте Джелме коснулся руки отца:

– Я пойду туда, куда пойдешь ты, и тебе это известно. Твое слово связывает меня, как тебя самого.

– Клятва мертвецу никого не связывает, – возразил Арслан. – Если бы Есугэй или его дети остались в живых, я бы пошел за ними с легким сердцем. А сейчас для нас нет иной жизни, кроме как в степи, среди настоящих волков. Не отвечай мне. Ложись спать, утром поговорим.

Илак проснулся на рассвете, чувствуя себя совсем разбитым. Голова его гудела, он весь покрылся потом. Он приказал принести еще арака, после того как Арслан и Джелме отправились в свою юрту. Пока он спал, звезды сдвинулись всего на ладонь. Илак вышел из юрты, прогулялся по улусу и с изумлением увидел, что Арслан с сыном уже на ногах. Они упражнялись на мечах, двигаясь в неком подобии танца, – или так Илаку показалось спросонья.

Вокруг них уже собирались воины, некоторые смеялись и отпускали грубые шуточки. Но эти двое не обращали на них внимания, словно никого, кроме них, не существовало. Для тех, кто умел смотреть, их умение держать равновесие и ловкость выдавали высокое мастерство. Арслан был обнажен до пояса, и была видна его грудь, покрытая шрамами. Даже Илака поразили эти отметины: белая решетка шрамов на руках, бугры от ожогов, рубцы, оставленные стрелами на плечах и груди. Этот человек умел сражаться. Когда он резко повернулся, Илак увидел несколько шрамов на бледной спине. Хан неохотно признался себе, что эта пара производит впечатление. Арслан весь блестел от пота, но дышал по-прежнему легко. Илак зло посмотрел на них, вспоминая вчерашний разговор. Заметил, что воины замолкли, и хмыкнул себе под нос, когда отец с сыном закончили разминку. Он не верил чужакам. Стоя и почесываясь, он наблюдал, как двое его воинов подошли и заговорили с Арсланом, явно любопытствуя по поводу того, что сейчас видели. Илак подумал, не соглядатаи ли эти двое, а то еще и наемные убийцы. Старший был особенно похож на убийцу, и Илак понимал, что придется заставить Арслана повиноваться, иначе его власть в собственном улусе пошатнется.

Несмотря на дурные предчувствия, появление кузнецов для Илака было благословением Отца-неба, так как хан задумал набег на олхунутов. Волки умножились числом, а у него весна и кровь бурлили в груди, призывая к войне. Ему понадобятся мечи, чтобы вооружить молодых воинов. Возможно, Арслан их и выкует. Кузнец Волков был старым пьянчугой, и только за мастерство его до сих пор не бросили зимой замерзать в снегу. Илак усмехнулся при мысли, что Арслан сделает ему кольчугу и клинок. И Волки станут еще сильнее.

Когда Илак предавался мечтам, то в них всегда присутствовала смерть. Самая старая женщина, бросив кости в его юрте, предрекла великое кровопролитие под его властью. А вдруг Арслан послан духами, как говорится в легендах. Илак потянулся, чувствуя, как сильно его тело. Кости захрустели, мышцы сладко заныли. После смерти Есугэя он дал волю своим честолюбивым устремлениям. Кто скажет, к чему это его приведет?

Спустя четыре дня после приезда Арслана с сыном вернулись Толуй и Басан, волоча за собой избитого человека. Илак вместе с воинами выехал им навстречу. Он воскликнул хриплым от волнения голосом, когда увидел, что его люди вернулись с живым пленником. Ему хотелось, чтобы это был Бектер, но почему-то приятнее оказалось увидеть Тэмучжина, который смотрел на него распухшими глазами.

Дорога далась пленнику тяжело, но он стоял выпрямившись, насколько мог, когда Илак спешился и подошел к нему. Тэмучжин боялся этой встречи с той самой минуты, как его схватили, но теперь от усталости и боли ничего не почувствовал.

– Гость ли я в твоем улусе? – спросил он.

Илак хрюкнул и ударил его по лицу так, что тот рухнул на землю.

– Добро пожаловать домой, Тэмучжин, – произнес Илак, обнажая крепкие белые зубы. – Долго же я ждал того дня, когда увижу тебя на брюхе.

С этими словами он поставил ногу Тэмучжину на голову, вдавил лицо его в пыль. И надавливал все сильнее, а в глазах появился блеск, который заставлял его воинов молчать.

Но Басан нарушил молчание:

– Господин, Унэген мертв. Остальные сбежали.

Илак постепенно пришел в себя и убрал ногу.

– Они все живы? – с изумлением спросил он.

Басан покачал головой:

– Бектер мертв. Как я понял, остальные живы. Мы нашли их стоянку и сожгли ее.

Илаку не было дела до смерти Унэгена. Тот был еще воином Есугэя, одним из тех, что до сих пор не считают Илака ханом. Глава племени потихоньку разбавлял таких молодежью, жадной до крови и завоеваний.

– Ты хорошо потрудился, – сказал Илак, обращаясь к Толую, и тот выпятил грудь от гордости. – Выберешь себе коня из моих собственных и получишь дюжину бурдюков арака. Выпей вволю. Ты заслужил благодарность хана.

– Ты оказываешь мне честь, господин, – откликнулся Толуй, искоса глянув на Тэмучжина. – С радостью посмотрю на унижение этого мальчишки.

– Хорошо, Толуй. Оставайся здесь. Духам нужна кровь, чтобы утолить голод. Он останется лишь пятном на дороге, которая поведет нас к победе и величию. К нам пришел кузнец. Кровь ханского сына будет нашей жертвой богам. Отец-небо даст нам красивых женщин и бросит нам под копыта тысячи племен. Так говорит моя кровь.

Тэмучжин с трудом поднялся на колени. Тело его ныло после тяжелого пути, а запястья горели как в огне. Он плюнул на землю и, оглядевшись по сторонам, подумал об отце.

– Я всегда знал, что у дерьма больше чести, чем у тебя, – медленно произнес он, обращаясь к Илаку.

А когда один из воинов бросился к нему и ударил его рукоятью меча, постарался не зажмуриться. Его ударили трижды, прежде чем он потерял сознание и упал на пыльную землю, но он так и не закрыл глаза.

Тэмучжин пришел в себя, когда на лицо и одежду хлынула какая-то теплая жидкость. Он задохнулся, с трудом поднялся на ноги, вскрикнув от боли, когда обнаружил, что один его палец сломан, а правый глаз так затек спекшейся кровью, что не открывается. Он надеялся, что его не ослепили, но все это уже не имело значения. Было так темно, что он не понимал, где находится. Над головой он разглядел решетку, через которую светили звезды, и вздрогнул. Его бросили в холодную яму. Решетка слишком высоко – до нее не допрыгнуть. Он прижал здоровую руку к стене – та была мокрой от влаги. Ноги находились по щиколотку в воде. Над головой слышалось тихое хихиканье.

К его ужасу, после еле сдерживаемого хрюканья ему на голову снова полилась вонючая жидкость. Воины Илака мочились в яму и хохотали.

Тэмучжин закрыл голову руками, стараясь не поддаваться черному отчаянию. Он знал, что может окончить жизнь в этой вонючей яме, придавленный камнями, которых набросают сюда, чтобы переломать ему руки и ноги. В мире нет справедливости, но это он знал еще со дня смерти отца. Духи не принимают участия в жизни людей с самого их рождения. Человек либо выносит все испытания, которые посылает ему на пути этот мир, либо ломается.

Люди с натугой положили тяжелый камень на решетку. Когда они ушли, Тэмучжин попытался молиться. К его изумлению, молитва придала ему сил, и до рассвета он просидел, прижавшись к холодной склизкой стене. Временами он погружался в чуткий сон. Его желудок был пуст, и опорожняться было нечем, но это не послужило ему утешением. Ощущение было таким, словно он всегда был голодным и избитым. Где-то там осталась жизнь, в которой он был счастлив и ездил с братьями к красной скале. Он цеплялся за эту мысль, словно за свет во тьме, но и она покинула его.

Перед рассветом Тэмучжин услышал шаги и увидел темную фигуру, склонившуюся к решетке и закрывшую звезды. Тэмучжин скривился в ожидании потока мочи, но вместо этого незнакомец заговорил.

– Кто ты? – послышался шепот.

Тэмучжин не поднимал головы, но гордость снова вспыхнула в нем, и он ответил:

– Я старший из оставшихся в живых сыновей Есугэя, хана Волков.

Перед глазами начали мелькать вспышки, и Тэмучжин подумал, что теряет сознание. Он вспомнил слова, что некогда говорил отец, и дерзко произнес:

– Я земля, я кости холмов. Я зима. Когда я умру, я приду к тебе в самую холодную ночь.

Он гордо поднял голову, решив не показывать своего унижения. Тень не шевелилась, но через некоторое время прошептала несколько слов и исчезла. Звезды опять заглянули в яму.

– Кто ты таков, чтобы советовать мне не отчаиваться? – спросил Тэмучжин.

Глава 18

Солнце проходило по небу прямо над головой Тэмучжина. Его сияние было приглушено густым облаком, и пленник мог, не жмурясь, смотреть на оранжевый диск. После холодной ночи тепло, хоть и слабое, всегда радостно. Утром, когда Тэмучжин пришел в себя, первым делом он вытащил ноги из замерзшей грязи, затем стал топать ногами и колотить рукой об руку до тех пор, пока кровь не побежала по жилам. Один уголок ямы он отвел под отхожее место, но нечистоты все равно были прямо под ногами, и к третьему дню вонь в яме стояла невыносимая. Через решетку залетали рои мух, и он убивал время, ловя их ради забавы живьем.

Пленнику кидали хлеб и баранину, хохоча над его усилиями поймать их прежде, чем они упадут в нечистоты. Когда ему в первый раз пришлось есть поднятое с земли, желудок болезненно свело, но выхода не было – иначе он бы умер от голода. Тэмучжин проглотил кусок, лишь пожав плечами. Каждый день он отмечал камешками время по перемещению тени, чтобы хоть так скрасить тупое времяпрепровождение и забыть об унижении.

Он не понимал, зачем Илак бросил его в эту яму, а не убил тотчас. Наедине с собой Тэмучжин воображал, что Илака заела совесть, что он не в силах убить сына Есугэя. Может, его поразила какая-то мерзкая болезнь в знак проклятия. Тэмучжин утешал себя такими картинами, а потом думал, что на самом деле Илак, наверное, уехал на охоту. Или придумывает для него ужасную смерть. Тэмучжин давно понял, что окружающий мир гораздо менее приятен, чем его собственный вымышленный мир.

Когда сняли камень и отбросили решетку в сторону, Тэмучжин почти с облегчением осознал, что смерть наконец пришла. Он протянул руки и позволил вытащить себя наружу. Услышал вокруг себя голоса собравшихся соплеменников и понял, что ожидается нечто из ряда вон выходящее. Тэмучжин даже не обратил внимания, когда вытаскивающий его человек схватился за сломанный палец и тот хрустнул.

Когда его поставили на землю, Тэмучжин рухнул на колени. Он видел вокруг лица более чем сотни людей и даже узнал некоторых. Кое-кто насмехался над ним, малышня бросала в него камни. Но у большинства в глазах стояла тревога, скрытая за маской равнодушия.

Тэмучжин приготовился к смерти, к концу. Годы, прожитые без племени, были подарком судьбы, какими бы трудными они ни были. Он видел и радости, и печали. И сейчас поклялся себе расстаться с жизнью достойно. Этого требовали его кровь и отец.

Илак сидел на троне, который вынесли на солнечный свет. Тэмучжин бросил на него взгляд и отвел глаза, предпочитая смотреть на соплеменников. Несмотря на то что ему многое пришлось из-за них пережить, душа успокаивалась при взгляде на эти лица. Не обращая внимания на Илака, Тэмучжин улыбался и кивал тем, кого хорошо знал. Они не осмеливались отвечать ему, но он видел, как выражение их глаз чуть смягчалось.

– Я бы привел его сюда с честью, – внезапно взревел Илак, обращаясь к толпе. Он опустил свою огромную голову и покачал ею с серьезным видом. – Но увидел, что он живет как зверь, лишенный людских добродетелей. Даже крыса может укусить. Но когда он убил моего воина, я приказал притащить сюда этого бродягу без роду-племени. Ради свершения правосудия. Должны ли мы его судить? Должны ли мы показать, что Волки не размякли?

Тэмучжин видел, что семьи ближних воинов Илака бездумно радуются. Некоторые даже выкрикивали что-то одобрительное. Но большинство стояли в молчании и глядели на грязного молодого человека, желтые глаза которого в упор смотрели на них. Тэмучжин медленно поднялся на ноги. Он провонял собственным дерьмом, весь был искусан мухами и покрыт ссадинами, но стоял выпрямившись и ждал удара меча.

Илак обнажил меч с волчьей головой, вырезанной на костяной рукояти.

– Духи оставили эту семью, Волки мои! Посмотрите же на его ничтожество, посмотрите сами. Где же удача Есугэя?

Ему не следовало упоминать имя прежнего хана. Он сделал ошибку. Многие потупили головы при этом имени, и Илак побагровел от злости. Ему вдруг показалось недостаточным просто снести Тэмучжину голову, и он убрал меч в ножны.

– Привяжите его к лошади, – буркнул он. – Проволоките, пока с него шкура не слезет, а после швырните в яму. Может, я убью его завтра.

И стал наблюдать за тем, как Толуй подводит карего жеребца и привязывает к седлу длинную веревку. Толпа расступилась и загалдела в возбуждении, предвкушая необычную забаву. Когда связанные руки захлестнули веревкой, Тэмучжин обратил на миг взгляд светло-желтых глаз в сторону Илака и плюнул. Тот расплылся в ухмылке.

Толуй обернулся, сидя в седле. На его лице смешались злоба и самодовольство.

– Ты быстро бегаешь? – спросил он.

– Посмотрим, – отозвался Тэмучжин, облизывая потрескавшиеся губы.

Подмышки взмокли от пота. Ему хватило мужества стоя ждать удара меча. Но мысль, что его разорвут в клочья, волоча за лошадью, была невыносима.

Тэмучжин попытался было собраться с духом, но Толуй уже ударил коня пятками и испустил дикий вопль. Веревка резко натянулась, и Тэмучжина рвануло вперед. Он был вынужден бежать, спотыкаясь на ослабевших ногах. Толуй же мчался, наслаждаясь властью. И вскоре сын Есугэя рухнул на землю.

Когда Толуй вернулся в улус, Тэмучжин бессильно волочился за конем. На нем живого места не было. Одежда превратилась в жалкие лохмотья, трепетавшие на ветру. Толуй обрезал веревку, и Тэмучжин без чувств повалился на землю. Руки его почернели, рот раскрылся, с губ сползала кровавая слюна – он прокусил язык. Тэмучжин увидел бледное окаменевшее лицо Басана, стоявшего на пороге юрты.

Илак вышел приветствовать Толуя, бросив довольный взгляд на жалкое подобие человека, которого когда-то считал значительным. Он был рад, что все не закончилось слишком быстро. От принятого решения даже шаг его стал легче, словно с плеч упала тяжесть. Он и правда был в лучшем расположении духа, даже сдавил Толуя в подобии борцовской хватки прежде, чем тот швырнул Тэмучжина в яму и опустил решетку.

Едва осознавая, где он и почему здесь, Тэмучжин сидел в ледяной грязи. Он нашел в нечистотах зуб, похожий на человеческий, взял его и стал рассматривать. Он не знал, сколько просидел, глядя на него. Может, он уснул, но не был в этом уверен. Боль и отчаяние иссушили его до той степени, когда человек уже не может понять, спит он или бодрствует. Ныли кости, лицо так распухло, что он с трудом мог приоткрыть один глаз. Второй был закрыт спекшейся кровью, и Тэмучжин боялся прикоснуться к нему. Он вообще не хотел шевелиться, чтобы снова не почувствовать боль от бесчисленных порезов и ушибов. Никогда в жизни он не ощущал себя таким разбитым, и единственное, на что его хватало, – не расплакаться и не завыть. Тэмучжин молчал, обнаружив в себе такую силу воли, о которой прежде и не подозревал. Она закалилась в горниле ненависти, и он был рад, что его внутренний стержень не согнулся. Он укреплял его, поняв, что только так может остаться в живых.

– Где отец мой? Где племя мое? – шептал Тэмучжин с искаженным от горя лицом.

Он жаждал вернуться к Волкам, но им нет до него дела. Трудно отбросить последние лохмотья детства, трудно отказаться от общей, связующей их истории. Он вспомнил простую доброту Хорхуза и его семьи, когда сыновья Есугэя были так одиноки. Бесконечно долго просидел Тэмучжин, привалившись к земляной стене, и мысли его ползли медленно, как плывущий по реке лед.

Что-то заскрежетало у него над головой, и он в страхе поднял голову, очнувшись, словно ото сна. Недремлющая часть его сознания уловила тень на дне ямы. Тэмучжин поднял затуманенный взгляд и с тупым изумлением увидел, что решетки нет. Звезды свободно светили ему, а он мог только смотреть на них, не в силах понять, что происходит. Не будь он так изранен, то попытался бы выбраться наружу, но едва мог шевелиться. Мучительно было видеть путь к спасению и не иметь надежды им воспользоваться. Тэмучжин постарался, чтобы тело пострадало как можно меньше, но правую ногу словно в клочья порвали. Она до сих пор кровоточила, и он не мог прыгать точно так же, как и летать, словно птица.

Тэмучжин поймал себя на том, что хихикает как безумец от мысли, что неведомый избавитель ушел, предоставив ему выбираться самому. Утром этот глупец найдет его в этой же самой яме, и больше Илак не оставит его без охраны.

По стене что-то поползло, и Тэмучжин отпрянул в страхе, думая, что это змея. Разум отказывался верить ощущениям. Когда он почувствовал грубую плетеную веревку, в нем затеплилась надежда. Какая-то тень заслонила звезды над головой. Тэмучжин постарался говорить как можно тише.

– Мне не выбраться, – прошептал он.

– Обвяжись, – послышался голос, памятный по прошлой ночи, – и помогай мне, когда я буду тянуть.

Тэмучжин обмотал веревку вокруг пояса и завязал ее непослушными пальцами, гадая, кто же осмелился рискнуть навлечь на себя гнев Илака. Он не сомневался, что если их застанут здесь, то его спаситель попадет в ту же яму и его будет ждать та же судьба.

Веревка врезалась в спину, Тэмучжин заскреб ногами по стенам ямы, но безуспешно. Однако он понял, что может упираться руками, хоть от этого его кожа горела, словно огнем. В горле заклокотало, из глаз против воли брызнули слезы. Но он не издал ни звука, пока наконец не оказался на земле посреди притихшего улуса.

– Уходи как можно дальше, – прошептал спаситель. – Вымажись в речном иле, чтобы отбить запах. Если останешься в живых, я приду к тебе и уведу еще дальше.

В звездном свете Тэмучжин разглядел волосы с проседью и широкие плечи, но, к своему удивлению, не узнал этого человека. Не успел Тэмучжин ответить, как незнакомец сунул ему в руки мешок, и от запаха лука и баранины рот Тэмучжина наполнился слюной. Мешок был теплый, и он вцепился в него, как в последнюю свою надежду.

– Кто ты такой и почему спасаешь меня?

Какая-то часть его сознания вопила, что это не имеет значения, что надо бежать, но он не мог уйти, не узнав имени этого человека.

– Когда-то я дал слово твоему отцу, Есугэю, – ответил Арслан. – А теперь ступай. Когда тебя станут искать и начнется неразбериха, я в суматохе последую за тобой.

Тэмучжин медлил в нерешительности. А вдруг Илак все это подстроил, чтобы найти его братьев? Он не мог рисковать, рассказав чужаку о лощине в холмах.

– Когда уйдешь, – начал Тэмучжин, – езжай пять дней на север, от заката до заката. Найди высокий холм и жди меня. Если смогу, приду и отведу тебя к моей семье. Я вечный твой должник, человек без имени.

Арслан улыбнулся отваге сына Есугэя. Он во многом напоминал кузнецу Джелме, хотя в этом юноше горел огонь, который не так-то просто потушить. Он не хотел называть своего имени на случай, если вдруг Тэмучжина схватят и заставят говорить. Но под его взглядом он кивнул, приняв решение.

– Мое имя Арслан. Странствую вдвоем с сыном Джелме. Если останешься в живых, мы еще встретимся, – сказал он, слегка сжав руку Тэмучжина, и тот чуть не вскрикнул от боли.

Арслан положил на место решетку и камень и ушел прочь, передвигаясь в ледяном свете звезд, словно кот. А Тэмучжин еле-еле волочил ноги. Он направился в другую сторону, сосредоточившись на желании выжить и уйти как можно дальше до того, как начнется охота.

В серо-голубых предрассветных сумерках двое мальчишек осмелились подкрасться к краю ямы, чтобы посмотреть на пленника. Когда же они наконец набрались отваги и заглянули вниз, никто не ответил им взглядом, и они кинулись к родителям, оглашая воплями весь улус.

Лицо вышедшего из юрты Илака горело от возбуждения. Могучая красная птица сидела на руке, вцепившись в кожаный рукав. Орел время от времени приоткрывал темный клюв и показывал язык, темную полоску. Вокруг прыгали и бешено лаяли две охотничьи собаки, почуявшие настроение хозяина.

– Едем к деревьям, – крикнул Илак воинам, когда те собрались. – Я – к восточному краю. Кто притащит его, получит от меня новый халат и пару ножей с костяными рукоятями! Толуй, будешь при мне. В седло, братья мои! Поохотимся нынче!

Он смотрел, как его личная охрана и простые воины разбиваются по отрядам, проверяют снаряжение и припасы, а затем вскакивают в седла. Илака порадовало, что настроение у них хорошее, и он похвалил себя за решение привезти Тэмучжина в улус. Может быть, увидев, как волочат пленника на веревке за конем, воины окончательно уверились, что Отец-небо любит нового хана. И молния не поразила Илака. Даже самые дряхлые старики и старухи должны быть довольны его деяниями.

В голове мелькнула мысль: как Тэмучжин вообще сумел сбежать? Но с этим Илак разберется по возвращении. С такими ранами мальчишка далеко не уйдет. Когда его приведут назад, Илак узнает, как тот выбрался по скользким стенам и кто помог ему. Он нахмурился. Видимо, среди подвластных ему родов нашлись предатели. Если так, он вырвет предательство с корнем.

Радуясь своей силе, Илак намотал повод на кулак и взгромоздился в седло. Красная птица раскинула крылья, чтобы не потерять равновесия, пока он устраивался в седле. Хан натянуто улыбнулся, ощутив, что сердце забилось быстрее. Обычно ему требовалось время, чтобы встряхнуться после крепкого сна, но предвкушение охоты на израненного человека горячило кровь, и он был готов сразу пуститься галопом. Красная птица уловила настрой хозяина и наклонила голову, срывая колпачок когтем. Илак развязал кожаный шнур, и орел, раскинув крылья, слетел с его руки и с криком набрал высоту. Освободившись от веса орла, рука хана поднялась, словно он приветствовал кого-то или прощался. В такое утро он ощущал эту землю всем своим существом. Окинул улус взглядом и кивнул Толую:

– Едем. Посмотрим, далеко ли он успел убежать.

Толуй ухмыльнулся господину, ударил коня пятками и послал его вперед. Охотничьи псы перестали завывать и помчались рядом, томясь в ожидании охоты. Воздух был прохладен, но воины надели стеганые халаты, да и солнце уже поднималось.

Тэмучжин лежал неподвижно, наблюдая, как перед самым его носом по грязи ползет муха. Он обмазался речным илом, чтобы отбить свой запах, но не был уверен, что это поможет. Под покровом темноты он ушел так далеко, насколько это было в его силах, и к рассвету уже сильно хромал и всхлипывал при каждом шаге. Удивительно, как слабость овладевает человеком, когда тот наедине с самим собой. Ему было наплевать, что по щекам, обжигая ободранную кожу, текут слезы – ведь никто их не видел. Каждый шаг отдавался мучительной болью, но Тэмучжин заставлял себя идти вперед, постоянно повторяя слова, сказанные Оэлун в их первую ночь на холмах. Чуда не будет, страданиям не станет конца, если они сами не справятся с ними. И он продолжал идти, надеясь, что мрак скроет его от наблюдателей на холмах.

Перед наступлением рассвета Тэмучжин ковылял, как раненое животное, согнувшись пополам от боли и слабости. Наконец он упал на берегу речушки, обратив лицо к светлеющему небу и тяжело дыша. Он понимал, что Волки обнаружат его исчезновение при первых проблесках зари. Как далеко удалось ему уйти? Он увидел первый золотой луч на горизонте, показавшийся слишком ярким его усталым глазам. Тэмучжин начал копать ил распухшими руками, вскрикивая каждый раз, когда задевал сломанный палец.

Некоторое время он ни о чем не думал, и это принесло облегчение. Ил густой жижей тек между пальцами, и Тэмучжин намазался им с ног до головы, поверх одежды тоже. Ил был холодным, но, высыхая, вызывал отвратительный зуд.

Тэмучжин вдруг встряхнулся и понял, что уже долго смотрит на сломанный палец, на распухший сустав и багровую кожу, просвечивающую из-под ила. Испугался, что от усталости теряет ощущение времени. Он был на пределе сил, и ему хотелось только упасть и потерять сознание. Но в самой глубине души еще горела искра, которая жаждала жить. Однако и она потухла, залитая грязным прибрежным илом, и Тэмучжин едва нашел в себе силы повернуть голову и посмотреть, высоко ли поднялось солнце.

Вдалеке послышался собачий лай. Тэмучжин очнулся, терзаемый холодом и усталостью. Он давно уже проглотил еду, что дал ему Арслан, и теперь его снова мучил голод. Собаки лаяли где-то поблизости, и он вдруг испугался, что вонючий речной ил не перебил его запах. Он сполз по склону к поросшему травой берегу. Двигался рывками, неуклюже, бессильно. Собачий вой все приближался, и сердце Тэмучжина запрыгало от мысли, что сейчас на него накинутся псы и будут рвать. Он не слышал конского топота, но знал, что всадники недалеко.

Со стонами он заполз в обжигающе ледяную воду, в самую гущу тростника. Часть его сознания, еще способная мыслить, приказывала ему отойти как можно дальше от места, где он прятался вначале. Если преследователи найдут место, где он лежал, то обшарят все вокруг.

Холодная вода приглушила острую боль. И хотя речка была мелкой, течение помогало ему ползти дальше, опираясь на дно руками и ногами, поднимая мягкий ил. Сквозь пальцы проползало что-то живое, но холод оставил ему только основные ощущения, не имевшие связи с внешним миром. Они увидят взбаламученную воду. Конечно, все безнадежно, но Тэмучжин продолжал упорно продвигаться, ища более глубокое место.

Река делала поворот, огибая старое дерево, наклонившееся к самой воде. На другой стороне берег был покрыт голубым льдом, пролежавшим в глубокой тени с зимы. Вода вымыла подо льдом небольшое пространство, и Тэмучжин без колебаний нырнул под кромку льда, хотя и страшился лютого холода.

Он вяло думал, долго ли протянет в обжигающе холодной воде. Заставил себя пролезть под ледяной навес и встал коленями на дно. Над водой оставались лишь нос и глаза. Чтобы найти его, охотникам придется залезть в воду, но Тэмучжин не сомневался, что они пошлют вдоль реки собак.

От холода все его тело онемело, и он решил, что, наверное, умирает, но крепко стиснул челюсти, чтобы зубы не стучали, и на время забыл обо всем. Он просто ждал, замерзший и находящийся на грани сознания. Он увидел облачко своего дыхания над поверхностью воды, когда поднятая со дна муть вокруг него осела.

До Тэмучжина доносился возбужденный лай собак, но мысли его текли слишком медленно, чтобы он успел почувствовать страх. Кричат? Похоже на то. Наверное, нашли след в прибрежном иле. И конечно, решили, что такой след может оставить только человек, ползущий на брюхе, как животное. Ему было все равно. Холод добрался до него и стиснул сердце, оно билось все медленнее. Каждое биение ощущалось вспышкой тепла в груди, но с каждым мгновением эти вспышки становились все слабее.

Через некоторое время собачий лай стал тише. Тэмучжин пошевелился – это был зов тела, которое упорно не желало умирать. Он чуть не утонул, накрытый волной слабости, и с трудом удержал голову над водой. Медленно перебрался на более глубокое место и сел там. Руки и ноги настолько отяжелели, что он едва мог ими пошевелить.

Наконец Тэмучжин выполз на дальний берег и снова лег на темный ил, нарушая его совершенную гладкость, а затем заполз в высокие заросли травы и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, было еще светло, но вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь журчанием реки, стекавшей с заснеженных гор. Он очнулся от боли, когда кровь снова побежала по его жилам и стала сочиться из всех его ран и ссадин. Тэмучжин выбросил вперед руку и, подтянувшись, отполз подальше от воды, постанывая от вернувшейся в тело боли. Ему еще хватило сил приподняться, чтобы всмотреться сквозь деревья и понять, что вокруг никого нет.

Илак не оставит его в покое. В этом Тэмучжин был уверен. Если первая погоня ничего не даст, он отправит на поиски все племя, обшарит все вокруг улуса на день пути. Они знали, что далеко ему не уйти, и будут разыскивать его неустанно. Тэмучжин лежал, глядя в небо. Он понимал, что сейчас может спрятаться только в одном месте.

Солнце село. Тэмучжин с трудом поднялся на ноги. Его била сильная дрожь. Казалось, что он сейчас развалится на части. Ноги подкосились, и он пополз по траве. Горящие факелы улуса были хорошо видны, и он понял, что ушел недалеко. Наверняка большинство охотников разъехались в поисках его намного дальше.

Он подождал, пока погаснут последние отблески заката и вокруг воцарятся тишина, мрак и холод. Оказалось, тело еще способно двигаться, и Тэмучжин давно уже перестал задумываться, как далеко сможет уйти на своих разбитых ногах. В воде его заплывший глаз раскрылся, и он с облегчением обнаружил, что может видеть, хотя перед глазами все было размыто и колыхалось, как сквозь слезы.

Тэмучжин опасался собак, но надеялся, что речной ил отбил его запах. Страх попасться в зубы одной из этих злобных тварей не отпускал его, однако выбора не было. Если он не уйдет, то его поймают поутру, во время второй облавы. И он продолжал брести, а оглянувшись, даже удивился тому, что смог пройти такое значительное расстояние.

Тэмучжин знал, к какой юрте направляться, и поблагодарил Отца-небо, что она стояла на краю улуса. Он лег на живот и пролежал так довольно долго, наблюдая и высматривая любое движение. Илак выставил часовых, но им нужно было обладать совиным зрением, чтобы увидеть вымазанную илом фигуру, ползущую по темной земле.

Казалось, прошла целая вечность до того момента, когда Тэмучжин коснулся войлочной стены юрты, сухой и грубой на ощупь. Все его чувства обострились, вернулась и боль, но теперь он чувствовал себя живым и мыслил ясно. Сначала он решил проползти под стеной, но была опасность, что он свалит ее. А ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь заорал от страха, решив, что это волк. Тэмучжин усмехнулся при этой мысли. Очень драный волк, тайком пришедший к людям с холмов в поисках тепла и молока. Облака заволокли небо, и в темноте Тэмучжин добрался до маленькой двери юрты, открыл ее и нырнул внутрь, в еще более глубокий мрак.

– Кто тут? – послышался женский голос.

Слева зашуршало покрывало, и другой, более низкий, голос спросил:

– Кто здесь?

Это был Басан. Тэмучжин знал, что воин уже схватился за нож.

– Это Тэмучжин, – прошептал он.

Воцарилось молчание. Он ждал, понимая, что его жизнь висит на волоске. Услышал чирканье кремня по стали. Вспышка на мгновение осветила лица. Жена и дети Басана проснулись, и Тэмучжин мог только тупо ждать, пока Басан зажжет жир в светильнике и приглушит пламя, чтобы фитилек едва тлел.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала жена Басана.

Тэмучжин увидел на ее лице страх, но в немой мольбе повернулся к воину отца и стал ждать его решения. Басан покачал головой, пораженный видом оборванного человека, который, ссутулившись, стоял перед ним.

– Тебя ищут, – произнес Басан.

– Тогда спрячь меня на день, пока облава не закончится, – попросил Тэмучжин. – Прошу твоего гостеприимства.

Он не услышал ответа. Внезапно пошатнувшись и утратив последние силы, он рухнул на колени и упал головой вперед.

– Мы не можем выгнать его, – услышал Тэмучжин слова Басана. – Иначе его убьют.

– Он всех нас погубит! – чуть ли не крикнула женщина.

Тэмучжин смутно видел, как Басан подходит к жене и берет ее лицо в ладони.

– Приготовь чаю и дай ему что-нибудь поесть, – попросил он. – Я помогу ему ради его отца.

Жена ничего не ответила, но с недовольным лицом подошла к котелку и начала раздувать огонь под железным треножником. Тэмучжин почувствовал, как сильные руки Басана поднимают его, а затем провалился во тьму.

Илаку не пришло в голову обыскать юрты племени. Минул второй день, третий, но никаких следов беглеца не нашлось, и хан был не в духе. На исходе четвертого дня Басан сообщил Тэмучжину, что Арслан с сыном тоже исчезли. Поутру вместе с одним воином они поехали на север, но к закату никто из них не вернулся. Илак был вне себя от бешенства. Он отправил людей в юрту, которую выделил кузнецу. Те обнаружили, что самые ценные орудия Арслан забрал с собой. Никто и не надеялся, что воин, уехавший с ним, вернется живым, и долго еще слышался плач семьи пропавшего. Волки помрачнели. Илак избил до потери памяти человека, который осмелился спросить, пойдут ли они облавой и на следующий день.

Тэмучжин едва помнил два первых дня. Его била лихорадка, которую он, судя по всему, подхватил в вонючей яме. Ледяная река очистила его кожу. Скорее всего, это и спасло его. Жена Басана с угрюмым видом ухаживала за ним. Она вычистила остатки грязи, а потом промокала кровь и гной тряпкой, смоченной в горячем араке. Тэмучжин стонал от прикосновений. Потом смутно припоминал, как женщина зажимала ему рот, чтобы заглушить стон.

Каждое утро Басан покидал юрту, чтобы вместе с другими воинами идти облавой на беглеца. Он строго-настрого наказал двум своим сыновьям не говорить никому ни слова. Те смотрели на Тэмучжина с глуповатым любопытством, побаиваясь чужака, который все время молчал и был так страшно изранен. Но мальчики были достаточно взрослыми и понимали, что жизнь отца зависит от их молчания.

Каждый раз, когда воины возвращались ни с чем, Илак напивался все сильнее. К концу недели он спьяну отдал приказ сниматься и готовиться к откочевке на север. Видимо, хотел оставить позади и яму, и свою неудачу. В ту ночь он удалился в свою юрту с двумя самыми молоденькими девушками племени, и их родители не посмели и слова ему сказать. Басан вызывался нести охрану в самое позднее время – от полуночи до рассвета, полагая, что в это время сможет помочь Тэмучжину покинуть улус. Люди чувствовали себя неуютно, напряженно, и Басан знал, что кто-нибудь вполне может заметить уход сына Есугэя. Это было опасно. Но еще опаснее было оставлять Тэмучжина до того дня, когда юрты начнут разбирать. Тогда его непременно обнаружат.

Трудно скрывать что-нибудь от соседей в таком сплоченном племени. Басан ждал почти до полуночи, не закрывая дымового отверстия и наблюдая за ходом звезд. Когда он решил, что племя уже улеглось, все его домочадцы дрожали от холода. Те, кому не спится, думал Басан, не обратят внимания на проверенного воина, отправляющегося заступить на стражу. Ему мучительно не хотелось отдавать Тэмучжину одного из своих коней. У него их было одиннадцать, но он любил их как своих детей. После долгих размышлений Басан выбрал вороную кобылку, подвел ее ко входу в юрту и привязал ей на спину переметные сумы с провизией, которой Тэмучжину должно было хватить на дорогу.

Сын Есугэя стоял в глубокой тени и не находил слов, чтобы выразить свою благодарность. Ему нечего было дать детишкам, и он стыдился, что так долго был для них опасным бременем. Жена Басана не стала к нему добрее, а вот старший сын воина успокоился и даже преисполнился восторга, когда узнал, кто таков этот чужак. Младший же, когда Басан сообщил семье, что гость уходит нынешней ночью, собрался с духом и подошел к Тэмучжину с самоуверенностью двенадцатилетнего подростка. К общему изумлению, он опустился вдруг на колено и, поймав руку сына Есугэя, положил ее себе на голову, где среди жесткой щетины на темени был чуб длинных волос.

У Тэмучжина перехватило дыхание от этого простого мальчишеского жеста.

– Твой отец отважный человек, – прошептал он. – Иди же по его стопам.

– Да, мой хан, – откликнулся мальчик.

Тэмучжин посмотрел на него. Жена Басана выдохнула сквозь зубы. Муж ее, стоявший у дверей, услышал разговор и покачал головой. Не успел Тэмучжин что-нибудь сказать, как он шагнул к сыну и поднял его:

– Малыш, ты не можешь дать клятву этому человеку. Когда придет время, ты отдашь свой меч и верность Илаку, как и я. – У него не хватило мужества посмотреть в глаза Тэмучжину, но мальчик затих. Он бросился к матери, вырвавшись из сильных отцовских рук, и спрятался в ее объятиях, поглядывая из-под ее руки то на Басана, то на Тэмучжина.

– Дух моего отца видит нас, – прошептал Тэмучжин. – Выручив меня, ты почтил его.

– Иди за мной, – произнес ошеломленный Басан. – Не разговаривай ни с кем, и все подумают, что ты тоже идешь стоять на страже в холмах.

Он вышел наружу, и Тэмучжин, пригнувшись, последовал за ним, морщась от боли в едва подживших ранах. Ему дали чистые штаны и рубаху, а также зимний стеганый халат Басана. Самые тяжелые раны туго перевязали, но до полного выздоровления было еще далеко. И все равно Тэмучжину не терпелось оказаться в седле. Его племя – степные бродяги, он найдет среди них свое место, а Волки больше его не поймают.

Басан шел по улусу нарочито медленно, надеясь, что темнота скроет лицо его спутника, если вообще найдется, конечно, какой-нибудь дурак, пожелавший выбраться на холод. Может быть, кто-то и заметит, что он вернется без кобылы, но выхода не было. Вскоре они оставили улус позади, и никто не окликнул их. Басан в полном молчании вел лошадь в поводу. Когда они оказались в тени холма, воин вложил поводья Тэмучжину в руки:

– Я завернул и положил сюда свой второй лук. – Басан похлопал по привязанному к седлу свертку. – Тут немного еды, но оставляю тебе пару стрел, чтобы ты мог охотиться. Веди лошадь, пока не уйдешь достаточно далеко, чтобы часовые не услышали стука копыт. Держись в тени холмов как можно дольше.

Кивнув, Тэмучжин пожал воину руку. Этот человек преследовал его, повинуясь Толую, но после спас ему жизнь, рискуя жизнями всей семьи. Тэмучжин не понимал его, но был ему благодарен.

– Жди моего появления, Басан, – сказал он. – У меня есть счеты к Волкам.

Басан посмотрел на него, видя в нем решимость, которая пронзительно напоминала ему Есугэя в молодости.

– Это речи твоего отца, – вдруг содрогнувшись, сказал воин.

Тэмучжин ответил ему долгим взглядом и ударил по плечу:

– Когда мы встретимся снова, даю слово: твоей семье ничто не будет угрожать.

Затем он издал гортанный звук, подгоняя кобылу. Басан долго смотрел ему вслед, пока не вспомнил, что опаздывает на стражу, и пустился бегом. Когда Тэмучжин выйдет из тени холма, только Басан увидит его с вершины, но его рог будет молчать.

Глава 19

Утоляя голод последним, уже черствым хлебцем и последним куском острой баранины, Хачиун одиноко сидел на пологом склоне. Они с Хасаром сумели собрать большую часть разогнанного Толуем стада, и Оэлун заготовила ему с собой мяса на много дней, которые он провел в ожидании брата. Припасы истощались, несмотря на все старания Хачиуна есть понемногу. Он понимал: если не хочет голодать, завтра придется охотиться на сурков и птиц.

Мальчик тосковал по семье. Медленно жуя вяленое мясо, он думал, живы ли Оэлун, сестренка, братья. Бродячие семьи – легкая добыча на равнинах, даже если они передвигаются только по ночам. Однажды сыновья Есугэя застали врасплох пастухов. И на них могут напасть из-за жалкого скота и лошадей. Он не сомневался, что Хасар себя в обиду не даст, но против двоих или троих выехавших на грабеж воинов ему не выстоять. Тут исход ясен.

Хачиун вздохнул: он так устал от несправедливости мира к семье Есугэя. Когда с ними был Тэмучжин, они еще осмеливались надеяться на что-то большее, чем просто жизнь в страхе перед появлением любого чужака на горизонте. Старший брат неведомо как заставлял всех высоко держать голову и помнить, как они жили до гибели Есугэя. Теперь же Хачиун боялся за семью, и в его воображении вставали кровавые картины.

Быть одному нелегко. Хачиун ощутил непривычность своего положения, когда Оэлун увела оставшихся троих детей на запад. Мальчиком он не раз стоял на страже целую ночь, но рядом всегда были взрослые воины, которые следили, чтобы он не заснул. Но даже эти долгие часы не подготовили его к жуткому одиночеству среди пустынных степей. Он осознавал, что вполне может больше не увидеть свою семью, мать, Тэмучжина. Перед ним простиралось бескрайнее море травы, и трудно было даже вообразить, какое оно огромное. Если его родные погибли, то он даже и костей их не сыщет.

Осматривая далекие холмы, Хачиун начал разговаривать сам с собой, и звук собственного голоса успокаивал его. Место, выбранное им для наблюдения, находилось высоко над ущельем, довольно близко к тому месту, где они с Тэмучжином убили Бектера. Как же давно это было! Он до сих пор вздрагивал, возвращаясь на закате к своей наблюдательной точке. Хачиун убеждал себя, что дух Бектера не задержался здесь, но он мало знал про духов и смутно представлял себе, что происходит с человеком после смерти. Мальчик помнил, что старый Чагатай всегда обращался не к одному духу. Дух летает высоко, среди небесных ветров, но разве часть его не привязана к земле? Утром или днем Хачиун спокойно проходил мимо страшного места, но, когда задерживался и возвращался в темноте, легко представлял себе Бектера, стоящего в тени деревьев, бледного и ужасного. От этой мысли Хачиун содрогнулся. Воспоминания о старшем брате будто замерли на том самом мгновении, когда он выпустил стрелу ему в спину. Все, что было до того, тонуло в тумане. Это была иная жизнь. Он помнил ужас, охвативший его при мысли, что Бектер сейчас вырвет стрелу и в ярости набросится на него. Мир перевернулся в тот миг, когда старший брат упал на прелые листья, и Хачиун порой думал, что теперь расплачивается за тот день. Тэмучжин говорил, что духи дают ум и силы, чтобы человек появился на свет и начал жить, но потом им нет до него дела. Но в душе Хачиун побаивался, что за любую жестокость грядет расплата. Он был тогда ребенком, но ведь мог отказаться идти за Тэмучжином?

Хачиун хмыкнул и призадумался. Никто из братьев не мог отказать Тэмучжину. От отца он унаследовал больше, чем думал Хачиун поначалу. И это проявлялось все сильнее и сильнее, когда Хачиун видел, как Тэмучжин торговался с бродячими семьями вроде старого Хорхуза и его жены. Несмотря на свою юность, он никогда не уступал легко. Если бы Тэмучжина убили, Хачиун почтил бы его, следуя в жизни по его стопам. Он нашел бы мать и устроил бы где-нибудь безопасное убежище. Рядом с чистой водой и хорошим пастбищем. Может, они даже нашли бы небольшое племя, которое захотело бы принять к себе новую семью. Оэлун снова могла бы выйти замуж, и они опять зажили бы в тепле и безопасности.

Но все это были мечты. И хотя Хачиун хорошо это понимал, все равно грезил долгие часы, представляя себе жизнь, очень похожую на ту, что знал с детства в юртах Волков, среди коней, на которых так чудесно скакать под лучами солнца. Не каждый день он думал о будущем. Да и уверенность в прошлом стала покидать Хачиуна, он начал терять твердую почву под ногами. На высоком холме лишь ветер играл его волосами, и он тосковал по родным, горевал по Тэмучжину. Рана в бедре еще ныла, но Оэлун зашила ее, и теперь Хачиун, сидя на холме и слушая ветер, лишь изредка почесывал шрам.

В том, что Тэмучжин не сумел убежать от преследователей, Хачиун был уверен. Он помнил Толуя как злобного задиру, который щипался и дразнился, когда не видели взрослые. От мысли, что старший брат попал ему в руки, кулаки младшего сжимались сами собой. Семья Есугэя жила трудно. Изо дня в день это была борьба за существование. Но бывали дни – вроде того, в который явился Толуй, – когда у семьи зарождалась надежда на хорошую жизнь. Теперь у них отняли все надежды. Хачиун все еще ждал брата, но уже не верил, что увидит его здесь, в лощине среди холмов. Если бы Отец-небо был справедлив, он подверг бы страданиям не семью Есугэя, а Илака и его воинов. Но все это мечты. Справедливости нет, злодеи благоденствуют. Хачиун боролся с отчаянием. Порой его переполняла ненависть, как и Тэмучжина. Должна быть справедливость. Должно быть отмщение.

Мальчик доел мясо, порылся в мешке в поисках еще чего-нибудь съестного. Он устал, тело затекло от долгого сидения, но холод был хуже ветра. Где-то в западной стороне шла навстречу опасности Оэлун, а Хачиуна не было рядом, чтобы убивать ради нее или самому умереть за нее. Лишь упорство держало его на месте.

Тэмучжин заметил на горизонте двоих людей. Высоко на холме. Сердце горячо забилось от мысли, что это может быть Арслан с сыном. Впрочем, лук он положил так, чтобы тот был под рукой. Если это разбойники, то он поклялся, что сожжет их сердца на медленном огне. Раны не помешают метко выстрелить из лука Басана. После всего, что ему пришлось вытерпеть, он был настроен весьма мрачно.

Он ехал пять дней, от заката до заката, как и сказал Арслану. С едва заживших ран то и дело сдиралась корка, вновь сочилась кровь. Убежище в холмах, где жила его семья, располагалось далеко от уединенного места, где он договорился встретиться с кузнецом. Зато он узнает, можно ли доверять людям, покинувшим Илака. Новый хан Волков был не настолько хитроумен, чтобы подсылать своего человека. А вот Есугэй мог бы. Тэмучжин, прикрывая глаза от лучей садящегося солнца, смотрел, как эти двое направляют коней вниз по пологому склону, откидываясь назад для равновесия. Он хмыкнул, разглядев, что один из них спешился и в одиночку пошел к нему с поднятыми руками. Знак был понятен, и Тэмучжин в ответ поднял лук. Это мог быть только Арслан.

Тэмучжин послал коня рысью вперед, все еще держа лук наготове. Хотя этот человек и вытащил его из ямы, но Тэмучжин еще не скоро сможет доверять кому бы то ни было. Он остановился, предоставив Арслану пройти до него еще несколько шагов. Этот человек шагал по весенней траве так уверенно, как некогда ходил Есугэй, и сердце Тэмучжина заболело от воспоминаний. Однако на лице его ничего не отразилось.

– Я знал, что ты от них сбежишь, – крикнул Арслан и, подойдя поближе, улыбнулся. – Думал, ты еще долго не появишься, но вижу, ты нашел хорошую лошадь.

– Это подарок человека, который помнит моего отца, – коротко ответил Тэмучжин. – Но скажи мне, как думаешь, что будет дальше?

– Я думаю, ты позовешь моего сына, мы сядем и разделим трапезу, – сказал Арслан. – Поскольку стоянка тут моя, будь моим гостем.

Тэмучжин кашлянул. Он был перед этим человеком в огромном долгу, и это его тяготило.

– Почему ты помог мне? – спросил он.

Арслан поднял взгляд, увидел едва зажившие раны, подметил, как сутулится в седле молодой воин. Есугэй гордился бы таким сыном, подумал он.

– В свое время я дал клятву твоему отцу. А ты старший из его оставшихся в живых сыновей.

Глаза Тэмучжина блеснули – он вспомнил о Бектере. Помог бы этот человек старшему брату? Тэмучжин мог только дивиться поворотам судьбы.

– Но ты не знаешь меня, – заявил он.

Арслан замолк и стоял неподвижно.

– Не знаю. Сначала решил не вмешиваться, но ты гнил в яме, а я не из тех, кто остается в стороне. Даже если бы я не был знаком с твоим отцом, то все равно вытащил бы тебя.

Тэмучжин вспыхнул.

– Я… я благодарен тебе, – сказал он, глядя на холмы.

– Не будем говорить об этом, – отозвался Арслан. – Все позади. Пока я могу сказать только то, что ты меня не знаешь, но скоро поймешь, что слово мое – железо.

Тэмучжин резко перевел взгляд на Арслана, выискивая насмешку на его лице. Но ее не было – только суровая сдержанность.

– Да, так говорил твой отец, – продолжал Арслан. – Это привлекло меня к нему, и я ему поверил. Если ты хотя бы наполовину таков, как твой отец, мы с сыном принесем клятву верности тебе и твоему роду.

Тэмучжин уставился на него, ощущая в нем спокойную силу. Оружия при нем не было, но кобыла попятилась от Арслана на три шага, пока они разговаривали, видимо чувствуя, как и ее хозяин, что перед ними хищник, который жестко держит себя в руках. Тэмучжин подумал: а вдруг Арслан считает, что возвращения сына Есугэя ждет целое войско? И человек, который даст ему слово, окажется не в большом племени, а всего-то с изголодавшимися мальчиками, что скрываются в холмах. Соблазн был велик, но Тэмучжин не мог играть в нечестную игру с тем, кто спас ему жизнь.

– У меня нет ни племени, ни богатства, только моя семья, которая дрожит за свою жизнь, – сказал Тэмучжин. – Мне нечего дать тебе и твоему сыну. Если решишь уехать, вернусь домой один, но буду вечно благодарен тебе за помощь.

– Ты сказал, что ты земля и кости холмов, – тихо проговорил Арслан. – Я верю, ты говорил словами отца. Я пойду за тобой.

– Тогда зови своего сына, – сказал Тэмучжин, внезапно охваченный усталостью.

Он не хотел давать волю пробудившейся надежде, но испытания, выпавшие на его долю, сильно изменили его. Сына Есугэя больше не удовлетворяло просто выживание. Он посмотрел на Арслана и представил себе след пожаров и крови, который потянется по улусам различных племен до самых юрт Волков. Он чуял запах пожаров даже в самые черные дни в яме. Вокруг жужжали и роились мухи, а в его воображении вспыхивало пламя.

Когда подъехал Джелме, Тэмучжин спешился и пошел, прихрамывая, к отцу с сыном.

– Если вы назовете меня своим ханом, то уже не будете принадлежать себе, – торжественно произнес он, вспоминая, как говорил отец. – Преклоните колена.

Джелме и Арслан опустились на колени, и Тэмучжин положил израненные руки на их головы:

– Требую у вас соли, молока, лошадей, юрт и крови.

– Они твои, мой хан, – ответили оба в один голос.

– Тогда мы одной крови и одного племени, – сказал Тэмучжин, и они подняли на него изумленные глаза. – Вы мне братья, и мы один народ.

Арслан и Джелме поднялись, потрясенные его тоном и смыслом его речей. С холмов пришел ветер. Тэмучжин повернул голову в ту сторону, где скрывалась его семья. Он понял, что найдет свое племя среди людей, презираемых другими, среди бродяг и пастухов. Среди людей вроде Хорхуза и его семьи, убитых Толуем. Их мало, но они закалены огнем. Они были изгнанниками, и многие, как и сам Тэмучжин, истосковались по племени, по возможности ответить ударом на удар миру, бросившему их.

– Здесь будет наше начало, – прошептал Тэмучжин. – Довольно мне прятаться. Пусть теперь прячутся от меня.

Хачиун увидел едущих на юг троих всадников и никак не мог предположить, кто это. Он тщательно прикинул их путь и заполз в лощину с луком и стрелами наготове. Он хорошо знал местность, поэтому уверенно помчался вниз по склону, перепрыгивая через упавшие деревья до тех пор, пока не стал задыхаться.

Спрятавшись в подлеске, он залег рядом с тем местом, где всадники обязательно должны будут проехать, и приготовился убивать. Если это со своим пленником вернулись Толуй и Басан, Хачиун решится на два дальних выстрела и испытает свое мастерство. Он уже набил руку, и ни Хасар, ни Тэмучжин не могли сравниться с ним. Он ждал топота копыт в тишине и готов был встретить врага.

Когда они появились, сердце Хачиуна запрыгало от возбуждения – он узнал брата. От одного вида живого Тэмучжина его дух воспрянул, и отчаяние, в которое мальчик впал от одиночества, исчезло. Он сжал губы, вдруг осознав, что произносит имя брата вслух. Слишком долго Хачиун был один. Он взял себя в руки и нацелил стрелу в старшего спутника Тэмучжина.

Острым взглядом замечая все мелкие подробности, Хачиун ждал. Тэмучжин сидел в седле прямо, на нем не было веревок, повод был в его руках. Разве они доверились бы пленнику, который при первой же возможности во весь опор пустился бы прочь? Что-то тут было не так. Хачиун ловчее ухватил могучий лук. Плечо заныло от напряжения. Он не даст им проехать – не должен, – но если сделает предупредительный выстрел, то потеряет возможность убить их быстро. Мужчины были вооружены луками, хотя тетивы на них не было. Они ехали не так, как передвигаются по враждебному краю. Хачиун заметил, что у них длинные мечи, вроде того, что был у Есугэя. Все это было непонятно, и, пока он медлил в нерешительности, путники поравнялись с ним. И он решил рискнуть.

– Тэмучжин! – взревел он, вскакивая и натягивая тетиву до уха.

Тэмучжин заметил его краем глаза.

– Стой! Стой, Хачиун! – закричал он, размахивая руками.

Двое чужаков вмиг исчезли из виду, точно коты. Оба спрыгнули с седла, прикрывшись конями. Хачиун вздохнул с облегчением, когда Тэмучжин кивнул ему и с пугающей неуклюжестью спешился.

Сердце младшего брата болезненно забилось. Волки изранили Тэмучжина, но он был здесь и был жив, хотя и сильно хромал. Братья бросились навстречу друг другу, и Хачиун, охваченный радостью, крепко обнял Тэмучжина. Все будет хорошо.

– Я не знал, друзья это или враги, – переводя дух, сказал Хачиун.

Тэмучжин кивнул, обнимая его за шею и пытаясь выпрямиться.

– Это мои воины, – заявил Тэмучжин. – Арслан и Джелме, они спасли меня из плена. Их послал дух нашего отца.

Хачиун повернулся к чужакам.

– В таком случае вы всегда желанные гости в моем улусе, – крикнул он. – Я добыл пару уток, накормлю вас, если вы голодны. Хочу услышать вашу историю.

Тэмучжин кивнул, и Хачиун вдруг осознал, что старший брат ни разу не улыбнулся с момента встречи. Он изменился за это время, помрачнел под гнетом перенесенных испытаний.

– Мы проведем ночь здесь, – решил Тэмучжин. – Но где мать и остальные?

– Они поехали на север. Я остался ждать твоего возвращения. Я… я уже готов был уйти. Я потерял надежду снова когда-нибудь увидеть тебя.

– Никогда не теряй веру в меня, – хмыкнул Тэмучжин. – Мое слово – железо, я всегда вернусь домой.

К своему удивлению, Хачиун вдруг ощутил слезы на глазах. Он заморгал, смущенный присутствием чужаков. Слишком долго он был один и полностью потерял умение скрывать свои чувства. Он попытался снова овладеть собой.

– Идем же. Я разожгу огонь и приготовлю еду.

– Как скажешь, – кивнул Тэмучжин. – Нужно выступить на рассвете. Я хочу догнать нашу мать.

Все трое последовали за Хачиуном к его стоянке, на сырой пятачок земли, вряд ли достойный называться улусом, где вокруг небольшого костра валялись обломки костей. Хачиун, сев на колени над потухшими углями, принялся неуклюже разводить костер.

– В половине дня пути отсюда, – говорил он, высекая искру, – находится бродячая семья. Они прошли мимо меня вчера вечером. – Он увидел, как поднял голову Тэмучжин, но неверно истолковал блеск в его глазах. – Трое мужчин и две женщины. Мы сможем обойти их, если пойдем прямо на юг, прежде чем срежем путь через черные холмы.

Хачиун довольно крякнул, когда пламя лизнуло трут. Тэмучжин смотрел на маленький костер:

– Я не хочу обходить их. Может, они этого и не знают, но они моя кровь так же, как и ты.

Хачиун уставился на него, присев на корточки.

– Не понимаю, – протянул он, заметив краем глаза, как Арслан и Джелме переглянулись. – К чему нам бродяги?

– Они великое племя, – ответил Тэмучжин, будто самому себе. Он говорил так тихо, что Хачиун напряг слух. – Я дам им новую семью. Я соберу их, закалю и пошлю их против тех, кто убил нашего отца. Я напишу имя Есугэя татарской кровью, а когда мы окрепнем, вернусь с севера и разгоню Волков по снегам.

Хачиун внезапно вздрогнул. Может, это была игра его воображения, но ему показалось, что он слышит щелканье гадальных костей в шуме ветра.

Часть вторая

Глава 20

Хасар ждал, сидя в глубоком снегу. Лицо его, несмотря на толстый слой бараньего сала, онемело от холода. Ему стало жалко себя самого. Сегодня был его шестнадцатый день рождения, а братья словно позабыли об этом. Он высунул язык, чтобы поймать снежинку. Он давно уже тут сидит, устал, и ему стало скучно. Лениво подумал: а вдруг в татарском улусе удастся найти себе женщину? До улуса было всего-то сотня шагов по засыпанной белым снегом земле. Злой ветер гнал по небу рваные облака, словно приближающаяся гроза – стадо белых коз. Хасару понравилось это сравнение, и он повторил его про себя. Надо будет сказать Оэлун, когда они вернутся из набега. Хасар подумал, не глотнуть ли арака, чтобы согреться, но вспомнил слова Арслана и удержался. Кузнец налил во второй кожаный бурдюк только чашу драгоценного напитка.

– Не хочу, чтобы ты напился, – сурово сказал Арслан. – Если татары нападут, тебе нужны будут твердая рука и ясный глаз.

Хасару нравились отец и сын, которых привел с собой Тэмучжин, особенно Арслан. Порой тот напоминал ему отца.

Какое-то движение вдалеке отвлекло Хасара от рассеянных мыслей. Трудно оставаться сосредоточенным на своей задаче, когда боишься замерзнуть. Он решил хлебнуть арака, чтобы совсем не застыть, когда дойдет до дела. Он двигался медленно, чтобы не потревожить слой снега, что насыпался на его халат и покрывало.

Арак ожег его десны, но он быстро проглотил его, ощущая, как тепло расходится по груди и согревает нутро. Теперь он не замерзнет. А в татарском улусе тем временем что-то явно происходило. Хасар залег в западней стороне, скрытый покровом снега. Он видел бегущие фигуры и, когда ветер затихал на миг, слышал крики. Кивнул. Тэмучжин наконец напал. Теперь они точно узнают, действительно ли это лишь маленький отряд или засада, о которой предупреждал Арслан. Татары платили за кровь небольшого отряда, с севера тревожившего их земли. Тэмучжин набрал воинов из бродячих семей, взял под свою защиту детей и женщин и обходился с ними честно. Татары помогли ему собрать племя на ледяных пустошах.

Хасар услышал глухие удары выпущенных стрел. С такого расстояния он не мог сказать, татарские ли это стрелы, но сейчас это не имело значения. Он слышал лаянье собак и надеялся, что кто-нибудь перестреляет их, прежде чем они набросятся на Тэмучжина. Его брат по-прежнему боялся собак, и нехорошо будет, если он покажет свою слабость перед лицом новых воинов, многие из которых до сих пор не доверяли Тэмучжину и опасались его.

Хасар усмехнулся. Брат предпочитал брать к себе воинов с детьми и женами. Они не предадут его, зная, что их семьи находятся в его улусе под опекой Оэлун. О возможности предательства никогда не говорили, и, видимо, один лишь Хасар думал об этом. Но он знал, что его брат достаточно умен, возможно, умнее всех.

Хасар прищурился. Сердце его заколотилось вдвое быстрее, когда он увидел две убегающие из улуса фигуры и узнал Тэмучжина и Джелме. Они держали наготове луки с наложенными на тетиву стрелами. За ними мчались шестеро татар в своих мехах и пестрых одеждах, вопя и скаля желтые зубы.

Хасар не стал медлить. Его брат и Джелме промчались мимо, даже не взглянув на него. Он выждал еще мгновение, чтобы татары подбежали поближе. И выскочил из снега как демон мести, натянув тетиву до самого уха. Две выпущенные им стрелы свалили двух воинов. Остальные татары остановились, обуреваемые страхом и смятением. Они могли бы наброситься на Хасара, разорвать его в клочья, но Тэмучжин с Джелме не оставили его. Как только они услышали щелканье тетивы его лука, оба тут же развернулись и упали на колено, схватив стрелы и перебив оставшихся татар, дав Хасару и уцелевшему татарину время на последний выстрел. Хасар послал стрелу точно в бледное горло врага. Татарин схватился за нее и почти выдернул, прежде чем упал. Хасар вздрогнул, испугавшись этой смерти. У татар халаты были похожи на те, что носило его племя, но северяне были бледнокожими и с чужими лицами, и, казалось, они не чувствуют боли. Но умирали они так же быстро, как козы и овцы.

Тэмучжин и Джелме вырывали стрелы из трупов, вырезая их быстрыми ударами ножей. Работа была грязной. Когда Тэмучжин протянул Хасару с полудюжины стрел, лицо его было в красных точках, а стрелы – в крови. Не говоря ни слова, он похлопал Хасара по плечу, и они с Джелме побежали трусцой в татарский улус, пригибаясь и держа луки наготове. Сердце Хасара начало успокаиваться, и он аккуратно уложил в колчан окровавленные стрелы на случай, если снова придется убивать. Обернул тетиву промасленной тряпкой, чтобы она оставалась крепкой и сухой, и засел на прежнем месте. Жаль, что не взял с собой еще арака, подумал он, когда холод снова начал пробирать до костей, а снег стал засыпать его.

– Это не засада, Арслан! – крикнул Тэмучжин на весь татарский улус.

Кузнец пожал плечами и кивнул. Это не означало, что засады не будет вообще. Просто ее не было на сей раз. Он был против частых набегов на татарские земли. Слишком легко было расставить ловушку, когда Тэмучжин хватался за любую возможность набега, которую предоставляли ему татары.

Арслан смотрел на молодого хана, идущего между юртами убитых воинов. Женщины подняли вой, и Тэмучжин улыбнулся, слушая его. Это был знак их общей победы, и Арслан не помнил, чтобы в жизни ему попадался такой безжалостный человек, как сын Есугэя.

С удовольствием ощущая, как мягкие хлопья снега падают на волосы и ресницы, Арслан поднял голову. Он прожил сорок зим, зачал двух сыновей, из которых один остался в живых, а второй погиб. Если бы он был один, то знал бы, что проживет остаток своих дней вдалеке от племен, возможно, высоко в горах, где могут выжить только самые стойкие. Но рядом с Джелме Арслан был прежде всего отцом. Он понимал, что молодому человеку нужны сверстники, жена, дети.

Арслан почувствовал, как под стеганый халат, снятый с убитого татарина, пробирается холод. Он и представить себе не мог, что будет дергать тигра за хвост. Ему было тревожно от того, что Джелме смотрел на Тэмучжина с обожанием, как на героя, хотя тому едва стукнуло восемнадцать. Арслан мрачно подумал, что в его время ханом становился человек, испытанный многими годами и битвами. Но должен был признать, что сыновья Есугэя отважны и умны, что Тэмучжин в набегах не потерял ни одного человека. Арслан вздохнул, думая, долго ли с ним пребудет его удача.

– Ты замерзнешь до смерти, если не будешь двигаться, кузнец, – послышался сзади голос Хачиуна.

Брат Тэмучжина обладал спокойной настойчивостью, которая никогда не покидала его. Кузнец давно уже убедился, что Хачиун умеет передвигаться почти бесшумно. Арслан видел, как тот стреляет, и уже не сомневался, что этот юнец спокойно мог перестрелять их в тот день, когда они возвращались с Тэмучжином. Во всей семье было нечто особенное: они либо рано погибнут, либо заслужат великую славу. В любом случае он понимал, что Джелме останется с ними.

– Я не ощущаю холода, – улыбаясь, солгал Арслан.

Хачиун не был так расположен к нему, как Хасар, но природная настороженность все же таяла, хотя и медленно. В улусе Тэмучжина Арслан видел такую же отчужденность во многих новоприбывших. Они приходили потому, что сын Есугэя принимал их, но старые привычки трудно позабыть тому, кто долго прожил без племени. Зимы слишком суровы, чтобы легко доверять чужим и при этом оставаться в живых.

Умный и опытный воин, Арслан хорошо понимал, что Тэмучжин очень тщательно выбирает себе спутников для набега. Некоторых надо было постоянно подбадривать, и Тэмучжин отдавал таких Хасару с его грубоватым юмором. Остальные никак не могли отделаться от грызущих их сомнений, пока не убеждались, что Тэмучжин рискует жизнью, сражаясь плечом к плечу с ними. В каждом набеге они неизменно видели, что в нем совсем нет страха и что он готов броситься на вражеские мечи, зная при этом, что он не один. Так что пока они шли за ним. Арслан надеялся, что так и будет продолжаться, к их общему благу.

– Мы снова пойдем в набег? – вдруг спросил Арслан. – Татары долго этого терпеть не станут.

– Сначала мы высмотрим, где их улусы, – пожав плечами, ответил Хачиун. – Но зимой они тупы и неповоротливы. Тэмучжин сказал, что мы еще много месяцев можем вот так ходить на них.

– Но ведь ты сам понимаешь, что это не так, – заметил Арслан. – Они приманят нас жирным куском, а сами спрячут в каждой юрте вооруженных воинов. Разве ты сам не поступил бы так? Рано или поздно мы все же попадем в ловушку.

К его изумлению, Хачиун ухмыльнулся в ответ:

– Это же всего лишь татары. Мы побьем столько, сколько они против нас выставят. Я так считаю.

– Если всю зиму их подстрекать, они могут послать на нас несколько тысяч, – возразил Арслан. – Когда сойдет снег, они выставят войско.

– Надеюсь, – усмехнулся Хачиун. – Тэмучжин считает, что это единственный способ объединить племена. Он говорит, что нам нужны враг и угроза нашим землям. Я ему верю.

Хачиун потрепал Арслана по плечу, словно в знак утешения, и зашагал по снегу. Кузнец остался на месте в крайнем изумлении. Он дергал тигра вовсе не за хвост. Он дергал его за уши, а голову держал у тигра в пасти.

К нему бежал какой-то человек. Арслан услышал единственный дорогой ему голос.

– Отец! Ты тут замерзнешь! – крикнул Джелме, подходя к нему.

– Да, мне уже предлагали уйти с холода, – вздохнул Арслан. – Но я не так стар, как ты думаешь.

Он посмотрел на сына и заметил, что тот немного прихрамывает. Джелме был пьян победой, глаза его сверкали. Сердце Арслана переполняла любовь к сыну, но тот едва мог устоять на месте. Где-то неподалеку держал совет Тэмучжин, говорил об очередном нападении на племя, которое убило его отца. Каждое новое нападение было все более дерзким и все более опасным, чем предыдущее, и каждая ночь после победы превращалась в пьянку и оргию с захваченными женщинами вдалеке от их улуса. Утром все будет по-другому, и Арслан не мог лишить сына общества новых друзей. В конце концов, Тэмучжин высоко ценил его искусство в обращении с мечом и луком. Арслан сумел обучить этому сына.

– Ты не ранен? – спросил он.

Джелме улыбнулся, показав мелкие белые зубы:

– Ни единой царапины. Я застрелил трех татар и зарубил одного тем самым верхним ударом, которому ты меня научил.

– Он хорош, когда твой противник потерял равновесие, – откликнулся Арслан, надеясь, что сын поймет, как он им гордится. Иначе выразить свои отцовские чувства он не умел. – Я помню, как учил тебя, – неловко продолжал Арслан. Ему хотелось найти больше слов, но между ними стояла стена, и он не знал, как сломать ее.

Джелме шагнул вперед и схватил отца за руку. Арслан подумал, не у Тэмучжина ли он перенял такой обычай. Для поколения Арслана это было вторжением в личное пространство, и он с трудом справлялся с желанием ударить по протянутой руке. Но только не сына. Он слишком его любил.

– Хочешь, я останусь с тобой? – спросил Джелме.

Арслан фыркнул, едва сдерживая горький смех. Эти молодые люди так самоуверенны. Его даже коробило от этого. С прибытием бродячих семей они сплотились в шайку, которая не сомневалась в доблести своего вожака. Арслан замечал, как между ними создаются узы доверия, и, когда у него было дурное настроение, часто думал о том, не придется ли ему увидеть, как его сына убьют у него на глазах.

– Я обойду улус, проверю, чтобы ничто не помешало мне нынче выспаться, – сказал Арслан. – Ступай.

Он выдавил улыбку, и Джелме радостно засмеялся. Его восторг перехлестывал через край. Он побежал между белыми юртами к месту пиршества. Эти татары были далеко от племени, думал Арслан. Насколько он понимал, они искали как раз тех, кто безжалостно терзает их набегами. Вести достигнут слуха местных ханов, и тем придется что-то предпринять, понимает это Тэмучжин или нет. Татары не могут не замечать набегов. Великие города восточной страны – Китая – отправят лазутчиков в степь. Они постоянно высматривают слабости своих врагов.

Обходя улус, он заметил двоих, которые делали то же самое, и с невольным уважением подумал о Тэмучжине. Молодой воин умеет слушать. Это Арслан вынужден был признать. Однако помощи просить не любит. Это следует запомнить.

Ступая по снегу и прислушиваясь к хрусту под ногами, Арслан вдруг уловил всхлипывания со стороны деревьев рядом с крайними татарскими юртами. Он бесшумно обнажил меч и замер на месте. Это могла быть ловушка, но Арслан сомневался в этом. Женщины имели возможность остаться в юртах или скрыться в зарослях. Летом они могли дождаться, пока враги не покинут улус, а потом вернуться домой, к своему народу. Но только не зимой.

Арслан не дожил бы до сорока, если б не был так осторожен. Поэтому он по-прежнему держал меч наготове, когда наткнулся на женщину вдвое моложе его. С довольной усмешкой кузнец сунул меч в ножны и протянул руку, чтобы поднять ее на ноги. Она ответила ему ошеломленным взглядом, и он гортанно рассмеялся:

– Твое ложе нужно согреть этой ночью, девушка. И сдается мне, тебе лучше быть со мной, чем с кем-нибудь из этих юнцов. У людей моих лет, начнем с этого, огня поменьше.

К его чрезвычайному удовольствию, молодая женщина захихикала. Арслан догадался, что она не в родстве с убитыми, однако решил, прежде чем уснуть, хорошенько припрятать свои ножи. Не раз он слышал истории, как мужчину убивала хорошенькая, сладко улыбающаяся пленница.

Она взяла его руку, и он закинул добычу себе на плечо, похлопал по заду и зашагал по улусу. Напевая себе под нос, он нашел пустую юрту с очагом и теплой постелью и закрыл двери, отгородившись от густо падающего снега.

Тэмучжин сжал кулак от удовольствия, когда подсчитали убитых. Мертвые не говорят, но их было слишком много, чтобы быть просто охотничьим отрядом, особенно в самый разгар зимы. Хачиун думал, что это воины, отправившиеся в набег, как и они сами.

– Коней берем себе и уводим, – сказал Тэмучжин соратникам.

Передаваемый по кругу арак сделал общее настроение праздничным. Пройдет еще чуть-чуть времени, и они напьются и будут петь, может, захотят женщин, но в пустом улусе вряд ли найдут их. Тэмучжин был разочарован, увидев, что большинство женщин – старые злые карги, которых берут в поход готовить еду да чинить одежду, а не услаждать воинов. Ему предстояло найти жен для Хасара и Хачиуна, и, как хану, необходимо было собрать вокруг себя как можно больше верных семей.

Старух расспросили про воинов, но те, конечно же, утверждали, что ничего не знают. Тэмучжин, сидя в юрте, которую себе выбрал, наблюдал за одной особенно морщинистой старухой, помешивавшей в котле тушеную баранину. Наверное, стоит заставить кого-нибудь попробовать варево первым, подумал Тэмучжин, и улыбнулся этой мысли.

– У тебя есть все, что нужно, матушка? – справился он.

Старуха посмотрела на него и злобно плюнула на пол. Одна из великих истин жизни состоит в том, что сила смиряет и самого яростного. Но никто не может смирить разъяренную женщину. Видимо, все же надо, чтобы она попробовала еду прежде воинов.

– Если не считать, что несколько человек могли укрыться в снегу, – подводил итог Тэмучжин, – то всего двадцать семь трупов, включая старуху, что пристрелил Хачиун.

– Да она набросилась на меня с ножом, – раздраженно ответил Хачиун. – Видел бы ты ее, сам бы пристрелил.

– Тогда хвала духам, что ты не ранен, – еле сдерживая смех, проговорил Тэмучжин.

Раздалось хихиканье, и Хачиун закатил глаза. Джелме тоже сидел в юрте. Снег на его плечах еще не растаял. Тут же находились трое братьев, присоединившиеся к ним месяц назад. Они были такими зелеными, чуть не пахли мхом, но именно их Тэмучжин выбрал прикрывать себя в первый, самый суматошный миг сражения. Хачиун, оценив братьев взглядом, переглянулся с Тэмучжином. Короткого кивка со стороны старшего брата было достаточно, чтобы он принял их как свою кровь. Признание это было истинным – они ведь показали себя и теперь улыбались, сидя среди остальных и откровенно радуясь первой победе с новыми друзьями. Арак нагрелся над очагом, и каждый отпил столько, чтобы изгнать холод прежде, чем похлебка придаст сил их усталым телам. Все они заслужили трапезу, и в юрте царило веселое оживление.

Тэмучжин обратился к самому старшему из братьев, невысокому шустрому человеку с очень темной кожей и нечесаными волосами, некогда жившему у кераитов. Из-за ссоры с ханским сыном он уехал, забрав братьев до того, как пролилась кровь. Тэмучжин принял всех троих.

– Бату? Думается, пора привести с холода брата моего Хасара. Этой ночью нежданных нападений уже не будет.

Бату встал, и Тэмучжин повернулся к Джелме:

– Отец твой обходит улус. Правда?

Джелме кивнул, подбодренный его улыбкой.

– Я так и думал, – сказал Тэмучжин. – Он человек основательный. Я бы сказал, лучший из нас.

Польщенный Джелме снова медленно кивнул. Тэмучжин дал знак старой татарке подать похлебку. Она откровенно не хотела подчиняться, но вдруг передумала и щедро налила ему варева.

– Благодарю тебя, матушка, – проговорил Тэмучжин. – Добрая еда. Сдается мне, что не едал я в жизни ничего вкуснее еды врага в его собственной юрте. Если бы мне прислуживали его прекрасные дочери, то больше ничего и не надо.

Его товарищи засмеялись, получив свою долю горячей еды, и набросились на нее как звери. За годы скитаний некоторые из них утратили всякое человеческое воспитание, но Тэмучжин ценил такую ярость. Если он прикажет убивать, они будут убивать, пока руки по локоть не омоются в крови, кто бы ни был врагом. Уводя свою семью на север, он встретил на пути много таких людей. Двое самых ожесточившихся были одиноки, а некоторые одичали настолько, что верить им уже было нельзя. Таких он вытаскивал из юрт и убивал мечом, выкованным для него Арсланом.

Поедая похлебку, Тэмучжин вспоминал те месяцы, что прошли с тех пор, как он вернулся к семье. Тогда он и не думал о жажде, которую видел в других людях, о жажде быть снова принятыми в общество. Но не всегда все проходило гладко. Одна семья присоединилась к ним только для того, чтобы сняться ночью и увезти с собой все, что удалось выкрасть. Тэмучжин и Хачиун выследили их и привезли останки в лагерь, чтобы все на них посмотрели, а потом бросили их диким зверям. Если уж люди пришли к нему, то о возврате к прежней жизни не должны и думать. Помня о том, кого он принимает, Тэмучжин не мог показывать слабости, иначе его разорвут.

Хасар вернулся с Бату, дуя на руки и растирая их. Он нарочно отряхнулся рядом с Хачиуном и Тэмучжином, чтобы осыпать их снегом. Они шарахнулись от него и стали ругаться.

– Опять про меня забыли? – с угрозой спросил Хасар.

– Нет! – замотал головой Тэмучжин. – Ты был моей засадой на случай, если на нас нападут. А то мы здесь расселись совсем без защиты!

Хасар зыркнул на братьев и пошел за своей долей похлебки.

Тэмучжин же наклонился к Хачиуну и прошептал достаточно громко, чтобы все услышали:

– Я и забыл, что он остался снаружи.

– Я так и знал! – взревел Хасар. – Я чуть не замерз, но все время повторял: «Тэмучжин не бросит тебя, Хасар! Он вот-вот вернется и уведет тебя в тепло!»

Все в изумлении смотрели, как он сует руку в штаны и роется там.

– Кажется, у меня отмерзли яйца, – печально проговорил он. – Такое бывает? Там кусок льда.

Тэмучжин расхохотался, услышав жалобный тон брата, да так сильно, что чуть было не пролил похлебку.

– Ты отлично потрудился, брат мой. Я не послал бы туда человека, которому не доверяю. И разве не прекрасно, что теперь ты здесь?

Он рассказал остальным о нападении татар, которых перебили Хасар и Джелме. Когда арак согрел кровь, воины тоже стали рассказывать о сражении. О чем-то говорили весело, о чем-то – с долей печали, и тогда зимний холод проникал в тепло юрты. Коротышка Бату не умел стрелять так, как с детства обученные сыновья Есугэя, но с ножом был быстр как молния. И он утверждал, что ни одна стрела не попадет в него, если он заметит, как она слетела с тетивы. Джелме же не уступал отцу во владении луком и мечом и был настолько хладнокровен и умен, что Тэмучжин подумывал сделать его вторым после себя военачальником. На Джелме можно было положиться, и Тэмучжин возблагодарил духов за то, что они послали ему отца с сыном и всех, кто пришел за ними следом.

Были ночи, когда Тэмучжину снилось, что он снова сидит в вонючей яме и ждет смерти. Иногда в своих снах он был крепок и здоров. Но чаще всего его тело было в кровоточащих ранах. В одну из таких ночей Тэмучжину пришла странная мысль, что все еще горела у него в душе. В степи есть только одно племя. Называют ли они себя Волками, олхунутами или даже если это скитальцы без роду без племени, они говорят на одном языке и связаны кровью. Но Тэмучжин понимал, что легче петлей захлестнуть зимний туман, чем собрать племена воедино после тысячи лет войны. Он только начал. Сделал первый шаг.

– И чем нам теперь заняться? Мы уже пересчитали лошадей и юрты, – произнес Хачиун, оторвав Тэмучжина от размышлений.

Остальные перестали жевать в ожидании ответа.

– Думаю, следующий набег возглавит Джелме, – ответил Тэмучжин. Сын Арслана оторвался от еды и в удивлении раскрыл рот. – Хочу, чтобы ты стал молотом, – сказал ему Тэмучжин. – Не рискуй людьми, но если найдешь небольшой отряд, то уничтожь его в память о моем отце. Они не наши. Они не монголы, как мы. Пусть в эти дни, когда мы умножаемся, татары боятся нас.

– У тебя еще что-то на уме? – хорошо зная брата, с улыбкой спросил Хачиун.

Тэмучжин кивнул.

– Пора мне поехать к олхунутам и потребовать мою жену. Тебе тоже нужна хорошая женщина. Нам всем нужны дети, чтобы продолжать наш род. Теперь-то, когда мы приедем к ним, они не посмеют смотреть на нас с презрением. Я уеду на несколько месяцев, Джелме, – сказал Тэмучжин, глядя в упор на сына Арслана. Взгляд его желтых глаз был немигающим, и Джелме не смог долго его выдерживать. – Я приведу больше воинов, чтобы мы стали сильнее. Теперь я знаю, где их искать. Пока меня нет, будешь пускать кровь татарам: пусть боятся весны.

Джелме протянул руку, и они закрепили соглашение рукопожатием.

– Я стану для них кошмаром, – пообещал Джелме.

В темноте Тэмучжин стоял, пошатываясь, возле юрты, которую взял себе Арслан, и прислушивался к доносящимся оттуда звукам. Он радовался, что кузнец наконец-то нашел себе женщину, которая сможет успокоить его тревоги. Тэмучжин никогда не знал человека более преданного, чем Арслан. Он не знал другого человека, с которым бы ему хотелось в сражении биться плечом к плечу. Разве что с собственным отцом. Возможно, потому, что Арслан тоже был из отцовского поколения, Тэмучжин мог уважать его, не раздражаясь и не утверждая себя каждым словом и жестом. Хан медлил, не желая прерывать забав кузнеца, но теперь, когда решение принято, он намеревался направиться утром на юг и хотел взять Арслана с собой.

Это будет трудный разговор. Все видели, как Арслан смотрит на сына, куда бы ни летели стрелы. Оставить Джелме одного на холодном севере будет великим испытанием его верности, но Тэмучжин считал, что Арслан его выдержит. В конце концов, его слово – железо. Он поднял было руку, чтобы постучать в дверь, но передумал. Пусть кузнец насладится последними минутами мира и радости. Утром они отправятся обратно на юг. Тэмучжину стало горько при мысли о степях его детства. Воспоминания кружились, точно масло на воде. Земли, которых нельзя забыть.

Глава 21

Тэмучжин с Арсланом ехали рысью по морю травы. К удивлению кузнеца, молчание, воцарившееся в маленьком отряде, успокоило его. По ночам они разговаривали у костра и упражнялись на мечах, пока не покрывались потом. Меч Тэмучжина был прекрасно сделан и снабжен желобком, чтобы легко вынимать его из раны. Арслан выковал его для Тэмучжина и показал, как ухаживать за лезвием и смазывать сталь жиром, чтобы не заржавела. Мускулы правой руки Тэмучжина из-за каждодневных тренировок с мечом увеличивались, и под руководством такого наставника, как Арслан, мастерство его возрастало день ото дня.

Путешествие проходило то в размышлениях, то в полном отсутствии мыслей. Арслану казалось, что он странствует с Джелме, и это успокаивало его. Он наблюдал за Тэмучжином: вот он выезжает вперед, вот забирается на холм и высматривает более удобный путь на юг. Молодой всадник излучал спокойную уверенность, видную в каждом его движении. Арслан думал о своей судьбе, что привела его в улус Волков и помогла освободить Тэмучжина. В своем маленьком улусе сына Есугэя называли ханом, хотя среди его последователей было лишь два десятка мужчин и несколько женщин и детей. Однако Тэмучжин неизменно ходил с гордо поднятой головой, и его воины осуществляли успешные набеги один за другим. Порой Арслан задумывался: а что же такое он выпустил на волю?

С тех пор как Тэмучжин в сопровождении Басана уехал из улуса олхунутов, племя уже несколько раз перекочевывало с места на место. Два месяца сын Есугэя вместе с Арсланом добирался до красных скал, но до сих пор так и не узнал, где искать олхунутов. Вполне возможно, они снова начали откочевку на юг, как и много лет назад, и тогда ищи ветра в поле. Арслан видел, как растет беспокойство его молодого спутника, когда они расспрашивали об олхунутах каждого встречного странника, каждого пастуха.

Тэмучжину тяжело было приближаться к путникам вместе с Арсланом. Даже когда он прикреплял лук к седлу и ехал с поднятыми руками, их встречали стрелы и глаза перепуганных детей. Тэмучжин спешивался, чтобы мирно поговорить с людьми, лишенными племени, но некоторые из них уносились прочь во весь опор. Он предлагал странникам отправляться на север и обещал, что, услышав имя Тэмучжин, их там примут. Однако было непонятно, верят ли ему люди. Поход был нелегким, не раз они теряли надежду. Но как-то они встретили одну бесстрашную старуху, которая понимающе кивнула в ответ Тэмучжину и направила их на восток.

Сердце Тэмучжина волновалось: он ехал по местам, знакомым с детства. Он выспрашивал всех встречных о Волках, чтобы не столкнуться с ними. Илак до сих пор был где-то поблизости, и Тэмучжину не хотелось внезапно наткнуться на их разведчиков. Он понимал, что однажды их пути пересекутся, но только в тот день, когда у него будет много воинов. Тогда он обрушится на юрты Волков, точно летняя гроза.

После месяца, проведенного в пути, они наконец увидели улус олхунутов. Тэмучжин придержал коня, охваченный воспоминаниями. Когда они подъехали поближе, он заметил пыль, поднятую летящими навстречу, словно рой мух, всадниками.

– Держи руку подальше от меча, когда они подъедут, – пробормотал Тэмучжин.

Кузнец недовольно поморщился: он и так прекрасно знал, как следует себя вести. Сидел неподвижно, точно каменное изваяние. Лошадь Тэмучжина попыталась было щипнуть траву, но он шлепнул ее по шее, туго натянув поводья. Он помнил отца так ясно, словно Есугэй был сейчас рядом. Тэмучжин держал в кулаке свои чувства и глядел на всадников с таким равнодушием, которое отец одобрил бы.

Арслан почуял перемену в молодом человеке, увидел его напряженную позу. «Прошлое любого мужчины полно страданий», – подумал Арслан, демонстративно принимая вольную, спокойную позу при виде враждебно настроенных воинов, чтобы показать, что не боится их.

– Что, если они не уступят? – спросил Арслан.

Тэмучжин посмотрел на него своими желтыми глазами, и под этим холодным взглядом в кузнеце поднялось странное чувство. Кто же таков этот юноша, что так тревожит его?

– Без нее не уеду, – ответил Тэмучжин. – Им придется меня убить.

Арслан кивнул, но забеспокоился. Конечно, он помнил себя восемнадцатилетним, однако тревоги тех дней давно миновали. С тех пор его мастерство укрепилось, и он еще не встретил человека, который превзошел бы его в искусстве владения мечом и стрельбы из лука. Хотя Арслан предполагал, что такой человек живет где-то на свете. Но чего кузнец не мог постичь – так это природы хладнокровия Тэмучжина, его полнейшего равнодушия к смерти, которое доступно лишь очень молодым. Вот таким, как Джелме.

Арслан ничем не выдал своей внутренней борьбы, но когда олхунуты доскакали до них, он уже очистил свой разум и был совершенно спокоен.

Всадники вопили и улюлюкали на скаку, натягивая луки. Это должно было поразить чужаков, но ни Арслан, ни сын Есугэя не обратили на представление ни малейшего внимания. Всадник-предводитель резко натянул повод, увидев лицо Тэмучжина. Конь его чуть не упал на колени, а лицо воина побледнело от изумления.

– Ты! – воскликнул всадник.

Тэмучжин кивнул:

– Я приехал за женой, Коке. Я же говорил тебе, что приеду.

Арслан следил за олхунутом. Тот плюнул на землю, выслушав Тэмучжина. Ударом пяток подогнал жеребца ближе, чтобы схватить новоприбывшего. Тэмучжин спокойно смотрел на бледное, перекошенное от злости лицо Коке, а тот поднял было руку, чтобы ударить его.

Арслан послал свою лошадь вперед. Меч, словно молния, вынырнул из ножен и уперся острым как бритва концом в горло Коке. Другие воины яростно заорали, закружились вокруг них. Стали натягивать луки, но Арслан не смотрел на них, словно их тут не было. Он ждал, пока Коке поднимет на него глаза. И дождался. В них стоял смертельный ужас.

– Ты не смеешь прикасаться к хану, – тихо проговорил Арслан.

Краем глаза он следил за воинами. Заметил, что один согнул лук сильнее прочих. Смерть была слишком близко, она чувствовалась в дыхании ветра, и день вдруг стал необыкновенно тихим.

– Говори громче, Коке, – сказал Тэмучжин с улыбкой. – Если твои люди начнут стрелять, ты умрешь раньше нас.

Арслан понял, что Тэмучжин тоже заметил согнутый лук, и подивился его спокойствию.

Коке застыл, словно изваяние, хотя его конь тревожно перетаптывался. Всадник покрепче взял поводья, чтобы ему не перерезали горло от случайного движения лошади.

– Если вы убьете меня, вас изрубят на куски, – прошептал он.

– Верно, – ухмыльнувшись, отозвался Тэмучжин, но больше ничем помогать Коке не собирался.

Он продолжал улыбаться, но в глубине рос комок ледяного гнева. Он не потерпит ритуального унижения чужаков – особенно от этих людей.

– Убери меч, – попросил Коке.

К его чести, голос был ровен, но Тэмучжин заметил выступивший у него на лбу, несмотря на ветер, пот. Вот что делает с мужчиной близость смерти, подумал он. Почему сам не ощущает такого страха, он понять не мог, но не находил в себе ни намека на боязнь смерти. К нему вернулось смутное воспоминание – ветер от крыльев в лицо, – и он оказался будто не здесь, а где-то вдалеке от опасности. Может быть, дух отца все еще наблюдает за сыном, думал он.

– Пригласи меня гостем в твой улус, – проговорил Тэмучжин.

Взгляд Коке метнулся от Арслана к молодому человеку, которого он знал так давно. Тэмучжин понимал, что Коке находится в сложном положении. Или он унизительно отступит, или его убьют.

И Тэмучжин ждал. Коке был ему безразличен. Он обвел взглядом воинов, уделив несколько мгновений тому, кто натянул тетиву до самого уха. Тот готов был спустить стрелу, и Тэмучжин покачал головой, показывая, что все видит.

– Будь гостем в моем улусе, – прошептал Коке.

– Громче, – потребовал Тэмучжин.

– Будь гостем в моем улусе! – повторил Коке сквозь стиснутые зубы.

– Прекрасно, – ответил Тэмучжин и повернулся в седле к воину, который все еще натягивал лук.

– Если выпустишь стрелу, я вырву ее и всажу тебе в глотку, – пообещал Тэмучжин олхунуту.

Тот моргнул, а сын Есугэя не сводил с него взгляда до тех пор, пока острый как игла наконечник стрелы не опустился с какой-то непонятной робостью. Юный хан услышал, как выдохнул Коке, – это Арслан убрал клинок. И Тэмучжин глубоко вздохнул, чувствуя довольство собой и одновременно удивляясь этому чувству.

– Поехали с нами, Коке, – сказал он, хлопая двоюродного брата по плечу. – Я приехал за женой.

Немыслимо было войти в улус олхунутов и не предстать перед ханом. Тэмучжин вспомнил, покривившись от душевной боли, как Есугэй с Сансаром вели свою ханскую игру. Он держал голову высоко и не испытывал ни малейшей робости, когда Коке вел его в середину улуса. Несмотря на успешные набеги на татар, Тэмучжин не был Сансару ровней, как некогда его отец. В лучшем случае он был предводителем воинов, удальцом, который едва достиг славы, и лишь благодаря славе его принимали. Если бы за ним не было его дел, то только из-за уважения к памяти отца он мог повидаться с ханом. А может, и этого не получил бы.

Тэмучжин с Арсланом спешились и позволили увести своих коней, оставив луки на седлах. Коке возмужал с тех пор, как они виделись в последний раз, и Тэмучжину было любопытно видеть, как ханские стражники переговариваются с его двоюродным братом. Коке высоко стоит в племени, сделал он вывод. Любопытно, какую службу сослужил он хану олхунутов?

Коке нырнул в ханскую юрту и долго не выходил из нее. На Тэмучжина нахлынули воспоминания, и он тихо засмеялся, пробудив Арслана от молчаливой настороженности.

– Эти люди всегда заставляли меня ждать, – заявил Тэмучжин. – Но у меня ведь хватит терпения, как думаешь, Арслан? Я вынесу их насмешки с великим смирением. – Его глаза сверкнули чем-то вроде веселья, и Арслан склонил голову. Ледяное самообладание Тэмучжина среди этого улуса могло кончиться в любой миг. Хотя он ничем этого не выдавал, Арслан подумал: может случиться так, что их обоих убьют здесь из-за неосторожного слова.

– Своей сдержанностью ты почтишь память отца, – тихо проговорил он. – Это ведь не от слабости, а от силы.

Тэмучжин бросил на него острый взгляд, но эти слова, похоже, успокоили его. Но Арслан ничем не выдал своего облегчения. Несмотря на выдающиеся качества, Тэмучжину было всего восемнадцать лет. Кузнец с мрачным юмором подумал, что юный хан правильно выбрал себе спутника для поездки на юг. Они были сейчас в огромной опасности, а Тэмучжин был колюч, как любой молодой и гордый человек в новом положении. Арслан приготовился быть сдерживающей силой, которая нужна была Тэмучжину, если он верно понимал своего молодого спутника.

Не прошло и ста лет, как вернулся Коке. Каждое его движение говорило о презрении к гостям.

– Господин мой Сансар увидится с вами, – сообщил он, – но вы отдадите оружие.

Тэмучжин открыл было рот, чтобы запротестовать, но Арслан быстрым движением отвязал ножны и сунул рукоять меча в ладонь Коке.

– Стереги этот меч получше, мальчик, – сказал Арслан. – Такого славного меча ты больше в жизни не увидишь.

Коке не мог устоять перед соблазном осмотреть меч, но Тэмучжин лишил его этой возможности, сунув ему в другую руку свой меч, тоже выкованный Арсланом. И олхунут должен был либо взять меч, либо выронить оба. Отдав оружие, Тэмучжин ощутил себя почти что голым и задержал взгляд на мече, когда Коке отошел.

Арслан первым шагнул к ханскому стражнику у дверей, раскинул руки, как бы приглашая обыскать его. В его неподвижности не было безучастности – Тэмучжину она напоминала смертоносное спокойствие змеи перед броском. Стражник тоже это ощутил и обхлопал кузнеца с ног до головы, вплоть до отворотов на рукавах халата и щиколоток.

Тэмучжин не мог повести себя иначе, потому позволил обыскать себя, но начал закипать гневом. Он не мог любить олхунутов, хотя и мечтал объединить все племена на этой земле. Когда настанет время, олхунуты не войдут в созданное им племя, пока не истекут кровью.

Стражник удовлетворился обыском, они, пригнувшись, вошли в юрту. Тэмучжин тотчас вспомнил ту ночь, когда ему сообщили о ранении отца. Полированное дерево под ногами было все тем же, да и Сансара годы словно обошли.

Однако при появлении гостей хан олхунутов продолжал сидеть, глядя на них темными глазами с усталым удивлением.

– Великая честь увидеть тебя, господин, – проговорил Тэмучжин отчетливо.

Сансар улыбнулся, его кожа сморщилась, как пергамент.

– Не думал, что снова увижу тебя, Тэмучжин. Смерть твоего отца была потерей для всего нашего народа. Всех племен.

– Те, кто предал его, еще дорого заплатят за это, – отозвался Тэмучжин.

Он услышал, что в воздухе зазвенело еле заметное напряжение, а Сансар подался вперед, словно ждал чего-то еще. Молчание стало нестерпимым, и хан олхунутов улыбнулся.

– Я слышал о твоих набегах на севере, – сказал он. Голос его будто свистел во мраке. – Ты создал себе славное имя. Думаю, отец гордился бы тобой.

Тэмучжин потупился, не зная, как отвечать.

– Но ты ведь пришел ко мне явно не за тем, чтобы похваляться победами над мелкими разбойничьими шайками?

В голосе хана была еле сдерживаемая злоба, но Тэмучжин ответил спокойно.

– Я пришел за тем, что мне было обещано, – сказал он, глядя Сансару в глаза.

Сансар сделал вид, что не сразу понял.

– За девушкой? Но тогда ты приезжал к нам как сын хана, как тот человек, кто может стать вождем Волков. И та история рассказана и закончена.

– Вовсе нет, – начал Тэмучжин, все еще глядя на Сансара.

Тот на мгновение прикрыл глаза, и в его взгляде появилась насмешка. Этот человек любовался собой, и Тэмучжин решил, что, пожалуй, хан может и не выпустить их живыми. В юрте находились двое ближних воинов, оба в доспехах и при мечах. А в стороне, потупив голову, стоял еще и Коке. Посмотрев на него, Тэмучжин понял, что легко сможет выхватить у него мечи. Двоюродный брат как был, так и остался дураком.

Тэмучжин заставил себя расслабиться. Он пришел не за тем, чтобы умереть в этой юрте. Он видел, как Арслан убивает ударом руки, и решил, что первое нападение стражников они отобьют. Но как только на помощь сбегутся воины, все будет кончено. Тэмучжин оставил эти мысли. Сансар не стоил его жизни – ни тогда, ни сейчас.

– Значит, слову олхунута верить нельзя? – негромко спросил он.

Сансар выдохнул сквозь зубы. Его стражники зашевелились, положив руки на рукояти мечей.

– Только юные могут так беспечно относиться к своей жизни, рискуя оскорблять меня в моем собственном доме, – начал Сансар. Но тут его взгляд упал на Коке и загорелся при виде мечей-близнецов. – Что может простой удалец предложить хану олхунутов за олхунутских женщин? – спросил он.

Сансар не заметил, что Арслан на миг прикрыл глаза, борясь с негодованием. Его меч был с ним более десятка лет, это был лучший из мечей, что выковал он за всю свою жизнь. Больше им нечего предложить. Арслан спросил себя, догадывается ли Тэмучжин, что будет ценой за жену, и решил не предупреждать его.

Тэмучжин ответил не сразу. Воин, стоявший рядом с Сансаром, смотрел на чужака как на бешеного пса, ожидая, когда тот оскалится, чтобы убить его. Тэмучжин глубоко вздохнул. Выбора не было, и он не стал смотреть на Арслана в поисках одобрения.

– Я предложу тебе меч, сделанный человеком, которому нет равных в кузнечном деле, – сказал он. – Это не плата, а почетный дар народу моей матери.

Сансар милостиво кивнул и дал Коке знак приблизиться. Двоюродный брат Тэмучжина спрятал усмешку и протянул оба меча.

– Похоже, я могу выбрать меч, Тэмучжин? – усмехаясь, спросил Сансар.

Тэмучжин печально смотрел, как Сансар ощупывает резные головки, поглаживает подушечками пальцев кость и бронзу. Даже в темноте юрты они были прекрасны, и Тэмучжин ничего не мог поделать с собой – он все вспоминал отцовский меч, первый из тех, которых он лишился. Он вспомнил обещание, данное братьям, и заговорил прежде, чем Сансар успел объявить свое решение:

– Кроме обещанной мне женщины мне нужны еще две жены для моих братьев.

Сансар вздрогнул, вынул из ножен меч Арслана и поднес к глазам, чтобы рассмотреть клинок.

– Если отдашь мне оба меча, я найду тебе подходящих девушек, Тэмучжин. У нас в юртах слишком много дочерей. Можешь забирать дочь Шолоя, если она тебя захочет. Она – бельмо у нас на глазу, и никто не сможет сказать, что олхунуты не держат обещаний.

– И еще двух, молодых и крепких, – сказал Тэмучжин.

Сансар долго смотрел на чужаков, положив мечи на колени. Наконец он неохотно кивнул:

– В память о твоем отце, Тэмучжин, я дам тебе двух олхунутских дочерей. Они усилят твой род.

Тэмучжину очень хотелось схватить хана за морщинистую глотку, но он потупил голову. Сансар улыбнулся.

Костлявые руки хана все еще ласкали оружие, взгляд его стал рассеянным, и он словно забыл о людях, стоящих перед ним. Небрежным жестом он велел проводить чужаков из юрты. Стражники выставили их на холод, и Тэмучжин сделал глубокий вздох. Сердце его колотилось.

Лицо Арслана стало жестким от гнева. Тэмучжин коснулся его руки.

– Ты даже не знаешь цены своего дара, – проговорил Арслан.

Тэмучжин помотал головой, видя, как следом выходит Коке с пустыми руками.

– Меч – всего лишь меч, – сказал он. Арслан повернул к нему холодное лицо, но Тэмучжин не дрогнул. – Ты сделаешь еще лучше, для себя и для меня.

Он обернулся к Коке, который застыл, разглядывая их.

– Веди же меня к ней, брат.

За все годы, прошедшие с тех пор, как Тэмучжин в последний раз был в улусе олхунутов, кочевавших на большие расстояния, судя по всему, положение семьи Шолоя осталось прежним. Коке отвел Тэмучжина и Арслана к самому краю улуса, к той же залатанной и убогой юрте, сохранившейся в памяти сына Есугэя. Он провел там всего несколько дней, но воспоминания были ясны, и Тэмучжин с трудом отделался от чувства, что попал в прошлое. Тогда он был почти ребенком. Теперь же волновался, примет ли его Бортэ взрослым мужчиной. Наверняка Сансар сообщил бы ему, если б она уже вышла замуж. Тэмучжин мрачно подумал, что с хана олхунутов станется получить два меча ни за что ни про что; он еще и порадуется своей мудрости.

Когда Коке приблизился к юрте, Шолой вынырнул из низенькой дверцы и прикрыл глаза рукой от утреннего солнца. Годы обошлись с ним не так милосердно, как с ханом. Он похудел еще сильнее, плечи поникли. На нем был старый грязный халат. Они подошли поближе, и Тэмучжин увидел на узловатых руках старика сеть синих вен. Старик чуть не ахнул, точно только что признал их. Зрение явно подводило его, хотя в ногах, подобных старым корням, которые держатся до последнего, еще оставалась сила.

– Я думал, что ты помер, – сказал Шолой, вытирая нос рукавом.

Тэмучжин покачал головой:

– Еще нет. Я же говорил, что вернусь.

Шолой издал какой-то сиплый звук, и Тэмучжин не сразу понял, что он смеется. Старик закашлялся, и на землю упал ком коричневатой слизи.

Коке раздраженно хмыкнул и произнес:

– Хан дает свое позволение, Шолой. Приведи дочь.

Шолой повернулся к Коке:

– Что-то он не приходил ко мне, когда прошлой зимой разошелся шов на моей юрте. Что-то не видел я Сансара на ветру с куском войлока и жильной нитью. Надо же, я и сейчас его не вижу! Так что попридержи язык, пока мы будем разговаривать.

Коке вспыхнул, стрельнул глазами в сторону Тэмучжина и Арслана.

– Приведи остальных девушек, Коке, предназначенных для моих братьев, – сказал Тэмучжин. – Я дал за них хороший выкуп, так что найди крепких и приятных лицом.

Коке разозлился, что его так отсылают. Но Тэмучжин и Арслан не удостоили его взглядом.

– Как здоровье твоей жены? – спросил Тэмучжин, когда его двоюродный брат ушел.

Шолой дернул плечом:

– Померла две зимы назад. Просто легла в снег да померла. Теперь у меня осталась одна Бортэ.

Сердце Тэмучжина подпрыгнуло от звука этого имени. До сей минуты он толком не знал, жива ли она. Он понимал, как одинок старик, но ничего поделать не мог – Шолой лишь расплачивался за все тумаки и злые слова, которыми осыпал своих детей. Поздно жалеть о прошлом, такова участь стариков.

– Где?.. – начал было Тэмучжин.

Но не успел договорить: дверь юрты распахнулась, на мерзлую землю ступила женщина. Когда она распрямилась, Тэмучжин увидел, что Бортэ стала высокой, почти вровень с ним. Она встала рядом с отцом и посмотрела на Тэмучжина с откровенным любопытством, кивнула головой в знак приветствия. Этот кивок нарушил его оцепенение. Он заметил, что она одета в дорогу, в подбитый мехом халат. Черные волосы собраны в косу.

– Долго же ты шел, – обратилась она к Тэмучжину.

Он вспомнил этот голос, и грудь сдавило от нахлынувших воспоминаний. Она уже не была костлявым подростком. У нее было волевое лицо, а темные глаза смотрели в душу. Он не мог разглядеть ее фигуру, скрытую толстым халатом, но стояла она прямо и гордо, и на коже ее не было отметин от болезней. Когда она наклонилась к отцу и поцеловала его в щеку, волосы блеснули на солнце.

– Черному теленку надо вскрыть копыто, – сказала она. – Лучше сделать это сегодня.

Шолой кивнул с жалким видом, но обниматься на прощание отец с дочерью не стали. Бортэ взяла холщовый мешок из юрты и закинула его на плечо.

Тэмучжин был околдован ею, поэтому почти не слышал, как Коке привел коней. Рядом с ним шли две молоденькие девушки, раскрасневшиеся от плача. Тэмучжин глянул на них: одна закашлялась, прижимая ко рту грязную тряпицу.

– Эта больная, – повернулся он к Коке.

Двоюродный брат нагло пожал плечами, и рука Тэмучжина потянулась к мечу, которого при нем уже не было. Коке заметил этот жест и осклабился:

– Сансар велел привести тебе эту девушку и ее сестру.

Тэмучжин поджал губы, взял девочку за подбородок и поднял ее лицо. Она была очень бледна, и сердце его упало. Как это похоже на Сансара – искать выгоду, когда уже ударили по рукам!

– Давно ли ты больна, малышка? – спросил Тэмучжин.

– С весны, господин, – ответила она, глядя на него со страхом. – Болезнь то приходит, то уходит, но я крепкая.

Тэмучжин перевел взгляд на Коке и смотрел на него до тех пор, пока с лица брата не сползла улыбка. Наверное, вспомнил, как отделали его в ту далекую ночь. Тэмучжин вздохнул. Девочке повезет, если она переживет дорогу на север. Если же умрет, кому-то из братьев придется искать себе жену среди пленных татарок.

Арслан взял повод, и Тэмучжин сел в седло, глядя сверху вниз на Бортэ. В седле не было места для двоих, потому он протянул руку и усадил ее к себе на колени, обняв вместе с ее сумой. Арслан точно так же подхватил девочку, что кашляла. Ее сестре придется идти за ними. Тэмучжин сообразил, что надо было привести с собой коней, но сожалеть было поздно.

Он кивнул Шолою, понимая, что это последняя их встреча.

– Ты крепко держишь слово, старик, – сказал он.

– Береги ее, – отозвался Шолой, не сводя глаз с дочери.

Тэмучжин ничего не ответил. Они с Арсланом поехали по улусу прочь, и олхунутская девочка бежала за ними.

Глава 22

Арслан догадался оставить их наедине в первую ночь. Кузнец все еще тосковал по утраченным мечам. Он взял лук и пошел охотиться, предоставив Тэмучжину познавать свою олхунутку. Девушка, которая шла пешком, натерла ноги и к вечеру, когда они остановились на ночевку, окончательно выбилась из сил. Тэмучжин узнал, что ее зовут Елюн и что она всегда ухаживала за своей сестрой, Махдой, когда та заболела. Тэмучжин оставил их рядом с лошадьми после трапезы, но даже издали был слышен сухой кашель Махды. Они укутали девочек на ночь. Олхунутки не казались крепкими и выносливыми. Если Махда переживет путь на север, то Оэлун отпоит ее всякими травами, но надежда на это была слаба.

Бортэ была задумчива и молчалива, пока Тэмучжин раскатывал одеяло у трескучего костра. Он привык спать на земле в одном халате, но не мог заставить ее дрожать от холода. К тому же он не знал, к какой она жизни привыкла, не знал, как Шолой обходился с ней после его отъезда. У него не было взрослых сестер, поэтому ему было неловко.

Он хотел поговорить с ней по дороге, но она сидела, выпрямившись, напряженная, покачивалась в седле и глядела за горизонт. Он так и не нашел, с чего начать разговор, и теперь между ними возникла какая-то преграда, и он ничего не мог поделать.

Когда Арслан вернулся с охоты, то с обычной своей сноровистостью взялся послужить им. Выпотрошил подстреленного сурка, зажарил кусочки мяса до золотистой вкусной корочки. Потом ушел куда-то, затерявшись в сгущающихся сумерках. Тэмучжин ждал от Арслана хоть какого-то знака, что тот одобряет его обмен, но тот только мрачно молчал.

Ночь плыла над ними. Тэмучжин начал беспокоиться, не понимая, как развеять неловкое молчание. Он заметил гладкую смуглость лица Бортэ, когда она умывалась в ручейке, таком холодном, что даже зубы у нее застучали. У нее хорошие зубы, думал он, крепкие, белые. Он хотел похвалить ее, но это было все равно что восхищаться новой лошадью, а других слов не находилось. Да, ему хотелось, чтобы она оказалась с ним под одеялом, но годы разлуки точно возвели между ними стену. Если бы она спросила, он рассказал бы ей обо всем, что произошло, но она не спрашивала, а он не знал, с чего начать.

Тэмучжин улегся, надеясь, что она услышит, как шумно он дышит, но девушка ничем не показала, что не спит. Он был как будто один – так он себя и чувствовал. Подумал было не спать до рассвета, чтобы она увидела, как он устал, и пожалела, что не обращает на него внимание. Любопытная мысль, но он не мог долго лелеять свою раненую гордость.

– Ты не спишь? – вдруг неожиданно для самого себя спросил он. И увидел, что она тут же поднимается и садится.

– А как тут уснешь, когда ты так пыхтишь? – откликнулась она.

Он вспомнил, как услышал тогда этот голос в темноте, и тот поцелуй. Его охватил жар, несмотря на то что ночь была ледяной.

– Я думаю, мы можем провести первую ночь под одним одеялом, – проговорил он. Ему хотелось быть мужчиной, но слова его прозвучали раздражающе жалобно, так что девушка хихикнула.

– Да как устоять перед такими нежными словами? – съязвила она.

С надеждой ожидал Тэмучжин продолжения, но воцарившееся вновь молчание было ясным ответом. Может, она и легла бы с ним. Он вздохнул, поймал себя на этом, когда Бортэ хихикнула, и быстро завернулся в одеяло. И, внезапно развеселившись, улыбнулся в темноте.

– Я часто вспоминал тебя все прошедшие годы, – сказал он.

Заметил, что девушка шевельнулась, и понял: она повернулась к нему. Он лег на бок и почесал нос – трава щекотала.

– И сколько же раз?

Он задумался на мгновение.

– Одиннадцать. А если считать эту ночь – двенадцать.

– Ты это все придумал, – заявила она. – И что ты обо мне помнишь?

– Что у тебя приятный голос и сопля под носом, – откликнулся он с такой небрежной искренностью, что она замолкла в изумлении.

– Я долго ждала, что ты заберешь меня у отца, – наконец сказала она. – Вечерами мечтала, что ты приедешь к нам на коне, возмужавший, настоящий хан Волков.

Тэмучжин напрягся во тьме. Не в этом ли дело? Может, из-за его нынешнего положения он умалился в ее глазах? Он приподнялся на локте, собираясь ответить, но она продолжала, не догадываясь о перемене в его настроении.

– Я отвергла трех молодых олхунутов, – рассказывала она. – Последнему отказала, когда моя мать была больна и вряд ли пережила бы зиму. Женщины смеялись над девчонкой, верной Волку, и все равно я ходила мимо них с высоко поднятой головой.

– Ты знала, что я приду, – сказал Тэмучжин с некоторым самодовольством.

– Я думала, что ты мертв, – фыркнула Бортэ, – но не желала выходить за какого-нибудь конюха и рожать ему детей. Над моей гордостью все смеялись, но больше у меня ничего не было.

Уставясь в темноту, Тэмучжин пытался представить, какую борьбу за жизнь ей пришлось выдержать. Может, не меньшую, чем его собственная. Если судьба чему и научила его, так это тому, что есть люди, которые от одиночества становятся только сильнее. Это полные жизни, опасные люди, и они взращивают в себе те качества, что не дают им сблизиться с другими. Похоже, Бортэ из таких. Да и сам он тоже. Он подумал о матери. Она говорила ему, чтобы он был ласков с Бортэ.

– Когда я в первый раз приехал к олхунутам, тебя предназначили мне, и мой отец одобрил выбор, – сказал он негромко. – Во второй раз я приехал по собственной воле, чтобы тебя найти.

– Ты хотел оставить во мне свое семя, и все, – глухо проговорила она.

Он пожалел, что не видит ее лица в темноте.

– Хотел, – признался он. – Хотел, чтобы в моих сыновьях и дочерях был твой дух – лучший среди олхунутов. Лучший из Волков.

Он услышал шорох и ощутил ее тепло: она приблизилась и забралась под его одеяло.

– Скажи мне, что я прекрасна, – прошептала она ему на ухо, возбуждая его своей близостью.

– Ты прекрасна, – хрипло ответил он. Распахнул ее халат и почувствовал гладкость ее живота. – У тебя очень белые зубы. – Она хихикнула ему в ухо, но руки ее уже ласкали его тело, и у него больше не было слов, да и не нужны они были.

Следующий день оказался неожиданно ярким. Тэмучжин ехал с Бортэ. Его чувства обострились почти до болезненности. Каждый раз когда он касался ее кожи, то думал о прошлой ночи и грядущих ночах, потрясенный тем, что им пришлось испытать, и их близостью.

Они уехали не очень далеко, хотя Арслан усадил обеих сестер в седло и вел лошадь в поводу большую часть дня. Они останавливались поохотиться и в два лука добывали дичь, чтобы зажарить на ужин. Кашель Махды становился тем сильнее, чем дальше уходили они от олхунутских юрт. Сестра девушки тихо плакала и ухаживала за ней. Арслан ласково разговаривал с ними обеими. К концу первого месяца Махду уже приходилось привязывать к седлу, чтобы она от слабости не свалилась с лошади. Никто не говорил об этом вслух, но все уверены были, что долго она не протянет.

Они медленно, но верно двигались на север, трава становилась желтее и суше, а как-то утром Тэмучжин, проснувшись, увидел снег. Завернулся в одеяло, обняв Бортэ, и они опять крепко заснули, уставшие от холода и однообразия степей. Снег остудил пыл Тэмучжина, ибо счастливые времена кончались. Может быть, он уже никогда не будет так счастлив. Он осознавал, что возвращается к трудам и сражениям, что ему придется вести братьев на татар. Бортэ уловила возникшую в нем непонятную отчужденность и сама отдалилась от него, так что каждый день они по многу часов проводили в настороженном молчании, а ведь раньше чирикали как пташки.

Странников первым заметил Арслан, и его окрик встряхнул Тэмучжина. Под прикрытием холма трое мужчин сгоняли небольшое стадо к маленькой покосившейся юрте. С той самой поры, как Сансар забрал мечи, Тэмучжин опасался таких встреч. Держа Бортэ в объятиях, он выругался себе под нос. Всадники быстро вскочили в седла и пустили коней вскачь. Может, намерения были у них самые мирные, но три молодые женщины любого вдохновят на убийство. Тэмучжин схватил повод, и Бортэ спрыгнула на землю. Достал лук и снял крышку с колчана, натянул лучшую свою тетиву. Глянул на Арслана – тот тоже был готов к сражению. Кузнец обрезал веревки, удерживавшие Махду, и вместе с сестрой спустил их на замерзшую землю. Усевшись в седло, он переглянулся с Тэмучжином.

– Будем ждать? – спросил Арслан.

Тэмучжин посмотрел на несущихся к ним воинов и пожалел, что при нем нет меча. Трое нищих бродяг клинков не имели, и мечи сделали бы исход стычки решенным заранее. А теперь они с Арсланом в мгновение ока могут достаться на корм стервятникам. Если они сами нападут, риска будет меньше.

– Нет! – крикнул Тэмучжин, перекрывая ветер. – Мы убьем их.

Он услышал, как воют от страха сестры, ударил коня пятками и поднял лук. Несмотря на опасность, он был в восторге от скачки, управлял конем одними коленями и в совершенстве держал равновесие. Готов был вот-вот спустить смерть с тетивы.

Сначала, пока они неслись по равнине, расстояние до врагов казалось большим, но вдруг чужаки оказались очень близко. Ветер ревел в ушах. Тэмучжин прислушался к ударам копыт своего коня, ощутил ритм. В галопе бывают мгновения, когда лошадь отрывает от земли все четыре ноги. Есугэй научил сына стрелять как раз в этот момент, потому Тэмучжин всегда попадал в цель.

Противники не имели такой многолетней выучки. Они, руководствуясь лишь азартом, неверно оценили расстояние, и первые стрелы просвистели мимо, прежде чем Арслан и Тэмучжин доскакали до чужаков. Копыта стучали по земле, и снова и снова наступало мгновение, когда кони точно зависали над землей. Тэмучжин и Арслан выстрелили одновременно.

Воин, в которого попал кузнец, тяжело свалился с седла. Стрела торчала у него в груди. Его конь дико взвизгнул, взбрыкнул и встал на дыбы. Выстрел Тэмучжина тоже был метким: второй противник рухнул недвижимым на промерзшую землю. Третий на полном скаку выпустил стрелу, целясь в грудь Тэмучжина, когда они во весь опор проносились мимо друг друга.

Сын Есугэя отпрянул в сторону. Стрела прошла мимо, но он слишком сильно отклонился и теперь никак не мог усесться в седло. Он завопил от ярости, ведь нога его выскользнула из стремени, и он чуть не повис на полном скаку под шеей лошади. Земля неслась под ним, а он яростно дергал за поводья. Вырвал удила из лошадиной пасти и потерял второе стремя. Через мгновение его уже волокло по мерзлой земле, и он огромным усилием воли выпустил узду и упал, отчаянно стараясь откатиться подальше от копыт коня.

Конь помчался без него. Вскоре топот затих в тишине падающего снега. Тэмучжин лежал на спине, прислушиваясь к своему рваному дыханию и собираясь с мыслями. Все болело, руки тряслись. Он поморгал, прогоняя головокружение, сел и стал высматривать, что случилось с Арсланом.

Кузнец всадил вторую стрелу в грудь коня, и чужой воин покатился по земле. Тэмучжин увидел, как тот встал, шатаясь, на ноги, явно оглушенный.

Арслан вытащил нож и, не торопясь, пошел заканчивать дело. Тэмучжин попытался крикнуть, но, когда он набрал в легкие воздуха, боль пронзила грудь, и он понял, что при падении сломал ребро. Он поднялся с усилием и сделал вдох.

– Стой, Арслан! – крикнул он, морщась от острой боли.

Кузнец услышал его и остановился, следя за человеком, которого спéшил. Тэмучжин прижал руку к груди, сгорбившись от боли, и пошел к нему.

Чужак смиренно смотрел на врага. Неподвижные тела других лежали рядом, а кони щипали траву и волочили за собой спутанные поводья. Его же конь издыхал на подмерзшей земле. Тэмучжин подошел ближе и увидел, что чужак приблизился к брыкающемуся коню и прикончил его ножом. Ноги коня замерли, из перерезанного горла потоком хлынула кровь.

Чужак с темной красноватой кожей и глубоко посаженными глазами был невелик ростом и крепко сложен. От холода он обмотал себя тряпками, на голове красовалась квадратная остроконечная шапка. Со вздохом он отступил от мертвого коня и поманил Арслана окровавленным ножом:

– Ну иди и убей меня. Увидишь, что я для тебя припас.

Арслан не ответил, а повернулся к Тэмучжину.

– Что, по-твоему, тут происходит? – крикнул чужаку сын Есугэя, подходя ближе. Он отнял руку от груди и попытался выпрямиться, но каждый вдох отдавался болью. Мужчина смотрел на него как на сумасшедшего.

– Я жду, что вы меня убьете, как и моих товарищей, – откликнулся он. – Или, может, собираетесь дать мне одну из ваших женщин и коня?

Тэмучжин хмыкнул, глядя в ту сторону, где вместе с Елюн и Махдой сидела на земле Бортэ. Ему казалось, что кашель девушки доносится даже досюда.

– Это подождет, пока мы не перекусим, – произнес он. – Будь моим гостем.

Мужчина открыл рот от изумления:

– Гостем?

– Почему нет? Мы же твоего коня есть будем.

Поутру они выступили в путь. Сестры сидели на лошадях, и у них прибавился еще один воин для похода на татар. Новичок совершенно не доверял Тэмучжину, но если повезет, его сомнения и смущение продержатся весьма долго и они успеют достичь затерявшегося в снегах улуса. Если нет, то он получит быструю смерть.

Ветер жестоко терзал их, снег обжигал обнаженную кожу, забивал глаза. Елюн стояла на коленях в снегу и выла над телом сестры. Махда умирала нелегко. Постоянный холод обострил болезнь, засевшую в ее легких. Всю предыдущую луну Елюн начинала утро, колотя сестру по спине и груди, чтобы выбить из нее сгустки крови и слизь, чтобы она хоть сплюнуть могла. Когда Махда совсем ослабела, Елюн руками прочищала рот и глотку сестры, а та в ужасе выкатывала глаза и давилась, отчаянно пытаясь сделать хоть один глоток морозного воздуха. Кожа ее приобрела восковой оттенок, и в последний день она дышала словно через тростинку. Тэмучжин дивился ее живучести и много раз думал, не дать ли ей легкую смерть, не перерезать ли горло. Арслан предлагал так и сделать, но Махда каждый раз вяло качала головой, когда ей предлагали быстрый конец.

Почти три месяца они ехали от олхунутов, когда девушка вдруг обмякла в седле, повисла на веревках и Елюн уже не смогла посадить ее прямо. Арслан опустил Махду на землю, а сестра ее разразилась рыданиями, и они потонули в реве ветра.

– Мы должны идти дальше, – сказала Бортэ, положив руки на плечи Елюн. – Твоя сестра ушла от нас.

Елюн подняла покрасневшие глаза и молча кивнула. Сложила руки сестры на груди. Снег засыплет ее, возможно, до того, как придут дикие звери и набросятся на труп. Им тоже нужно бороться за жизнь.

Все еще всхлипывая, Елюн позволила Арслану поднять ее в седло. Она оглядывалась назад, на маленькую фигурку, еще долго, пока та совсем не исчезла. Тэмучжин заметил, что Арслан дал ей запасную рубаху, и Елюн поддела ее под халат. Всем было холодно, несмотря на меха и многослойную одежду. Их силы были на исходе. Но Тэмучжин знал, что улус не должен быть далеко. Чем дальше они продвигались на север, тем выше поднималась Полярная звезда, и он прикинул, что отряд, должно быть, уже вступил в татарские земли. Ну, по крайней мере, снег укроет их от врагов – как и от братьев с Джелме.

Когда коням давали передышку и вели их в поводу по глубокому снегу, Бортэ шла рядом с Тэмучжином. Они держались за руки, сунув их друг другу в рукава халатов, чтобы хотя бы так согреваться.

– Тебе придется найти шамана, чтобы тот нас поженил, – сказала Бортэ, не глядя на Тэмучжина.

Они шли, пригибаясь от ветра и снега, которые ярились вокруг них как зимние демоны. Он хмыкнул, соглашаясь, и на мгновение сильнее сжал ее руку.

– В эту луну моя кровь не пришла, – сказала Бортэ.

Он рассеянно кивнул и продолжил шагать. Лошади отощали без доброй травы, скоро их самих начнет шатать. Не пора ли еще несколько часов проехать верхом? Ноги ныли, сломанное ребро до сих пор отзывалось болью при каждом рывке повода.

Вдруг он резко остановился и повернулся к ней.

– Ты что, беременна? – недоверчиво спросил он.

Бортэ наклонилась и потерлась носом о его нос:

– Может быть. Еды было слишком мало, иногда месячные не приходят от этого. Но сдается мне, что я все-таки беременна. – Она заметила, как он очнулся, точно из глубокого забытья, в которое впал от долгой ходьбы, и в глазах его затеплилась улыбка.

– Сын, зачатый в таком тяжком путешествии, будет сильным, – сказал Тэмучжин.

Вдруг налетел порыв ветра, и ему пришлось отвернуться. Они не видели солнца, но день угасал. Тэмучжин крикнул Арслану, что надо поискать укрытие.

Кузнец принялся рыскать вокруг. А Тэмучжин вдруг уловил какое-то движение. Опасность словно колола его в затылок, и он тихонько свистнул, давая Арслану знак вернуться. Бродяга вопросительно глянул на него и молча достал нож, вглядываясь в снегопад.

В напряженной тишине они ожидали возвращения Арслана, а вокруг завывал ветер. Все почти ослепли от метели, но Тэмучжин разглядел силуэт всадника. Бортэ спросила его о чем-то, но он не услышал вопроса, стряхивая снег с лука и надевая тетиву. Кряхтя от усилий, он понял, что тетива отсырела, несмотря на промасленную тряпку. Ему удалось набросить петлю на другой конец лука, но тетива зловеще затрещала, и Тэмучжин подумал, что она легко лопнет при первом же выстреле. Где же Арслан? Тэмучжин слышал поблизости топот скачущих галопом коней. Стук копыт раздавался среди белого снега отовсюду, и он уже не знал, где мчатся кони. Наложив стрелу на тетиву, он поворачивался, прислушиваясь. Они все приближались. Тэмучжин услышал, как бродяга выдохнул сквозь зубы, готовясь встретить нападение, отметил, что тот не бежит прятаться, и обрадовался, что рядом оказался человек, которому хватает отваги остаться на месте. Тэмучжин поднял скрипучий лук. Увидел темные тени, услышал крики, и на миг ему почудилось, что это татары пришли за его головой.

– Здесь! – послышался голос. – Они здесь!

Тэмучжин чуть не бросил лук от облегчения: он узнал Хачиуна и понял, что вернулся к своим. Он стоял не двигаясь, а брат, спрыгнув с седла в снег, налетел на него и стал горячо обнимать.

– Хорошая была зима, Тэмучжин, – говорил Хачиун, возбужденно колотя его по спине. – Поехали, сам посмотришь!

Глава 23

Оставшийся путь до улуса маленький отряд Тэмучжина проехал верхом, хотя кони валились от усталости. Улус был разбит на темном склоне древнего оползня, прикрытый от непогоды выступом холма. Два десятка юрт сгрудились там, словно пятна лишайника, и повсюду, где можно было укрыться от ветра, были привязаны одичавшие псы и кони. Тэмучжину смертельно хотелось поесть чего-нибудь горячего да заснуть, но он осматривал шумный улус, спрятавшийся в снегу. Он видел, что Джелме держит всех в боевой готовности. Воины шли на стражу, пригнув голову от ветра. Мужчин было намного больше, чем женщин и детей, как заметил Тэмучжин, разглядывая улус со стороны. Хорошо, что они всегда готовы к бою, но долго так продолжаться не может. Мужчины идут на войну за своим предводителем, но после сражений им хочется вернуться домой, обнять женщину в полумраке юрты и чтобы дети резвились у их ног, словно кутята.

Для тех людей, кого терзали голод и страх в скитаниях, может, и достаточно было войти в племя, скрытое в снегах и медленно набиравшее силу. Однако и теперь они поглядывали друг на друга с опаской, как дикие собаки. Бродягам еще придется научиться считать братьями бывших врагов. Им нужно понять, что Отец-небо видит только людей, а не племена. В свое время и это придет, сказал себе Тэмучжин.

Идя по улусу, он стряхнул с себя усталость и приободрился, подмечая, как устроились люди. Разглядел караул высоко на холме. Воины были тепло укутаны, чтобы не бояться ветра. Им сейчас не позавидуешь: в таком снегу они мало что видят. И все же это говорило о предусмотрительности Джелме, и Тэмучжин был доволен. В улусе царила постоянная боеготовность, а не привычная зимняя сонливость, что всегда поражала племена в холодную пору. Как только Тэмучжин здесь оказался, ему пришлось подавить поднявшееся в нем волнение.

Он увидел новые лица мужчин и женщин, которые смотрели на него как на чужака. Наверное, приняли его потрепанный отряд за очередную бродячую семью, которую взяло племя под свое крыло. Тэмучжин глянул на Бортэ – хотел понять, понравилось ли ей маленькое северное племя. Она была бледна от усталости, но по-прежнему ехала рядом с ним, и ничто не ускользало от ее острого взора. Они проследовали мимо юрты, в которой несколько месяцев назад Арслан соорудил кирпичный горн, и Тэмучжин увидел отсвет пламени на снегу. Мужчины и женщины заходили погреться в юрту. Он услышал смех, доносящийся оттуда, и повернулся к кузнецу посмотреть, заметил ли тот свое творение, но Арслан выискивал взглядом своего сына.

Джелме выехал навстречу, как только услышал крик Хачиуна. Из другой юрты выскочил Хасар, сияя от радости при виде маленького отряда, что покинул их полгода назад. Когда новоприбывшие спешились, к их коням, не дожидаясь указаний, сразу подбежали улыбающиеся мальчишки. Тэмучжин дал одному легкий подзатыльник, заставив его присесть. Он был доволен тем, как Джелме управлял племенем в его отсутствие. Никто не разжирел и не размяк.

Арслан откровенно гордился сыном. Но тот лишь кивнул отцу и, к удивлению Тэмучжина, опустился на колено и взял его за руку.

– Нет, Джелме, встань, – почти с раздражением сказал Тэмучжин. – Я хочу уйти с холода.

Сын кузнеца остался на месте, только поднял голову:

– Пусть остальные видят, господин мой и хан. Они еще не знают тебя.

Тэмучжин понял, чего добивается Джелме, и еще сильнее стал уважать его. Многие бродячие семьи воспринимали Джелме как хана все те долгие месяцы, пока Тэмучжина не было. Важно было показать, что вернулся настоящий вождь племени. Он не стал спорить. Джелме положил руку хана себе на темя, и только после этого Тэмучжин поднял его и обнял.

– Нет ли среди новоприбывших шамана? – спросил Тэмучжин.

Джелме скривился от этого вопроса:

– Есть один, только он забрал себе запас арака и требует выпивку при каждом удобном случае.

– Тогда подержи его трезвым несколько деньков, – велел Тэмучжин. – Как только он совершит мой брак перед Отцом-небом и Матерью-землей, я позволю ему не просыхать целый месяц.

Он оглянулся по сторонам и увидел, сколько людей стоит посреди снегопада и ветра, привлеченных действом. Он смотрел в глаза тем, кого знал, и они склоняли головы. Взгляд Джелме упал на Бортэ и Елюн, и он поклонился девушкам в пояс:

– Мы рады приветствовать вас, дочери олхунутов.

Бортэ не знала, как вести себя с этим уверенным в себе чужаком. Она коротко кивнула и вспыхнула, отведя взгляд. Никогда в жизни ее не принимали с таким почетом, слезы выступили у нее на глазах.

Покончив с церемониями, Джелме наконец смог взять отца за руки и обнять его.

– Я пустил татарам кровь, – сказал он отцу, стараясь не слишком-то выдавать свою гордость.

Отец засмеялся и похлопал сына по спине. Может, в свое время тот еще привыкнет к простым отношениям среди воинов, отношениям, поощряемым Тэмучжином.

– Я дома, – буркнул хан себе под нос так, чтобы другие не услышали его.

Это был, почитай, разбойничий лагерь, разбитый на мерзлой земле, где всем едва хватало еды и крова, но это был его дом, а теперь и Бортэ была здесь.

– Проводи меня к матери, Джелме, – сказал Тэмучжин, дрожа от холода. – Ей наверняка не терпится узнать новости про олхунутов.

Он уловил беспокойство невесты и попытался успокоить ее:

– Она будет рада тебе, Бортэ, как родной дочери.

Джелме хотел уже проводить их, но тут Тэмучжин заметил, что разбойник, которого он взял под покровительство, переминается с ноги на ногу в хвосте отряда. В голове теснились тысячи мыслей о неотложных делах, но он не мог оставить человека одиноким среди чужих людей.

– Хачиун, это Барак, славный воин. Ему нужно поучиться стрелять из лука, и он никогда не держал в руках меча. Но он силен и отважен. Посмотри, что из него можно сделать. – Тэмучжин нахмурился при этих словах, вспомнив еще об одном своем долге. – Проследи, чтобы у Арслана было все для выковки новых мечей. Пошли людей накопать руды.

Хачиун кивнул:

– Мы нашли жилу в этом холме. Уже набрали больших камней. Джелме никому не позволял прикоснуться к ним до возвращения отца.

Тэмучжин заметил, что Арслан с сыном внимательно прислушиваются к разговору.

– И это правильно, – заметил он. – Арслан сделает два меча, каких мы еще не видывали. Правда?

У кузнеца все еще голова шла кругом от радости: он увидел сына живым и сильным, предводителем воинов. Он кивнул:

– Я сделаю их.

– А теперь, во имя Отца-неба, спрячемся от ветра, – предложил Тэмучжин. – Я-то думал, уже весна.

– Весна и есть, только северная, – пожав плечами, ответил Хасар. – Погода мягкая, мне хорошо.

Тэмучжин обвел взглядом Хасара, Хачиуна, Джелме, Арслана. Они были славными воинами, и сердце его парило в небесах при мысли о том, что они совершат вместе. Он был дома.

Оэлун жила в отдельной юрте. Ей прислуживала девочка из бродячей семьи. Мать втирала в кожу баранье сало, когда услышала снаружи какой-то шум. Служанка вышла узнать, что там такое, и вернулась вся раскрасневшаяся и задыхающаяся.

– Твой сын вернулся, госпожа! – крикнула она.

Горшочек с натопленным салом выпал из рук, Оэлун вытерла пальцы о старую тряпку и щелкнула ими, чтобы поторопить девочку, влезла в халат. Ее поразила сила охвативших ее чувств, сердце подскочило от радостной вести. Тэмучжин снова остался жив! И хотя она не могла забыть, что он сделал в самые тяжкие времена, он все равно оставался ее сыном. Материнская любовь – странное, непостижимое чувство.

К тому моменту, когда голос Тэмучжина послышался за стенами юрты, Оэлун уже взяла себя в руки, посадила на колени малышку Тэмулун и стала расчесывать ей волосы, чтобы успокоить дрожь в руках. Девочка, похоже, удивилась странному настроению матери и смотрела по сторонам широко открытыми глазами. Тэмучжин зашел, впустив ледяной ветер и снег. Оэлун вздрогнула, а Тэмулун завопила от радости, увидев старшего брата, который так давно покинул их.

Оэлун смотрела, как Тэмучжин обнимает сестру, как хвалит ее красивые волосы. Девочка что-то рассказывала, а Оэлун впитывала в себя черты молодого человека, который вызывал такую бурю чувств в ее душе. Понимал он это или нет, но именно такого сына хотел Есугэй. В самые черные часы она думала, что отец одобрил бы убийство Бектера в голодные дни. Ее сыновья унаследовали отцовскую безжалостность. Или это тяжелая жизнь сделала их такими?

– Рада снова увидеть тебя, сын, – произнесла Оэлун положенные по обычаю слова.

Тэмучжин лишь улыбнулся и отступил в сторону, чтобы представить матери высокую молодую женщину и еще одну девушку. Глаза Оэлун расширились: она узнала тонкие черты, присущие ее народу. Ее охватил приступ тоски по дому – удивительно, спустя столько лет. Она встала, взяла двух младших женщин за руки и подвела к теплу. Тэмулун подошла, протиснулась между ними, спрашивая, кто они такие.

– Подбрось-ка дров в огонь, – велела Оэлун служанке. – Вы совсем закоченели. Кто из вас Бортэ?

– Я, матушка, – робко ответила та. – Бортэ из олхунутов.

– Я поняла это по твоему лицу и вышивке на халате, – сказала Оэлун и повернулась к другой девушке. – А ты, дочка? Как твое имя?

Елюн была ошеломлена горем, но взяла себя в руки и ответила. Оэлун поняла, что девушка чувствует, и порывисто обняла ее. Она усадила обеих и велела налить им по пиале горячего чая, чтобы они согрелись. Тэмулун заставили замолчать, выдав ей мешочек сладкого сушеного творога, и она уселась в углу, запустив в него руку. Тэмучжин смотрел на беседующих олхунуток. Он с радостью увидел, как заулыбалась Бортэ в ответ на воспоминания Оэлун. Его мать понимала, как страшно среди чужаков. Она и сама такое пережила в свое время. Пока девушки грелись, она забрасывала их бесконечными вопросами, и в ее речи появился забытый олхунутский говор. Странно было слышать такое из уст собственной матери, и Тэмучжин снова подумал о жизни, которую она вела, прежде чем узнала Есугэя и родила ему детей.

– Сансар по-прежнему хан? А как поживает мой племянник Коке и его отец Энк?

Бортэ легко отвечала Оэлун, без смущения принимая ее материнское отношение. Тэмучжин смотрел на них с гордостью, словно в этом была его заслуга. Мать, казалось, позабыла о нем, поэтому он сел и кивнул служанке, чтобы та подала ему пиалу чая, взял ее с благодарностью и закрыл глаза от удовольствия, когда по телу стало расходиться долгожданное тепло. Елюн тоже приняла участие в разговоре, и Тэмучжин позволил себе наконец расслабиться и закрыть глаза.

– …этот буран не может затянуться надолго, – услышал он слова матери. – Уже началась оттепель, проходы в горах открываются.

– Не помню, чтобы я когда-нибудь так замерзала, – ответила Бортэ, растирая руки. Женщины вроде понравились друг другу, и Тэмучжин окончательно успокоился.

– Я привез Елюн, чтобы она стала женой Хасару или Хачиуну. Ее сестра умерла по дороге, – сказал он, чуть приоткрыв глаза.

Женщины посмотрели на него и снова занялись разговором, словно он ничего и не говорил. Тэмучжин тихо хмыкнул. Ни один мужчина не будет ханом для своей матери. От тепла его разморило, и под тихую беседу он погрузился в сон.

В соседней юрте Хачиун и Хасар жевали горячую баранину, которая варилась в похлебке добрую часть дня. В холода похлебку постоянно держали на огне, чтобы всегда можно было проглотить миску горячего варева перед тем, как выйти на холод. Пока Тэмучжина не было, братьям редко выпадала возможность отдохнуть. Они послушно выполняли приказы Джелме, понимая, что так хотел бы Тэмучжин. Наедине друг с другом, однако, они сбрасывали маски и вели долгие ночные разговоры.

– Мне понравилась Елюн, – заявил Хасар.

Хачиун тут же схватил наживку, как брат и рассчитывал.

– Твоя невеста умерла, Хасар. Елюн была обещана мне, и ты это знаешь.

– Ничего подобного: не знаю, братец. Разве ты не заметил, что старший первым получает чай и похлебку? Так же и с женами.

Хачиун насмешливо фыркнул. Впервые он увидел Елюн, когда выехал из улуса после сигнала караульного. Но тогда он едва заметил ее, завернутую в несколько слоев одежды от холода, но считал, что это дает ему некое право нашедшего первым. И это, по его мнению, было сильнее требования Хасара, который просто вошел в юрту и увидел ее.

– Тэмучжин решит, – сказал Хачиун.

Хасар просиял и кивнул:

– Я рад, что мы не поссорились. В конце концов, я же старший.

– Я сказал, что он решит, а не выберет тебя, – недовольно ответил Хачиун.

– Она показалась мне хорошенькой. Длинные ноги.

– И как ты разглядел ее ноги? Она же во всех своих одежках была как як!

Хасар смотрел куда-то вдаль.

– Она высокая, Хачиун, разве ты не заметил? У нее должны быть длинные ноги, ты же не думаешь, что они не достигают земли. Сильные ноги, чтобы стискивать ими мужчину, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Тэмучжин может отдать ее в жены Джелме, – ввернул Хачиун, чтобы уязвить брата, хотя сам-то в это не верил.

Хасар помотал головой.

– Сначала кровная родня, – заметил он. – И Тэмучжин это понимает лучше всех.

– Если ты хоть на минутку прислушаешься к тому, что он говорит, ты поймешь, что говорит он о кровных узах, связывающих всех мужчин и женщин в улусе, какого бы роду-племени они ни были, – проговорил Хачиун. – Во имя духов, Хасар, ты больше думаешь о своем брюхе и чреслах, чем о том, что он пытается создать.

Братья злобно уставились друг на друга.

– Если ты считаешь, что я не иду за ним, как бродячая собака, то ты прав, – буркнул Хасар. – Кроме тебя и Джелме у него есть свое собственное любимое стадо.

– Дурак же ты, – медленно и расчетливо проговорил Хачиун.

Хасар вспыхнул. Он знал, что ему не хватает проницательности и ума Тэмучжина и, может, даже Хачиуна, но скорее мир застынет, чем он признается в этом.

– Может, тебе пойти и лечь в снегу у материнской юрты? – предложил Хасар. – Уткнись в него носом.

Они убивали врагов вместе с Тэмучжином и Джелме, но, когда, побагровев, сцепились, началась самая обычная драка двух разъяренных мальчишек, им не нужны были ножи. Хасар зажал голову Хачиуна под мышкой и начал трясти его.

– Говори, что ты его собака, – пыхтя от натуги, требовал Хасар. – Быстрее давай, мне на стражу заступать.

– Я первым увидел Елюн, и она моя, – придушенным голосом отвечал Хачиун.

Хасар сдавил его покрепче и потребовал:

– Говори, пусть она ляжет с твоим красивым старшим братом.

Хачиун отчаянно отбивался, они рухнули на постель, и он вырвался из хватки Хасара. Оба лежали, тяжело дыша и настороженно наблюдая друг за другом.

– Да пусть я и пес его, – сказал Хачиун. – Джелме вон тоже доволен. – Он глубоко вздохнул, ожидая, что брат снова набросится на него. – И ты тоже.

Хасар пожал плечами:

– Мне нравится убивать татар, но если они будут продолжать вместе с воинами посылать старух в набег, то не знаю, что буду делать. Даже Арслан сумел найти себе молоденькую и хорошенькую женщину до того, как уехал.

– Она до сих пор тебе отказывает? – спросил Хачиун.

Хасар нахмурился:

– Она говорит, что Арслан меня убьет, если я ее трону, и сдается мне, что так и будет. Вот ему я переходить дорогу не хочу.

Арслан стоял в юрте, которую построил вокруг своего горна, и жадно впитывал тепло. Его драгоценные инструменты были смазаны жиром и обернуты в тряпки, чтобы не заржавели, и ему не за что было жаловаться на Джелме.

– Ты хорошо потрудился, сын. Я видел, как другие на тебя смотрят. Наверное, сам Отец-небо направил нас к Волкам.

– Это в прошлом, – ответил Джелме. – Здесь, отец, я нашел место и цель. Теперь, когда зима близится к концу, я гляжу в будущее. Я никогда так хорошо не жил.

– Все свои годы, – улыбнулся Арслан.

Джелме стал увереннее в себе за месяцы, проведенные без отца, и кузнец уже не знал, как вести себя с молодым воином, который так спокойно смотрел на него. Может, ему действительно нужно было побыть одному, чтобы стать мужчиной. Это была невеселая мысль, но Арслан не желал печали.

– Ты не мог бы найти пару бурдюков арака, чтобы мы в удовольствие поговорили? – сказал он. – Хочу послушать о ваших набегах.

Джелме пошел в свою юрту и вернулся с большим бурдюком крепкого напитка.

– Я приказал, чтобы принесли горячей похлебки, – сказал он. – Она жидковата, но у нас не так много запасов вяленого и соленого мяса.

Оба стояли у горна, наслаждаясь теплом. Арслан развязал халат, чтобы пустить тепло ближе к телу.

– Вижу, твои мечи исчезли, – заметил Джелме.

Арслан раздраженно хмыкнул:

– Они стали выкупом за женщин, которых привез Тэмучжин.

– Жалко, конечно, – ответил Джелме. – Но ты сделаешь другие, не хуже, а то и лучше.

– Каждый стоил месяца упорных трудов, – нахмурился Арслан, – если не считать времени на добычу руды и отливку чушек железа. На сколько же еще мечей меня хватит, как думаешь? Сколько раз я смогу сварить нужную сталь и отковать ее в совершенстве? – Он сплюнул на горн, и слюна тихо зашипела: горн еще не раскалился до нужной температуры. – Я думал, мой меч достанется тебе в наследство.

– Может, так оно и будет, если мы достаточно окрепнем, чтобы забрать их у олхунутов, – отозвался Джелме.

Отец отвернулся от огня и посмотрел на него:

– Вот что у тебя на уме? Думаешь, эта жалкая шайка удальцов весной сумеет вычистить землю?

Джелме твердо встретил его взгляд, но ничего не ответил.

– Я растил тебя, чтобы у тебя было поболе здравого смысла, чем сейчас, – возмутился Арслан. – Думай как воин, предводитель воинов, Джелме. У нас сейчас десятка три бойцов наберется. И сколько из них обучены воинскому делу с детства, как ты и Тэмучжин?

– Никто, но… – начал было Джелме.

Отец взмахнул рукой, перебивая его. Гнев разгорался в нем.

– Даже самые жалкие племена могут выставить от шестидесяти до восьмидесяти хороших бойцов, Джелме, воинов, которые могут попасть на скаку в крыло птицы, умеющих обращаться с мечом, знающих, как строиться для нападения и отступать в правильном порядке. Не думаю, что этот улус выдержит атаку пятой части олхунутских воинов. Не обманывайся! Этому замерзшему крохотному улусу понадобится большое благословение Отца-неба, чтобы пережить один сезон после оттепели. Татары набросятся на нас с воем, чтобы отомстить за ваши мелкие зимние укусы.

Джелме стиснул челюсти и гневно посмотрел на отца:

– Мы добыли лошадей, еду, даже мечи…

И отец снова заставил его замолчать:

– Эти клинки я могу сгибать руками. Я знаю слабости татарского оружия, мальчик.

– Прекрати! – взорвался Джелме. – Ты ничего не знаешь о наших делах. Ты даже не дал мне возможности рассказать, а сразу начал меня предостерегать да предрекать злую судьбу! Да, весной нас могут уничтожить. Я сделал все, что мог, чтобы построить и обучить бойцов, пока тебя не было. Сколько людей ты брал к себе в кузню, скольким передал свое мастерство? Я не знаю ни одного!

Арслан открыл было рот, но Джелме разъярился, и остановить его было невозможно.

– Ты хочешь, чтобы я сдался и залег в снегу? Это мой путь, я сам его выбрал. Я нашел себе вождя и дал ему клятву. Мое слово – железо, отец, как ты и наставлял меня. Или ты полагаешь, что оно крепко, только пока перевес на нашей стороне? Нет. Ты слишком хорошо воспитывал меня, так что не жди, что я оставлю этих людей. У меня есть свое место, как я уже сказал, чем бы это ни кончилось. – Он замолк, глубоко вздохнул, чтобы утихомирить бурю чувств. – Я заставил татар бояться нас, как и обещал. Я надеялся, что ты будешь мной гордиться, а вместо этого ты, как слабый на желудок старик, повсюду множишь страхи!

Арслан не хотел бить его. Джелме стоял слишком близко к нему, и, когда он махнул рукой, кузнец ударил инстинктивно, и железный кулак врезался в челюсть сына. Джелме упал, задев край горна плечом.

Арслан в ужасе смотрел, как сын, мгновенно придя в себя, встает с ледяным спокойствием на лице. Он потирал челюсть, лицо его побледнело.

– Не делай так больше, – тихо сказал Джелме, жестким взглядом удерживая отца.

– Это была ошибка, сын, – ответил Арслан. – Это все тревога и усталость, ничего больше. – Вид у него был такой, словно он сам испытывал боль.

Джелме кивнул. В учебных боях он получал от отца и покрепче, но в нем еще струился гнев, и справиться с ним было нелегко.

– Научи людей ковать мечи, – потребовал он. – Нам понадобится все оружие, что ты сумеешь выковать. И как ты сам говоришь, ты не вечен. Как и все мы. – Он снова потер челюсть и поморщился, щелкнув зубами. – Я понял кое-что важное, – сказал Джелме, изо всех сил желая, чтобы отец его услышал. – Племена грызутся между собой и теряют силы. А мы показываем пример, что человек всегда может снова начать с первого шага и не имеет значения, кем он был прежде – найманом или Волком.

Арслан увидел странный свет в глазах сына, и это его испугало.

– Он дает им еду, и на некоторое время они забывают старые раздоры и ненависть. Вот что я вижу! – рявкнул он на сына. – Племена грызутся тысячи лет. Думаешь, один человек заставит их забыть всю свою историю, всю ненависть?

– А есть выбор? – спросил Тэмучжин, входя в юрту.

Оба резко обернулись к нему, и он, увидев темный синяк на скуле Джелме, сразу все понял. Подошел к горну. Вид у него был усталый.

– Не могу спать, когда три женщины и моя сестра болтают над ухом. Вот я к вам и пришел.

Ни отец, ни сын не ответили, и Тэмучжин продолжал говорить, прикрыв глаза и нежась в тепле.

– Мне не нужны слепые последователи, Арслан, – произнес он. – Ты вправе сомневаться в достижимости нашей цели. Ты видишь оборванцев, у которых едва хватает еды, чтобы дожить до оттепели. Возможно, мы могли бы найти где-нибудь укромную долину и разводить там скот и растить детей, а племена тем временем будут кочевать и резать друг друга.

– Не говори мне, что тебе нет дела, сколько чужаков погибнет в этих сражениях, – жестко сказал Арслан.

Тэмучжин пригвоздил кузнеца взглядом желтых глаз, словно заполнив собой все пространство юрты.

– Во время наших бесконечных усобиц мы заливаем землю кровью, – наконец произнес он. – Так было всегда, но это не значит, что так должно быть всегда. Я показал, что из ойратов, кераитов, найманов, Волков может вырасти одно племя. Мы один народ, Арслан. Когда мы достаточно окрепнем, я заставлю их прийти ко мне или уничтожу поодиночке. Мы монголы, Арслан. Мы серебряный народ, у нас будет один хан.

– Ты либо напился, либо бредишь, – ответил Арслан, не обращая внимания на протестующий жест сына. – С чего ты взял, что они тебя примут?

– Я земля, – заявил Тэмучжин. – А земля не видит разницы между родами нашего племени. – Он перевел взгляд с одного на другого. – Я не просил твоей верности. Ты сам принес мне клятву, и она связывает тебя до самой смерти. Может случиться и так, что все мы погибнем, совершая наше дело, но сдается мне, не ты тот человек, что меня остановит. – Он усмехнулся своим мыслям, потер глаза от усталости, которая еще сильнее овладела им в тепле. – Когда-то я вскарабкался на скалу, чтобы добыть орленка, – продолжал Тэмучжин. – Я мог бы и не лезть туда, но цена стоила риска. А в гнезде сидело двое орлят, и я оказался счастливее, чем даже думал. – Он засмеялся, но в смехе звучала горечь, которой он не мог объяснить. Похлопал отца и сына по плечу. – Так что кончайте браниться и взбирайтесь на скалу вместе со мной.

Тэмучжин помолчал, пытаясь понять, приняли ли они его слова, и вышел навстречу снегу и холоду, чтобы найти место, где можно было поспать.

Глава 24

Вэнь Чао пристально следил за слугами сквозь бахрому паланкина, который они несли, сгибаясь под его весом. На каждую деревянную жердь приходилось по трое носильщиков, так что они не должны были замерзнуть, но, глянув между шелковыми занавесями, он заметил, что у некоторых из них уже посинели губы. Он дождался, когда снег начнет таять, но земля по-прежнему была покрыта хрустящим ледком, да и зима была жестокой. Он полагал, что потеряет еще одного раба, а то и двух, до того как они дойдут до улуса монголов. Поглубже закутался в меха и брюзгливо подумал, что они вообще никогда до него не доберутся.

На некоторое время отвлекся, посылая проклятия на Тогрула, кераитского хана, утверждавшего, будто знает, где пережидает зиму та разбойничья шайка. Но еще с большей горячностью и мастерски он проклинал китайских придворных в Кайфыне.

С первого взгляда на лица евнухов он понял, что его обошли. Они были хуже болтливых старух, и при дворе редко что могло пройти незамеченным для евнухов. Вэнь припомнил ядовитые слова коротышки Жаня, первого среди них, которыми тот сыпал, когда сопровождал его к первому министру.

Вэнь раздраженно поджал губы. Он гордился своим умением интриговать, но вот чем все кончилось. Его обворожила женщина лучшего Ивового домика в Кайфыне, и он пропустил очень важную встречу. Он вздохнул, вспоминая ее искусство, все ее легкомысленные прикосновения и то самое, что она проделывала с перышком. Он надеялся, что эти услуги хотя бы дорого стоили его врагам. Когда его вызвали из ее постели посреди ночи, он сразу же понял, что придется теперь расплачиваться за удовольствия. Десять лет тонкой игры пошли прахом из-за одной хмельной ночи любви и поэзии. Насколько он помнил, и стихи-то были так себе. Министр объявил, что его отправляют посольством к варварским племенам, таким тоном, словно это была великая честь, и, конечно же, Вэнь был вынужден изобразить улыбку и стукнуть лбом об пол, будто это было его самое горячее желание.

Два года спустя он все еще ждал отзыва. Несомненно, среди закулисных игр и интриг китайского двора о нем позабыли. Он отсылал копии своих донесений верным друзьям с наставлениями передать их, но, похоже, его донесений даже не читали. Тысячам писцов, обслуживающих двор Поднебесной, особенно таким изворотливым, как Чжан, нетрудно их «потерять».

Хотя Вэнь и не желал поддаваться отчаянию, но прекрасно понимал, что, наверное, окончит свои дни среди поганых монголов, замерзнув насмерть или отравившись вонючей бараниной или кислым молоком. Это было не для человека его положения и лет. Он взял с собой едва ли десять слуг и носильщиков, но зима оказалась слишком суровым испытанием для самых слабых, отправив их в круг перерождений к следующей жизни. Воспоминания о том, как личный писец подхватил лихорадку и умер, до сих пор бросали Вэня в ярость. Этот негодяй сел в снег и отказался идти. Охранник по приказу Вэня стал бить его ногами, но этот маленький мерзавец испустил дух с явным удовольствием и злорадством.

Вэнь искренне надеялся, что писец возродится поломоем или лошадью, которую будут всегда и крепко бить. Теперь, когда он умер, Вэню оставалось только жалеть, что не избил его собственными руками. Даже самому добросовестному хозяину иногда не хватает времени.

Услышав топот, китаец решил отодвинуть тяжелую занавесь паланкина, прикрывавшую его от ветра. Он подумал, что наверняка это охранник, который пришел сообщить, будто по-прежнему не видно никаких признаков монголов, как и в предыдущие двенадцать дней. Когда он услышал крик, его старое сердце гулко забилось в груди от облегчения. Однако показывать свои чувства он не собирался. Это было ниже его достоинства. Разве он не пятый двоюродный брат второй жены императора? Именно так. Вэнь достал один из своих свитков и стал читать философский трактат, находя успокоение в простых мыслях. Его никогда не удовлетворял высокопарный тон поучений самого Конфуция, но его ученика Сюнь-цзы Вэнь с удовольствием пригласил бы выпить. Именно его слова он чаще всего повторял себе, когда бывал в дурном настроении.

Стражники оживленно обсуждали, кто из них должен побеспокоить уединение Вэня, и он пропустил мимо ушей их болтовню. Сюнь-цзы полагал, что путь к совершенству есть путь просвещения, и Вэнь находил в этом приятную параллель своей жизни. Только он успел достать письменные принадлежности, как паланкин опустили на землю, и он услышал у себя над ухом нервное покашливание. Вздохнул. Путешествие было утомительным, но мысль о том, что придется снова иметь дело с немытыми варварами, была почти невыносимой. И все это за одну-единственную хмельную ночь, думал он, отодвигая занавесь и заглядывая в лицо своего самого преданного стража.

– Что же, Юань, похоже, нас прервали, – сказал он, щелкнув длинными ногтями по пергаменту и тем самым показывая свое неудовольствие.

Юань стоял у паланкина на коленях и в тот же миг, как Вэнь заговорил, прижался лбом к мерзлой земле. Посол шумно вздохнул:

– Говори, Юань. Иначе мы тут весь день проторчим.

Вдалеке послышался заунывный зов сигнального рожка. Юань оглянулся в сторону, откуда приехал.

– Мы нашли их, господин. Они едут.

Вэнь кивнул:

– Ты старший среди моих охранников, Юань. Когда они перестанут выделываться и вопить, скажи мне.

Он опустил шелковые занавеси и начал обвязывать свитки алыми ленточками. Топот коней приближался, и любопытство стало нестерпимым. Со вздохом усталости Вэнь открыл глазок в деревянной стенке паланкина. Только Юань знал об этом глазке, но хранил тайну. Для рабов же все выглядит так, словно хозяин презирает опасность. Надо сохранять достоинство перед рабами, подумал Вэнь и решил чуть позже добавить эту мысль в свои собственные философские записки. Он прикажет переплести и издать свои труды, пообещал он сам себе. Там будет много критики в отношении роли евнухов при дворе в Кайфыне. Глядя в глазок, Вэнь подумал, что лучше будет издать этот труд анонимно.

Тэмучжин ехал вместе с Арсланом и Джелме, которые держались по обе стороны от него. Десять лучших воинов отправились с ним, а Хасар с Хачиуном разослали вокруг лагеря отряды поменьше, чтобы высматривать нападение с другой стороны.

С первого взгляда Тэмучжин понял, что здесь что-то не так. Зачем столько вооруженных людей охраняют какой-то ящик? Да и сами люди были странные, хотя закаленных воинов он узнал в них с первого взгляда. Вместо того чтобы нападать, они построились для защиты этого самого ящика и стали ждать их приближения. Тэмучжин посмотрел на Арслана, поднял брови. Заглушая топот копыт, кузнец крикнул:

– Осторожнее, господин. Это может быть кто-то из китайских послов, причем высокого ранга.

Тэмучжин посмотрел на них с интересом. Он слышал о величественных городах Востока, но никогда не видел тамошних людей. Говорят, они многочисленны как мухи, а золота у них столько, что из него дома строят. Видимо, этот человек был важной персоной, иначе не путешествовал бы в сопровождении дюжины стражников и рабов, что несли его лакированный ящик. Такой ящик был необычным зрелищем в здешней глуши. Он поблескивал, а по сторонам был завешен тканью цвета солнца.

Держа стрелу на тетиве, Тэмучжин управлял конем одними коленями. Он опустил лук и коротко приказал остальным сделать то же самое. Если это ловушка, то китайцы очень быстро поймут, что сделали большую ошибку, придя в эти края.

Он натянул поводья. Его люди держали совершенный порядок и остановились мгновенно, как и он. Тэмучжин тщательно привязал лук ремнем к седлу, коснулся рукояти меча на счастье и подъехал к мужчине, стоящему в центре странного отряда.

И остановился в молчании. Эти земли по праву принадлежали Тэмучжину, и он не обязан был объяснять свое присутствие здесь. Желтые глаза твердо и с интересом смотрели на воина. Тэмучжин разглядывал его чешуйчатые доспехи. Как и ящик, чешуйки были покрыты веществом, которое блестело, точно черная вода. Связывающих чешуйки ремешков видно не было. Похоже, такие доспехи могут остановить стрелу, и Тэмучжин думал, как бы заполучить их на пробу.

Воин смотрел на хана из-под шлема. Лицо его было почти закрыто железными нащечниками. На взгляд Тэмучжина, вид у воина был болезненный – мертвенно-желтая кожа говорила о слишком частых ночных попойках. Однако белки глаз были ясными, и он не дрогнул при виде стольких вооруженных людей, ожидающих приказа.

Молчание затянулось. Тэмучжин ждал. В конце концов командир нахмурился и неловко произнес:

– Мой хозяин, господин нефритового двора, желает говорить с тобой.

Его говор был непривычен уху Тэмучжина. Как и его хозяин, Юань недолюбливал варварских воинов. У них не было понятной ему дисциплины, хотя боевой ярости им было не занимать. Он смотрел на них как на дурно вышколенных собак, и непристойно было говорить с ними как с людьми.

– Он прячется в этом ящике? – спросил Тэмучжин.

Командир напрягся, и Тэмучжин опустил руку поближе к мечу. Сотни вечеров провел он в учебных поединках с Арсланом и не боялся неожиданного звона мечей. Наверное, в его глазах мелькнула насмешка, поскольку Юань взял себя в руки и выпрямился, твердый как камень.

– У меня послание от Тогрула, хана кераитов, – продолжал Юань.

При звуке этого имени Тэмучжин навострил уши. Он и прежде слышал это имя, и в его лагере было трое бродяг, некогда изгнанных из этого племени.

– Продолжай, – потребовал Тэмучжин.

Воин заговорил так, словно повторял чужие слова, глядя куда-то вдаль.

– «Верь этому человеку и прими его как гостя от моего имени», – сказал Юань.

Тэмучжин вдруг ухмыльнулся, изумив китайца.

– Возможно, это действительно было бы разумно. А другого исхода ты не рассматривал?

Юань раздраженно ответил Тэмучжину:

– Другого исхода нет. Ты получил приказ.

Тэмучжин громко рассмеялся в ответ, а сам по-прежнему присматривал за воином, находящимся на расстоянии меча.

– Тогрул – хан кераитов, но не мой хан, – заявил он. – Здесь он не приказывает.

Однако его все больше интересовал этот отряд, забравшийся в земли вокруг его военного лагеря. Командир больше не стал ничего говорить, но от него волнами исходила напряженность.

– Я мог бы всех вас легко перебить и забрать все, что находится в вашем драгоценном ящике, – сказал Тэмучжин – скорее, чтобы уязвить воина.

К его изумлению, на этот раз воин не разъярился. На лице его появилась мрачная усмешка.

– Тебе людей не хватит, – уверенно ответил Юань.

Тэмучжин уже готов был сказать что-то, но из ящика послышался резкий приказ на незнакомом Тэмучжину языке. Это было похоже на гагаканье гуся. Командир в знак повиновения тут же склонил голову. Тэмучжин не мог больше сдерживать свое любопытство.

– Хорошо же. Вы гости в моем улусе, – сказал он. – Поезжайте со мной, чтобы мои стражи не перестреляли вас. – Он заметил, как нахмурился Юань, и снова заговорил: – Поезжайте медленно, не делайте резких движений. В моем улусе есть люди, которые не любят чужаков.

Юань поднял кулак, и двенадцать носильщиков схватились за длинные шесты и встали как один, бесстрастно глядя вперед. Тэмучжин не знал, что обо всем этом думать. Он отдал приказ своим людям и поехал впереди, вместе с Арсланом и Джелме, остальные же пустили коней рысью, обошли маленький отряд и пристроились в конце.

Поравнявшись с Арсланом, Тэмучжин наклонился в седле и спросил шепотом:

– Ты знаешь этих людей?

– Встречался, – кивнул Арслан.

– Они для нас опасны? – Тэмучжин смотрел на Арслана.

Тот задумался.

– Могут быть и опасны. Они невероятно богаты и утверждают, что города их обширны. Но не знаю, что им от нас понадобилось.

– Или какую игру затеял Тогрул, – добавил Тэмучжин.

Арслан кивнул, и они всю дорогу больше не разговаривали.

Вэнь Чао подождал, пока его паланкин поставят на землю и Юань подойдет к нему. Он с интересом смотрел на улус, в который они прибыли, и с трудом подавил стон при виде знакомых юрт и тощих овец. Зима была тяжелой, люди исхудали. Он учуял запах бараньего жира на ветру задолго до того, как они прибыли, и понял, что одежда пропахнет им надолго, пока ее заново не перестирают. Юань отодвинул шелковые занавеси, и Вэнь вышел наружу, стараясь дышать не слишком глубоко. По своему опыту он знал, что привыкнет, но ведь придется еще не один раз встретиться с варварами, которые моются в лучшем случае пару раз в год, да и то если упадут в речку. Тем не менее у него было поручение, он должен был его выполнить. И хотя в душе он немилосердно бранил коротышку Чжана, на холод вышел, держась как можно достойнее.

Даже если бы он и не видел, что остальные варвары подчиняются молодому желтоглазому воину, то все равно бы понял, что главный тут именно он. При кайфынском дворе они знали таких «тигров в камышах», тех людей, в ком течет кровь воина. Этот Тэмучжин как раз из таких тигров. Вэнь это понял, как только увидел его глаза. Какие глаза! Вэнь никогда не встречал подобных.

Ветер был слишком жесток для его тонких одежд, но Вэнь не показывал беспокойства перед лицом Тэмучжина. Он поклонился. Только Юань понимал, что глубина поклона сильно не соответствовала той, что диктовали правила приличия, но Вэню нравилось дразнить варваров. К его изумлению, этот разбойник лишь посмотрел на него, и Вэнь почувствовал себя обиженным.

– Меня зовут Вэнь Чао, я посланец китайского двора Северной Сун. Для меня великая честь быть в твоем улусе, – начал он. – Слухи о твоих битвах с татарами разошлись далеко по всем краям.

– И поэтому ты приехал сюда в своем маленьком ящике? – отозвался Тэмучжин.

Он был очарован тем, что этому странному человеку прислуживало столько людей. У него тоже была желтоватая кожа, показавшаяся Тэмучжину болезненной. Однако странный человек хорошо держался на ветру, который трепал его одежды. Тэмучжин прикинул, что чужаку должно быть больше сорока, хотя морщин на его лице не было. Китайский дипломат был непривычным зрелищем для выросшего в степи человека. Он носил одеяние, переливавшееся зеленым. Его черные, как у Тэмучжина, волосы были зачесаны назад и собраны в хвост серебряным зажимом. Тэмучжин с изумлением смотрел на ногти этого человека, сверкающие, длинные, подобные когтям. Тэмучжину было любопытно, долго ли этот человек сможет выносить холод. Он не показывал, что ему холодно, но губы его синели на глазах.

Вэнь снова поклонился, прежде чем заговорить.

– Я привез тебе поздравления нефритового двора. Мы много слышали о твоих успехах, и нам есть что обсудить. Твой брат, хан кераитов, поздравляет тебя.

– И чего же хочет от меня Тогрул? – спросил Тэмучжин.

Вэнь вознегодовал, чувствуя укусы холода. Пригласят его в конце концов в теплую юрту? Он решил чуть подтолкнуть варвара:

– Разве я не твой гость, господин? Разве не лучше обсудить великие дела там, где нас не услышат чужие уши?

Тэмучжин пожал плечами, видя, что этот человек совсем окоченел от холода. К тому же ему не терпелось узнать, что за вести привез китаец, что заставило его предпринять путешествие по замершим степям, до того как тот испустит дух от холода.

– Ты здесь желанный гость. – Он покатал на языке незнакомое имя, прежде чем как следует исковеркать его: – Веньчо?

Старик ничем не показал своего недовольства, и Тэмучжин улыбнулся, оценив его гордость.

– Вэнь Чао, господин, – ответил посол. – Вот так, язык должен коснуться нёба.

Тэмучжин кивнул:

– Входи же в тепло, Вэнь. Я прикажу приготовить тебе горячего соленого чаю.

– Ах, чай, – пробормотал Вэнь Чао, следуя за Тэмучжином в потрепанную юрту. – Как же мне его не хватало.

В полумраке Вэнь уселся и стал терпеливо ждать, пока сам Тэмучжин не подал ему пиалу чая. Юрта была полна людей, которые с беспокойством рассматривали его, и Вэнь заставил себя дышать неглубоко, пока не принюхался к запаху пота. Он тосковал по бане, но такие удовольствия сейчас недоступны.

Тэмучжин наблюдал, как Вэнь пробует чай, поджимая губы и делая вид, что наслаждается вкусом.

– Расскажи мне о своем народе, – попросил Тэмучжин. – Я слышал, он весьма многочислен.

Вэнь кивнул, радуясь тому, что может говорить, а не пить.

– Мы разделенное царство. В пределах южных границ под властью сунского императора проживают шестьдесят тысяч, – начал он. – В Северном Китае примерно столько же.

Тэмучжин заморгал. Людей было больше, чем он мог себе представить.

– Думаю, ты преувеличиваешь, Вэнь Чао, – запротестовал он, от большого удивления правильно произнеся его имя.

– Кто знает? – пожал плечами Вэнь. – Крестьяне плодятся как вши. Только при дворе в Кайфыне чиновников больше тысячи, и подсчет населения займет много месяцев. Так что точного числа я не знаю.

Вэня забавляло ошеломление воинов.

– А ты? Ты хан среди них? – спрашивал Тэмучжин.

Вэнь покачал головой:

– Я прошел… – Он порылся в словах, которые знал, но нужного так и не подвернулось. Состязания? Нет. Он произнес странное слово. – Это означает сидеть за столом и отвечать на вопросы, как и сотни других, сначала в своем краю, затем в самом Кайфыне, перед чиновниками императора. Я был лучшим из тех, кто проходил эти испытания в том году. – Он погрузился в воспоминания и поднес пиалу к губам. – Это было давно.

– Тогда чей ты человек? – спросил Тэмучжин, всматриваясь в чужака и пытаясь его понять.

– Наверное, первого министра, – улыбнулся Вэнь. – Но думаю, что ты имеешь в виду сунских императоров. Они правят Югом и Севером. Может быть, доживу и до тех пор, когда обе части Срединного Царства воссоединятся.

Тэмучжин искренне пытался понять его. Под взглядами собравшихся Вэнь поставил пиалу и запустил руку за пазуху, чтобы достать мешочек. Его остановила общая настороженность.

– Я хочу достать рисунок, господин, только и всего.

Тэмучжин знаком дал разрешение. Ему и самому страстно хотелось увидеть, что принес Вэнь. А тот достал скатанную цветную бумагу и протянул ему. На бумаге были изображены странные значки, а в центре – молодой человек, смотревший на Тэмучжина. Он вертел бумагу и так и сяк, изумляясь, что нарисованный мужчина не сводит с него глаз.

– У вас искусные рисовальщики, – признал он с неохотой.

– Верно, господин, но тот рисунок, что ты держишь, отпечатан на большой машине. Рисунок имеет цену и может обмениваться на всякие товары. Если у тебя будет больше таких бумаг, то в столице на них можно купить коня или молодую женщину на ночь.

Вэнь наблюдал, как переходит из рук в руки купюра, и смотрел с интересом на выражение лиц. Наверное, перед отъездом надо подарить по такой купюре каждому.

– Ты говоришь слова, которых я не знаю, – заметил Тэмучжин. – Что за печатание такое? Что за большая машина? Не собираешься ли ты задурить нам голову в наших же собственных юртах?

Он говорил всерьез, и Вэнь вспомнил, что эти варвары безжалостны даже к друзьям. Если они вдруг подумают, что он смеется над ними, ему больше не жить. Они просты как дети, но не стоит забывать, что они еще и смертельно опасны.

– Это лишь способ рисовать быстрее, чем может слабый человек, – успокаивающе проговорил Вэнь. – Может, тебе стоит посетить Китай и увидеть все своими глазами. Я знаю, что хан кераитов весьма увлечен нашими достижениями. Он много раз говорил, что хотел бы получить земли в Срединном Царстве.

– Тогрул это сказал? – спросил Тэмучжин.

Вэнь кивнул и забрал купюру у дикаря, который последним осмотрел ее. Он тщательно скатал бумажку и положил в кошелек под внимательными взглядами.

– Это его сердечное желание. Земля в тех местах так черна и жирна, что будет расти что угодно, и табуны коней бесчисленны, и охота – лучшая в мире. Наши владыки живут в больших домах из камня, и тысячи слуг исполняют любой их каприз. Тогрул кераитский хотел бы такой жизни для себя и своих потомков.

– Но как же перевозить каменный дом? – воскликнул один из варваров.

Вэнь кивнул, словно поклонился:

– Его не перевозят, как вы перевозите свои юрты. Некоторые дома величиной с гору.

Тэмучжин рассмеялся, наконец поняв, в какую игру играет с ним этот коротышка.

– Тогда это не для меня, Вэнь, – заявил он. – Племена должны кочевать, когда охота становится плохой. Боюсь, в каменном доме я помру с голоду.

– Нет, господин. Твои слуги купят все на рынке. Они вырастят животных на забой и урожай пшеницы и риса. Ты можешь иметь тысячу жен и никогда не знать голода.

– И это по нраву Тогрулу? – негромко проговорил Тэмучжин. – Знаю почему.

В голове его хороводом кружилось множество новых и непривычных мыслей, но он пока не догадывался, что заставило Вэня искать его в степях, так далеко от дома. Он предложил Вэню чашу и наполнил ее араком, но заметил, что гостю приходится стискивать челюсти, чтобы зубы не стучали. Тэмучжин хмыкнул.

– Разотри руки и лицо араком, и я снова наполню чашу, – предложил он.

Вэнь в ответ с благодарностью склонил голову. Прозрачная жидкость вызвала румянец на желтоватой коже, заставив ее расцвести от внезапного прилива тепла. Он допил остаток и осушил вторую чашу, как только Тэмучжин наполнил ее, и протянул чашу снова.

– Вполне возможно, в один хороший день я отправлюсь на восток, – продолжил Тэмучжин, – и увижу все эти диковины собственными глазами. Но непонятно мне, почему ты все это покинул и отправился сюда, где с помощью меча и стрел правит землей мой народ. О вашем императоре мы здесь и слыхом не слыхивали.

– Хотя он отец нам всем, – не подумав, проговорил Вэнь.

Тэмучжин уставился на него, и Вэнь пожалел, что выпил столько на пустой желудок.

– Я провел среди ваших племен два года, господин. Порой я очень тоскую по моему народу. Я послан на север, чтобы найти союзников против татар. Тогрул кераитский считает, что ты тоже ненавидишь этих бледнокожих псов.

– Похоже, Тогрул хорошо осведомлен, – ответил Тэмучжин. – И откуда только он узнал о моих делах?

Он в четвертый раз наполнил чашу Вэня и стал смотреть, как она быстро следует за остальными. Ему весело было наблюдать, как напивается китаец, и он налил и себе, стал отпивать понемногу, чтобы голова оставалась ясной.

– Хан кераитов – мудрый человек, – ответил Вэнь Чао. – Он много лет воюет с татарами на севере и за свои заслуги получил много золота от моих хозяев. Это обмен, понимаешь? Если я посылаю в Кайфын приказ перегнать на запад сотню лошадей, они прибывают до конца сезона, а взамен кераиты пускают кровь татарам и держат их подальше от наших границ.

Один из присутствующих заерзал, и Тэмучжин посмотрел на него:

– Я обязательно попрошу твоего совета, Арслан, но мы поговорим после, наедине.

Арслан успокоился. Он был удовлетворен. Вэнь окинул собравшихся взглядом:

– Я прибыл сюда предложить вам те же условия. Я могу дать вам золото, коней…

– Мечи, – перебил его Тэмучжин, – и луки. Если я соглашусь, то захочу получить дюжину таких же доспехов, что у твоих людей, а еще сотню лошадей – кобыл и жеребцов. Золото мне не нужно, так же как и каменный дом, который нельзя перевозить.

– Но я не вижу тут и сотни воинов, – возразил Вэнь.

Он обрадовался. Торговля пошла куда легче, чем он думал.

– Да ты вообще их не видел, – фыркнул Тэмучжин. – И я еще не сказал, что согласен. А при чем тут Тогрул? Я никогда его не видел, хотя о кераитах знаю. Он тоже придет следом за тобой просить у меня помощи?

Вэнь покраснел, поставил на пол чашу с араком.

– Кераиты – сильное племя, у них более трехсот воинов, господин. От татарских пленников они узнали о тебе, о том, что ты совершаешь все более дальние набеги на север. – Он помолчал, тщательно подбирая слова. – Тогрул – дальновидный человек, и он послал меня не умолять, а скорее побудить тебя объединить силы. Вместе вы на многие поколения изгоните татар.

Человек, которого называли Арсланом, снова забеспокоился, и Вэнь заметил, что Тэмучжин положил ему руку на плечо.

– Я здесь хан. И я отвечаю за моих людей, – проговорил он. – Ты хочешь, чтобы за пару коней я преклонился перед Тогрулом? – Еле заметная угроза слышалась в его голосе, и Вэнь пожалел, что Юаню не разрешили его сопровождать.

– Ты можешь отказать мне, и я уеду, – быстро откликнулся он. – Тогрулу не нужен простой воин. Тогрулу нужен военный вождь, сильный и безжалостный. Он нуждается во всех воинах, которых ты сможешь привести.

Тэмучжин посмотрел на Джелме. Все понимали, что после этой бесконечной зимы татары будут жаждать кровавой мести. Мысль объединить силы с большим племенем была соблазнительной.

– Ты рассказал мне много любопытного, Вэнь Чао, – спустя некоторое время произнес Тэмучжин. – Теперь оставь меня, ибо я должен принять решение. Хачиун, найди теплые постели для людей гостя и вели принести им горячей похлебки. Пусть утолят голод. – Он заметил, что взгляд Вэня упал на полупустую чашу арака. – И не забудь распорядиться насчет арака. Пусть принесут гостю, чтобы согрелся, – добавил он, увлеченный собственной щедростью.

Все встали, когда Вэнь поднялся на ноги, правда, уже не так уверенно, как до начала беседы. Он снова поклонился, и Тэмучжин отметил, что поклон на этот раз был пониже. Может, вначале у гостя спина затекла с дороги.

Когда Вэнь ушел, Тэмучжин обвел горящим взглядом своих самых верных соратников.

– Вот чего я хочу, – начал он. – Хочу узнать об этом народе как можно больше. Каменные дома! Тысячи рабов! Вас от этого дрожь не пробрала?

– Ты просто не знаешь этого Тогрула. Неужто серебряный народ продается? – фыркнул Арслан. – Этот китаец думает, что нас можно купить обещаниями, заморочив голову байками о несметном числе жителей в их городах. Что они нам?

– Давай подумаем, – предложил Тэмучжин. – С кераитами-то я точно вгоню копье татарам в спину. Пусть реки станут красными от крови.

– Я давал клятву тебе, а не Тогрулу.

Тэмучжин повернулся к Арслану:

– Знаю. Я и не собираюсь никому присягать. Но если мы объединим силы, то от этой сделки выиграю прежде всего я. Подумай о Джелме, Арслан. Подумай о его будущем. В нас слишком кипит жизнь, чтобы собирать наше племя по человеку, по два. Давай лучше огромными прыжками помчимся вперед, рискнем всем. Неужели ты будешь сидеть и дожидаться татар?

– Ты и сам знаешь, что нет.

– Тогда решено, – объявил Тэмучжин.

Его переполняло радостное волнение.

Глава 25

На три дня задержался Вэнь Чао в улусе Тэмучжина, обсуждая условия сделки. Он с видимым удовольствием принял в дар несколько бурдюков арака, опустил золотые занавеси паланкина, и Юань приказал рабам его поднять.

Оказавшись внутри паланкина, Вэнь тут же зачесался, уверенный, что в юртах точно нахватался вшей. Поручение, как он и ожидал, оказалось тяжким испытанием, но, похоже, эти разбойники жаждут войны с татарами. На что и рассчитывал Тогрул. Это и неудивительно, подумал Вэнь, словно сам был рожден в степях. Даже зимой племена нападают друг на друга. А теперь, когда сквозь мерзлую землю начала пробиваться трава, они снова с готовностью примутся за привычное дело. Так было всегда. Вэнь улыбнулся своим мыслям, читая Сюнь-цзы и проводя время в грезах. По ходу чтения он делал заметки на полях. Министр был прав, отправив со сложным поручением человека с такими дипломатическими способностями, думал он. Коротышка Чжан никогда не сумел бы договориться с этими варварами, даже наобещав им коней и доспехи. Шепелявый евнух наверняка не смог бы скрыть свое отвращение на свадебной церемонии, которую наблюдал вчера Вэнь Чао. Он содрогнулся, вспомнив питье из горячего молока и крови, которое ему поднесли. Сюнь-цзы был бы в восторге от его выдержки. Женщина, Бортэ, была такой же жилистой и суровой, как и ее муж, вспоминал Вэнь. Никакой тонкости. А молодому всаднику она нравится. Ах, много бы Вэнь отдал сейчас за ночь с женщиной из Ивового домика! В этой дикой стране не было таких гладких бедер. Вэнь опять принялся проклинать свою жалкую службу.

Шел четвертый день поездки. Он собирался в очередной раз приказать остановиться для трапезы, когда возвратился из разведки Юань. Вэнь, сидя в паланкине, нетерпеливо прислушивался к приказам Юаня. Необходимость изображать благородного господина, когда вокруг происходят такие интересные события, весьма сокрушала его. Он вздохнул. Любопытство не раз вовлекало его в неприятности.

Когда Юань наконец подошел к паланкину, Вэнь спрятал свои свитки и глотнул, чтобы согреться, прозрачной жидкости, подаренной варварами. По крайней мере, от нее есть польза, хотя по сравнению с рисовым вином, которое он пил дома, арак – лишь вода.

– Почему ты снова тревожишь меня, Юань? – спросил Вэнь. – Я хотел соснуть перед едой.

Но на самом деле от одного только взгляда на встревоженное лицо первого телохранителя у него часто забилось сердце. Нет, надо отдохнуть. Еще немного среди варваров – и он сам начнет хвататься за меч, точно простой солдат. Такая дикая жизнь влияет даже на самых культурных людей.

– Всадники, господин. Татары, – быстро проговорил Юань, коснувшись лбом посеребренной инеем травы.

– И что? Мы ведь в татарских землях? Так что неудивительно, что мы встречаем кого-то из них по дороге на юг, к кераитам. Пусть идут себе, Юань. Если будут мешать, уничтожь их. Ты напрасно меня потревожил.

Юань потупил голову, и Вэнь поспешил успокоить своего главного телохранителя. В вопросах чести тот был щекотлив, как евнух.

– Я поторопился, Юань. Ты был прав, предупредив меня.

– Господин, там тридцать воинов. Все они хорошо вооружены, едут на свежих конях. Они могут быть только отрядом из большого улуса.

Вэнь заговорил неспешно, стараясь обуздать свое нетерпение:

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к нам, Юань. Они прекрасно знают, что на представителя Срединного Царства нападать не стоит. Скажи им, чтобы шли своей дорогой.

– Я подумал… – начал Юань. – Я подумал, не решишь ли ты послать гонца в улус Тэмучжина, господин. Чтобы предупредить их. Ведь татары, возможно, как раз их и ищут.

Вэнь смотрел на телохранителя и моргал в изумлении.

– Вижу, ты прикипел душой к нашим хозяевам. Это слабость, Юань. Что мне до того, если татары и монголы перебьют друг друга? Разве не это поручил мне первый министр? Честно говоря, на мой взгляд, ты забылся.

Послышался предостерегающий крик – это другой телохранитель сообщал об опасности. Вэнь и Юань услышали приближение всадников. Юань остался на месте.

Вэнь на миг прикрыл глаза. Нет ему покоя в этом краю. Нет тишины. Как только начинает казаться, что наконец он обрел минутку спокойствия, так обязательно кто-нибудь проскачет мимо, выискивая какого-нибудь врага. Тоска по дому охватила его, но он подавил ее. Пока не отзовут, его судьба – быть здесь.

– Если пожелаешь, Юань, скажи им, что мы не видели разбойников. Скажи, что я готовлю своих людей к путешествию перед весной.

– Как пожелаешь, господин.

Вэнь смотрел, как подъезжают татары. Они и правда выглядели так, будто собрались на войну. Однако ему было наплевать и на Тэмучжина, и на его жалкие юрты. Он и слезинки не проронил бы, если б татар вырезали под корень, а заодно и монголов. Может, тогда его наконец отзовут домой.

Юань переговаривался с предводителем, коренастым человеком в толстой меховой одежде. Вэнь содрогнулся от мысли, как тот, наверное, грязен и вонюч. Нет, он сам уж точно не унизится до личных переговоров. Татары были злы, но Вэня это не беспокоило. Его людей отбирали в личную стражу первого министра, и каждый из них стоил полудюжины таких горластых варваров. Юань получил свой меч после победы на общеармейском турнире. В отношении охраны Вэнь был хорошо обеспечен.

Татары бросали яростные взгляды на паланкин и тыкали в его сторону мечами, тогда как Юань неподвижно сидел на коне и качал головой. Только юношеская гордость не давала им уехать, и Вэнь подумал, уж не придется ли ему напоминать о своем высоком положении. Даже немытые татары знают, что посланцы Китая неприкосновенны, однако он все равно вздохнул с облегчением, увидев, что они кончили пререкаться и поехали прочь. Вэнь был даже отчасти разочарован тем, что они не обнажили мечей. Тогда Юань перебил бы их. Он рассеянно думал, готов ли Тэмучжин к сражению с такой силой. Решил, что ему все равно. Найдут ли они монгольский улус, победит ли та или иная сторона. В любом случае будет меньше варваров, тревожащих его сон.

Варвары уехали, а у Вэня вдруг прихватило живот. Раздраженно выдохнув сквозь зубы, он подозвал Юаня и приказал ему поставить маленькую ширму, дабы не облегчаться на глазах у всех. Он делал все возможное, чтобы устроиться с комфортом, но услады двора неизменно преследовали его во сне; а самое главное – он так давно, очень давно не спал с женщиной. Может, если написать униженную просьбу Чжану, тот устроит так, чтобы его отозвали домой? Нет. Эта мысль была невыносима.

Татары налетели почти сразу же после сигналов тревоги. Они пустили коней вскачь, и каждый взял лук на изготовку, чтобы пустить стрелу в горло любому, кто встанет на пути.

Тэмучжин с братьями выскользнули из юрт, едва заслышав звуки рогов. Воины четко и слаженно заняли позиции. Стоящие на главной тропе подняли с земли деревянные загородки и забили между ними колья для прочности, так что между юртами чужаки не смогут скакать галопом. Им придется объезжать препятствия и волей-неволей замедлять ход.

Тэмучжин видел, как его люди раскладывают стрелы на мерзлой земле. Все было готово к обороне. Через мгновение появились первые враги в своих вонючих мехах.

Татары ехали по трое в ряд, стоя в стременах, и глаза их высматривали цель. Тэмучжин понял, что они полагаются лишь на страх и смятение врагов, и улыбнулся. Он чувствовал дрожь земли под копытами их коней и жалел, что нет того меча, который сделал ему Арслан. Вместо того совершенного оружия теперь у него был жалкий татарский меч. Ничего, и этот сгодится.

Первые всадники заметили преграду. Двое погнали коней по сторонам, налетев на третьего. Увидели людей во мраке и выпустили стрелы, но те лишь вонзились в дерево. И тут же Хасар с Хачиуном поднялись над преградой и выстрелили сами. Загудели тетивы – и двое всадников на всем скаку полетели наземь и так и остались лежать. Им было не суждено подняться.

Поначалу это была сущая бойня. Татары, скакавшие позади своих соратников, увидели, что путь им загораживают кони, потерявшие всадников, и трупы. Двое перемахнули через завал, прежде чем Хасар с Хачиуном успели выпустить еще по стреле. Всадники оказались на открытом пространстве, и со всех сторон в них нацелились луки. Они едва смогли издать какой-то звук, как черные стрелы оборвали их боевой клич и смели их с седла.

Еще один татарин попытался преодолеть первый заслон. Его конь не рассчитал прыжка и рухнул на частокол брюхом, сломав удерживавший его кол. Хасар откатился в сторону, но частокол повалился на ногу Хачиуна, и тот выругался от боли. Он лежал, беспомощный, на спине, понимая, что ему осталось жить всего несколько мгновений.

Один всадник увидел Хачиуна, пытавшегося выбраться из-под завала, и прицелился, чтобы стрелой пригвоздить его к земле. Но не успел выстрелить: рядом появился Арслан и резанул его мечом по горлу. Татарин рухнул, конь его дико заржал. Вокруг засвистели стрелы. Арслан рывком вытащил Хачиуна. Хасар пускал с колена стрелу за стрелой, но слишком нервничал, и шестеро воинов прорвались в улус.

Когда упал передний частокол, татары появились с левой стороны от главной тропы. Тэмучжин видел, что двое его людей упали. Второй заградительный отряд развернулся и послал стрелы в спину прорвавшимся, а сзади, мимо его братьев, влетели еще шестеро татар. Несмотря на все приготовления, исход сражения был неясен.

Тэмучжин подождал, пока татарин выпустит все стрелы, и после этого выскочил и ударил его мечом по бедру. Мужчина завопил, и кровь его брызнула Тэмучжину в лицо. Татарин яростно дергал поводья, ничего не соображая от боли. Его конь бросился прямо на юрту, и та с треском рухнула, а сам воин перелетел через голову лошади.

Первые шестеро стали стрелять в Тэмучжина, вынудив его искать укрытия. На него с рыком наехал воин, собираясь стрелой пронзить ему грудь. Тэмучжин откатился, вскочил, выбросил руку с мечом. Татарин завыл, когда в живот вошел клинок, и стрела прозвенела над головой противника. Конь толкнул Тэмучжина, и он упал. Поднялся. Голова его кружилась. Осмотрелся по сторонам.

В улусе стоял переполох. Татары потеряли многих воинов, но те, кто выжил, носились, торжествуя, по улусу и выискивали жертвы. Многие побросали луки и обнажили мечи для ближнего боя. Тэмучжин увидел, что двое татар направили коней на Арслана, и схватил свой лук. Первая из подвернувшихся под руку стрел была сломана, остальные рассыпались. Он бешено шарил вокруг и наконец отыскал одну. В этот миг он услышал крик матери и, обернувшись, увидел, как из юрты за убегавшей Тэмулун рванулась Бортэ. Его маленькая сестренка перепугалась до смерти, выскочила из юрты и бросилась опрометью бежать. Никто из них не заметил устремившегося за нею татарина. Тэмучжин затаил дыхание. Арслан был силен и готов встретить врагов. И хан сделал выбор.

Он натянул тетиву и нацелился в одинокого воина, скакавшего за Бортэ. Вдруг послышался грохот: на него наскочил другой татарин, с обнаженным мечом. Времени увернуться не было, но Тэмучжин упал на колено и попытался прицелиться в нового врага. Стрела прошла мимо. И тут что-то ударило Тэмучжина по голове, мир содрогнулся, Тэмучжин рухнул на землю.

Джелме подскочил к отцу, когда увидел наступавших на него татар.

– Влево, – рявкнул Арслан сыну, отступая вправо.

Татары заметили это движение, но отец с сыном разошлись в стороны в самый последний момент, не дав противнику времени перестроиться. Меч Арслана нашел глотку первого, и в тот же миг Джелме снес голову своему противнику. Оба татарина умерли в мгновение ока, а их лошади пронеслись мимо.

Предводитель татар не пережил первого нападения на заслоны, и от его отряда осталось меньше дюжины. Поскольку улус стоял под холмом, невозможно было насквозь проскакать по нему и умчаться, а потому те, кто остался еще в живых, вопили и кружились на месте, рубили все, что попадалось под руку. Арслан заметил, что двоих из них стащили с седел и зарезали ножами, пока те с воплями пытались вырваться. Схватка была кровавой, но большую часть татарского отряда перебили. Немногие оставшиеся в живых поскакали прочь под градом стрел, низко пригнувшись в седлах.

Арслан увидел еще одного татарина, мчавшегося с другой стороны улуса, и приготовился убить очередного врага. Встал неподвижно на пути коня. Но в последний момент заметил брыкающуюся пленницу, брошенную поперек седла, и отвел удар. Дотянувшись левой рукой, он попытался сдернуть Бортэ с седла, но схватился лишь за край халата, и всадник промчался мимо. Арслан видел, что за всадником несется Хасар, со стрелой наготове, и крикнул:

– Стой, Хасар! Стой!

Приказ раскатился громом над внезапно затихшим улусом. Татарских воплей больше не было слышно. Не более шести врагов сумели уйти, и Арслан бросился к коням.

– В седло! – рычал он. – Они украли женщину! В седло!

На бегу он заметил Тэмучжина, лежащего на земле, и в ужасе остановился. Тот лежал в окружении мертвых тел. Рядом с ним стоял дрожащий конь со сломанной ногой, бока его были покрыты потом. Арслан отпихнул лошадь в сторону и упал на колени рядом с молодым человеком, которого спас от Волков.

Крови было много, и сердце Арслана болезненно сжалось. Он коснулся лоскута кожи, снесенного с головы Тэмучжина. И радостно вскрикнул: он увидел, что из раны по-прежнему сочится кровь и собирается в лужицу вокруг головы, значит хан жив. Кузнец поднял его. Лицо Тэмучжина было наполовину залито кровью.

– Он жив, – шептал Арслан.

Тэмучжин так и не пришел в сознание, когда кузнец нес его. Младшие братья умчались в погоню, бросив мимолетный взгляд на раненого в руках Арслана. Лица у них были мрачные и злые, и кузнец не завидовал татарину, который подвернется им нынче под руку.

Арслан уложил Тэмучжина в материнской юрте, сдав его с рук на руки. Тэмулун отчаянно плакала в углу. Оэлун посмотрела на сына и потянулась за иглой и нитками.

– Утешь мою дочь, Арслан, – сказала она и занялась раной.

Кузнец кивнул и подошел к маленькой девочке.

– Хочешь на руки? – спросил он.

Тэмулун кивнула сквозь слезы, и он подбросил ее в воздух. Девочка смотрела на него, поэтому кузнец заставил себя улыбнуться. Боевой настрой начал уже уходить, голова стала кружиться, а сердце слишком часто застучало в тишине и покое юрты. Оэлун сделала первый стежок костяной иглой, и Арслан заметил, как девочка скривилась, открыла рот, чтобы снова заплакать.

– Все хорошо, малышка, я отведу тебя к Елюн. Она тебя искала, – быстро сказал он.

Он не хотел, чтобы девочка видела трупы вокруг юрт, но не мог оставаться здесь и чувствовать свое бессилие. Он надеялся лишь, что Елюн жива.

Собираясь уходить, он услышал, как судорожно вздохнул Тэмучжин. Арслан оглянулся и увидел, что хан открыл глаза, что они ясны и что он смотрит на Оэлун, которая быстро и умело пришивает ему кожу.

– Лежи смирно, – велела Оэлун, когда сын попытался встать. – Мне надо сделать это как следует.

Тэмучжин покорился. Взглядом нашел Арслана.

– Рассказывай, – велел он.

– Мы отбили нападение. Они увезли Бортэ, – ответил Арслан.

Пока они говорили, Оэлун потянула нить, и кожа пошла складочками. Арслан подбросил Тэмулун в воздух, но она уже успокоилась и занялась серебряной пуговкой на его халате.

Оэлун тряпицей промокнула кровь на глазах сына. Рана по-прежнему обильно кровоточила, но шов держался. Она проткнула иглой другой участок кожи и ощутила, как напрягся Тэмучжин.

– Мне надо встать, матушка, – прошептал он. – Ты еще долго?

– Твои братья пустились в погоню за уцелевшими, – быстро проговорил Арслан. – С такой раной идти в погоню смысла нет, по крайней мере сейчас. Ты потерял много крови и можешь свалиться с лошади.

– Она моя жена, – ответил Тэмучжин, и глаза его стали холодны.

Мать наклонилась к нему и поцеловала вместо того, чтобы откусить нитку. Он сел, как только она отпустила его, и поднес руку ко шву.

– Благодарю тебя, матушка, – сказал он.

Глаза Тэмучжина затуманились. Оэлун кивнула и отерла застывающую кровь с его щеки.

Арслан услышал голос Елюн у юрты и вышел, чтобы отдать ей Тэмулун. Вернулся с мрачным видом. Тэмучжин попытался встать. Молодого хана шатало, и, чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за центральную подпорку юрты.

– Сегодня ты не сможешь ехать, – сказал Арслан. – В лучшем случае ты пойдешь по следам братьев. Пусть они найдут ее.

– А ты тоже так оставил бы? – резко спросил Тэмучжин, прикрыв глаза от головокружения.

Сердце Арслана воспрянуло при виде такой решимости. Он вздохнул.

– Нет, я отправился бы в погоню, – ответил он, вздохнув. – Я приведу твоего коня и моего тоже. – И вышел из юрты.

Оэлун встала и взяла Тэмучжина за руку.

– Тебе не понравится то, что я скажу, – прошептала она.

Тэмучжин открыл глаза, смаргивая кровь:

– Говори, что хотела.

– Если твои братья не догонят их до ночи, то ей придется туго.

– Они ее изнасилуют, матушка. Я знаю. Она сильная.

Оэлун покачала головой:

– Не знаешь. Ей будет стыдно. – Она помолчала, желая, чтобы сын осознал ее слова. – Если они изнасилуют ее, сильным придется быть тебе. Очень сильным. Она больше не будет прежней ни с тобой, ни с кем из мужчин.

– Я убью их, – пообещал Тэмучжин. В нем вспыхнуло бешенство.

– Это успокоит тебя. Но для Бортэ ничего не изменит, – выговорила Оэлун.

– Но что я еще могу сделать? Она не может убивать их, как я, или заставить их самих убить себя. Что бы ни случилось, ее вины в том не будет. – Он понял, что плачет, и сердито стер со щек кровавые слезы. – Она верила мне.

– Здесь ты ничего не исправишь, сын. Ничего не исправишь, если они уйдут от твоего брата. И если ты найдешь ее живой, то должен быть терпелив и ласков с ней.

– Я знаю! Я люблю ее, и этого довольно.

– Было довольно, – возразила Оэлун. – Но теперь этого будет мало.

Тэмучжин стоял на ледяном ветру. В голове пульсировала боль. Арслан привел коней, и хан посмотрел вокруг, втянул запах крови, смешанный с ветром. Улус был завален телами. Некоторые еще шевелились. Один татарин лежал на спине, словно мертвый, но его пальцы тянули вонзившуюся в грудь стрелу. Они дергались, словно бледные пауки. Тэмучжин достал нож и, шатаясь, шагнул к нему. Этому человеку и так оставалось жить считаные мгновения, но Тэмучжин опустился на колени рядом с ним и приставил острие ножа к пульсирующему горлу. Пальцы раненого замерли, и татарин молча скосил глаза на Тэмучжина. Встретив его взгляд, Тэмучжин медленно надавил на нож, перерезал глотку и вдохнул глоток кровавого воздуха.

Поднявшись, Тэмучжин почувствовал, что его все еще шатает. Солнце вдруг показалось чересчур ярким, и Тэмучжина вывернуло. Он слышал, что Оэлун говорит ему что-то, но в ушах ревела кровь, и он ничего не разобрал. Мать спорила с Арсланом, ехать ему или не ехать, и Тэмучжин видел, что кузнец нерешительно хмурится.

– Я не упаду, – сказал он, вцепившись в луку седла. – Помоги мне сесть. Я должен их догнать.

Им пришлось подсаживать его вдвоем, но в седле Тэмучжин ощутил себя увереннее. Он помотал головой и поморщился от боли, вспыхнувшей за глазами.

– Джелме, – позвал он. – Где ты?

Сын Арслана, покрытый кровью, по-прежнему держал меч в руке. Он шагал к ним мимо мертвых тел. Тэмучжин смотрел на него, смутно припоминая, что прежде никогда не видел, как Джелме гневается.

– Пока нас не будет, сними улус, – велел Тэмучжин заплетающимся языком. Голова его была слишком тяжелой и клонилась вниз. Ответа Джелме он не услышал. – Идите ночами. Отведи людей в холмы, но южнее кераитов. Если у Тогрула найдутся воины, подобные нам, то я каленым железом выжгу татар с лика земли. Я найду тебя, как только отобью жену.

– Как пожелаешь, господин, – ответил Джелме. – Но если ты не вернешься?

Этот вопрос необходимо было задать, но Тэмучжин снова поморщился от приступа боли.

– Тогда найди ту долину, о которой мы говорили, расти сыновей и разводи скот, – сказал он наконец.

Свой ханский долг он выполнил. Джелме – отличный вождь, и те, кто искал покровительства, будут в безопасности. Тэмучжин крепко взялся за поводья. Он не мог сильно отстать от братьев. Осталось только отомстить.

Глава 26

Солнце клонилось к закату, заливая степи золотом. Тогда-то Хачиун с Хасаром и наткнулись на труп одного из тех, кого они преследовали. Хачиун, опасаясь ловушки, остался в седле с луком наготове, а Хасар подошел к трупу и ногой перевернул его.

Из живота татарина торчало сломанное древко стрелы. Вся нижняя часть тела почернела от крови, а застывшее лицо было белым как мел. Спутники забрали его коня. Более слабые отпечатки копыт были видны на земле рядом с остальными. Хасар быстро обыскал тело, но если на нем и было что-то ценное, то татары забрали все.

Братья ехали, пока могли различать следы, но сгущающийся сумрак заставил их в конце концов остановиться – иначе они рисковали проехать мимо тех, за кем гнались. Никто из них не сказал ни слова. Они смешали молоко и кровь из вены кобылы Хачиуна. В молчании выпили. Оба видели бесчувственного Тэмучжина на руках у Арслана, а потому страстно желали не упустить врагов.

Спали они плохо. Проснулись еще до рассвета и двинулись в путь, как только солнце осветило следы татар. Переглянувшись, пустились вскачь. Оба были крепки и закаленны. Они не дадут врагам удрать из-за своей усталости.

Отпечатки копыт становились все свежее и все различимее. Хачиун читал следы лучше брата – тому не хватало терпения усвоить все тонкости этого дела. Он спрыгивал с седла и разминал кучки конского помета, узнавая, теплы ли они. Был вечер второго дня, когда он радостно осклабился и ткнул пальцем в темный комок.

– Свежее остальных. Мы догоняем их, брат, – сообщил он Хасару.

Татары почти и не пытались сбить преследователей со следа. Поначалу они хотели запутать погоню, но на второе утро следы уходили почти по прямой, уводя к какому-то месту. Если татары и знали, что их все еще преследуют, то больше не пытались сбить врагов с толку.

– Надеюсь, мы поймаем их до того, как они доберутся до цели, – мрачно проговорил Хасар. – Если они направляются в большой лагерь, мы потеряем и их, и Бортэ.

Хачиун снова взлетел в седло и поморщился. Усталые мускулы начали ныть.

– Они ведь откуда-то пришли, – крикнул он. – Если даже и спасутся, то один из нас поедет назад и приведет остальных. Или отправится с Тэмучжином к кераитам, чтобы объединить силы. Они не уйдут от нас, Хасар. Так или иначе, мы их загоним.

– Если Тэмучжин еще жив, – пробормотал Хасар.

– Он жив, – покачал головой Хачиун. – Даже Волки не смогли убить его. Неужели ты думаешь, что это сможет сделать рана от татарского меча?

– Нашего отца она прикончила, – заметил Хасар.

– И этот долг еще не оплачен, – откликнулся Хачиун с хищным выражением на лице.

На третью ночь они легли спать усталые, с затекшими от скачки руками и ногами. Смесь крови с молоком могла поддерживать их силы бесконечно, но у них не было сменных лошадей, и кобылка уже начала проявлять признаки усталости. Во время погони они получили ушибы. У Хачиуна распухла лодыжка, и трогать ее было больно. Он не говорил брату об этом, но, когда они спешивались, не мог скрыть хромоты. Они уснули в ту ночь глубоким сном. Хачиун проснулся от прикосновения к горлу холодного клинка.

Было темно, хоть глаз выколи, только звезды горели в небе. Он попытался откатиться, но услышал знакомый голос и вздохнул с облегчением.

– Арслан может показать тебе пару тонкостей в чтении следов, Хачиун, – шепнул Тэмучжин ему на ухо. – Рассвело почти. Вы готовы к новому дню?

Хачиун вскочил на ноги и обнял Тэмучжина, а потом и Арслана, совершенно изумив кузнеца этим поступком.

– Мы не можем сильно отставать от них, – сказал Хачиун.

Хасар, спящий в нескольких шагах от них, вдруг перестал храпеть и перевернулся. Хачиун подошел к нему и пнул под ребра:

– Вставай, Хасар, у нас гости.

Они услышали, как вскочил на ноги Хасар и скрипнул лук. Хотя он и спал как убитый, боевая сноровка всегда была при нем.

– Это я, братец, – тихо сказал в темноте Тэмучжин.

Лук снова скрипнул, когда Хасар ослабил тетиву.

– Как твоя голова? – спросил он.

– Развалилась бы, да швы не дают, – отозвался Тэмучжин.

Он смотрел на восток и видел волчий рассвет, серый сумрак перед восходом солнца. Протянул братьям бурдюк арака.

– Быстро пейте – и в седло, – скомандовал он. – Погоня слишком затянулась.

В голосе его слышалась потаенная боль, понятная им всем. Бортэ провела у похитителей три ночи. Они не стали об этом говорить. Арак согрел пустые желудки и придал сил, которых так не хватало. Молока и крови они выпьют потом.

Когда они наконец увидели свою цель, братья и Арслан были уже покрыты пылью и полностью измотаны скачкой. След извивался по холмам, и ясно было, что из-за неровной местности татарские разбойники замедлили бег. Тэмучжин никому не говорил ни слова. Он все время шарил вокруг взглядом – высматривал татар.

Солнце висело низко над горизонтом, когда они достигли гребня холмов и в глубине долины увидели группу всадников. Все четверо спешились и повели коней в поводу, чтобы их труднее было заметить. Тэмучжин положил руку на шею лошади, заставил ее лечь в траву.

– Значит, нынче ночью, – решил он. – Накроем их, когда они будут разбивать лагерь.

– У меня всего три стрелы, – пожаловался Хачиун. – Все, что оставалось в колчане, когда пустился в погоню.

Тэмучжин с каменным лицом повернулся к младшему брату:

– Если сможешь, не убивай их. Я не хочу, чтобы для них все кончилось быстро.

– Ты усложняешь дело, Тэмучжин, – перебил его Арслан, глядя вдаль, на врагов. – Проще наброситься на них и перебить скольких сможем. Не забывай: у них тоже есть мечи и луки.

Тэмучжин пропустил слова Арслана мимо ушей, глядя в глаза Хачиуну.

– Если не будет крайней необходимости, не убивай, – повторил он. – Если Бортэ жива, то она должна видеть, как они умирают. И лучше от ее ножа.

– Понял, – пробормотал Хачиун, вспомнив, как они убили Бектера.

Тогда у Тэмучжина было такое же лицо, но сейчас оно еще страшнее из-за уродливого шва на лбу. Хачиун не смог выдержать яростного взгляда брата и перевел глаза на долину. Татары пересекли открытое пространство и скрылись в густых деревьях.

– Пора и нам, – поднялся Тэмучжин. – Мы должны догнать их до того, как они разобьют лагерь на ночь. Не хочу потерять их в темноте.

Не оглянувшись на соратников, он пустил коня галопом. Он и так знал, что они следуют за ним. Как всегда.

Бортэ лежала на боку, в сырых палых листьях и сосновых иглах. Татары умело связали ее руки и ноги, и только после этого начали разбивать лагерь в лесу. Она в ужасе смотрела, как они рубят топорами сухие ветви с дерева, как разводят костер. Они все были голодны, и тупое отчаяние первых ночей только-только начало отступать. Она прислушивалась к их гортанному говору и отгоняла от себя страх. Это было тяжело. Татары налетели на улус Тэмучжина в надежде на легкую победу. Однако их разбили, они потеряли друзей и братьев, да и сами едва ноги унесли. Двое из них из-за неудачи особенно сильно исходили злобой. Они-то и пришли к ней в первую ночь, чтобы выместить свою досаду и злость единственным способом, который был им известен. Бортэ почувствовала прикосновение грубых рук и задрожала. Самый молодой из них был почти ребенком, но оказался злее всех; он бил ее кулаком по лицу до тех пор, пока она не потеряла сознание; кровь залила ее лицо. А после он вместе со всеми изнасиловал ее.

Бортэ застонала тонко, как затравленное животное, не сумев справиться со своей боязнью. Она уговаривала себя быть сильной, но когда младший татарин встал и пошел к ней, ее мочевой пузырь опорожнился от охватившего ее ужаса. Поднялся пар от горячей мочи. Было темно, но он заметил это и осклабился.

– Я думал о тебе весь день, пока мы скакали, – сказал он, нагнувшись к ней.

Ее начала бить дрожь. Она возненавидела себя за слабость. Тэмучжин сказал, что она волчица, что она все выдержит. И она не стала кричать, когда татарин схватил ее за ногу и поволок к костру. Она изо всех сил старалась думать о детстве, когда она носилась между юртами и по степи. Но и детство ей помнилось только тем, как отец избивал ее, а мать не обращала на нее внимания. Единственным светлым воспоминанием был тот день, когда в последний раз к ней пришел Тэмучжин, такой высокий и красивый в своих мехах, что олхунуты даже смотреть на него не смели.

Татары, сидевшие вокруг костра, с любопытством смотрели, как младший развязывает ей ноги. Она видела похоть в их глазах и решила сопротивляться, как и в прошлый раз. Это не остановит насильников, но это все, что ей оставалось. Она решила не отдавать им последние остатки гордости. Как только ноги ее освободились, она ударила босой ногой молодого татарина в грудь. Тот с мрачной ухмылкой отбил удар.

– Вы все покойники, – выдохнула Бортэ. – Он всех вас уничтожит.

Младший побагровел. Он уже возбудился и не стал отвечать ей, а лишь распахнул ее халат и обнажил грудь. Она отчаянно сопротивлялась, и он кивнул одному из татар, чтобы тот держал ее. Второй был коренастым и вонючим. Прошлой ночью он дышал ей в лицо смрадом, и ее замутило от одного воспоминания, только в желудке уже ничего не было. Она ударила изо всех сил, и младший выругался.

– Держи ей ноги, Элик, – скомандовал он, стаскивая с себя меха.

Татарин наклонился к ней. Но тут они услышали шорох листьев и чьи-то шаги.

Из-за деревьев вышли четверо мужчин. Трое были с мечами наготове, а четвертый натягивал лук.

Татары тут же вскочили и схватились за оружие. Бортэ швырнули спиной оземь, и она с трудом поднялась на колени. Сердце болезненно заколотилось в груди, когда она увидела Тэмучжина с братьями и кузнеца Арслана. Они все бросились вперед, готовые к схватке.

Татары заорали, предостерегая друг друга, а нападавшие действовали молча. Тэмучжин уклонился от размашистого удара, рукоятью меча сбил врага с ног, а затем со всей силы пнул ногой, услышав под пяткой хруст ломающейся кости. Второй поднимался от Бортэ, и Тэмучжин не осмелился посмотреть на нее, когда татарин бросился вперед с ножом в руке. Тэмучжин подпустил его ближе, так, чтобы нож застрял в его халате, и тотчас нанес жестокий удар левой рукой, швырнув татарина на спину, потом рубанул его по ногам и бросил его, орущего от боли, навзничь. Нож отлетел в листья, и Тэмучжин обернулся в поисках очередной жертвы. Нож упал рядом с Бортэ, и она схватила его связанными руками.

Молодой татарин лежал на земле, выл и молотил руками, пытаясь встать. Тэмучжин отошел, чтобы вместе с Хачиуном напасть на другого врага, и татарин не сразу заметил Бортэ, ползущую к нему на коленях. Увидев ее, он в отчаянии замотал головой, поднял было кулак, но Бортэ прижала коленом его правую руку и попыталась опустить клинок. Татарин свободной рукой нащупал ее горло. Он все еще был страшно силен. У нее поплыло в глазах, но она не желала отступать. Он высоко задирал ей голову, но она уже нащупала его шею с пульсирующими венами. Она могла бы вонзить нож в горло, но рука ее поползла выше, удерживая голову врага на земле. Он сопротивлялся, но из ран в ногах хлестала кровь, и он все слабел, а в ней все прибывало сил.

Она нашла глаза татарина, вонзила в них ногти и стала слушать его вопли. Острием ножа она царапала лицо насильника, распорола щеку до кости и только после этого нажала на нож со всей силы. Внезапно его сопротивление ослабло, и тогда Бортэ вонзила нож татарину в глаз. Рука, стискивавшая ее горло, подломилась, и женщина упала, тяжело переводя дыхание. Она по-прежнему ощущала на себе его запах и с немой яростью крутанула нож в глазнице, вгоняя его еще глубже.

– Он мертв, – послышался голос Арслана.

Кузнец положил руку ей на плечо, но Бортэ отпрянула от его прикосновения, словно это был ожог. Она подняла глаза и встретила взгляд воина, полный печали.

– Ты в безопасности, – добавил кузнец.

Бортэ не могла говорить, слезы хлынули из ее глаз. Звуки, царившие в лагере, вдруг разом на нее обрушились. Отовсюду слышались крики татар, полные боли и ужаса. Большего она и не желала. Бортэ села на корточки и стала смотреть на кровь, покрывавшую руки. Уронила нож и уставилась вдаль пустым взглядом.

– Тэмучжин, – услышала она голос Арслана. – Иди утешь ее.

Она заметила, что кузнец подобрал нож и швырнул его в заросли. Ей было непонятно, почему он выбросил хороший клинок, и она подняла голову, чтобы спросить его.

Тэмучжин бежал к ней с дальнего края лагеря, наступил по дороге в костер и не заметил этого. Схватил ее за плечи, обнял. И тут она начала вырываться, разразившись рыданиями.

– Бортэ, успокойся! – велел он, когда она подняла кулаки, собираясь ударить его по лицу. От первых ударов он увернулся, стиснул жену еще крепче. – Все кончено, Бортэ. Успокойся.

Боевой дух покинул ее так же внезапно, как и охватил, и она обмякла в руках мужа, продолжая плакать.

– Я нашел тебя, – прошептал он. – Ты жива, опасности теперь нет, все кончилось.

Он все бормотал и бормотал эти слова. Боль за нее распирала грудь. Он был счастлив, что она жива, но внутри все раскалилось от желания покарать тех, кто ее похитил. Он смотрел, как братья связывали татар. Двое плакали, словно дети, от боли в руках и ногах, пронзенных стрелами Хачиуна. Третий, видимо, умирал от раны в живот, нанесенной мечом Арслана, зато остальные протянут еще долго.

– Сложите костер, – велел Тэмучжин братьям. – Хочу, чтобы они почуяли жар и поняли, что их ожидает.

Хасар и Хачиун собрали разлетевшиеся угли, принесли к оставшимся дровам большое сухое бревно. Пламя лизнуло старое дерево, и оно быстро разгорелось.

Арслан смотрел на стоящих рядом мужа и жену. Лицо Бортэ было бледным и пустым, словно она вот-вот потеряет сознание. Кузнец покачал головой.

– Давай перебьем их и вернемся к своим, – предложил он. – В том, что ты затеял, нет чести.

Тэмучжин обратил на него дикий взгляд.

– Иди, если хочешь, – отрезал он. – Это долг крови.

Арслан замер.

– Я не буду участвовать в этом, – наконец сказал он.

Тэмучжин кивнул. Хасар и Хачиун подошли к нему, встали рядом. Трое братьев смотрели на кузнеца, и ему стало вдруг холодно. В их глазах не было жалости. За спиной у них выли татары в смертной тоске. Разгораясь, трещал костер.

Тэмучжин стоял с обнаженной грудью, весь блестя от пота. Братья подбрасывали дрова в огонь, пока костер не превратился в сущую огненную преисподнюю и к ревущему желтому пламени уже нельзя было подойти близко.

– Я отдаю эти жизни небу и земле, бросая их души в огонь, – говорил Тэмучжин, подняв лицо к холодным звездам.

Его рот и грудь были залиты кровью, темные потеки доходили почти до пояса. Он схватил за глотку последнего татарина. Тот ослаб от ран, но еще пытался сопротивляться, царапая ногами по земле. Тэмучжин словно и не чувствовал его веса. Он стоял так близко к огню, что волоски на его руках сгорели, но он, находясь в смертельном трансе, не чувствовал боли.

Хачиун и Хасар застыли позади и смотрели на него в мрачном молчании. Они тоже были помечены татарской кровью и тоже отведали плоти, обгоревшей в костре. Три обнаженных тела лежали у костра, у двух из них зияли дыры в груди, и их крови хватило, чтобы унять горе и гнев. Братья не вырезали сердце у того татарина, которого убила Бортэ. Костер был только для живых.

Не осознавая ничего вокруг, Тэмучжин начал напевать слова, которые слышал от Чагатая в одну морозную ночь много лет назад. Шаманское заклинание говорило об утратах и мести, зиме, льде и холоде. Ему не приходилось напрягаться, чтобы вспоминать слова – они сами слетали с языка, словно он всегда знал их.

Последний оставшийся в живых татарин взвыл в ужасе, вцепившись в руку Тэмучжина и царапая ее обломанными ногтями. Тэмучжин посмотрел на него.

– Подойди ближе, Бортэ, – велел он, глядя в глаза татарину.

Бортэ вышла на свет. Отблески пламени играли на ее лице, в глазах плясали языки огня, и казалось, в ней самой горит костер.

Тэмучжин посмотрел на жену и снова снял с пояса нож, скользкий от черной крови. Резким движением он вспорол татарину грудь, двинул клинок вверх и вниз, чтобы рассечь мускулы. Татарин разинул рот, но не издал ни звука. Внутренности задрожали, поблескивая в свете пламени, и Тэмучжин проник рукой внутрь и стал выдирать сердце. Двумя пальцами он оторвал кусок кровоточащей плоти, насадил на нож и сунул в огонь. Его собственная кожа пошла волдырями, когда мясо зашипело и стало брызгаться. Тэмучжин заворчал от боли, но продолжал держать сердце врага на огне. Он выпустил татарина, и мертвец рухнул на хрустящие листья с открытыми глазами. Без единого слова Тэмучжин снял с ножа обугленное мясо и протянул Бортэ. Стал смотреть, как она подносит его ко рту.

Сердце было почти сырым. Но она съела его, ощущая, как течет по губам горячая кровь. Она не знала, чего теперь ожидать. Это была древнейшая магия – поедание душ. Мясо скользнуло в желудок, а вместе с ним пришли огромное облегчение и сила. Она улыбнулась, а Тэмучжин чуть не обмяк, словно что-то из него вышло. Он только что творил темные заклинания и призывал к воздаянию. А теперь превратился в обычного усталого человека, подкошенного горем и страданием.

Бортэ поднесла руку к лицу мужа и коснулась его щеки, оставив на ней кровавый след.

– Довольно, – сказала она сквозь треск пламени. – Теперь ты можешь уснуть.

Он устало кивнул и отошел от костра к братьям. Арслан с мрачным лицом стоял поодаль. Он не участвовал в кровавом ритуале и не поедал мясо живых людей. Он не ощущал приходящего с этим прилива сил и последующего их упадка. Он не смотрел на изуродованные тела татар, укладываясь на земле и пряча руки в рукава халата. Он знал, что сны его будут ужасны.

Глава 27

Тогрула, хана кераитов, разбудила первая жена, немилосердно тряхнув его за плечо.

– Вставай, лентяй! – крикнула она, и резкий голос, как обычно, разогнал его сны.

Тогрул застонал и открыл глаза. Эта женщина принесла ему шесть дочерей и ни одного сына. Он раздраженно смотрел на нее, протирая глаза:

– Что ты беспокоишь меня, женщина? Мне снились те времена, когда ты была молода и красива.

В ответ она крепко пнула его в ребра:

– Пришел тот человек, которого ты звал. Со своими голодранцами явился. Вид у них – как у грязных бродяг. Ты будешь целый день валяться в непробудной дреме, пока они обшаривают твои юрты?

Тогрул нахмурился, опустил ноги на холодный пол и осмотрелся по сторонам.

– Не вижу, чем мне подкрепиться, – недовольно проговорил он. – Я к ним что, на голодный желудок пойду?

– Да твое брюхо никогда пустым не бывает, – буркнула она. – Негоже заставлять их ждать, пока ты запихиваешь себе в глотку очередного барана.

– Женщина, напомни, почему я держу тебя? – спросил Тогрул и поднялся с постели. – Что-то я позабыл.

Она фыркнула, а он стал одеваться, двигаясь удивительно быстро для такого крупного человека. Плеснул воды себе на лицо. Жена сунула ему в руку горячую баранину, завернутую в пропитанную жиром лепешку. Он улыбнулся, увидев еду, откусил добрую половину и стал жевать. Рыгнул, уселся, доел мясо, а жена в это время надевала ему башмаки. Он очень любил свою жену.

– Вид у тебя – как у пастуха, – сказала она, когда он направился к двери. – Если спросят, где настоящий хан кераитов, скажи, что ты его слопал.

– Женщина, ты свет моего сердца, – ответил он, пригибая голову, чтобы выйти наружу. Ему вдогонку что-то полетело и стукнулось о дверь. Это жена швырнула в него тем, что под руку подвернулось, и Тогрул хмыкнул.

Настроение его переменилось, когда он увидел воинов, пришедших в улус кераитов. Они спешились, и его тупые сородичи окружили их. Вид у гостей, оказавшихся в такой толпе, был весьма настороженный. Тогрул выдохнул сквозь сжатые пухлые губы, пожалев, что не взял с собой еще еды. В желудке у него заурчало, и он с надеждой подумал, что гости не откажутся от пира в их честь. Тогда жена вряд ли станет его пилить.

Толпа кераитских детишек раздалась, и Тогрул увидел свою стражу. Поискал взглядом Вэня Чао, но китайский посол еще не пробудился ото сна. Подошел к прибывшим, и сердце его упало при виде их малочисленности. И где же та орда, которую обещал Вэнь?

Многие из чужаков озирались по сторонам в восхищении и тревоге. В центре, рядом с лошадьми, стояли пятеро мужчин с жесткими напряженными лицами. Он улыбнулся и двинулся к ним навстречу в сопровождении охранников.

– Вы гости в моем доме, – объявил он. – Кто из вас Тэмучжин из рода Волков? Я много слышал о нем.

Самый высокий выступил вперед, коротко кивнул, словно не привык кланяться.

– Уже не из Волков, господин. Я не связан с племенем моего отца. Вот эти люди – мой народ.

Тэмучжин никогда не видел такого толстого человека, как Тогрул. Он пытался не показать своего удивления, но не мог оторвать глаз от хана, который тем временем приветствовал его братьев и Джелме с Арсланом. Тогрулу, видимо, было немногим более тридцати лет, и рукопожатие его было крепким, но плоти было так много, что халат чуть ли по швам не трещал. Лицо у него было круглое, с толстыми складками жира, свисавшими на воротник. Но самым необычным в облике этого человека было его одеяние – такое же, как у Вэня. Волосы Тогрула были забраны назад, словно у китайца, и Тэмучжин не знал, как отнестись к этому человеку. Он не был похож ни на одного хана, каких видел Тэмучжин прежде. Лишь знакомые черты лица да красноватая кожа говорили о том, что Тогрул и Тэмучжин принадлежат одному народу.

Тэмучжин удивленно переглядывался с Хачиуном, а Тогрул тем временем закончил свои приветствия и сложил тяжелые руки на огромном брюхе.

– Зверь пробудился, друзья мои. Вы ведь проголодались с дороги, я угадал?

Он хлопнул в ладоши и приказал принести еды. Тэмучжин наблюдал за толпой, разбежавшейся по юртам, несомненно, с тем чтобы наготовить еды для своего прожорливого хана. Похоже, они уже привыкли к этому.

– Но я вижу, у тебя наберется лишь три десятка воинов, – заметил Тогрул, пересчитывая про себя новоприбывших. – А Вэнь Чао говорил мне, что у тебя не меньше сотни.

– Я найду больше, – мгновенно ощетинившись, ответил Тэмучжин.

Тогрул изумленно поднял брови:

– Значит, правду говорят, что ты принимаешь к себе бродяг? Они не крадут?

– У меня – нет, – твердо сказал Тэмучжин. – И они хорошо сражаются. Мне говорили, что тебе нужен военный вождь. Если это не так, то я снова уведу их на север.

Тогрул аж глазами захлопал от такого резкого ответа. На мгновение ему захотелось отдать всех своих дочерей в обмен хоть на одного сына. Может, тогда не надо было бы обхаживать дикарей, которые сошли с холмов.

– Вэнь Чао лестно отзывался о тебе, и его словам я верю, – проговорил Тогрул. – Однако мы поговорим обо всем, когда поедим. – Он улыбнулся в предвкушении пира, чуя запахи жарящейся в юртах баранины.

– К северу, в месяце пути отсюда, есть татарский улус, – произнес Тэмучжин, пропустив предложение мимо ушей. – Там не меньше сотни воинов. Если дашь мне тридцать воинов, я привезу тебе татарские головы и покажу, чего мы можем достичь вместе.

Тогрул заморгал. Молодой воин находился в большом чужом улусе, среди множества вооруженных бойцов. Он говорил с человеком, которого ему надо было привлечь на свою сторону, но говорил так, будто бы самому Тогрулу надо склоняться перед ним. Кераит подумал, а не указать ли чужаку его место, но потом передумал.

– И об этом мы обязательно поговорим, – заявил он. – Но если вы не разделите со мной трапезу, я буду оскорблен.

Тэмучжин кивнул. На холодный воздух вынесли блюда с дымящимся мясом, и Тогрул облегченно вздохнул. Глаза новоприбывших не отрывались от еды. Несомненно, этой зимой они недоедали. Посреди улуса разложили костер, и Тогрул кивнул в его сторону, когда пламя разгорелось. Тэмучжин настороженно переглянулся с братьями: один пожал плечами, второй улыбнулся в предвкушении трапезы.

– Хорошо, господин, – неохотно сказал Тэмучжин. – Мы сначала поедим.

– Ты оказал мне великую честь, – отозвался Тогрул, не в силах скрыть язвительности.

Он напомнил себе об обещанных Вэнем землях. Может, этот разбойник действительно поможет ему приблизиться к мечте.

Когда лучи солнца озарили землю, к ним присоединился Вэнь Чао. Его слуги презрительно отказались от циновок. Вместо этого они принесли своему хозяину скамейку. Тэмучжин с любопытством смотрел, как слуги приправляют мясо специями из маленьких сосудов. Тогрул прищелкнул пальцами, чтобы и его мясо приправили, и слуги быстро повиновались приказу. Было очевидно, что хан кераитов не в первый раз требовал этого.

Воины Вэня Чао к пиру не присоединились. Тэмучжин следил за ними: первый среди них, Юань, расставил остальных вокруг лагеря, в то время как его хозяин трапезовал, явно не беспокоясь о безопасности.

Тогрул не начинал разговора, пока не утолил свой голод. Тэмучжин дважды принимался было говорить, но оба раза Тогрул указывал на еду, слишком занятый своим куском. Это разочаровало Тэмучжина, и он заметил проблеск насмешки в глазах Вэня Чао. Несомненно, китаец тоже удивлялся способности кераитского хана поглощать столько еды и питья. Жирный хан, казалось, мог есть бесконечно, и Тэмучжин с братьями покончили с едой задолго до того, как тот наелся, и чуть позже Вэня, который ел как птичка.

Наконец Тогрул объявил, что доволен, и рыгнул в ладонь.

– Как видишь, мы зимой не голодали, – весело сказал он, поглаживая брюхо. – Духи благосклонны к кераитам.

– И в грядущем будут благосклонны, – добавил Вэнь Чао, не сводя взгляда с Тэмучжина. – Я рад, что ты принял предложение, которое передал тебе, господин.

Последние слова в его устах прозвучали лживо, но Тэмучжин сделал вид, что так и должно быть.

– Зачем я здесь нужен? – спросил он у Тогрула. – У тебя достаточно людей и оружия, чтобы самому разбить татар. Зачем тебе мои люди?

Тогрул отер жирные губы тыльной стороной руки. Поймал на себе взгляд Вэня Чао и достал из-за пазухи платок.

– Твое имя славно, Тэмучжин. Кераиты сильны, это так. Слишком сильны, чтобы на них напало другое племя. Но Вэнь убедил меня первым начать войну на Севере, чего желаешь и ты.

Тэмучжин не сказал ни слова. С первого взгляда на огромного толстяка он понял, что спрашивать, почему Тогрул сам не возглавит воинов, незачем. Он сомневался, что этот человек вообще может сесть на коня и проехать на нем несколько переходов. Но он видел, что в улусе сотни кераитов, и около пятидесяти из них присоединились к пиру вокруг костра. Это племя было многочисленней Волков и даже олхунутов. Неужели среди них не найдется ни одного человека, который мог бы повести людей в набег? Он не говорил этого вслух, но Тогрул глянул на него и захихикал:

– Разве не мог я послать одного из своих ближних воинов на татар, да? И сколько же пройдет времени до того, как он вернется ко мне с ножом в рукаве халата? Не думай, Тэмучжин, что я дурак. Кераиты размножились, потому что я держу их твердой рукой и потому что Вэнь Чао прислал нам коней, еду и золото с Востока. Может быть, когда-нибудь я своими глазами увижу земли той страны. Кераиты познают мир и богатство при мне, если я сумею разогнать татар.

– Ты уведешь в Китай всех кераитов? – недоверчиво спросил Тэмучжин.

– А почему нет? – пожал плечами Тогрул. – Разве так трудно представить себе жизнь без десятка племен, которые грызутся у тебя под боком и только ждут, когда ты ослабнешь? Вэнь обещал мне землю, и кераиты туда откочуют.

Тэмучжин бросил дерзкий взгляд на китайского посла.

– Я слышал много обещаний, – сказал он. – Но пока ничего не увидел, кроме картинок на бумаге. Где кони, что были мне обещаны? Где доспехи и оружие?

– Если сегодня мы договоримся, я отправлю гонца в Кайфын, и ты получишь все до конца года, – ответил Вэнь.

– Опять обещания, – покачал головой Тэмучжин. – Давайте лучше поговорим о том, что я смогу потрогать руками. – Он посмотрел на Тогрула, и его желтые глаза засияли в лучах утреннего солнца. – Я уже говорил, что в месяце пути отсюда, на Севере, стоит татарский улус. Мы с братьями как следует разведали все окрестности вокруг него, посмотрели, как они расставляют воинов. Мы с нашим маленьким отрядом подошли на расстояние одного дня пути от улуса, и нас никто не заметил. Если хочешь, чтобы я водил твоих людей в набег, дай мне воинов, что уже проливали кровь, и я уничтожу татар. Пусть это будет знаком скрепления нашего договора, а не дары, которых я могу и не получить.

Последние слова разгневали Вэня Чао, но он не показал виду.

– Тебе повезло, что ты не наткнулся на разведчиков из того улуса, господин. Я столкнулся с ними, когда ехал от тебя к кераитам.

Тэмучжин резко перевел взгляд на китайского посла.

– Все они мертвы, – заявил он. Вэнь застыл, словно изваяние, переваривая эти известия. – Мы выследили тех, кто остался в живых, по дороге в их улус.

– Наверное, потому ты и привел к кераитам так мало воинов, – кивнул Вэнь. – Тогда понимаю.

– Мы потеряли четверых и убили тридцать. Мы забрали их коней и оружие, но у нас нет воинов, чтобы оседлать этих коней, если только они не найдутся здесь.

Тогрул посмотрел на Вэня Чао, с интересом наблюдая за выражением его лица.

– Они славно порубились, не правда ли, Вэнь? Он заслужил свою славу по праву. Ты привел к кераитам нужного человека. – Взгляд хана упал на остатки жирного мяса на блюде. Он протянул руку и сгреб куски. – Ты получишь тридцать воинов, Тэмучжин. Лучших кераитских бойцов. Привези мне сотню голов, и твое имя зазвучит в песнях моего народа.

– Ты оказываешь мне великую честь, господин, – натянуто улыбнулся Тэмучжин, – но если я привезу тебе сто голов, то к лету захочу сто воинов.

Он смотрел, как Тогрул задумчиво вытирает руки платком. Этот человек был отвратительно толст, но Тэмучжин не сомневался в его остром уме, светившемся в темных глазах. Тогрул признался, что боится возможного предательства. Как же он поверит чужаку больше, чем человеку собственного племени? Тэмучжин предполагал, что Тогрул сейчас размышляет, вернутся ли кераитские воины после сражения с татарами в свои юрты такими же, какими были. Тэмучжин вспомнил давние слова своего отца. Нет уз крепче тех, что связывают воинов, рисковавших жизнями в одном бою. Эти связи крепче племенных и семейных уз, и Тэмучжин был намерен забрать этих воинов себе как своих собственных.

Нарушил молчание Вэнь Чао, возможно разгадав опасения Тогрула.

– Отдай войне год, господин, и получишь тридцать мирных лет. Будешь править прекрасными землями, – почти шепотом произнес он.

Тэмучжин смотрел на Вэня с растущим отвращением. Тогрул не шевельнулся, когда слова достигли его слуха, но через некоторое время удовлетворенно кивнул.

– Я дам лучших воинов, чтобы уничтожить татарский улус, – решил он. – Если будешь удачлив, то, может быть, дам тебе и больше. Не стану отягощать тебя другими обещаниями, поскольку вижу, что ты их презираешь. Мы поможем друг другу, и каждый получит то, чего желает. Если тут затаилось предательство, я разберусь, когда оно покажет свое лицо.

Тэмучжин сумел сохранить спокойствие и ответил, не показывая своего гнева:

– Тогда мы достигли согласия. И еще я желаю, чтобы со мной был твой воин, Вэнь Чао. Тот, которого зовут Юань.

Вэнь сидел неподвижно, как бы размышляя над предложением. В действительности он хотел предложить то же самое и теперь дивился своему везению. Со стороны казалось, будто он не очень-то хочет этого.

– Возьми его для первого нападения. Он хороший солдат, хотя я не хотел бы, чтобы он узнал о моих словах.

Тэмучжин протянул руку, и Тогрул обхватил его кулак мясистыми пальцами, а сверху положил свои костлявые пальцы Вэнь.

– Я заставлю их бежать, – сказал Тэмучжин. – Вели Юаню прийти ко мне, Вэнь Чао. Хочу испытать его доспехи и посмотреть, сможем ли мы сделать еще несколько таких.

– Через год у тебя будет сотня таких, – возразил Вэнь Чао.

Тэмучжин пожал плечами:

– Может, через год меня и в живых не будет. Позови своего человека.

Вэнь кивнул одному из слуг, постоянно находившихся при нем, и отправил его за Юанем. Всего через несколько мгновений тот вернулся с воином, лицо которого было абсолютно бесстрастным. Сначала он поклонился Тогрулу и Вэню Чао, затем Тэмучжину. Тот подошел к Юаню, пока Вэнь что-то говорил ему на своем языке. Что бы там ему ни сказали, Юань стоял неподвижно, словно изваяние, а Тэмучжин тщательно рассматривал его доспехи, обращая внимание, как соединены перекрывающиеся пластины, как прикреплены они к тяжелой плотной ткани.

– Эти доспехи выдержат стрелу? – спросил Тэмучжин.

Юань опустил взгляд и кивнул:

– Вашу – да.

Тэмучжин натянуто усмехнулся.

– Тогда стой неподвижно, Юань, – бросил он и зашагал прочь.

Вэнь Чао с любопытством смотрел, как Тэмучжин берет и натягивает лук, накладывает стрелу на тетиву. Юань не выказывал ни малейшего страха, и Вэнь гордился его спокойствием перед лицом Тэмучжина, натягивающего тетиву до самого уха.

– Ну, посмотрим, – сказал Тэмучжин, с щелчком спуская стрелу.

Стрела ударила так сильно, что Юань упал на спину. Сначала он лежал неподвижно, оглушенный выстрелом, но как раз в тот момент, когда Тэмучжин уже было решил, что тот убит, Юань поднял голову и встал. Лицо его было бесстрастным, но Тэмучжин уловил в глазах воина блеск, говоривший о кипящей внутри жизни.

Раздались изумленные крики кераитов, но Тэмучжин не обратил на них внимания. Тогрул вскочил на ноги, и его охранники быстро загородили хана от чужака. Медленно, чтобы не всполошить их еще сильнее, Тэмучжин опустил лук и снял тетиву, а затем подошел к Юаню.

Стрела пробила первую пластину из покрытого лаком железа и застряла в толстой ткани, так что торчала теперь прямо и дрожала от дыхания Юаня. Тэмучжин распустил завязки на горле воина и на поясе и раскрыл шелковую рубаху, чтобы посмотреть, как сказался выстрел на теле.

На коже Юаня вокруг овальной дырочки виднелся синяк. Тоненькая струйка крови ползла по животу.

– Ты еще в силах сражаться? – спросил Тэмучжин.

Юань точно выплюнул ответ:

– Испытай меня.

Тэмучжин хмыкнул, заметив в нем гнев. В этом человеке была великая отвага, и он похлопал его по спине. Внимательно осмотрел ранку, оставленную стрелой.

– Твоя рубаха даже не порвалась, – отметил он, трогая кровавое пятно.

– Это очень плотная ткань, – ответил Юань. – Я видал раны, когда шелк вдавливался глубоко в тело и не рвался.

– Где мне взять такие рубахи? – пробормотал Тэмучжин.

Юань посмотрел на него:

– Только в городах Китая.

– Наверное, я пошлю за такими, – сказал Тэмучжин. – Наша вареная кожа не может так хорошо останавливать стрелы. Нам пригодятся такие доспехи. – Он повернулся к Тогрулу, потрясенному происходящим. – Есть ли у кераитов кузня? Железо?

Тогрул молча кивнул, и Тэмучжин обратился к Арслану:

– Ты сможешь сделать такие доспехи?

Арслан подошел к Юаню, когда Тэмучжин вынул стрелу, и внимательно рассмотрел пробитую стрелой пластинку железа. Лак отваливался хлопьями, и металл сначала прогнулся и только затем пропустил стрелу. Последние стежки подались под пальцами Арслана, и чешуйка оказалась в его руках. Дыхание Юаня выровнялось. Тэмучжин поневоле восхитился выдержкой воина.

– Если мы останемся у кераитов на пять дней, то сколько подобных доспехов сумеешь сделать? – спросил Тэмучжин.

– Такие пластинки выковать нетрудно, хотя доводить каждую придется вручную. Если я буду делать только сырые заготовки и у меня будут помощники и женщины, чтобы их пришивать… – он помолчал, раздумывая, – то, может, три, а может, и больше.

– Тогда принимайся за дело, – приказал Тэмучжин. – Если Вэнь Чао даст нам на время еще несколько доспехов своих стражей, у нас будут воины, которых татары не смогут перебить. Мы заставим их бояться нас.

Вэнь задумчиво поджал губы. Несомненно, первый министр пришлет по его просьбе коней и золото. Двор не жалел средств на взятки дикарям. Но он не был уверен, что там будут так же щедры на оружие и доспехи. Только дурак выдает свои военные преимущества, что бы там ни обещал Вэнь молодому разбойнику. Если Тэмучжин возьмет доспехи воинов, то при дворе на Вэня посмотрят косо, если узнают, конечно. Но какой у него есть выбор? Вэнь склонил голову, изобразив улыбку:

– Они твои, господин. Вечером их принесут тебе.

Он подавил дрожь при мысли, что Тэмучжин однажды вооружит своих воинов не хуже китайских. Может быть, тогда придется умасливать уже татар, чтобы с их помощью усмирять монгольские племена. Он подумал, что его пребывание в степях может сильно затянуться, и от этой мысли сердце его упало.

Вечером, сидя в кераитской юрте, Хасар отвесил тяжелую затрещину младшему брату Тэмуге, и тот покатился по полу. Ему было уже тринадцать лет, но в нем не было огня старших братьев, и, когда он встал, в глазах его блестели слезы.

– За что? – крикнул Тэмуге.

– Как же вышло, человечек, что ты сын нашего отца? – вздохнув, спросил Хасар. – Хачиун голову бы мне оторвал, если б я попытался ударить его вот так, а он лишь на пару лет старше тебя.

Тэмуге с воплем бросился на Хасара, но брат снова ударил его, и он растянулся на земле.

– Так-то лучше, – признал Хасар ворчливым голосом. – Когда мне было столько же, сколько тебе, я уже убил человека… – Он замолк, потрясенный видом всхлипывающего Тэмуге, видом слез, бегущих по щекам. – Ты плачешь? Хачиун, ты не поверишь – этот жалкий человечишка плачет!

Хачиун лежал на постели в углу юрты и смазывал лук, не слушая их. Он оторвался на мгновение и глянул на Тэмуге, который вытирал глаза и нос.

– Он еще ребенок, – сказал Хачиун и вернулся к своему делу.

– Я не ребенок! – воскликнул побагровевший Тэмуге.

– А ревешь ты, как ребенок, – усмехнулся Хасар. – Если бы Тэмучжин увидел, то бросил бы тебя собакам!

– Не бросил бы, – буркнул Тэмуге, и на глаза его снова навернулись слезы.

– Да бросил бы, сам знаешь. Он раздел бы тебя догола и оставил на холме волкам на поживу, – продолжал Хасар со скорбным видом. – Они любят нежное мясо молоденьких.

– Он сказал, что я могу пойти с ним на татар, если захочу, – презрительно фыркнув, заявил Тэмуге.

Хасар знал об этом, но сделал вид, будто изумлен до глубины души:

– Что? Такого нытика, как ты? Против огромных косматых татар? Эти воины куда злее волков, малыш. Выше нас, светлее кожей, прямо как призраки. Некоторые говорят, что они и есть призраки – приходят за тобой, когда спишь.

– Отстань от него, – пробормотал Хачиун.

Хасар неохотно повиновался. Хачиун принял его молчание за согласие и выпрямился, сидя на постели:

– Они не призраки, Тэмуге, но воины они крепкие, искусны во владении мечом и луком. Ты пока еще недостаточно силен, чтобы сражаться с ними.

– Ты в мои годы с ними дрался, – парировал Тэмуге.

Под носом у него блестели сопли, и Хасар подумал, что они затекут Тэмуге в рот. Он смотрел на Тэмуге с интересом, а Хачиун опустил ноги на пол и снова обратился к младшему брату:

– Я стрелял из лука в твои годы куда лучше, чем ты. Я упражнялся каждый день, пока не сводило руки и не начинали кровоточить пальцы. – Он продемонстрировал твердые мускулы, обнажив руки. На правой руке мускулы бугрились больше, чем на левой, и перекатывались при каждом движении. – От этого окрепла моя сила. Так ли трудился ты, Тэмуге? Каждый раз, когда я тебя вижу, ты играешь с детьми или болтаешь с матерью.

– Я упражнялся, – мрачно ответил Тэмуге.

Однако все они знали, что он врет или, по крайней мере, говорит полуправду. Даже с костяным кольцом, которое защищало его пальцы, лучник из него был никудышный. Хачиун часто забирал его и бегал вместе с ним, развивая его выносливость. И знал, что и дыхание у младшего брата не лучше. Они еще и трех полетов стрелы не пробегали, как Тэмуге начинал пыхтеть и задыхаться.

Хасар устало покачал головой.

– Если не можешь стрелять из лука и недостаточно силен, чтобы рубить мечом, то как убьешь татарина? До смерти запинаешь? – спросил он, надеясь, что мальчик набросится на него с кулаками, но Тэмуге уже сдался.

– Ненавижу вас, – буркнул он. – Надеюсь, татары убьют вас обоих.

Он хотел выбежать из юрты, но Хасар небрежно подставил ногу, и мальчик растянулся на выходе. Не оборачиваясь, Тэмуге выскочил наружу.

– Ты слишком суров с ним, – заметил Хачиун, снова принимаясь за лук.

– Нет. Если еще раз услышу о том, какой он «чувствительный мальчик», меня вывернет. Ты знаешь, с кем он нынче трепался? С китайцем, Вэнем Чао. Я слышал, как они болтали о птичках и прочей ерунде. Скажи мне теперь, что все это значит.

– Не скажу, но он мой маленький братишка, и мне бы хотелось, чтобы ты прекратил пилить его как старуха. Разве я многого прошу?

В голосе Хачиуна слышался затаенный гнев, и Хасар хорошо подумал, прежде чем ответить. Он все еще побеждал в драках с братом, но в последних схватках получил столько болезненных синяков, что предпочитал не ввязываться в очередную потасовку.

– Мы все по-разному к нему относимся, и что за воин из него вырос? – спросил Хасар.

Хачиун поднял взгляд:

– Может, он станет шаманом или сказителем, как старый Чагатай.

– В юности Чагатай был воином, – фыркнул Хасар. – По крайней мере, он всегда так говорил. Сказитель – это не для молодого человека.

– Пусть найдет свой путь, Хасар, – не согласился Хачиун. – Может, он не там, куда мы его ведем.

Бортэ и Тэмучжин лежали рядом, не касаясь друг друга. В ту ночь, когда они отомстили татарам, они, еще со свежей кровью на губах, любили друг друга. Она кричала от боли и ярости, когда муж вошел в нее. Он хотел было остановиться, но она обхватила его ягодицы и держала его, а слезы струились по ее лицу.

Но так было только один раз. Она больше не могла заставлять себя и не позволяла ему вновь прикасаться к ней. Как только он опускался на меховую постель, она целовала его и сворачивалась в клубок в его объятиях. Ее кровь не приходила с тех пор, как они покинули олхунутов, и теперь она боялась за ребенка. Она была почти уверена, что это ребенок Тэмучжина. Еще в племени олхунутов она часто видела, как сука спаривается со многими кобелями. Иногда щенки были разного окраса – от разных отцов. Она не знала, может ли такое случиться и с ней, но не осмеливалась спрашивать Оэлун.

Лежа в чужой юрте, она плакала в темноте, сама не зная почему, пока муж ее спал крепким сном.

Глава 28

Тэмучжин сердито отер с глаз пот. Доспехи, которые сделал для него Арслан, были куда тяжелее, чем он думал. Ему казалось, что его закатали в ковер, и правая рука стала двигаться гораздо медленнее. Солнце уже взошло, и он с досадой увидел, что Юань даже не вспотел, хотя был в таких же доспехах.

– Еще, – приказал Тэмучжин резким голосом.

Глаза Юаня изумленно сверкнули, и он поклонился, прежде чем поднять меч. Он посоветовал Тэмучжину носить доспехи постоянно, пока они не станут его второй кожей. Но даже через неделю после выступления на татарский улус они двигались слишком медленно. Тэмучжин заставил своих людей упражняться по два часа на закате и на рассвете, в доспехах они были или без. Это замедляло продвижение шестидесяти воинов, выехавших из улуса кераитов, но Юань одобрял его решение. Без тренировок люди в доспехах уподобились бы черепахам, которых он видел дома, на родине. Они, может, и не будут убиты первыми стрелами, но, спешенные, станут легкой добычей.

С помощью кераитских кузнецов Арслан сделал пять доспехов. Вэнь сдержал обещание и дал еще десять, оставив только один для своего личного телохранителя. Юань сам назначил этого человека и прежде, чем уехать, проследил, чтобы тот хорошо усвоил, что от него требуется.

Тэмучжин был в новых доспехах с чешуйками на длинной нагрудной части, еще одна прикрывала живот и пах, а еще две – бедра. Наплечная защита шла от шеи до локтя, и вот с ней у него было больше всего сложностей. Юань то и дело просто делал шаг в сторону и с легкостью уходил от его замедленного удара.

Он читал намерения Тэмучжина по тому, как тот двигался к нему. Молодой хан перенес вес на левую ногу, и Юань угадал, что противник нанесет удар слева направо, снизу вверх. Они дрались на острых стальных клинках, но пока настоящей опасности друг для друга не представляли. Юань был слишком опытен, чтобы ранить противника в учебном поединке, а Тэмучжин никогда не подходил слишком близко.

В последнее мгновение Тэмучжин перенес вес на правую ногу, превратив замах в выпад. Юань быстро переставил назад левую ногу, и клинок скользнул по чешуйке доспеха. Он не боялся получить рану, если удар противника не силен, и этому спокойствию надо было научить и Тэмучжина. На многие удары можно совсем не обращать внимания или отводить их без особых усилий.

Клинок прошел мимо, и Юань резко шагнул вперед и легонько стукнул Тэмучжина по носу рукоятью меча. В тот же миг он резко выдохнул «ха!» и сделал шаг назад.

– Еще, – раздосадованно повторил Тэмучжин и бросился в бой.

Юань не успел даже занять позицию. На сей раз Тэмучжин нанес удар сверху, высоко подняв клинок над головой и резко опустив его. Юань поймал меч противника своим клинком, и они с железным грохотом сошлись грудь в грудь. Тэмучжин подставил Юаню подножку, и тот упал на спину. Юань смотрел на Тэмучжина, лежа на земле и ожидая следующего удара.

– Ну?

– Что – ну? – спросил Тэмучжин. – Теперь я могу пронзить твою грудь мечом.

Юань не двинулся с места.

– Не выйдет. Меня обучали драться в любом положении. – И пока он произносил эти слова, одним ударом подбил ногу противника, и тот свалился.

Тэмучжин вскочил, лицо его было напряженным.

– Если б на мне не висели эти тяжелые доспехи, ты так легко со мной не справился бы, – заявил он.

– Я застрелил бы тебя издали, – парировал Юань. – Или застрелил бы твоего коня, если бы увидел, что ты в доспехах.

Тэмучжин снова поднял меч. Запястья его ныли от усталости, но он намеревался нанести еще один сильный удар, прежде чем сесть в седло и проскакать весь день. Но вдруг замер.

– Тогда нам надо прикрыть и коней, только голову и грудь.

Юань кивнул:

– Я видел такие доспехи. Железные пластинки прикрепляют к коже так же, как на твоих доспехах.

– Ты искусный учитель, Юань, я не говорил тебе? – спросил Тэмучжин.

Юань внимательно смотрел на него, понимая, что Тэмучжин может нанести внезапный удар. В действительности воин до сих пор изумлялся, как это Тэмучжин позволяет побеждать себя снова и снова на глазах у своих людей. Среди дикарей это считалось унижением, но Тэмучжин либо не осознавал, что может потерять уважение людей, либо был равнодушен к этому. Варвары – странный народ, но они с жадностью схватывали все, что Юань рассказывал им о новых доспехах. Ему даже нравилось обсуждать тактику с Тэмучжином и его братьями. Для него было необычно, что его с таким вниманием слушают молодые воины. Когда он охранял Вэня Чао, то знал, что живет для того, чтобы отдать жизнь за посла или в крайнем случае перебить как можно больше врагов, прежде чем его самого убьют. Те люди, что пришли вместе с ним в степи, тоже знали свое дело, и Юаню редко приходилось поправлять их. А теперь ему нравилось обучать.

– Еще раз, – крикнул Тэмучжин. – Я нападаю слева.

Юань улыбнулся. Прошлых два раза, когда Тэмучжин предупреждал его, удар шел справа. На ход сражения это не влияло, но попытки сбить его с толку Юаня забавляли.

Тэмучжин напал стремительно, быстрее, чем Юань ожидал. Правое плечо Тэмучжина резко опустилось, и Юань поднял меч. И слишком поздно заметил, что противник продолжает удар слева. Юань мог отвести удар, но решил позволить Тэмучжину кончиком клинка коснуться его горла. И Тэмучжин стоял, задыхаясь от восторга.

– Это уже лучше, – резюмировал Юань. – Ты начинаешь быстрее двигаться в этих доспехах.

Тэмучжин кивнул:

– Ты ведь поддался, да?

Юань позволил себе улыбнуться.

– Когда будешь биться еще лучше, узнаешь, – ответил он.

Летя на полном скаку, Юань смотрел направо и налево, наблюдая, насколько хорошо братья Тэмучжина держат строй. Упражнения длились целый день, и Юань оказался вовлеченным в отработку тактики общей атаки. Он скакал с притороченным к седлу луком, как и остальные воины, но в лучном искусстве шестидесяти воинов сомневаться не приходилось. Тогрул дал двадцать собственных ближних воинов. Это были люди крепкие и обученные, но войной не испытанные, и Тэмучжин сразу же поругался с ними. Его собственные люди повиновались ему мгновенно и беспрекословно, а новички все время запаздывали.

Неожиданно для себя Юань получил командование левым крылом. Этот пост обычно отдавали старшему воину, и Юань полагал, что командовать будет Хасар. Тот явно на это и рассчитывал. Юань перехватил злой взгляд, которым юноша наградил его, мчась не во главе, а рядовым воином в составе своей десятки. После вечерних учений Тэмучжин обычно собирал их у костра и раздавал приказы на следующий день. Он включил Юаня в свой совет наряду с Джелме и Арсланом и задавал ему тысячи вопросов. Когда китайский воин мог дать ответ исходя из собственного опыта, все прислушивались к нему особенно внимательно. Иногда Тэмучжин качал головой, слушая Юаня, и тот понимал его опасения. Люди, которыми командовал сейчас хан, не сражались вместе в течение многих лет. И за такое короткое время он не мог научить их всему. Даже при немилосердной дисциплине они так быстро не станут закаленными воинами.

Юань услышал два коротких сигнала рога Тэмучжина. Это означало, что левое крыло сейчас должно выехать вперед, сделав строй косым. Юань обменялся с Хасаром взглядами, и обе группы из десяти человек прибавили ходу, чтобы перестроиться.

Юань огляделся. Исполнено было хорошо, и на сей раз даже воины Тогрула услышали сигнал и повиновались приказу. Они с каждым разом действовали все лучше, и Юань ощутил прилив гордости. Если бы его прежние командиры увидели его, то померли бы от хохота. Первый клинок Кайфына скачет с дикарями! Он хотел было посмеяться над собой, как поступили бы там, дома, но почему-то сердце не лежало.

Тэмучжин протрубил один раз, и правое крыло выдвинулось, оставив центр позади. Юань посмотрел на мчавшихся с мрачными лицами Джелме и Хачиуна. Оба были в доспехах. Всадники вокруг младшего ханского брата выстроились не очень ровно, но они на глазах выправились и помчались вперед как один. Юань кивнул и с удовольствием стал ожидать предстоящую битву.

Сзади еще раз длинно пропел рог Тэмучжина. Все дружно замедлили ход, каждый десятник отдал приказ своим людям. Выносливые кони перешли на легкий галоп, Тэмучжин вместе с Арсланом выдвинули центр.

Пока они перестраивались, Тэмучжин выехал вперед и поскакал к левому крылу, дав им себя догнать. Лицо его пылало от возбуждения, глаза сияли.

– Вышли разведчиков вперед, Юань, – бросил Тэмучжин. – Пока они будут обшаривать местность, мы дадим отдых коням.

– Как пожелаешь, господин, – отозвался Юань по привычке и вдруг сам удивился своим словам.

Он повернулся к двум молодым воинам. Пожал плечами. Он слишком долго служил, чтобы менять привычки, да и, честно говоря, ему самому нравилось создавать из варваров настоящее войско.

– Таян, Рулах, пойдете вперед до заката. Если увидите, что там не только простые бродяги, поворачивайте назад.

Теперь Юань знал всех воинов по именам, загнав их в память, что было уже личной привычкой. Те, кого он послал разведчиками, были из удальцов Тэмучжина. Они оба почтительно кивнули, проезжая мимо и подгоняя коней. Юань ничем не показал внутреннего удовлетворения, однако Тэмучжин, видимо, понял, что чувствует воин, и расплылся в широкой усмешке.

– Боюсь, что вот этого тебе, наставник, и не хватало, – крикнул он. – Весна закипает в твоей крови.

Наставник не ответил, и Тэмучжин встал в строй. Юань два года служил телохранителем Вэня Чао. Согласно присяге, данной императору, он должен был исполнять любые приказы, получаемые от законной власти. Но в глубине души он признавал справедливость слов Тэмучжина. Ему не хватало боевого товарищества, хотя дикари ничем не напоминали знакомых ему воинов. Он надеялся, что братья Тэмучжина переживут первую стычку.

Прошел месяц с тех пор, как отряд выступил из улуса кераитов, и в небе снова стояла полная луна. Оживление и азарт, царившие в первые недели пути, сменились мрачной решительностью. У костров велись уже не такие шумные разговоры, и разведчики были настороже. Они нашли то место, где Тэмучжин с братьями видели большую группу татар. Черные круги на траве разбудили мрачные воспоминания о людях, что тут стояли. Снова садясь в седло, Хачиун и Хасар были особенно молчаливы. Ночь, когда они спасли Бортэ, глубоко впечаталась им в душу. Они не могли забыть заклинания Тэмучжина и тот свет, который вспыхнул вокруг них, когда они глотали мясо своих врагов. Братья не говорили об этом. Та ночь казалась бесконечной, но когда наступил рассвет, они обыскали все вокруг, стараясь понять, куда ее увозили. Главный татарский улус не мог быть далеко. Остатки татарского отряда добрались бы до него утром, и Бортэ в лучшем случае увидела бы родных через много месяцев, но, скорее всего, они потеряли бы ее навсегда.

Тэмучжин потрогал угли и недовольно покривился. Они были холодными.

– Разошлите разведчиков во все стороны, – велел он братьям. – Пусть порыщут подальше. Если мы поймаем татар в дороге, то дело сделаем быстро.

Татарский улус был готов к новому сезону. Возможно, они намеревались выследить удальцов, что беспокоили их всю зиму. Они шли с повозками, куда сгрузили юрты, и большими стадами, по помету которых можно было разобрать, далеко теперь татары и сколько их. Тэмучжину хотелось узнать, как близко они подобрались к врагам. Он помнил ту опустошенность, которая охватила его, когда он лежал, слизывая с губ вражью кровь, и смотрел на спокойный татарский улус, слишком огромный, чтобы можно было напасть на него. Упускать их было нельзя, тут никаких вопросов быть не могло. Тэмучжин пришел к Тогрулу как человек, у которого нет другого выхода.

– Тут было много людей, – сказал Юань, оказавшийся у него за плечом. Китаец пересчитал круги и осмотрел следы. – Больше сотни, о которой ты говорил Тогрулу.

Тэмучжин поднял взгляд:

– Возможно. Наверняка знать не могу.

Юань смотрел на человека, который вел людей через дикие степи, чтобы убивать других людей, и думал, что надо было просить у Тогрула пятьдесят воинов, а не тридцать. Но в таком случае их стало бы больше, чем людей Тэмучжина, а это вряд ли пришлось бы по нраву молодому предводителю. Китаец заметил, как он перемешивает воинов в десятках, приказывает им упражняться вместе. Все знали о ярости Тэмучжина, как и об удаче, сопровождающей его. Они уже смотрели на него как на хана. Понимает ли Тогрул, чем рискует, думал Юань. Он тихо вздохнул, когда Тэмучжин пошел к братьям поговорить. Золото и земли стоят большего риска, если умело пользоваться этими рычагами. Вэнь Чао открыл ему эту истину.

Тэмучжин кивнул братьям, в том числе и Тэмуге. Младший получил самые маленькие доспехи. Люди Вэня Чао были легки сложением, но доспехи все равно были велики мальчику, и Тэмучжин подавил улыбку, наблюдая, как Тэмуге неуклюже повернулся к коню и стал проверять ремни и узду.

– Молодец, братишка, – бросил Тэмучжин, проходя мимо. Он услышал, что Хасар фыркнул, но пропустил это мимо ушей. – Скоро мы их найдем, Тэмуге. Будешь ли ты готов сражаться, когда мы помчимся на них?

Тэмуге поднял взгляд на своего обожаемого брата. Он не стал признаваться, что у него в животе затаился холодный страх, и не сказал о том, как устал от скачки. Он начал уже думать, что свалится с седла и опозорит всех. Каждый раз, спешиваясь, он чувствовал, как затекли его ноги: ему приходилось цепляться за коня, чтобы не упасть.

– Я буду готов, Тэмучжин, – сказал он нарочито весело.

Но в душе его терзало отчаяние. Он знал, что его даже лучником можно назвать с трудом, а татарский меч, который вручил ему Тэмучжин, был слишком тяжел для него. Под халатом Тэмуге спрятал клинок поменьше и надеялся, что ему удастся порубиться им. Однако мысль о том, что он будет на самом деле рубить и кровь потечет по рукам, пугала его. Он не был так силен и безжалостен, как остальные. И не мог понять, какая от него будет польза, но не хотел больше видеть презрение в глазах Хасара. Хачиун зашел к нему вечером накануне выступления и сказал, что Бортэ и Оэлун потребуется поддержка в кераитском улусе. В действительности брат не хотел пускать младшего в грядущее сражение, но Тэмуге отказался остаться. Если будет так, что понадобится помощь в улусе кераитов, тут и полусотни воинов не хватит. Оэлун и Бортэ оставались там, чтобы кераиты знали: Тэмучжин вернется с обещанными Тогрулу татарскими головами.

Из всех братьев только Тэмуге не получил отряда. Вместе с Джелме, Арсланом, Юанем и братьями у Тэмучжина было шестеро командиров, как и нужно было. Тэмуге понимал, что он еще слишком мал и неопытен в военном деле. Сев в седло, он потрогал острие ножа, попробовал его остроту. Он мечтал о том, как спасет братьям жизнь, и тогда все будут смотреть на него в изумлении и поймут, что он истинный сын Есугэя. Ему не хотелось отвлекаться от своих грез. И он вздрогнул, когда все двинулись вперед, ощущая холод, похоже, больше остальных. Он заглянул себе в душу в поисках той легкой отваги, которую показывали воины, но не увидел там ничего, кроме страха.

Разведчики обнаружили основные силы татар через два дня после того, как Тэмучжин нашел место, где прежде стоял татарский улус. Всадники примчались во весь опор и спрыгнули с седел, чтобы доложить Тэмучжину.

– Они в походе, господин, – выпалил первый. – Выпустили передовых во все стороны, но войско ползет медленно, они идут по соседней долине, вон там!

Тэмучжин осклабился:

– Они выслали против нас тридцать воинов, и ни один не вернулся живым. Наверное, они подозревают, что по соседству с ними есть какое-то большое племя. Хорошо же. Если они будут так осторожничать, то далеко не уйдут.

Он поднял руку, подзывая командиров. Все они видели его оживленные переговоры с разведчиками и быстро подъехали, ожидая новостей.

– Скажите своим людям готовиться к бою, – велел Тэмучжин, садясь в седло. – Поедем как один, равняйтесь по скорости на меня. Если кто нарушит строй, скормлю стервятникам.

Он заметил, как ухмыльнулся Хасар, и ожег его взглядом:

– Даже если это будет мой брат Хасар. Даже если мой родной брат. Стрелять по сигналу, потом беритесь за мечи. Дружно ударим по ним. Если потеряете коней, просто постарайтесь остаться в живых, пока остальные не дорежут татар.

– Пленных велишь брать? – спросил Арслан.

Тэмучжин ответил, не задумываясь:

– Если кто-то останется в живых после нашего нападения, я допрошу их вожака, чтобы узнать о них побольше. А уж после они мне не потребуются. Кровных врагов в свои ряды я брать не стану.

Слова эти сразу разошлись среди воинов, как только командиры вернулись к отрядам. Они построили коней в ряд. Перевалив через гребень холма, они увидели татар, медленно передвигавшихся по равнине со своими повозками.

Все как один пошли рысью, устремляясь к врагу. Тэмучжин заслышал вдали сигнальные рога, на ходу надевая тетиву на лук и пробуя ее. Открыл колчан, прикрепленный к седлу, достал первую стрелу и тронул перья большим пальцем. Стрела устремится вперед прямо и верно, как и они.

Глава 29

Татарам было не занимать отваги. Как только их сигнальные рога запели по всей равнине, воины бросились к коням и прыгнули в седла с пронзительными криками, которые донеслись и до слуха отряда Тэмучжина. Его шесть десятков неслись вперед дружно и слаженно, разогнавшись до галопа. Командиры то и дело рявкали на тех, кто слишком вырывался вперед, и поглядывали на Тэмучжина, который тем временем с искусством закаленного воина выпустил первую стрелу.

Юань всегда настаивал, что атаку надо вести единой линией, и преимущество новой тактики проявилось в первом же кровавом столкновении с татарскими передовыми. Когда люди Тэмучжина домчались до них, те уже были утыканы стрелами и валились с седел. Татары разделились, оставив часть воинов стеречь повозки, но все равно противников было больше, чем ожидал Тэмучжин, и они кишели на равнине, как растревоженные осы.

Он промчался сквозь них, оставив позади себя мертвых лошадей и воинов. Татары встречали врагов по одному, по два, пятерками или десятками. Луки приносили им быструю смерть, и это была такая могучая сила, что нестройное татарское войско не смогло противостоять ей. Тэмучжину казалось, что его сердце ударило лишь несколько раз, а его люди уже оставили за собой след из умирающих врагов и коней, лишенных всадников, повозки приближались с головокружительной скоростью. Он глянул налево и направо, трижды коротко дунул в рог, скомандовав перестроиться полумесяцем. Он чуть было не запоздал с этим приказом, но Юань двинул своих людей, не отставая от Хачиуна и Хасара на правом крыле. Все они, издавая страшные крики, охватили полукругом татарские повозки, скот и самих татар.

Тэмучжин нащупал колчан и обнаружил, что он опустел. Швырнул лук на землю и схватился за меч. Он был в центре полумесяца. Путь ему преграждала тяжело нагруженная войлоком и кожами повозка. Он едва заметил выскочившего наперерез человека, снеся ему голову ударом меча, а после ударил коня пятками и направил его в самую гущу татар. Арслан и еще десять воинов помчались следом за ним, убивая на ходу всех, кто попадался под руку. Женщины и дети в ужасе прятались под повозками, когда всадники проносились мимо, и их вопли были похожи на крики ястребов на ветру.

Перелом наступил внезапно. Один татарин бросил меч, но избежал смерти только потому, что кинулся на землю, когда мимо промчался Хасар. Остальные последовали его примеру, ложась на землю, а Тэмучжин со своими людьми носился по улусу в поисках сопротивляющихся. Не вдруг утихла жажда крови, и хан протрубил в свой рог, приказывая прекратить убийства. Люди его были в свежей крови, но услышали Тэмучжина, остановились и стали счищать кровь с клинков.

Наступила полнейшая тишина. Только что в ушах гремел топот копыт, звучали крики и приказы, и вдруг ничего этого не стало. Тэмучжин в изумлении слушал безмолвие, ожидая, пока его братья подъедут к нему. Где-то завыла женщина, снова заблеяли овцы и козы. Наверное, эти звуки и не затихали во время сражения, но Тэмучжин не слышал их: кровь ревела у него в ушах, так что он становился глухим, а сердце больно и часто билось в груди.

Он натянул поводья, повернул коня, осматривая место схватки. Лагерь был перевернут вверх дном. Те татары, что были еще живы, лежали ничком, неподвижные и со сломленным духом. Он обернулся и посмотрел на дорогу, которой они прорвались в улус, и увидел всадника, каким-то образом уцелевшего во время нападения. Этот человек стоял разинув рот, настолько ошеломленный, что даже не стал удирать и спасать свою жизнь.

Тэмучжин прищурился.

– Приведи его или убей, – велел он Хачиуну.

Хачиун коротко кивнул и хлопнул Хасара по плечу, прося стрел. У Хасара остались только две, но он отдал их Хачиуну, и тот отцепил лук от седла. С завистливым удивлением Тэмучжин заметил, что брат не бросил ценное оружие.

Хан стоял и смотрел, как Хачиун мчится к татарину. Тот, увидев преследователя, очнулся и повернул коня. Но Хачиун успел подскакать достаточно близко, прежде чем татарин сумел пустить коня галопом. Хачиун направил стрелу ему в спину. Раненый держался в седле еще несколько мгновений, потом упал, и Хачиун оставил его лежать на месте, повернув к лагерю и подняв лук над головой, показывая этим, что убил врага.

Тэмучжин даже вздрогнул от рева своих воинов. Все они наблюдали за Хачиуном, и его жест высвободил их боевое возбуждение. Те, что сохранили свои луки, воздели их вверх и победно потрясали кулаками. Все случилось так быстро, что они и не успели понять, что сражение окончилось. А теперь их охватила огромная волна радости, знакомая людям, смотревшим в лицо смерти и оставшимся после этого в живых. Мужчины спрыгивали с лошадей на землю. Несколько воинов Тогрула направились к повозкам. Они срывали с них кожи, ощупывая добычу.

Люди Арслана вязали пленников и отнимали у них оружие. На некоторых не было и царапин. С ними обходились жестко, с презрением. После такого сражения они не имели права жить, и Тэмучжину было наплевать на них. Спешившись, он вдруг заметил, что руки у него трясутся. Поспешно вцепился в повод, чтобы скрыть слабость.

От размышлений его оторвал подъехавший к нему Тэмуге. Мальчик остановился рядом и перекинул ногу через седло. Лицо его было белее молока, и потрясен он был до глубины души, но клинок в его руке покрылся кровью, хотя мальчик и смотрел на него так, словно не понимал, как эта вещь могла оказаться у него в руке. Тэмучжин попытался перехватить взгляд брата, похвалить его, но Тэмуге отвернулся, и его вырвало. Тэмучжин отошел в сторону, чтобы брату не было стыдно. Парень придет в себя, и тогда-то его можно будет похвалить.

Тэмучжин стоял среди повозок, чувствуя на себе взгляды командиров. Они чего-то ждали от него, и он поднес руку к глазам, прогоняя мрачные мысли, теснившиеся в голове. Прокашлялся и возвысил голос:

– Арслан! Найди в повозках арак и поставь надежную стражу. Хасар, поставь восемь воинов вокруг лагеря. Татары могут объявиться поблизости. – Он повернулся к Хачиуну, который только что подъехал и лихо спрыгнул с коня. – Пригони сюда пленных, Хачиун, и пусть твой десяток поставит три юрты, и как можно быстрее. Сегодня ночуем здесь.

Этого недостаточно, понял Тэмучжин: воины по-прежнему смотрели на него блестящими глазами и словно улыбались.

– Вы славно бились! – крикнул он. – Все, что захвачено сегодня, – ваше, и пусть добро будет поделено поровну!

В ответ послышались радостные крики, и воины обратили жадные взоры на повозки с татарским добром. Даже одни лошади, без пожитков, означали внезапное богатство для многих, но Тэмучжину было не до ценных трофеев. Битва выиграна, и теперь придется возвращаться к Тогрулу. Конечно, хан кераитов потребует свою долю. Это его право, даже если сам он в бою и не участвовал. Тэмучжин спокойно отдаст ему несколько десятков коней и мечей. Совсем не это его мучило. Он не хотел возвращаться. Мысль о том, что надо будет смиренно отдать хану воинов, которые так славно служат, заставляла его раздраженно стискивать челюсти. Ему нужны были все эти воины, а Тогрул ни о чем думать не хотел, кроме как о китайских землях, обещанных ему в награду. Тэмучжин вдруг наклонился и потрогал траву у себя под ногами. Здесь кого-то убили – капельки крови висели на травинках. Когда Тэмучжин выпрямился, рука его была в кровавых брызгах. Он снова возвысил голос:

– Запомните это. Будете рассказывать детям, как вы сражались плечом к плечу с сыновьями Есугэя. Есть одно племя и одна земля, и границ для нас нет. Это всего лишь начало.

Воины отозвались восторженными криками. Наверное, радовались победе. Но для Тэмучжина это не имело значения.

Татары готовились к долгой войне. В повозках было масло для светильников, плетеные веревки, ткани – от тончайшего шелка до холста, такого толстого, что его трудно было согнуть. Там же нашелся и кожаный мешок, полный серебряных монет, и хороший запас арака – отличного средства, согревающего в самую холодную зимнюю ночь. Тэмучжин приказал принести арак и поставить в юрте, собранной первой. Больше двадцати татар выжили после нападения, и он допросил их, ища их предводителя. Большинство пленных просто молча смотрели на него, и Тэмучжин зарубил троих. Только после этого один татарин выругался и плюнул на землю.

– Тут нет предводителя, – сказал татарин в бешенстве. – Он погиб вместе с остальными.

Не говоря ни слова, Тэмучжин рывком поднял татарина на ноги и толкнул к Арслану. Посмотрел на пленников. Взгляд его был ледяным.

– Я не люблю ваш народ, мне незачем оставлять вас в живых, – произнес он. – Разве что вы окажетесь мне полезны, иначе вас тут же перебьют.

Никто не ответил ему, татары прятали взгляды.

– Хорошо же, – проговорил Тэмучжин в полной тишине. Повернулся к ближайшему воину, к одному из братьев, которых привел с севера. – Убей вот этого быстро, Бату, – приказал он.

Коротышка с равнодушным видом достал нож.

– Стой! Я пригожусь тебе, – воскликнул татарин.

Тэмучжин пожал плечами и покачал головой:

– Поздно.

Арслан связывал единственного оставшегося в живых пленника. Они были в юрте, а снаружи слышались затихающие вопли остальных, и татарин с ненавистью смотрел на них.

– Ты убил всех. Ты и меня убьешь, что бы я ни рассказал! – выпалил он, дергая связанными за спиной руками.

Тэмучжин задумался. Ему нужно было узнать о татарах как можно больше.

– Если ты ничего не утаишь, то, клянусь, ты будешь жить.

– Сколько я проживу один, не имея даже оружия? – фыркнул татарин. – Пообещай, что дашь мне лук и коня, и я расскажу тебе все, что пожелаешь.

Тэмучжин вдруг ухмыльнулся:

– Ты торгуешься со мной?

Татарин промолчал, и Тэмучжин хмыкнул:

– Ты храбрее, чем я думал. Даю слово – получишь все, что просил.

Татарин вздохнул с облегчением, но Тэмучжин не дал ему собраться с мыслями.

– Зачем вы пришли в земли моего народа?

– Ты Тэмучжин из Волков? – спросил пленник.

Тэмучжин не стал поправлять его. Это имя сеяло страх по всему Северу, из Волков он или нет.

– Я.

– За твою голову назначено вознаграждение. Ханы севера хотят видеть тебя мертвым, – с мрачным удовольствием проговорил татарин. – Они будут преследовать тебя всюду, куда бы ты ни пошел.

– Зачем охотиться за тем, кто сам к тебе придет? – тихо спросил Тэмучжин.

Татарин заморгал, вдруг вспомнив, что случилось сегодня. Этим утром он был среди сильных воинов, а кончил день среди трупов. Он содрогнулся и испустил отрывистый смешок.

– Значит, мы охотимся друг на друга, а стервятники и вороны жиреют, – сказал он.

Смех его был с оттенком горечи, и Тэмучжин терпеливо ждал, пока татарин не возьмет себя в руки.

– Твой народ убил хана Волков, – напомнил он пленнику. О Бортэ не стал говорить. Рана была еще свежей и кровоточила, нельзя было говорить об этом.

– Знаю, – ответил татарин. – Знаю, кто выдал его. Это были не наши люди.

Тэмучжин подался вперед, его желтые глаза яростно заполыхали.

– Ты поклялся рассказать мне все, – произнес он тихо. – Говори – и будешь жить.

Пленник потупил голову, словно в задумчивости.

– Сначала разрежь веревки, – попросил он.

Тэмучжин обнажил меч, покрытый кровью убитых. Татарин начал было поворачиваться к нему, протягивая связанные руки. Но холодное острие уперлось ему в горло.

– Говори, – приказал Тэмучжин.

– Хан олхунутов, – заикаясь, проговорил татарин. – Он взял серебром за услугу и дал нам знать.

Тэмучжин убрал меч. Татарин снова повернулся к нему. Глаза его были безумны.

– Значит, вот в чем корень этой кровавой вражды. Скольких ты уже убил?

– За моего отца? Каплю в море, – ответил Тэмучжин. – Слишком мало. – Он снова подумал о жене и той холодности, что пролегла между ними. – Я еще и не начал отдавать долг вашему народу.

Он не сводил глаз с татарина. Но вдруг кто-то ворвался в юрту, и пленный устремил взгляд на вошедшего, Тэмучжин тоже поднял голову. Резко вздохнул, увидев Юаня с мрачным лицом.

– Я тебя знаю! – отчаянно дергая руками, воскликнул татарин. Он обернулся к Тэмучжину с лицом, полным неприкрытого ужаса. – Прошу тебя, я могу…

Юань действовал молниеносно: выхватил меч и убил пленника одним движением. Клинок рассек шею, брызнула кровь.

Тэмучжин ответил с ошеломляющей скоростью: схватил Юаня за руку, прижал к деревянной решетке юрты и сжал ему глотку. Лицо Тэмучжина перекосилось от бешенства.

– Я пообещал ему, что он останется в живых, – прошипел Тэмучжин. – Кто ты таков, чтобы позорить мою честь?

Юань не мог ответить. Пальцы, державшие его за горло, были железными, и лицо китайца посинело. Тэмучжин стискивал руку Юаня до тех пор, пока тот не разжал пальцы и меч не упал на землю. Тогда он в ярости стал трясти его.

Когда Тэмучжин наконец отпустил Юаня, тот упал на колени. Тэмучжин отшвырнул ногой его меч, прежде чем китаец успел прийти в себя.

– Что за тайны он хранил, Юань? Откуда он тебя знает?

Когда Юань заговорил, голос его был хриплым; горло у него начало распухать.

– Ничего он не знал. Может быть, мы виделись, когда мой хозяин путешествовал на север. Мне показалось, что татарин вот-вот бросится на тебя.

– Стоя на коленях со связанными руками? – хмыкнул Тэмучжин. – Лжешь.

Юань поднял взгляд. Глаза его пылали.

– Если желаешь, я приму твой вызов. Ничего не изменится от этого.

Тэмучжин сильно ударил его. Голова Юаня мотнулась.

– Что ты скрываешь от меня? – прозвучал резкий вопрос.

За спиной у них отворилась дверь, и с обнаженными мечами в руках ворвались Арслан и Хачиун. Стены юрты не помеха чужим ушам, и те воины, что стояли рядом, услышали шум. Юань и не моргнул при виде мечей, лишь устремил мрачный взгляд на Арслана, глубоко вздохнул и закрыл глаза.

– Я готов умереть, если ты пожелаешь забрать мою жизнь, – спокойно сказал он. – Раз уж я навлек на тебя позор, как ты говоришь.

Тэмучжин в задумчивости пощелкал пальцами, глядя на стоящего на коленях Юаня.

– Сколько уже Вэнь Чао живет среди моего народа, Юань?

Казалось, китайцу приходится делать над собой усилие, чтобы заговорить. Он словно отозвался откуда-то издалека.

– Два года, – ответил он.

– А кто был до него? Кого посылал ваш министр?

– Не знаю, – пробормотал Юань. – Я тогда еще был в армии.

– Твой хозяин заключил сделку с татарами? – продолжил Тэмучжин.

Юань не отвечал, пристально глядя на него.

– Я узнал, что хан олхунутов предал моего отца, – негромко проговорил Тэмучжин. – Как татары могли договориться с таким большим племенем да подстроить такое? Для этого понадобился бы посредник, которому они оба доверяли бы, верно я говорю?

Он услышал, как у него за спиной ахнул Хачиун – брат догадался, о чем идет речь.

– Вы и к олхунутам ездили? До кераитов? – настаивал Тэмучжин.

Юань продолжал стоять неподвижно, словно каменное изваяние.

– Ты говоришь о временах, когда моего хозяина здесь еще не было, – отвечал он. – Ты ищешь тайну там, где ее нет.

– Любопытно, кто же побывал в наших краях до Вэня Чао, – прошептал Тэмучжин. – Сколько раз Китай посылал людей в наши степи и предавал мой народ? Любопытно, что же они наобещали?

Слова эти прозвучали так страшно, что показалось, словно теперешнее утро – последнее. Это было так жутко, что Тэмучжин чуть не терял сознание от сегодняшнего открытия и такого откровенного разговора.

– Они не желают видеть нашу растущую мощь, правда, Юань? Они хотят, чтобы монголы и татары порвали друг друга в клочья. Разве не это говорил мне Вэнь Чао? Что татары стали слишком сильны, слишком близко подошли к драгоценным границам?

Тэмучжин прикрыл глаза и увидел холодный взгляд Китая, устремленный на опасные чужие племена. Ему было известно, что китайцы натравливают народы друг на друга уже много столетий.

– И сколько же людей погибло из-за вас, Юань? – спросил он.

– Я рассказал тебе все, что знал, – поднял голову китаец. – Не веришь мне – убей или отошли к Вэню Чао. – Его лицо совсем окаменело. – Или дай мне меч и позволь достойно ответить на эти обвинения, – продолжил он.

Тут заговорил Арслан. После всего, что он услышал здесь, лицо его было бледным.

– Разреши мне, господин, – предложил он Тэмучжину, не сводя взгляда с Юаня. – Дай ему меч, и я сойдусь с ним.

Юань повернулся к кузнецу, улыбнувшись уголками губ. Не говоря ни слова, он чуть склонил голову, принимая вызов.

– Я услышал довольно. Свяжи его до утра, тогда я решу, – велел Тэмучжин.

Он смотрел, как Хачиун умело связывает Юаня. Тот не сопротивлялся, не вырывался, даже когда Хачиун пнул его в бок. Он лежал рядом с трупом убитого им татарина, и лицо его было спокойно.

– Поставь людей сторожить его, пока мы едим, – велел Тэмучжин и покачал головой. – Мне надо подумать.

На рассвете Тэмучжин расхаживал взад-вперед между юртами. Мысли его были полны тревог. Он не спал в эту ночь. Разведчики, которых он отправил под командованием Хасара, еще не вернулись, и в голове его были тысячи вопросов, а ответов не находилось. Он много лет карал татар за то, что они наделали, за своего отца и за ту жизнь, которую пришлось вести сыновьям Есугэя. Если бы отец остался в живых, ханом Волков стал бы Бектер или Тэмучжин и Илак оставался бы верным воином. Смерть и страдания преследовали семью с той поры, когда Тэмучжину сообщили о смерти отца, и до сегодняшнего дня, когда душа его была в тревоге и отчаянии, а жизнь точно разбилась на осколки. Чего он достиг за эти годы? Он подумал о Бектере и вдруг пожалел, что брат мертв. Эта дорога была бы совсем другой, если бы Есугэя не убили.

Оставаясь наедине с собой, Тэмучжин чувствовал, как в груди с новой силой разгорается гнев. Хан олхунутов заслуживал страшной кары за все страдания, что причинил семье Есугэя. Тэмучжин вспомнил откровение, снизошедшее на него в те дни, когда он сидел в плену у Волков. Нет в мире правосудия – разве только самому свершить его, нанеся рану вдвое более глубокую, чем та, что нанесли ему; надо ответить ударом на удар. Тэмучжин чувствовал свою великую правоту.

В смутной дали он заметил двоих разведчиков, галопом несущихся к юртам. Он нахмурился, глядя на их бешеную скачку, и сердце его забилось быстрее. Их прибытие не осталось незамеченным, и лагерь тотчас ожил. Люди стали натягивать халаты и доспехи, быстро седлали коней. Тэмучжин гордился ими. Он снова задумался, что же делать с Юанем. Больше он не мог ему доверять, но Тэмучжину этот человек пришелся по душе с той самой минуты, когда, будучи в улусе кераитов, Тэмучжин пустил стрелу Юаню в грудь. Он не хотел его убивать.

Когда разведчики подъехали поближе, он разглядел, что один из них – Хасар и что коня он гонит как бешеный. Скакун был в мыле, и Тэмучжин почувствовал, что тревога мгновенно распространилась по всему лагерю, замершему в ожидании вестей. Хасара нелегко было заставить потерять спокойствие, но сейчас он скакал, забывая и о своей безопасности, и о своей уставшей лошади.

Тэмучжин заставил себя оставаться на месте до тех пор, пока Хасар не подъехал и не спрыгнул с коня. Люди должны видеть в своем предводителе необычного человека, которому неведомы их собственные страхи.

– Что, брат мой, заставило тебя скакать так быстро? – спросил Тэмучжин ровным голосом.

– Татары. Больше, чем я в жизни видел, – задыхаясь, начал Хасар. – Войско, по сравнению с которым те, кого мы перебили, – просто разбойничья шайка! – Он глотнул воздуху. – Ты говорил, что по весне они могут выступить в поход, – вот они и выступили.

– Сколько их? – спросил Тэмучжин резким тоном.

– Не счесть. В лучшем случае в одном дне пути, но сейчас, наверное, уже ближе. Те, кого мы перебили, только путь разведывали. Там сотни повозок, кони. Может, тысяча воинов. Я никогда подобного не видел, брат. Никогда.

Тэмучжин поморщился:

– У меня тоже есть новости, которые тебе не понравятся. Но с этим подождем. Напои коня, а то он падет. Пусть люди сядут в седла. И найди себе свежего скакуна. Я желаю увидеть войско, так напугавшее моего младшего брата.

– Я не говорил, что испугался, – фыркнул Хасар. – Думал, тебе понравится, что все татары снялись с Севера и идут за твоей головой. Вот и все. – Он ухмыльнулся. – Духи свидетели, Тэмучжин. Мы жалили, жалили их, и в конце концов они разъярились. – Он окинул взглядом собравшихся вокруг людей, которые ловили каждое слово. – И что будем теперь делать?

– Ждать, Хасар. Есть одно дело, которое я должен уладить в первую очередь.

Он пошел к юрте, где провел ночь Юань, и исчез внутри. Арслан и Хачиун последовали за ним, и все трое вывели Юаня на серый рассвет. Он растирал запястья. Хасар глядел изумленно, недоумевая, что же тут приключилось, пока его не было.

Тэмучжин посмотрел на китайца.

– Я привык считать тебя другом, Юань. И нынче не в силах тебя убить, – проговорил он. Юань стоял молча, и Тэмучжин подвел к нему оседланного коня и сунул в руку поводья.

– Возвращайся к своему хозяину, – сказал он.

Юань легко взлетел в седло. Смерил Тэмучжина долгим взглядом.

– Желаю тебе удачи, господин, – медленно проговорил он.

Тэмучжин хлопнул лошадь по крупу, и Юань порысил прочь, не оглядываясь.

Хасар подошел к братьям, вместе с ними глядя вслед уезжающему воину.

– Как понимаю, теперь левым крылом командую я, – произнес он.

Тэмучжин хмыкнул:

– Найди свежего коня, Хасар, и ты тоже, Хачиун. Хочу посмотреть, что же такое ты там увидел. – Он огляделся по сторонам. Джелме уже сидел в седле и был готов ехать. – Отведи людей обратно к кераитам и скажи, что татары собрали войско. Тогрулу придется либо сражаться, либо бежать – как ему будет угодно.

– А мы? – спросил Хасар с недоумением. – Нам нужно больше шестидесяти воинов. Больше, чем кераиты могут выставить в поле.

Тэмучжин посмотрел на юг.

– После того как я увижу это войско собственными глазами, мы вернемся в земли у красной скалы, – сказал он. – Я найду людей, сколько нужно, но у нас есть еще один враг, и прежде всего нам надо разделаться с ним. – Вид у него был настолько мрачный, что Хасар не осмелился заговорить. А Тэмучжин продолжал так тихо, что братья едва слышали его: – Мы должны заплатить кое-какой долг олхунутам, Арслан. Мы все можем погибнуть. Ты не обязан ехать с нами.

Арслан покачал головой.

– Ты мой хан, – ответил он.

– Разве этого достаточно? – спросил Тэмучжин.

Арслан поклонился:

– Это для меня все.

Глава 30

Пока олхунутский воин тщательно обыскивал его, Тэмучжин стоял, раскинув руки в стороны. Хасар и Арслан вытерпели такое же обшаривание и обхлопывание. Люди, охранявшие юрту Сансара, чувствовали мрачное настроение гостей и обыск устроили тщательнейший. Все трое были в китайских доспехах поверх летних халатов и в шелковых рубахах, отнятых у татар. Тэмучжин гневно глянул на воина, который дотронулся до чешуйки, пришитой к плотной нижней ткани. Какой-то олхунут начал было говорить что-то по поводу доспехов, но Тэмучжин ударил его по руке, словно достоинство его было оскорблено. Он стоял, ожидая встречи со своим злейшим врагом.

Вокруг столпились любопытствующие олхунуты. Они болтали друг с другом и показывали пальцами на странно одетых людей, оторвавших их от утренних трудов. Тэмучжин не увидел среди них старого Шолоя, но злобный дядя уже был здесь. Коке, как когда-то, забрал мечи и исчез в ханской юрте, чтобы объявить об их приходе.

Молодой воин взял мечи с некоторым разочарованием. С первого взгляда было видно, что они не того качества, что были у Тэмучжина прежде. Татарское оружие было грубо сделано, и затачивать эти клинки приходилось чаще, чем мечи Арслана, выкованные из лучшей стали.

– Можешь войти, – наконец сказал один из стражей. – И ты тоже, – указал он на Хасара. – А этот подождет здесь.

Тэмучжин постарался скрыть свое смятение. Он не был уверен, что Хасар сумеет держать себя в руках, но у Хачиуна, который покрепче духом, нынче утром была другая задача. Тэмучжин не снизошел до ответа и нырнул в юрту. В голове бешено носились мысли.

На сей раз Сансар не восседал в огромном кресле, возвышавшемся надо всем в юрте, как это бывало при важных встречах. Когда вошел Тэмучжин, он тихонько переговаривался с двумя ближними воинами. Коке стоял в стороне. Мечи, которые ему отдали, были без всякого почтения брошены у стены, словно в знак пренебрежения к их малой ценности.

Когда скрипнула дверь, Сансар прервал разговор и шагнул к креслу. Тэмучжин заметил, что двигается он осторожно, словно кости с возрастом стали хрупкими. Хан по-прежнему напоминал старого змея со своей выбритой головой и глубоко сидящими беспокойными глазами. Тэмучжину было трудно смотреть на него, не выказывая ненависти, но он сумел сохранить равнодушное выражение лица. Олхунутские воины встали по обе стороны от своего господина, сурово глядя на гостей. Тэмучжин заставил себя вспомнить, как показывать свое уважение хану сильного племени.

– Великая честь для меня лицезреть тебя, господин мой Сансар, – сказал он.

– Опять ты, – отозвался Сансар. – Я думал, что уж не увижу тебя больше. Зачем ты потревожил меня в моем доме, Тэмучжин? Вижу тебя чаще, чем собственных жен. Что тебе от меня нужно на этот раз?

Тэмучжин увидел краем глаза, как ухмыляется Коке, и вспыхнул. Заметил, что Хасар раздраженно заерзал и послал брату предупреждающий взгляд.

– Возможно, ты уже слышал о татарском войске, идущем из северных степей, – заговорил он. – Я видел их собственными глазами и пришел предупредить тебя.

Сансар испустил сухой смешок.

– Да все бродяги и пастухи на много дней пути говорят об этом. У олхунутов нет вражды с татарами. Мы сорок лет не заходили так далеко на север. Это было еще до того, как я стал ханом. – Он подался вперед в своем кресле и посмотрел на сидевших перед ним людей. Глаза его сверкнули. – Это ты подтолкнул их к войне, Тэмучжин, своими набегами подтолкнул! Так что теперь сам и расхлебывай. Я боюсь за тебя, честное слово. – Но звучание голоса выдавало его, и Тэмучжин надеялся, что Хасар будет молчать, как ему было велено.

– А они не станут смотреть, есть ли у них с кем кровная вражда или нет, господин мой, – парировал Тэмучжин. – Я видел тысячи воинов, и у них много женщин и детей. Они пришли в наши земли такой силой, какой никто и не помнит.

– Я очень испугался, – ухмыльнулся Сансар. – И что ты намерен делать?

– Заступить им дорогу, – отрезал Тэмучжин. Его спокойствие дрогнуло под откровенно насмешливым взглядом старшего.

– С кераитами? О, я слышал о вашем союзе, Тэмучжин. Вести о таких любопытных вещах расходятся быстро. Но разве этого будет довольно? Не думаю, что Тогрул выставит более трех сотен ради такого пира.

Тэмучжин медленно выдохнул и взял себя в руки.

– Олхунуты – славные лучники, господин мой. Еще с тремя сотнями таких людей я мог бы…

Он осекся, услышав хихиканье Сансара, который обвел взглядом Коке и двоих своих стражей. Сансар заметил, какие гневные лица у Тэмучжина и Хасара, и попытался быть серьезным.

– Прости, но мысль эта… – Он покачал головой. – Ты пришел выпрашивать у меня воинов? Надеешься, что все олхунуты пойдут под твое начало? Нет.

– Татары перебьют нас поодиночке, племя за племенем, – сказал Тэмучжин и сделал шаг вперед, убеждая хана. Стражники заметили это движение и подобрались. Но Тэмучжин не стал обращать на них внимания. – И сколько же ты проживешь, если будут разбиты кераиты? Сколько проживут меркиты, найманы, Волки? Мы так давно разобщены, что, боюсь, ты забыл, что мы один народ.

Сансар застыл, глядя на Тэмучжина глубоко посаженными глазами.

– Кераиты мне не братья, – сказал он наконец почти шепотом. – Олхунуты стали сильными без их помощи. Так что бейся или беги один, Тэмучжин. Своих воинов я тебе не дам. Вот мой ответ. Другого от меня не получишь.

Тэмучжин помолчал несколько мгновений. И когда он заговорил, каждое слово будто бы вырывали из него силой.

– У меня есть мешки серебряных слитков, которые я захватил у татар. Дай цену за человека, и я куплю их.

Сансар запрокинул было голову, чтобы рассмеяться, и тут Тэмучжин сделал быстрое движение. Он рывком оторвал железную пластинку из своего доспеха и, прыгнув вперед, всадил ее в горло Сансара. Кровь брызнула ему в лицо, когда он вырвал чешуйку; руки Сансара цеплялись за него, но он не замечал этого.

Стражники не были готовы к такому повороту событий. Когда они очнулись и схватились за мечи, Хасар уже был рядом. Он сломал кулаком нос ближайшему воину. У него в руках тоже была железная заточенная пластинка, сорванная с того места, где они с Тэмучжином ослабили доспех. Резким движением перерезал ею горло второго стражника. Тот споткнулся, попятился, с глухим стуком рухнул на деревянный пол и стал судорожно колотить ногами. Умирая, он испражнился, и вонь заполнила юрту.

Тэмучжин отшвырнул от себя труп хана. Он весь был в крови и тяжело дышал. Стражник, которого ударил Хасар, в безумной ярости стал тыкать в него мечом, но Хасар схватил меч погибшего стражника. Тэмучжин прыгнул на олхунута, повалил наземь и стал держать его, а Хасар вонзил меч в грудь воину и вращал, пока тот не затих.

Только Коке остался стоять, разинув рот в безумном ужасе. Тэмучжин и Хасар повернулись к нему, и он попятился к стене, споткнулся о татарские мечи. В отчаянии схватил один из них и вырвал из ножен. Тэмучжин и Хасар переглянулись. Старший брат взял себе меч, и братья с угрожающими лицами двинулись к нему.

– Я твой двоюродный брат, – забормотал Коке. Его рука с мечом заметно дрожала. – Хотя бы ради твоей матери оставь мне жизнь.

Тэмучжин услышал снаружи тревожные крики. Вокруг юрты собирались олхунутские воины, и жизнь его была на волоске.

– Брось меч – будешь жить, – предложил он.

Хасар посмотрел на брата, но тот покачал головой. Меч Коке со звоном упал на пол.

– Иди же, – велел Тэмучжин. – Беги, если хочешь, ты мне не нужен.

Коке чуть дверь не снес, торопясь убежать. Тэмучжин с Хасаром несколько мгновений стояли молча, глядя на перерезанное горло хана олхунутов. Без единого слова Хасар подошел к креслу и пнул труп, так что тот сполз на пол и распластался у ног братьев, словно был лишен костей.

– Когда встретишь моего отца, расскажи ему, как ты умер, – шепнул Хасар мертвому хану.

Тэмучжин заметил два знакомых меча на стене и взял их. Снаружи слышались крики и звон оружия. Он посмотрел на Хасара холодными желтыми глазами:

– Ну, брат, готов умереть?

Они вышли на ясный свет вешнего солнца, быстро оглядывая все вокруг, чтобы оценить свое положение. Арслан стоял в шаге от дверей, у ног его лежали два трупа. Прошлой ночью они до мелочей обговорили свои действия, но что будет далее, никто не мог предсказать. Тэмучжин пожал плечами, встретив взгляд Арслана. Он и не надеялся, что выживет в следующие несколько минут. Он дал им обоим возможность ускакать, но они настояли на том, чтобы идти с ним.

– Он мертв? – спросил Арслан.

– Да, – отозвался Тэмучжин, сжимая в руке меч Арслана.

Затем Тэмучжин сделал шаг и передал великолепное оружие кузнецу. Тот прекрасно понимал, что вряд ли ему придется долго держать меч в руках, но в знак благодарности кивнул и швырнул татарский клинок на землю. Тэмучжин видел, какое смятение охватило олхунутских воинов. Многие из них держали луки наготове, но некому было отдать приказ, и они медлили. Тэмучжин воспользовался их замешательством и заговорил, пока олхунуты не успели прийти в себя и перебить чужаков.

– Стойте спокойно и молчите! – взревел он, обращаясь к толпе.

Страх и крики усилились, но те люди, что находились ближе, замолкли и уставились на Тэмучжина. Он вдруг вспомнил, как замирает зверь под взглядом охотника. Если только не слишком поздно. Посмотрел на олхунутов, оценил степень их страха и ярости. Некоторые воины подстрекали других, но в этой суматохе никто так и не попытался обрушить юрту хана и убить человека, который так уверенно стоял перед толпой.

Повинуясь инстинкту, Тэмучжин сделал два шага вперед, к ближним воинам Сансара. Закаленные в битвах, они были для него опаснее всех. Если не успокоить их, они взорвутся от ярости – хотя и запоздалой: ведь спасти того, кого они поклялись защищать, уже не смогут. На их лицах унижение боролось с гневом, и Тэмучжин возвысил голос, обращаясь к ним:

– Я Тэмучжин из Волков. Вы знаете меня. Моя мать олхунутка. Моя жена олхунутка. Мои дети будут олхунутами. Я требую власти по праву крови. Наступит час, и я соберу под свои бунчуки другие племена.

Воины по-прежнему не отвечали. Тэмучжин опустил меч, понимая, что если поднимет его, то смерть сорвется с поводка. Он видел нацеленные на него стрелы и просил себя самого успокоиться. Где Хачиун? Брат наверняка слышал все это волнение.

– Не страшитесь, когда услышите рога часовых на холмах, – сказал он уже тише телохранителям Сансара. – Это мои люди, но им приказано не чинить вреда моему народу.

Воины начали уже приходить в себя от потрясения, и Тэмучжин не знал, что они сейчас могут сделать. Тот, кто стоял ближе всего к нему, вроде бы прислушивался к его словам.

– Я знаю, что сейчас вы в ярости, но будете в почете, когда я поведу мой народ на север, против татар, – говорил он. – Вы отомстите за смерть моего отца, и мы станем единым степным племенем, одним народом, как всегда должно было быть. Пусть татары боятся нас. Пусть Китай боится нас.

Он увидел, что их луки опускаются, и постарался не показать своего торжества. Услышал вдалеке рога часовых и снова попытался успокоить толпу:

– Ни один олхунут не будет обижен, клянусь духом моего отца! Мои люди не тронут вас. Пропустите их и подумайте о слове, которого я попрошу от вас. – Тэмучжин оглядел толпу и увидел, что все взгляды обращены на него. – Вы слышали, что для татар я дикий волк, их бич. Вы слышали, что слово мое – железо. И теперь я говорю вам: под моей рукой олхунутам ничего не грозит.

Он наблюдал, как сквозь толпу медленно едет Хачиун со своим десятком, и был невыразимо счастлив снова их видеть. Некоторые олхунуты по-прежнему стояли как вкопанные, и лошади воинов Хачиуна осторожно отодвигали их с дороги. Толпа продолжала хранить молчание и тогда, когда Хачиун и его люди спешились.

А молодой предводитель совсем не знал, чего ожидать, но был потрясен взглядами, которые ошеломленные олхунуты бросали на его брата. К его удивлению, Тэмучжин порывисто обнимал каждого своего воина, охваченный чувствами, которые могли свести на нет все, чего он достиг.

– Я лично поговорю с воинами хана и приму их клятву, – обратился Тэмучжин к толпе. – А на закате приму вашу клятву. Не страшитесь. Завтра мы снимем улус и отправимся на север, к кераитам, нашим союзникам.

Он огляделся по сторонам, увидел, что луки наконец опустились, и резко кивнул лучникам:

– Я слышал, что олхунуты боятся сражаться. Мы покажем татарам, что у них не получится безнаказанно войти в наши земли.

Сквозь толпу протискивался коренастый человек. Один мальчонка замешкался, не успел посторониться, и мужчина сбил его с ног ударом кулака по голове.

По мере приближения этого человека победное настроение Тэмучжина улетучивалось. Он знал, что у Сансара есть сыновья. Тот, что приближался сейчас к нему, лицом напоминал отца, а сложен был куда крепче. Возможно, некогда и сам Сансар был так же силен.

– Где мой отец? – грозно спросил мужчина, выступая вперед.

Воины Сансара повернулись к нему, и многие по привычке поклонились. Тэмучжин стиснул зубы, готовясь к тому, что сейчас они набросятся на него. Братья тоже подобрались, и у всех мужчин вдруг оказались в руках мечи либо топоры.

– Твой отец мертв, – заявил Тэмучжин. – Племя теперь мое.

– Кто ты таков, чтобы говорить со мной? – грубо спросил мужчина. Но не успел Тэмучжин ответить, как сын Сансара отдал приказ стоящим рядом воинам. – Убейте их всех!

Ни один не пошевелился, и Тэмучжин почувствовал, как в его измученной душе снова загорается надежда.

– Поздно, – негромко сказал он. – Я взял их по праву крови и победителя. Тут нет для тебя места.

Сын Сансара открыл было рот в изумлении, обводя взглядом лица людей, знакомых с детства. Они отводили глаза, и его лицо медленно превращалось в холодную маску. Тэмучжин видел, что отваги сыну Сансара не занимать. У него были отцовские глаза, которые бегали, оценивая обстановку. Наконец он принял решение:

– Тогда я имею право вызвать тебя на бой перед всеми. Если хочешь сесть на место моего отца, то сначала придется убить меня, или я убью тебя. – Он говорил с абсолютной уверенностью, и Тэмучжин не мог не восхищаться внутренней силой этого человека.

– Принимаю, – отвечал он. – Хотя твоего имени я не ведаю.

Сын Сансара пошевелил плечами, расправил их:

– Мое имя Палиак. Я хан олхунутов.

Это было отважное заявление, и Тэмучжин кивнул, не стал спорить. Вернулся к Арслану и взял у него хороший меч.

– Убей его сразу, не медли, – шепнул Арслан. – Если они начнут подбадривать его, нам конец.

Тэмучжин ответил ему непроницаемым взглядом, повернулся к Палиаку и бросил ему меч. Увидел, как ловко сын Сансара поймал оружие, и нахмурился. Теперь жизни всех его соратников зависели от его мастерства и результатов бесконечных учебных схваток с Арсланом и Юанем.

Палиак взмахнул мечом и осклабился. Хмыкнул, посмотрев на Тэмучжина:

– В этих доспехах? Почему бы тогда просто не застрелить меня издали? Боишься драться со мной без доспехов?

Тэмучжин, может, и пропустил бы мимо ушей эти слова, но олхунутские воины одобрительно зашептались. Тогда он раскинул руки в стороны и стал ждать, когда Арслан и Хачиун расстегнут ремни. Доспехи были сняты, и Тэмучжин остался в одной легкой шелковой рубахе и плотных хлопчатобумажных штанах. Он поднял меч на глазах олхунутских мужчин и женщин.

– Ну, иди сюда! – скомандовал Тэмучжин.

Намереваясь в ярости своей одним ударом снести Тэмучжину голову, Палиак с ревом бросился вперед. Тэмучжин сделал шаг влево, быстро резанув Палиака по груди. В боку у того открылась рана, но он словно бы ничего и не заметил. Меч повернулся в воздухе с ошеломляющей скоростью, и Тэмучжин был вынужден отбить удар. Какое-то мгновение они боролись лицом к лицу, но затем Палиак ударом свободной руки отшвырнул Тэмучжина. В это мгновение Тэмучжин ударил мечом и рассек шею противника.

Сын Сансара пытался выхаркнуть кровь, забурлившую в горле. Меч Арслана выпал из его ладони, и он с чудовищной силой вцепился обеими руками в свою шею. Повернулся, словно чтобы уйти прочь, но упал лицом вперед и затих. Толпа вздохнула, и Тэмучжин смерил олхунутов холодным взглядом, ожидая, что сейчас его разорвут в клочья. Он увидел среди них и Коке с раскрытым от ужаса ртом. Тэмучжин встретился взглядом со своим двоюродным братом, и тот бросился бежать сквозь толпу.

Остальные олхунуты смотрели на него как бараны, и Тэмучжин ощутил, что его терпение иссякает. Он прошел мимо них к кухонному костру и выхватил из-под котла горящую головню. Повернувшись к воинам спиной, он с нескольких сторон коснулся ею ханской юрты и стал мрачно глядеть, как занимается пламя, начинает лизать сухой войлок. Он будет хорошо гореть, и ханским телохранителям не будет позора – они не увидят своего мертвого хана.

– Оставьте нас теперь, – крикнул он толпе. – Работа для вас всегда найдется. На рассвете мы уходим. Готовьтесь.

Тэмучжин смотрел на людей гневным взглядом, и ошеломленная толпа начала расходиться, разбиваясь на группки, чтобы обсудить произошедшее. Они то и дело оглядывались на воинов у горящей юрты, а Тэмучжин не двигался с места, пока рядом не остались одни ближние воины Сансара.

Людей, отобранных Сансаром в личные телохранители, оказалось меньше, чем думал Тэмучжин. Олхунуты не воевали уже несколько поколений, и даже хана Волков окружало гораздо больше вооруженных воинов. Но все равно они превосходили отряд Хачиуна, и, когда олхунуты и чужаки оказались наедине, в воздухе повисла напряженность.

– Я не стану беспокоить жен и младших детей Сансара до утра, – объявил Тэмучжин. – Пусть достойно оплачут его. От моей руки они не пострадают, я не брошу их умирать, как некогда бросили меня.

Один воин одобрительно кивнул. История сыновей и жены Есугэя была известна всем. Она разошлась по племенам и стала сказкой в устах сказителей, как и тысячи других историй и легенд.

– Будьте гостями у моего костра, – пригласил воинов Тэмучжин. Он говорил так, словно никто не посмел бы ему отказать. Возможно, поэтому протестов никаких и не было. Он не понимал, почему так вышло, да и не думал об этом. Его охватила непомерная усталость, и вдруг он почувствовал такой голод и жажду, что едва мог говорить. – Пусть нам принесут поесть, а мы будем обсуждать дела войны, – велел он. – Мне нужны сообразительные люди, чтобы стать начальниками отрядов, а я пока не знаю, кто из вас способен быть предводителем, а кого надо вести.

Он замолк и стал ждать. Хачиун с Хасаром подбрасывали дров в огонь, и костер разгорался хорошо и сильно. Наконец Тэмучжин сел на землю у костра. Его братья и Арслан сели рядом, за ними последовали остальные. Все устроились на холодной земле, внимательно приглядываясь к новой силе, ворвавшейся в их жизнь.

Глава 31

Никогда олхунуты не подходили к кераитам близко, разве что между ними была война, поэтому воины с каждой стороны вели себя беспокойно. Оба племени кочевали, так как Тогрул держал расстояние между своим племенем и идущими на юг татарами.

Тэмучжин отправил Хачиуна вперед предупредить Тогрула, но кераиты все равно вооружились и сели на коней, организовав оборону центра улуса. Сигнальные рога печально звучали в холодном воздухе. Тэмучжин подвел народ своей матери поближе, на расстояние одного полета стрелы, и оба племени смогли увидеть друг друга. Он приказал всем остановиться и вместе с Хасаром, Арсланом и десятком телохранителей Сансара выехал в центр. Своих людей он оставил при повозках отражать нападения, с какой бы стороны они ни угрожали. Напряжением был пропитан воздух, так что незачем было приказывать людям держаться настороже. Даже при отступлении кераитов на юг татары были всего в паре недель пути, а Тэмучжин еще не был готов их встретить.

Он спешился и оставил коня пастись на зеленой траве. Заметил Тогрула вдалеке и рассеянно подумал: где же он найдет коня, который выдержал бы вес хана кераитов? И увидел, что Тогрул взбирается в повозку, запряженную двумя вороными меринами, и направляется к его отряду. С ним ехал Вэнь Чао, а кераитские воины окружали их плотным кольцом, держа наготове луки и мечи.

Тэмучжин поднял руки, показывая, что они пусты. Жест был бессмысленным, если учесть, что его окружали вооруженные воины. Но Тэмучжин не желал тревожить Тогрула еще больше. Ему нужна была поддержка жирного хана.

– Будь гостем в моем лагере, Тогрул, хан кераитов! – крикнул Тэмучжин. – Ты мой почетный гость!

Тогрул с нарочитой осторожностью спустился на землю. Его мясистое лицо было словно каменное. Когда он приблизился к Тэмучжину на расстояние вытянутой руки, посмотрел ему за спину, на ряды воинов и олхунутов, выстроенных боевым порядком. Бойцов было почти столько же, сколько у него самого, и прежде, чем начать говорить, хан задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Принимаю, Тэмучжин, – проговорил он. Что-то во взгляде Тэмучжина заставило его насторожиться еще более. – Теперь ты хан олхунутов? Как это понять?

Тэмучжин тщательно выбирал слова:

– Я потребовал этого по праву крови своей матери и жены. Сансар мертв, и они пошли за мной воевать против татар.

Зная привычки толстого хана, Тэмучжин приказал развести костры и наготовить еды сразу, как только олхунуты остановились на равнине. Пока он говорил с Тогрулом, поднесли огромные блюда жареной баранины и козлятины, а на земле расстелили белые войлочные кошмы. Согласно обычаю Тэмучжин, будучи хозяином, должен был сесть последним, но ему хотелось, чтобы Тогрул чувствовал себя непринужденно, а потому первым уселся на войлок, подобрав ноги. Хану кераитов ничего не оставалось, как устроиться напротив него и пригласить жестом Вэня Чао сесть рядом. Тэмучжин расслабился и не стал смотреть, где занимают места Хасар и Арслан. Чтобы сравнять силы, там село столько же кераитских воинов. За спиной у Тэмучжина ждали олхунуты, в молчании глядя на своего нового хана.

Юань тоже опустился на толстый войлок, однако потупил взгляд и на Тэмучжина не смотрел. Вэнь Чао глянул на своего главного телохранителя и нахмурился.

– Если никто не спрашивает, Тэмучжин, – начал Тогрул, – то спрошу я: как случилось так, что ты выехал с десятком воинов, а вернулся с великим племенем?

Прежде чем ответить, Тэмучжин знаком приказал принести еду. Тогрул начал есть почти машинально, и руки его работали независимо от внимательных глаз.

– Отец-небо взирает на меня благосклонно, – произнес Тэмучжин. – Он вознаграждает тех, кто отвечает на угрозу нашим землям.

Он не хотел рассказывать, как убил Сансара в его собственной юрте человеку, который был ему нужен союзником. Слишком легко тогда будет заставить Тогрула бояться собственного полководца. Но тот явно не был удовлетворен ответом и уже открыл рот, чтобы спросить что-то, роняя при этом на одежду пережеванное мясо. И прежде, чем Тогрул успел заговорить, Тэмучжин быстро произнес:

– Я потребовал власти по праву крови, Тогрул, и мне не отказали. Да и что за дело до того, раз теперь у нас есть достаточно людей, чтобы сломать татарам, когда они придут, спину.

– Скольких ты привел? – спросил Тогрул, усердно двигая челюстями.

– Три сотни хорошо вооруженных всадников, – отвечал Тэмучжин. – Ты можешь выставить не меньше.

– У татар больше тысячи. Ведь так ты говорил? – ввернул Вэнь Чао.

Тэмучжин обратил взгляд желтых глаз на китайского посла. Он чувствовал на себе взгляд Юаня и думал, сколько знает Вэнь Чао. Все ли рассказал ему Юань?

– Это будет нелегко, – обратился Тэмучжин к Тогрулу, будто и не слышал слов посла. – Нам понадобится много китайских доспехов. У олхунутов двое кузнецов, они умеют ковать доспехи и мечи. Я уже отдал приказ. И еще нам понадобятся доспехи для коней, из кожи и железных пластин, чтобы прикрыть шею и грудь. – Он помолчал, наблюдая, как Тогрул сражается с аппетитным куском мяса, и продолжил: – Я уже показал, как успешны наши выступления против небольших отрядов, хотя и тогда нас превосходили числом. Татары не нападают строем, как мы, они не знают построения полумесяцем. – Он бросил короткий взгляд на Вэня Чао. – Я не боюсь их превосходства в числе.

– Но тем не менее требуешь, чтобы я рискнул всем, – покачал головой Тогрул.

И тут Вэнь Чао оборвал их разговор.

– Войско татар надо сокрушить, господин мой хан, – тихо обратился он к Тогрулу. – Мои хозяева не забудут твоих услуг. Когда битва окончится, тебя будут ждать отмеренные для тебя и твоего народа земли. Там ты станешь царем и никогда больше не будешь знать ни войны, ни голода.

И Тэмучжин утвердился в мысли, что Вэнь Чао имеет особую власть над жирным ханом. Его неприязнь к китайскому послу сильно возросла. Хотя нужды у них были одни, ему не нравилось, что человек из его народа идет, как раб, на поводу у чужеземца.

Чтобы скрыть свое раздражение, Тэмучжин принялся за еду. Ему нравился вкус олхунутских трав. Он заметил, что только теперь Вэнь Чао последовал его примеру – потянулся к блюду. Этот человек слишком привык к интригам, подумал Тэмучжин. Это делает его опасным.

Тогрул тоже заметил это движение и задумчиво посмотрел на мясо у себя в руке, а после пожал плечами и забросил его в рот.

– Ты хочешь вести кераитов? – спросил Тогрул.

– На сей раз – да, как и прежде водил, – откликнулся Тэмучжин. В этом была вся суть, он не мог винить Тогрула за его страхи. – Теперь у меня есть свое племя. Многие ищут у меня безопасности и руководства, Тогрул. Когда разобьем татар, я отправлюсь на юг, в более теплые края, примерно на год. Мне надоел холодный север. Смерть моего отца отомщена, и теперь, возможно, я обрету покой, выращу сыновей и дочерей.

– А ради чего еще нам биться? – пробормотал Тогрул. – Хорошо же, Тэмучжин. Ты получишь людей, сколько надо. Получишь моих кераитов, но когда покончим с татарами, они вместе со мной пойдут на восток, в новые земли. Не думай, что они останутся, когда враги не будут больше угрожать.

Тэмучжин кивнул и протянул руку. Жирные пальцы Тогрула сомкнулись вокруг его ладони, глаза их встретились. Оба друг другу не доверяли.

– Теперь, думаю, моя мать и жена захотят поговорить со своей родней, – заметил Тэмучжин, крепко пожимая руку Тогрула.

– Я пришлю их к тебе, – кивнул хан, и Тэмучжин почувствовал, что в груди тают остатки напряжения.

Оэлун шла среди людей своего детства вместе с Бортэ и Елюн. Женщин сопровождали Хасар, Хачиун и Арслан. Тэмучжин велел им не расслабляться. Захваченные неудержимым потоком событий, олхунуты вроде приняли его. Но это не значит, что они могут расхаживать между их юртами как захотят.

Бортэ была на сносях, поэтому едва поспевала за Оэлун. Она ухватилась за возможность посетить олхунутские семьи. Она покидала племя женой разбойника. А вернулась женой хана – это ни с чем не сравнимое удовольствие. Она шагала, высоко подняв голову, окликая тех, кого узнавала. Елюн возбужденно вертела головой, высматривая свою семью. Наконец увидела родных, метнулась мимо двух спящих на земле собак и бросилась в материнские объятия. С того времени, как они оказались среди олхунутов, она стала вести себя намного увереннее. И Хасар, и Хачиун ухаживали за ней, и Тэмучжин, похоже, оставил их улаживать спор между собой. Елюн расцвела от такого внимания. Оэлун видела, что она сообщает родителям весть о смерти сестры. Говорила девушка тихо, и ее нельзя было услышать. Отец сидел на бревне у входа в юрту, опустив голову.

А сама Оэлун чувствовала только печаль. Все, кого она знала, выросли или уже ушли, и тела их были оставлены птицам и зверям, а души присоединились к духам. Странно и неуютно было видеть юрты и вышитые халаты знакомых с детства людей. В ее памяти все оставалось прежним, но наяву она видела вокруг только незнакомые лица.

– Не хочешь повидать брата, Оэлун? Племянника? – прошептала Бортэ. Она стояла как зачарованная, глядя на встречу Елюн с родными. О собственном доме она не говорила ни слова.

Вдалеке слышался топот копыт – Тэмучжин и его командиры обучали олхунутов и кераитов боевому построению. Упражнялись они с самого рассвета, и Оэлун знала, что в первые несколько дней сын загоняет воинов почти до смерти. Его новое положение не помешало некоторым кераитам возмущаться тем, что им приходится сражаться вместе с меньшими родами. Не наступил еще вечер первого дня тренировок, как случились две драки, а одного кераита зарезали ножом. Тэмучжин зарубил убийцу на месте, не дав ему возможности сказать хоть слово в свое оправдание. Оэлун содрогнулась от выражения лица старшего сына. Был бы Есугэй столь же безжалостен? Наверное, да, будь у него под началом столько людей. Если шаманы говорят правду, что одна душа остается земле, а другая уходит в небо, то он гордился бы достижениями сына.

Оэлун и Бортэ смотрели на Елюн, а она все целовала отца, и слезы их смешивались. Наконец она встала, и мать обняла ее, прижала голову дочери к плечу. Бортэ отвела взгляд. Лицо ее стало непроницаемым.

Оэлун не спрашивала, что делали с Бортэ похитившие ее татары. Все было и так понятно по тому, как вздрагивала молодая женщина от каждого прикосновения, отдергивала руку даже от Оэлун. А сердце той разрывалось при мысли, что пришлось пережить Бортэ. Но Оэлун лучше многих знала, что время притупляет скорбь. Даже воспоминания о Бектере отдалились. Стали не такими живыми, не приносили боли.

Солнце словно бы не грело ее, и Оэлун почувствовала, что возвращение к олхунутам не приносит той радости, на которую она надеялась. Она уже не была той маленькой девочкой, которая поехала куда-то вместе с братьями и попалась Есугэю. Она помнила его таким, каким он был в тот день, когда напал на них, – красивым, бесстрашным. Энк завопил, получив от Есугэя стрелу в бедро, ударил лошадь пятками и умчался прочь. В то мгновение она ненавидела чужого воина. Откуда же ей было знать, что она его полюбит? Откуда ей было знать, что однажды вернется в свой народ матерью хана?

Среди юрт Оэлун заметила старика, который брел к ним, опираясь на посох. Бортэ ахнула, завидев его, и Оэлун поняла, кто это такой по тому, как его дочь болезненно выпрямилась, собрав всю свою гордость.

Шолой хромал к ним, пристально рассматривая воинов, охранявших женщин. Сначала его взгляд скользнул по Оэлун, ушел и вдруг вернулся к ней. Старик узнал ее.

– Я помню тебя, девочка, – прошамкал он. – Хотя это было давно.

Пытаясь припомнить его, Оэлун прищурилась: каким он мог быть в дни ее юности? Смутные образы захватили ее, и она вспомнила человека, который учил ее плести сбрую из кожи и веревки. Он и тогда был стар – по крайней мере, для ее молодого взгляда. К ее изумлению, на глаза накатили слезы.

– Я помню тебя, – произнесла она.

В ответ старик усмехнулся, обнажив коричневые десны. Бортэ не сказала ни слова, и Шолой, еще шире расплывшись в беззубой улыбке, кивнул дочери:

– Не думал, что снова увижу тебя в наших юртах.

Бортэ подобралась, и Оэлун не поняла, услышала ли та теплоту в грубом отцовском голосе. Он вдруг рассмеялся:

– Две ханские жены да две ханские матери – и всего две женщины. Я бы заработал пару бурдюков арака за такую славную загадку.

Он протянул руку и коснулся подола халата Бортэ, потеребил его, чтобы узнать, добра ли ткань.

– Ты верный выбор сделала, девочка, как вижу. Я всегда думал, что в этом волчонке что-то есть. Разве я тебе не говорил?

– Ты говорил, что он наверняка мертв, – отозвалась Бортэ. Оэлун никогда не слышала, чтобы та говорила таким холодным голосом.

Шолой пожал плечами.

– Может, и говорил, – печально вымолвил он.

Молчание, повисшее между ними, было почти болезненным, и Оэлун вздохнула.

– Старик, ты ведь обожаешь ее, – начала она. – Почему ты не скажешь дочке об этом?

Шолой покраснел, а от злости или смущения, сказать было невозможно.

– Да она сама знает, – пробормотал он.

Бортэ побледнела. Покачала головой.

– Не знаю, – отрезала она. – Как мне знать, если ты никогда об этом не говорил?

– Я-то думал, что наверняка говорил, – ответил Шолой, глядя на улус. Казалось, его внимание привлекли воинские упражнения на равнине, и на дочь он не смотрел.

– Я горжусь тобой, девочка, ты знай, – вдруг произнес он. – Я был бы с тобой поласковей, если бы снова мог воспитывать тебя.

– Не был бы, – покачала головой Бортэ. – И мне сейчас нечего тебе сказать.

Старик словно сжался от этих слов. Бортэ повернулась к Оэлун, и в глазах ее стояли слезы. Шолой не видел их – он все смотрел на равнину и юрты.

– Пойдем назад, – попросила Бортэ, умоляюще глядя на Оэлун. – Зря я пришла сюда.

Оэлун хотела оставить ее с отцом на несколько часов, но Тэмучжин запретил. Бортэ носила его наследника, и ставить ее жизнь под угрозу было нельзя. Оэлун подавила раздражение. Наверное, сложно быть матерью, но трения между отцом и дочерью казались ей сущей дурью. Если они сейчас уйдут, Бортэ никогда не увидит отца и до конца жизни будет в этом каяться. Тэмучжину придется подождать.

– Устройтесь поудобнее, – приказала Оэлун сыновьям и Арслану. По крайней мере, хоть Хасар и Хачиун ее слушались. – Мы останемся здесь, пока Бортэ посидит в отцовской юрте.

– Но хан же ясно сказал… – начал было Арслан.

Оэлун резко обернулась к нему.

– Разве мы не один народ? – спросила она надменно. – Нечего бояться олхунутов. Если бы ей что-то угрожало, я бы знала.

Арслан потупил взгляд, не зная, что ответить.

– Хачиун, – продолжила Оэлун, – найди брата моего Энка и скажи, что сестра желает с ним трапезничать.

Хачиун сорвался с места и убежал, даже не спросив, в какой юрте живет ее брат. Вот он остановился в нерешительности, и Оэлун улыбнулась. Он скорее будет спрашивать у других, чем вернется назад, – уж это ей было известно. Ее сыновья способны сами о себе позаботиться.

– Ты, Хасар, и ты, Арслан, пойдете со мной, – велела Оэлун. – Подкрепитесь для начала, а потом найдем Бортэ с отцом и заберем их.

Арслан разрывался на части, помня о приказе Тэмучжина. Ему все это не нравилось, но он не осмеливался позорить Оэлун непослушанием перед лицом олхунутов, а потому не стал спорить. В конце концов он просто опустил голову.

Шолой повернулся к ним, когда они спорили. Он бросил взгляд на дочь, пытаясь понять, как она все это приняла.

– Мне по нраву, – решил он.

Бортэ кивнула, ее лицо озарила улыбка. Они вместе пошли к юртам олхунутов, и гордость Шолоя была видна издалека. Оэлун с удовольствием смотрела им вслед.

– Мы собираемся воевать, – пробормотала она. – Неужто ты не дашь им в последний раз поговорить как отцу с дочерью?

Арслан не понял, ему ли предназначался этот вопрос, потому не ответил. Оэлун словно бы погрузилась в воспоминания, а после встряхнулась.

– Я голодна, – заявила она. – Если юрта моего брата стоит там, где стояла всегда, я смогу ее найти. – Она зашагала вперед, и Арслан с Хачиуном последовали за ней, не в силах посмотреть друг другу в глаза.

Через четыре дня после того, как Тэмучжин привел олхунутов, на закате затрубили сигнальные рога. Хотя воины обоих племен за день измотались до предела, они бросили еду, забыв о голоде, и схватились за оружие.

Тэмучжин сел в седло, чтобы лучше видеть, что происходит. На мгновение мелькнула мысль, что это татары каким-то образом обошли их или разделили силы для нападения с двух сторон. И эта мысль была ужасна до тошноты. Он крепче стиснул поводья и побледнел.

Взгляд Хачиуна был, как всегда, остр. Младший брат тоже подобрался. Арслан смотрел на воинов, все еще не в силах разглядеть в сгущающихся сумерках подробностей происходящего.

– Кто это? – спросил он, прищурившись на темную массу всадников, несущихся к ним.

Тэмучжин зло сплюнул на землю, Арслану под ноги. Он увидел, как пришедшие воины держали строй, и рот его наполнился кровавой желчью.

– Это племя моего отца, Арслан. Волки.

Глава 32

Под треск и рев железных факелов на ночном ветру Илак вступил в совместный лагерь. Тэмучжин отправил Арслана передать хану приглашение, как только Волки остановились. Сам он не пожелал идти. Увидев Илака, шагавшего мимо юрт туда, где сидел он сам с братьями, Тэмучжин еще не знал, выпустит ли Волка живым. Напасть на гостя – преступление, которое запятнало бы и его, и олхунутов, и кераитов, но он думал, что, возможно, Илака удастся заставить нарушить обычай и тогда появится законное право убить его.

Илак раздался с тех пор, как Тэмучжин видел его в последний раз. Голова его была выбрита, лишь одна заплетенная в косичку прядь болталась при ходьбе. Поверх рубахи и штанов на нем был тяжелый черный халат, подбитый темным мехом. Тэмучжин сузил глаза, узнав рукоять меча в виде волчьей головы, висевшего на бедре Илака. А Волк шел среди юрт, не оглядываясь по сторонам, не отрывая взгляда от фигур у центрального костра. Рядом с ним шел Толуй, еще более огромный и могучий, чем был несколько лет назад.

Чтобы показать, что ему наплевать на пришедшего человека, Тэмучжин хотел остаться сидеть, но не смог. Когда Илак и Толуй приблизились, он встал, и его братья тоже, словно по сигналу. Тогрул увидел, как они все подобрались, и со вздохом поднялся сам. За спиной его выпрямились Юань и десяток его лучших телохранителей. Что бы там ни задумал Илак, его жизни придет конец, подай он малейший повод.

Взгляд Илака перешел с Тэмучжина на Хасара и Хачиуна. Гость нахмурился, увидев и Тэмуге. Он не узнал младшего сына Есугэя, хотя заметил страх в его глазах.

В глазах других страха не было. Все они были готовы наброситься на него – бледные, напряженные, с колотящимися сердцами. Всем хан Волков являлся во сне, и они убивали его тысячи раз и просыпались в ярости. Хачиун и Хасар в последний раз видели Илака, когда он уводил Волков, бросив семью прежнего хана умирать в степи накануне зимы. Все, что они претерпели с того дня, можно было бросить к его ногам. В их воображении он приобрел черты чудовища, и странно было видеть перед собой обычного человека, постаревшего, но еще сильного. Трудно было оставаться невозмутимыми.

Взгляд Толуя был прикован к Тэмучжину. Желтые глаза не отпускали его. У него тоже были свои воспоминания, но сейчас он был куда менее уверен в себе, чем тогда, когда схватил сына Есугэя и привез его к своему хану. Он умел издеваться над слабыми и пресмыкаться перед имеющими власть, но не знал, как отвечать Тэмучжину, потому растерянно отвел взгляд.

Первым заговорил Тогрул, когда почуял, что молчание стало слишком взрывоопасным.

– Будь гостем, – предложил он. – Не поужинаешь ли с нами?

Илак кивнул, не сводя взгляда с братьев.

– Поужинаю, – отозвался он.

От звука его голоса Тэмучжина охватил новый приступ ненависти, но он вместе с прочими опустился на войлочную кошму, глядя, не потянутся ли к оружию Илак или Толуй. Его собственный меч лежал под рукой, и он не позволял себе расслабиться. Сансар тоже считал, что уж в собственной юрте он в безопасности.

Обеими руками Илак взял чашу соленого чая, и только тогда Тэмучжин взял свою и выпил, не ощущая вкуса. Он молчал. Как гость, Илак должен был заговорить первым, и Тэмучжин спрятал свое нетерпение за чашей.

– В прошлом мы были врагами, – начал было Илак, осушив свою чашу.

– Мы и сейчас враги, – перебил его Тэмучжин.

Илак повернулся к нему и сидел теперь неподвижно. Среди стольких людей, готовых вцепиться ему в глотку, он делал вид, что спокоен, хотя глаза его налились кровью так, словно он напился перед встречей.

– Может, это и верно, однако я не за этим приехал сегодня, – спокойно сказал Илак. – Племена судачат о том, что татары идут на юг. Это ты подтолкнул их к войне своими нападениями.

– И что с того? – отрезал Тэмучжин.

Илак натянуто улыбнулся. В нем закипал гнев. Давно уже с ним никто так резко не разговаривал.

– На равнинах не осталось бродяг, – продолжал Илак. – Они присоединились к тебе, чтобы встать против общего врага.

Тэмучжин вдруг понял, зачем Илак привел Волков. Он чуть приоткрыл рот, но не сказал ничего, позволяя Илаку самому закончить мысль.

– Я много слышал о молодом Волке, который изводит татар набегами, – продолжал Илак. – Твое имя славно теперь в степях. Твой отец гордился бы тобой.

Тэмучжин чуть не бросился на него. Ярость клокотала в горле, как кровавая желчь. Он с огромным трудом владел собой, и Илак, почуяв это, внимательно наблюдал за ним.

– Я не знал, что ты сумел объединить олхунутов с кераитами, пока Волки не начали кочевать. Но мне сдается, что тебе все же нужны мои люди, чтобы сокрушить татар и загнать их обратно на север.

– И сколько у тебя? – осведомился Тогрул.

Илак пожал плечами:

– Сто сорок. – Он посмотрел на Тэмучжина. – Их достоинства ты знаешь.

– Они нам не нужны, – отрезал Тэмучжин. – Теперь я хан олхунутов. Ты нам не нужен.

– Верно, ты не в таком отчаянном положении, как я думал, – улыбнулся Илак. – Но тебе по-прежнему нужны все всадники, каких ты только можешь найти, если мои сведения о числе твоих воинов верны. Иметь Волков с собой означает, что в живых останется больше людей из твоего племени. И ты это понимаешь.

– А что взамен? Ты же не задаром дашь воинов, – заметил Тэмучжин.

– У татар есть серебро и кони, – отвечал Илак. – У них есть женщины. Это войско состоит из многих племен. У них должно быть много добра при себе.

– Значит, тебя пригнала сюда жадность, – ухмыльнулся Тэмучжин.

Илак слегка покраснел от гнева, и Толуй рядом с ним заерзал, задетый замечанием.

– Волки одни не выстоят, – признался Илак. – Нам придется уйти на юг, когда приблизятся татары. Услышав, что кераиты остаются и что твои молодцы с ними, я подумал, что ты забудешь наши раздоры. Но что бы там ни было, это дела не меняет. Тебе нужны Волки. Я нужен тебе.

– За шестую добычи, – пробормотал Тогрул.

Илак глянул на него, пряча отвращение к жирному кераитскому хану.

– Если их встретят три хана, то и добычу делим на три части.

– Я не стану торговаться, как купец, – отрезал Тэмучжин, прежде чем Тогрул успел ответить. – Я еще не сказал, что принимаю тебя.

– Ты не сможешь помешать мне драться с татарами, если я того пожелаю, – негромко сказал Илак. – И нет стыда в том, чтобы обсуждать дележку, которая непременно начнется, когда враги будут разбиты.

– Да я могу помешать тебе одним словом, – не согласился Тэмучжин. – Я могу сначала разбить Волков. – Гнев овладел им; он понимал, что ведет себя как глупец, но ничего поделать с собой не мог. Он стал подниматься.

– Ты не сделаешь этого с семьями, – уверенно начал Илак, останавливая его жестом. – А если бы и сделал – только отдал бы ветру жизни, необходимые тебе для сражения с татарами. Что толку резать друг друга? Мне говорили, Тэмучжин, что ты человек проницательный. Так покажи сейчас свою проницательность.

Все собравшиеся уставились на Тэмучжина в ожидании ответа. Он ощутил их взгляды, разжал загрубевший кулак и овладел собой, отвел руку подальше от меча. Илак не шевелился – иначе смерть настигла бы его в тот же миг. Увидев, как отважен его враг, Тэмучжин устыдился. Он вспомнил о тех временах, когда был мальчиком среди мужей. Он понимал, что без воинов Илака ему не обойтись, если, конечно, он сумеет принять этот союз.

– Твои Волки будут подчиняться моим приказам? А ты сам? – спросил Тэмучжин.

– В сражении только один командир, – отвечал Илак. – Дай мне под начало крыло. И я устремлюсь на поле битвы, подобно другим твоим воинам.

Тэмучжин покачал головой:

– Ты не знаешь наших сигналов рогов, ты не знаешь построений, которые ведомы другим. Это тебе не просто скакать вперед да убивать скольких получится.

Илак отвел взгляд. Он еще не знал толком, что его ожидает, когда велел Волкам свертывать юрты и готовиться к перекочевке. Он думал, что хочет захватить добро разбитых татарами племен, но в глубине души, как истинный волк, чувствовал запах крови и не мог противостоять этому зову. За всю его жизнь в степях не являлось ничего подобного татарскому войску. Есугэй сразился бы с этим невиданным войском, и весть о том, что его сыновья будут противостоять идущему на юг воинству, уязвило душу Илака.

Однако он ожидал, что встретит людей, дрожащих от страха, и думал, что они с радостью примут его. Но олхунуты были уже в союзе с кераитами, так что ценность воинов Илака оказалась для Тэмучжина не столь велика. Илак собирался вытребовать половину добычи, а вместо этого встретил холодность и надменность сыновей Есугэя. Но он уже принял решение. Он не мог плюнуть на все и увести Волков. Власть его над племенем пошатнется, если воины поймут, что их предводителя отвергли. В пляшущем свете факелов он видел десятки юрт; они растворялись в темноте. Вид такого множества воинов дразнил Илака, будил мечты. Чего только не может достичь человек, когда у него за спиной столько людей! Если сыновья Есугэя падут в битве, их люди будут напуганы и растеряются. И тогда они смогут пополнить ряды Волков.

– Мои люди будут слушать тебя – через меня, – наконец произнес он.

Тэмучжин подался вперед:

– Но после, когда мы выпустим татарам кишки, мы уладим одно наше старое дельце. Я требую власти над Волками, как старший из оставшихся в живых сыновей Есугэя. Будешь ли ты биться со мной вот этим самым мечом, который ты носишь, будто он твой?

– Он и есть мой, – отрезал Илак. Лицо его окаменело.

Тишина опустилась на лагерь. Тогрул посмотрел на двух мужчин и понял, какую ненависть они так тщательно скрывали под напускной вежливостью. Илак старался сидеть неподвижно, будто в раздумьях. Он знал, что Тэмучжин желает его смерти. Он рассчитывал включить оставшихся в живых воинов Тэмучжина в число Волков, забрать их из мертвых рук сына Есугэя. Но вместо разбойника встретил хана олхунутов, и ставки возросли в сотни раз. Возможно, духи теперь за Тэмучжина, хотя и не были благосклонны к нему прежде.

– Когда татары будут разгромлены, я встречусь с тобой, – решил он. – Уж не упущу случая.

Тэмучжин вдруг встал, и воины потянулись к оружию. Илак сидел, как каменное изваяние, и смотрел на него снизу вверх, но тот глядел мимо него.

Оэлун медленно шла к собравшимся, словно она была в бреду. Илак обернулся, чтобы посмотреть, кто привлек внимание Тэмучжина, увидел лицо вдовы Есугэя и вскочил, поднялся и Толуй.

Оэлун была бледна. Илак смотрел на нее: вот она провела кончиком языка по нижней губе, словно змея выстрелила своим жалом. Он встретился с женщиной взглядом, и она рванулась вперед, подняв руки, чтобы нанести удар.

Хачиун встал между ними, прежде чем Оэлун успела добраться до хана Волков. Он крепко держал мать, а она размахивала руками, целя, словно когтями, в лицо Илака. Она не дотянулась до него, а Илак не произнес ни слова, чувствуя, что Тэмучжин стоит наготове у него за спиной. Оэлун пыталась освободиться. Глаза ее нашли старшего сына.

– Как ты можешь отпустить его живым после всего, что он с нами сделал? – кричала она, вырываясь из хватки Хачиуна.

Тэмучжин покачал головой:

– Мать, он гость у моего костра. Когда мы разобьем татар, я получу Волков после него или он получит олхунутов.

Илак повернулся к своим людям, и Тэмучжин зло усмехнулся:

– Разве ты не этого хочешь, Илак? Я вижу, юрт в твоем улусе не прибавилось с тех пор, как ты бросил нас помирать в степи. Отец-небо отвернулся от Волков, когда они были под твоей властью, но так больше не будет.

Илак хмыкнул и расправил плечи:

– Я сказал все, что хотел. Когда мы пойдем в бой, ты увидишь, что твоим левым крылом командует лучший воин. А потом преподам тебе хороший урок: на этот раз не выпущу живым.

– Возвращайся в свои юрты, Илак, – завершил разговор Тэмучжин. – На рассвете я начну обучать твоих воинов.

По мере того как татары продвигались на юг, мелкие племена бежали перед ними. Некоторые, увидев на пути собранное Тэмучжином войско, даже не останавливались, а обходили его, темными пятнышками проползая по дальним холмам. Другие присоединялись к нему, пополняя число воинов, так что каждый день в войско вливался тонкий ручеек озлобленных людей. Тэмучжин разослал вестников к найманам, ойратам, во все крупные племена, но они либо были далеко, либо отказывались присоединяться. Тэмучжин понимал их нежелание драться, хотя и презирал его. Племена никогда не сражались плечом к плечу за всю свою историю. Собрать воедино даже три племени было неслыханным делом. Воины упражнялись вместе, пока Тэмучжин не пришел к выводу, что они готовы, лучше и желать нельзя. И все же его то и дело вечерами звали улаживать какую-нибудь кровавую вражду или наказывать воинов, сцепившихся из-за старых обид.

В юрты Волков Тэмучжин не заходил. Ни один человек из старых семей не заступился за его мать, когда ее с малыми детьми оставили на погибель. Было время, когда он хотел отдать все, только бы снова оказаться среди знакомых с детства людей, но, как уже поняла до него Оэлун, они не были прежними. Пока правит Илак, покоя им не будет.

На двадцатом рассвете после прихода олхунутов примчались разведчики с донесением, что татарское войско появилось на горизонте, всего в дне пути от них. С разведчиками пришли несколько бродячих семей, бежавших перед татарами, подобно испуганным козам. Тэмучжин протрубил в рог, и улус затих. Воины прощались с любимыми, седлали коней. Торопливо глотали завернутую в лепешку горячую баранину, что совали им в руки матери и дочери. Войско строилось. Волки Илака встали слева, Хачиун и Хасар с олхунутами – справа. Тэмучжин с кераитами был в центре. Оглядев войско, он удовлетворенно кивнул. Восемь сотен воинов ждали сигнала, готовые устремиться на врага. Кузни кераитов и олхунутов трудились денно и нощно, и почти треть воинов была в доспехах, изготовленных по образцу, данному Вэнем Чао. Коней защищали кожаные фартуки, на которые внахлест были нашиты железные чешуйки. Тэмучжин знал, что татары ничего подобного не видели. Он ждал, пока уйдут женщины. Наблюдал, как Арслан наклоняется с седла и целует молоденькую татарку, которую захватил и взял в жены. Тэмучжин огляделся по сторонам, но не увидел Бортэ. Срок ее родов приближался, и он знал, что она вряд ли покинет юрту. Вспомнил, как Оэлун рассказывала, что в ночь его рождения Есугэй тоже был в походе, и улыбнулся про себя. Круг замкнулся, ставки выросли. Он сделал все, что мог, и нетрудно было представить, как Есугэй взирает теперь на своих сыновей. Тэмучжин поймал взгляды Хасара и Хачиуна, нашел глазами Тэмуге во втором ряду слева от себя. Кивнул братьям, и Хасар ухмыльнулся. Они прошли долгий путь из той лощины на холмах, где каждый прожитый день уже был победой.

Когда все были готовы, вперед выехал олхунутский шаман на белоснежной кобыле. Он был худ и дряхл, с волосами под цвет его кобыле. Шаман начал нараспев читать заклинания, и все глаза были устремлены на него. Старик воздел руки к Отцу-небу. В руках он держал потрескавшуюся от огня баранью лопатку, и он взмахнул ею, точно мечом. Тэмучжин улыбнулся про себя. Кераитский шаман был не столь воинственно настроен, так что для свершения обряда был выбран правильный человек.

Шаман спешился и припал к Матери-земле, что повелевала всеми. Слова его были еле слышны на ветру, но воины стояли неподвижно, ожидая речей. Наконец старик всмотрелся в трещины на кости и прочел их, водя по ним узловатым пальцем.

– Мать-земля радуется, – провозгласил он. – Она жаждет татарской крови! Отец-небо призывает нас именем своим! – И сломал лопатку, явив недюжинную силу.

Тэмучжин набрал в грудь побольше воздуха и крикнул:

– Земля знает только один народ, братья мои! Она помнит нашу поступь! Сражайтесь же сегодня славно, и враги побегут перед нами!

Все войско воздело луки и издало боевой клич, а сердце Тэмучжина забилось чаще. Шаман вскочил на кобылу и поехал назад сквозь ряды воинов. Из суеверного страха они старались не встречаться с ним взглядом, но Тэмучжин кивнул ему и склонил голову.

Всадники, стоявшие по краям, имели при себе маленькие барабаны. Они стали бить в них – в такт колотящемуся сердцу Тэмучжина. Он поднял руку и резко указал направо. Поймал взгляд Хасара, когда брат выехал рысью с сотней лучших олхунутских воинов. Все они были в железных доспехах. Тэмучжин надеялся на них, думал, что их невозможно будет остановить в атаке. Они отъехали от войска, и, глядя им вслед, он молился, чтобы ему довелось увидеться с братом снова.

Когда Хасар со своей сотней был уже в нескольких полетах стрелы от притихшего войска, Тэмучжин ударил коня пятками, и кераиты, Волки и олхунуты вместе двинулись вперед, оставив позади детей, женщин и безопасность улуса.

Глава 33

И хотя все воины знали, какой враг им противостоит, все равно страшно им было смотреть на несметное татарское войско. Как темное пятно, оно медленно ползло по степи – масса воинов, повозок и юрт. Тэмучжин с братьями обнаружили их за десять дней пути к северу и постоянно следили за ними, и зрелище леденило их души. Но они не дрогнули. Те, кто сейчас мчался вперед вместе с сыновьями Есугэя, понимали, что готовы к битве. Если кто и боялся, то прятал страх под маской холодной бесстрастности. Лишь тем, что они постоянно проверяли стрелы, заслышав вдалеке татарские рога, воины выдавали свое волнение.

Тэмучжин скакал по зеленой долине. Его кобыла окрепла на доброй весенней траве. Он то и дело выкрикивал приказы, чтобы унимать самых нетерпеливых из своих военачальников. Илак был хуже всех – левое крыло постоянно выдавалось вперед, и его постоянно приходилось сдерживать. В конце концов Тэмучжин решил, что Илак нарочно не слушает приказов. Впереди вокруг юрт кишели татары, вдалеке были слышны их пронзительные крики. Солнце ярко светило, и Тэмучжин ощущал, словно благословение, тепло лучей на спине. Он еще раз проверил стрелы – они, как и прежде, были на месте, в колчане. Он хотел налететь на татар на полном скаку и понимал, что разбег надо оставить на последние мгновения. Татары шли на юг по меньшей мере три луны, совершая переход каждый день. Он надеялся, что они будут не так бодры, как его воины, не столь жадны до боя.

В нескольких полетах стрелы от татар Тэмучжин подался вперед, и топот его кобылки ускорился. Его люди последовали примеру, а вот Илак, как и прежде, рвался в бой первым. Тэмучжин протрубил в рог, и хан Волков мазнул по нему злым взглядом, выравнивая строй. Грохот копыт заполнял слух, Тэмучжин слышал возбужденные крики своих воинов. Глаза приходилось щурить от бьющего в лицо ветра. Он наложил на тетиву первую стрелу, зная, что вскоре воздух будет кишеть ими. Может, одна из этих стрел вонзится ему самому в горло, и тогда сын Есугэя обнимется с землей в последний раз. Сердце глухо колотилось, страх ушел, вытесненный сосредоточенностью. Со стороны татар полетели со свистом первые стрелы, но Тэмучжин не давал пока воинам знака пуститься вскачь. Все должно быть исполнено с совершенством. Когда войска сблизились еще больше, он почувствовал, что пора.

Подгоняя кобылу криком «чу!», Тэмучжин ударил ее пятками. Кобыла тут же рванулась вперед, почти прыгнула. Наверное, ей передалось волнение наездника. Строй последовал за Тэмучжином, который со всей силы оттянул тетиву. На мгновение ему показалось, что он держит на весу двумя пальцами взрослого человека, но рука была тверда. Он ощутил ритм скачки и поймал миг, когда кобыла зависла в воздухе, не касаясь копытами земли.

Татары уже неслись к ним во весь опор. Тэмучжин, рискуя головой, оглянулся на своих воинов. Они в два ряда скакали по степи, и все семь сотен держали луки на изготовку. Он оскалился от напряжения в затекшей руке и спустил первую стрелу.

Последовал общий щелчок, эхом раскатившийся по холмам. Стрелы взлетели в синее небо и словно зависли там на мгновение, прежде чем устремиться вниз, на татар. Многие просвистели мимо и ушли в землю по самое оперение. Но куда больше стрел поразили врагов, одним ударом вырвав их из мира.

Не успел Тэмучжин осознать, что случилось, в ответ полетели татарские стрелы. Он никогда не видел столько, – казалось, что тень прошла над его войском, закрыв далекое солнце. Татарские стрелы, как показалось Тэмучжину, летели очень медленно, и он старался не жмуриться в ожидании удара. И вдруг они резко ускорились и зажужжали кругом, словно насекомые. Он выхватил из колчана вторую стрелу, его люди дружно спустили тетивы, и тут обрушились на строй, подобно удару молота, татарские стрелы.

Людей сметало с седла на полном скаку, и их крики угасали далеко за спиной. Что-то ударило Тэмучжина в бедро и плечо, отскочило от доспехов. Стрелы не пробивали пластин, и он завопил от радости, поднявшись в стременах почти в полный рост и посылая во врагов стрелу за стрелой. Глаза слезились от ветра, так что подробностей он не видел, но своих людей различал и поражал врагов с бешеной яростью.

До стычки с первым татарским воином прошло, наверное, всего несколько мгновений, но это время превратилось в бесконечность. Когда же они наконец столкнулись, Тэмучжин повесил лук на седельный крюк, чтобы он всегда был под рукой. Это было одно из нововведений, придуманных им и его военачальниками. Он выхватил меч, выкованный для него Арсланом, услышал шелест выходящего из ножен лезвия. От стука до стука сердца проходила вечность, и времени ему было достаточно. Он схватил висевший на шейном шнурке рог и поднес к губам, дунул три раза. Уголком глаза заметил выдвигающиеся вперед крылья и на всем скаку взялся двумя руками за рукоять меча, готовясь к бою.

Они врезались в татар с оглушительным грохотом. Кони мчались вперед во весь опор, ни один всадник не дрогнул, и казалось, что это грохот столкновения выдергивает их из седел. Войска врезались друг в друга, стрелы вонзались в лица и шеи в упор. Смерть приходила мгновенно, и оба войска тотчас потеряли десятки людей. Тэмучжин видел, что доспехи славно служат, и снова и снова испускал воинственный клич, вызывая очередного противника на бой. Какой-то татарский воин пролетел было мимо, но Тэмучжин зарубил его, прежде чем тот успел ускакать. Другой выпустил стрелу, целясь в Тэмучжина с такого близкого расстояния, что она пробила доспехи и острие вошло в грудь. Тэмучжин вскрикнул: он ощущал движение стрелы, чувствовал, как она разрывает кожу при каждом движении. Он широко взмахнул мечом и снес стрелку голову.

Кровь сочилась между стальными пластинами доспеха. Атака смяла первые ряды татар, но их было так много, что прорвать эту массу не удалось. Боевой строй начал рассыпаться на группки бешено рубящихся воинов. Онемевшие пальцы выпускали стрелы, пока колчаны не опустели, и после воины хватались за мечи. Тэмучжин искал взглядом братьев, но они затерялись в гуще схватки. Он убивал и убивал. Кобыла повиновалась малейшему движению его колен. С ревом налетел на него татарин, разинутый рот его уже был полон крови. Тэмучжин вонзил меч ему в грудь, вырвал. Второй, с боевым топором, подскочил сбоку, ударил по доспехам. Прорубить не смог, но сила удара отбросила Тэмучжина в сторону. Мускулы бедер заныли от боли, когда он пытался удержаться в седле. Татарин промчался мимо.

Волки Илака прорубались вперед слева от него. Некоторые уже лишились коней и пешими бежали к татарам, стреляя на ходу. На них под халатами были кожаные доспехи, многие топорщились сломанными стрелами. У многих изо рта капала кровь, но они по-прежнему сражались, пробиваясь все ближе к центру татарского войска. Тэмучжин увидел среди всадников Илака с окровавленным лицом. В его руках был меч, что некогда принадлежал Есугэю.

Вокруг валялись умирающие, дико брыкающиеся лошади, опасные для любого, кто подъезжал близко. Тэмучжин пустил было своего скакуна в обход упавшего коня, но увидел, что тот придавил олхунутского воина, встретил взгляд воина и выругался. Спешился, чтобы помочь ему, и тут в грудь Тэмучжина ударила стрела, отскочив от пластин. Удар опрокинул его на спину, но Тэмучжин поднялся, схватил упавшего воина и, напрягая все силы, вытащил его. Рядом валялся колчан, полный стрел, и Тэмучжин подхватил его, прежде чем вскочить в седло. Он вновь ударил кобылу пятками и натянул лук со всей силы. Татары будто не замечали потерь, и их никак не удавалось сломить. Тэмучжин крикнул, вызывая их сразиться, и его воины увидели, что их предводитель снова в седле. Они воспрянули духом и бросились в битву с удвоенным рвением. Тэмучжин понимал, что это ненадолго. Он видел, как справа наступают олхунуты – сил на окружение врага им не хватало. У них кончились стрелы, и они стали метать топорики в толпу врагов и перебили множество, прежде чем взяться за мечи.

Тэмучжин услышал грохот копыт, увидел Хасара с запасной сотней. Они обошли поле битвы, сделав большой круг за холмами. Обернувшись к ним, Тэмучжин узнал плотный строй, несущийся во главе с его младшим братом. Татары пытались противостоять им по краям, но слишком тесно сгрудились. Тэмучжин слышал их крики даже на фоне грохота копыт. Враг попал в ловушку.

Воины в доспехах, на защищенных железной чешуей лошадях ударили татарам в бок, точно копье, и это копье вошло глубоко, оставляя за собой окровавленные трупы. И в людей, и в коней били татарские стрелы, но сотня Хасара не замедляла хода, пока не рассекла центр вражеского войска, так что татары с воплями стали разбегаться в стороны.

Почуяв, что татары начинают отступать перед ним, Тэмучжин даже завопить не мог из-за переполнявшего душу восторга. Он пустил кобылу легким скоком в толпу людей. Кобыла вздрагивала, когда стрелы попадали в защищавший ее кожаный панцирь. Колчан снова опустел, и Тэмучжин теперь бился выкованным Арсланом мечом, рубя всякого, кто пытался преградить ему путь.

Он поискал взглядом своих военачальников и увидел, что они снова собирают строй и движутся как один. Хачиун и Арслан под воинственные клики вели олхунутов следом за бешено атакующим Хасаром. Многие потеряли коней, но держались вместе и в ответ на свои смертоносные рубящие удары получали только безвредные царапины по доспехам. Татары услышали их крики у себя за спиной, и паника, словно рябь по воде, прошла по их рядам.

Битва затихала. Люди устали. Кто-то просто стоял, тяжело, судорожно дыша. Многие стали легкой добычей тех, кто еще сохранил пыл сражения. С полными безнадежности глазами они чувствовали, как их покидают силы. Трава под ногами была в крови, трупы валялись грудами. Кое-где еще слабо шевелились люди, не желая сдаваться проникающему в тело смертному холоду. Над кучками сражающихся летел ветер, наполняя усталые легкие запахом кровавой бойни. Наконец татары дрогнули и начали отступать шаг за шагом.

Илак бросался на отступающих как безумный. Он был настолько перемазан кровью, что казался бешеным духом смерти. Со всей своей страшной силой он сбивал людей с ног кулаком или локтем и топтал их ногами. Его Волки шли за ним, и татары в ужасе едва осмеливались поднять против них меч. Некоторые бросились бежать, но остальные пытались созвать людей на помощь, указывая друг другу мечами на юрты, вокруг которых толпились их семьи.

Тэмучжин, все еще в седле, видел бледные лица женщин и детей, которые смотрели на своих сражающихся мужчин. Ему не было до них дела. Отец-небо вознаграждает удачей сильных. Слабые должны пасть.

– Мы победили их! – взревел он.

И его люди отозвались криками, увидев, что предводитель снова с ними. Они устали, но черпали силу в его присутствии, и кровопролитие продолжилось. Тэмучжин скользкими от крови пальцами схватил рог и протрубил три раза, приказывая окружить врага. На полированной поверхности остался кровавый след от руки, но он не заметил этого, следя, как Хачиун и Илак двинулись вперед. Колчаны уже опустели, но мечи еще взлетали в воздух, и татары наконец сломались и бросились по юртам, прежде чем их успели полностью окружить. Тэмучжин увидел, что они готовятся принять последний бой. Его обуяла радость.

Люди его помчались следом, и он протрубил, чтобы приостановить атаку. Воины пошли, ступая по трупам, к татарским юртам. Уцелевших осталось не более двух сотен. Теперь Тэмучжин их не боялся. Он досадовал, что люди Илака увлеклись добиванием врагов и не услышали сигнала. На мгновение он решил было так: пусть в одиночку разбираются с воинами и юртами, но не мог допустить, чтобы Илак погиб так легко. У татар есть луки и стрелы. Любой, кто бросится на них, встретится лицом к лицу со смертоносной бурей. Может быть, Илак и прав, что не затягивает дело. Тэмучжин стиснул челюсти и дунул один раз в рог, приказывая наступать. Тронулся вперед, ломая кости павших.

Со стороны юрт вылетел неровный залп. Некоторые стрелы, пущенные женскими руками, не достигли цели, но другим хватило мощи поразить упоенных победой воинов. Тэмучжин слышал, как бойцы ахали и подгоняли коней, спешивались и подбегали к юртам. Их не останавливали свистевшие мимо стрелы. Лишь попадая в железную чешую, стрелы заставляли людей спотыкаться. Тэмучжин наклонился вперед, навстречу ветру, и направился к юртам, где предстояло закончить начатое.

Когда все было кончено, место последней обороны татар можно было определить по грудам трупов. Враги держались, пока Хасар со своими всадниками не прорубился сквозь них. Тэмучжин стоял и смотрел, как воины трех племен роются в повозках в поисках добра, снова действуя заодно. Они сражались плечом к плечу и вместе одержали победу, и Тэмучжин считал, что теперь не так просто им будет вернуться к прежнему недоверию. По крайней мере, недоверию к тем людям, которых они узнали в бою.

Тэмучжин устало спешился и поморщился, дернув за завязки, крепившие к доспехам нагрудную пластину. С десяток железных чешуек было сорвано, многие из уцелевших погнулись. Из пластины торчали три стрелы: две свисали вниз, а одна стояла торчком. Он хотел вытащить ее. Однако оказалось, что снять пластину не так-то просто. Когда Тэмучжин тащил ее, в мускулах что-то вращалось, вызывая волну головокружительной боли.

– Давай помогу, – послышался рядом голос Тэмуге.

Но Тэмучжин отмахнулся от младшего брата. Сейчас ему было не до разговоров. Боевая горячка начала проходить, и он стал чувствовать все ушибы и раны, которых не заметил в пылу сражения. Ему больше всего на свете хотелось сбросить доспехи и посидеть, но те висели на нем как прибитые.

Тэмуге подошел поближе. Тэмучжин не обратил на него внимания, однако младший брат стал прощупывать пробитую пластину и вонзившуюся в нее стрелу, которая поднималась и опускалась в такт дыханию.

– Глубоко войти не могла, – бормотал Тэмуге. – Если бы ты постоял, не дергаясь, я бы ее вытащил.

– Так вынимай, – отозвался Тэмучжин – ему стало все безразлично.

Он стиснул зубы. Тэмуге надрезал стрелу ножом и отломил древко, а после запустил руку под пластину, чтобы схватить ее с другой стороны. Медленно потянув, он снял пластину, бросил ее на землю и осмотрел рану. Шелк не порвался, но стрела глубоко вдавила его в грудную мышцу. Вокруг острия сочилась кровь, однако Тэмуге хмыкнул, довольный увиденным.

– Чуть глубже – и тебе пришел бы конец. Судя по всему, получится вытащить.

– Ты видел, как это делается? – спросил Тэмучжин, глядя на него сверху вниз. – Ее надо повернуть, чтобы она вышла.

К его удивлению, Тэмуге усмехнулся:

– Я знаю. Она застряла в шелке. Просто стой и не дергайся.

Глубоко вздохнув, Тэмуге крепко взялся за скользкое деревянное древко, вцепился ногтями в дерево, чтобы получше дернуть. Тэмучжин заворчал от боли – это шевельнулся наконечник стрелы. Грудь его невольно содрогнулась – так лошадь отряхается от мух.

– В другую сторону, – бросил он.

Тэмуге покраснел.

– Да я уже вытащил, – сказал он.

Тэмучжин почувствовал, как расслабились мускулы. Стрела, когда ее вытаскивал Тэмуге, повернулась в теле. Она вращалась и в полете, и Тэмуге умелыми пальцами повернул ее против движения, и она легко вышла, а за нею из раны вытекло немного густеющей крови.

– Зажми ее чем-нибудь ненадолго, – посоветовал Тэмуге. В голосе его слышалось тихое торжество. Тэмучжин склонился и похлопал его по плечу.

– У тебя верная рука, – произнес он.

– Стрела торчала не во мне, – пожал плечами Тэмуге. – Иначе я плакал бы как ребенок.

– Нет, ты не стал бы плакать, – сказал Тэмучжин.

Он протянул руку, обнял брата, затем поднял голову и посмотрел на воинов. Вдруг выражение его лица резко изменилось, и Тэмуге обернулся, чтобы понять, что такое увидел старший брат.

На татарской повозке с бурдюком арака в одной руке и с окровавленным мечом в другой стоял Илак. Даже издалека он казался полным сил и страшным. От этого зрелища тело Тэмучжина вновь наполнилось силой, усталость вмиг исчезла. Тэмуге смотрел, как Илак раздает приказы своим Волкам.

– Я не помню его, – пробормотал Тэмуге, опустив взгляд на окровавленную траву. – Я все пытаюсь, но это было так давно…

– Только не для меня, – отрезал Тэмучжин. – Каждую ночь вижу во сне его рожу. – Он медленно обнажил меч, и Тэмуге повернулся к нему, напуганный выражением его лица. Они слышали смех вокруг повозок, слышали, как кто-то славит Илака.

– Подожди, отдохни сначала, – проговорил Тэмуге. – Хоть рана и неглубокая, ты ослабеешь от нее!

– Нет. Час настал, – ответил Тэмучжин и шагнул вперед.

Тэмуге чуть было не пошел за ним, но заметил, как переглянулись Хасар с Хачиуном, и приблизился к братьям. Тэмуге не хотел видеть еще одну смерть. Мысль о том, что Тэмучжина могут убить, была невыносима. Страх свел внутренности, голова закружилась. Если Илак победит в поединке, они потеряют все, чего достигли. Тэмуге смотрел, каким твердым шагом уходит Тэмучжин, и вдруг осознал, что должен быть с ним. Все они – сыновья Есугэя. Настал час расплаты. Он сделал один нерешительный шаг, еще один, а после поспешил за братом.

Илак хохотал в ответ на чьи-то шутки. Это была славная победа над татарами. Он отважно сражался, и его воины шли туда, куда он вел, – прямо в сердце битвы. Он не льстил себе, принимая похвалы. Он сделал все, что должен был, и даже больше, и теперь наступила пора порадоваться добыче. Прячущиеся под повозками женщины станут наградой, и много девушек увезет он в юрты Волков, чтобы они нарожали воинам сыновей. Племя умножится, пойдет слава о Волках как о племени, участвовавшем в разгроме татар. Радость жизни пьянила Илака, и он стоял на повозке, подставляя лицо ветру, осушавшему пот. Толуй боролся с двумя воинами, хохоча над усилиями повалить его. Все трое кучей рухнули на землю, и Илак засмеялся, ощущая, как стягивает кожу подсыхающая кровь. Он отложил меч и потер лицо огромными ладонями, стирая налет битвы. Подняв голову, увидел Тэмучжина с братьями.

Илак поморщился, наклонился и взял меч. Повозка была высока, но он спрыгнул с нее, не желая спускаться спиной к противнику. Спрыгнул ловко и предстал перед сыновьями Есугэя с кривой улыбкой на губах. Только они с Тэмучжином были тут ханами, одержавшими победу. Кераиты бились славно, это верно, но их жирный повелитель сидел в своей юрте, в полной безопасности, на Юге, в целом переходе отсюда. Илак глубоко вздохнул, взял себя в руки и огляделся по сторонам. Волки заметили, что он спрыгнул вниз, и зашевелились, смыкаясь вокруг своего хана. Олхунуты тоже прекратили грабеж и стали собираться рядом с кераитами – посмотреть, что сейчас будет. Слухи о кровной вражде между предводителями ходили уже давно, и люди не желали пропустить такое зрелище. Женщины под повозками причитали в голос, но их никто не слушал. Воины сбегались по окровавленной траве туда, где в молчании стояли Илак и Тэмучжин.

– Великая победа, – начал Илак, обводя собравшихся взглядом.

Его сотня Волков вышла из сражения невредимой, но в эти минуты, почувствовав угрозу, они уже не улыбались. Их превосходили числом, и Илак понял, что дело придется улаживать только им двоим – воинам, которые привели сюда всех этих людей.

– Это старые долги, – крикнул Илак. – Наше дело, и пусть никто не думает о мести! – Горящими глазами он смерил стоявшего перед ним Тэмучжина. – Не я требую крови, но я хан Волков и трусить не стану!

– Я требую власти над народом моего отца, – зарычал Тэмучжин, обводя взглядом воинов и нукеров. – И хана пред собой не вижу.

Илак крякнул, поднимая меч.

– Я заставлю тебя увидеть его, – ухмыльнулся он.

Так как Тэмучжин снял часть доспехов, Илак поднял руки, чтобы снять доспехи из вареной кожи, сохранившие ему жизнь в бою. Сын Есугэя стоял наготове, не шевелясь, пока Илак развязывал завязки. Тэмучжин тоже поднял руки, и братья помогли ему избавиться от его доспехов. Теперь враги остались только в штанах и рубахах, и ветер сушил темные пятна пота на них. Оба пытались скрыть свою усталость и тревожились, подмечая, как бодр соперник.

Тэмучжин поднял меч и проследил, как Илак поднял свой – словно тот ничего не весил. Лицо этого человека стояло перед ним во время тысяч учебных боев с Арсланом и Юанем. Но явь была иной, и он никак не мог вызвать в себе спокойствия, так отчаянно сейчас необходимого. Ему казалось, что Илак каким-то чудом прибавил в росте. Человек, бросивший семью Есугэя умирать в степи, был чудовищно силен и подавлял своим видом даже без доспехов. Тэмучжин помотал головой, точно отгоняя страх.

– Ну так иди сюда, стервятник, – шепнул он – и глаза Илака сузились.

После полной неподвижности они вдруг взорвались бешеным движением, бросились вперед быстрыми шагами. Тэмучжин отразил первый удар в голову и почувствовал, как по плечам и рукам пробежала дрожь от столкновения мечей. Грудь отозвалась болью в том месте, где в нее вошла стрела. Он боролся с гневом, который своей неудержимостью мог его погубить. Илак ожесточенно теснил его, размахивая мечом, словно косой, с такой силой, что Тэмучжину приходилось либо отпрыгивать в сторону, либо принимать на себя сокрушительный удар. Правая рука онемела, отражая бесчисленные удары. Люди трех племен встали широким кругом, давая место для сведения счетов, но не кричали и не подбадривали ни того ни другого. Тэмучжин видел их размытые лица, когда кружил вокруг врага, меняя походку и направление, а меч Илака все свистел в воздухе.

– Да ты не так скор, как прежде, – бросил Тэмучжин.

Илак не отвечал, но лицо его побагровело. Он сделал выпад, Тэмучжин отбил клинок, ударил Илака локтем в лицо. Противник ответил тут же – прямым ударом кулака в незащищенную грудь.

Боль пронзила тело. Тэмучжин видел, что Илак целится прямо в кровавое пятно у него на рубахе, и зарычал в ярости, подпитываемой болью. Враг встретил его бешеный удар и снова ткнул в кровавое пятно. Тонкая струйка потекла по уже запекшейся крови. Тэмучжин вскрикнул и отступил, но, когда Илак набросился на него, увернулся от удара, из-под отцовского меча, и сильно рубанул противника. Не столь могучему человеку он отсек бы руку, но предплечья Илака были оплетены мощными мускулами. Все равно рана была ужасной, из нее хлынула кровь. Илак не смотрел на бесполезную уже руку, хотя кровь стекала по костяшкам его пальцев и большими частыми каплями падала на землю.

Тэмучжин кивнул Илаку и оскалил зубы. Противник будет постепенно слабеть, он знал это, но ему не хотелось, чтобы это случилось слишком быстро.

Снова бросился на него Илак, и его меч размытой полосой сверкнул в воздухе. Звон металла дрожью проходил по телу Тэмучжина каждый раз, когда мечи встречались, но он воспрянул духом, чувствуя, как слабеет Илак. Отходя, Тэмучжин получил рану в бедро, его правая нога подломилась, поэтому он оставался на месте, и теперь уже Илак кружил вокруг него. Недруги тяжело дышали, теряя последние силы, оставшиеся после сражения. Накатывала усталость, теперь только воля да ненависть питали их.

Воспользовавшись тем, что Тэмучжин ранен в ногу, Илак бросился на него и быстро отступил в сторону, прежде чем тот успел сменить стойку. Клинки дважды столкнулись почти у горла Тэмучжина. Илак с легкостью отражал ответные удары, но слабел. Рана на руке продолжала кровоточить. Отступив, он вдруг пошатнулся, перед глазами у него все поплыло. Тэмучжин посмотрел на руку Илака – оттуда толчками била кровь. Когда Илак стоял на месте, он слышал, как она капает в пыль. Лицо Волка побледнело – прежде такого не было.

– Ты умираешь, Илак, – проговорил Тэмучжин.

Тот не ответил, а снова атаковал, хватая воздух ртом. Тэмучжин уклонился от первого удара и дал следующему скользнуть по боку, чтобы подпустить противника поближе. Он ударил быстро, словно змея, и Илак, спотыкаясь, попятился на подгибающихся ногах. Высоко в груди зияла рана, и из нее обильно текла кровь. Илак сложился пополам. Левая рука не повиновалась ему. Он, задыхаясь, чуть не выронил меч.

– Мой отец любил тебя, – сказал Тэмучжин, не сводя с него взгляда. – Был бы ты верен ему, сейчас стоял бы рядом со мной.

Лицо Илака покрыла мертвенная бледность, он хватал воздух ртом, пытаясь собрать остатки сил.

– Он доверял тебе, а ты предал его, – продолжал Тэмучжин. – Умри же, Илак. Ты мне не нужен.

Он видел, что Илак пытается что-то сказать, но на губах его пузырилась кровь, и он не смог издать ни звука, упал на колени, и Тэмучжин вложил меч в ножны, ожидая конца. Илак долго цеплялся за жизнь, но в конце концов рухнул на бок и затих. Грудь его перестала подниматься. Тут Тэмучжин заметил, что один из Волков подходит ближе, и приготовился было к очередному нападению, но узнал Басана и настороженно замер. Человек, что некогда спас его от Илака, встал над телом своего вождя и глянул на него сверху вниз. Лицо Басана было взволнованным. Не говоря ни слова, он наклонился, поднял меч с рукоятью в виде волчьей головы и выпрямился. У всех на глазах Басан протянул меч Тэмучжину рукоятью вперед, и тот взял оружие, радуясь тяжести в руке, словно встрече со старым другом. На какое-то мгновение ему показалось, что он вот-вот лишится сознания, но братья поддержали его.

– Долго же я ждал этого, – прошептал Хасар себе под нос.

Тэмучжин очнулся, припомнив, как младший пинал тело Сансара.

– Похорони его с почетом, брат. Мне надо завоевать сердца Волков, а они не простят, если мы опозорим тело. Пусть отнесут его на холмы и оставят птицам. – Он обвел взглядом молчаливые ряды воинов трех племен. – А потом я хочу вернуться в улус и взять то, что мне принадлежит. Я – хан Волков.

Он наслаждался вкусом этих слов, повторял их шепотом. Братья еще крепче подхватили его, но те, что смотрели на них, ничего не прочли на их лицах.

– Я распоряжусь, – пообещал Хасар. – Тебе сейчас надо поскорее перевязать раны, а то истечешь кровью.

Охваченный усталостью, Тэмучжин кивнул. Басан стоял неподвижно, и Тэмучжин подумал было, что надо поговорить с Волками, пока они здесь, ошеломленные случившимся, но потом решил, что это подождет. Им все равно некуда больше идти.

Глава 34

В сражении с татарами погибло больше двух сотен воинов. Войска Тэмучжина еще не успели покинуть место сражения, а небо уже заполонили ястребы, стервятники и вороны, склоны холмов зашевелились крыльями хищных птиц, расхаживающих между трупами. Они кричали и дрались над добычей. Тэмучжин приказал, чтобы между олхунутами, кераитами и Волками не делали различий. Шаманы трех племен забыли взаимную неприязнь и вместе пели погребальные заклинания, а воины наблюдали за кружащими в вышине птицами-падальщиками. Еще не успел закончиться обряд, как лохматые черные стервятники стали опускаться на землю и прыжками передвигаться среди мертвых, поглядывая на живых темными глазами.

Тела татар оставили там, где они и лежали. В конце дня повозки двинулись к главному улусу. Тэмучжин с братьями ехал во главе войска, за ним следовали телохранители-Волки. Не будь он сыном прежнего хана, его могли бы убить сразу же после гибели Илака, но Басан отдал ему отцовский меч, а потому никто даже и не помыслил причинить ему зло. Хотя Волки и не ликовали, как олхунуты и кераиты, они были стойкими воинами и теперь принадлежали ему. Толуй, весь подобравшись, ехал со всеми, и на лице его были видны следы побоев. Накануне вечером Хасар с Хачиуном тихонько отвели его в сторону, и теперь он старался не попадаться им на глаза.

Когда войско достигло улуса Тогрула, навстречу выбежали женщины – обнять мужей и сыновей. В тревоге они высматривали дорогие лица среди толпы воинов. Слышались вопли радости и скорби, и вся степь кипела оживлением.

Тэмучжин пустил свою усталую кобылку рысью в ту сторону, где стоял Тогрул, а рядом с ним – Вэнь Чао. Хан кераитов оставил небольшую охрану для своего племени, и теперь эти воины отводили глаза под взглядом Тэмучжина. Они не были с ним в бою.

Тэмучжин спешился:

– Мы сломали им хребет, Тогрул. На юг они больше не сунутся.

– А где хан Волков? – спросил Тогрул, глядя на воинов и их семьи.

Тэмучжин пожал плечами.

– Он перед тобой, – сообщил он. – Я взял себе это племя.

Он отвернулся с усталым видом и стал отдавать распоряжения братьям, а потому не видел, как изменилось лицо Тогрула. Все чуяли запах шипящей на углях баранины, и воины, что вернулись с поля боя, радовались предстоящему угощению. Они проголодались после целого дня сражения, и, пока они не наедятся и не напьются вдоволь, ничего нельзя будет сделать.

Вэнь Чао увидел едущего к нему Юаня с окровавленной повязкой на ноге. Тэмучжин направился к юрте, где его поджидала жена. Вэнь Чао терпеливо смотрел, как Юань спешивается и преклоняет перед ним колено.

– Нам неизвестны подробности сражения, Юань. Ты должен рассказать нам, что видел.

– Как пожелаешь, хозяин, – согласился Юань, уставившись в землю.

Солнце садилось, и холмы покрылись полосами золотого солнечного света и теней. Пир продолжался долго, пока мужчины не напились и не насытились. Тогрул тоже пировал, хотя и не славил Тэмучжина вместе с прочими, даже когда воины Волков привели свои семьи, чтобы дать сыну Есугэя клятву верности. Тогрул увидел, что, когда они преклоняли колено, глаза Тэмучжина были полны слез, и в нем впервые шевельнулось негодование. Да, он не сражался вместе с ними, но разве его заслуги нет совсем? Победы не было бы без кераитов: ведь именно Тогрул призвал Тэмучжина с ледяного Севера. Он не был слепцом и прекрасно видел: его кераиты перемешались с другими так, что уже невозможно было отличить одних от других. Они смотрели на молодого хана с благоговением и восторгом, как на человека, что собрал под своим началом племена и нанес давнему врагу сокрушительное поражение. Тогрул кожей ощущал эти взгляды. Он опустил голову и прислушался: внутри шевелился червячок страха. Илак погиб, как и Сансар когда-то. Нетрудно представить себе ножи, готовые посреди ночи вонзиться в него, в Тогрула, хана кераитов.

Когда пир окончился, он засел с Вэнем Чао и Юанем в своей юрте, и они проговорили далеко за полночь. Когда взошла луна, Тогрул глубоко вздохнул и ощутил в легких тяжелые пары черного арака. Он был пьян, но ему нужно было напиться.

– Я сделал все, что обещал, Вэнь Чао, – напомнил он посланцу.

Голос Вэня звучал успокаивающе.

– Ты все сделал, это так. И ты будешь ханом обширных земель, и твои кераиты познают мир и покой. Мои хозяева будут рады услышать о такой победе. Когда вы поделите добычу, я уеду вместе с тобой. Мне больше нечего здесь делать. И возможно, я смогу наконец насладиться покоем и провести оставшиеся годы в Кайфыне.

– Если я останусь в живых, – вдруг плюнул Тогрул. Его жирное тело всколыхнулось от негодования и тревоги, и Вэнь Чао склонил голову набок, как птица.

– Ты боишься нового хана, – прошептал он.

– А как не бояться-то? – фыркнул Тогрул. – За ним тянется след из трупов. Вокруг моей юрты стоит охрана, но кто знает, долго ли осталось до того, как… – Он осекся, сцепив пальцы. Задумался. – Ты видел, как его славили. И мои кераиты тоже.

Вэнь Чао встревожился. Если Тэмучжин прирежет поутру этого жирного дурака, то Вэню Чао придется туго. Он стал думать, что предпринять, и не упускал из виду бесстрастного лица Юаня, еле заметного во мраке.

Когда молчание стало невыносимым, Тогрул отхлебнул добрый глоток арака и рыгнул.

– И кому я теперь могу доверять? – спросил он скулящим голосом. – Он напьется сегодня и будет крепко спать всю ночь. Если он умрет в своей юрте, никто не помешает мне утром откочевать.

– Его братья тебе не дадут уехать, – заметил Вэнь Чао. – Они будут в бешенстве.

Тогрул почувствовал, что все плывет перед глазами, и потер их кулаками.

– Половина войска вокруг нас – мои кераиты. Они ничем не связаны с этими братьями. Если Тэмучжин умрет, я смогу увести их. Тогда меня никто не остановит.

– Если ты попытаешься убить и провалишь дело, мы все погибнем, – предостерег его Вэнь Чао.

Он боялся, что Тогрул промахнется в темноте, и он, Вэнь Чао, погибнет как раз в тот самый момент, когда после стольких лет надежда вернуться к китайскому двору начала становиться явью. Он понимал, что его безопасность под угрозой в любом случае, но лучше дождаться утра. Тэмучжин ничего ему не должен. Возможность, что Вэню позволят уехать домой, была высока.

– Ты не должен рисковать, Тогрул, – сказал он хану. – Законы гостеприимства охраняют вас обоих, и если ты со страху решишь нарушить их, это кончится кровопролитием, и только. – Вэнь выпрямился, стараясь понять, дошли ли его слова до Тогрула.

– Нет, – сказал Тогрул, рассекая рукой воздух. – Ты видел, как они его славили. Если он умрет нынче ночью, я уведу кераитов и откочую еще до рассвета. К рассвету я оставлю этот улус, охваченный смятением, далеко позади.

– Это ошибка… – начал было Вэнь Чао. К его величайшему изумлению, Юань перебил его.

– Я поведу людей в его юрту, господин, – обратился он к Тогрулу. – Мне он не друг.

Тогрул повернулся к китайскому воину и мясистыми ручищами сжал его руку:

– Сделай это, Юань, да поскорее. Возьми стражу, что стоит у моей юрты, и убей его. Он и братья его выпили куда больше меня. Этой ночью они тебя ждать не будут.

– А его жена? – спросил Юань. – Они спят вместе, поднимется крик.

Тогрул помотал головой, прогоняя хмельные пары:

– Нет. Разве что иного выхода не будет. Я не чудовище, но завтрашнее утро хочу пережить.

– Юань?! – резко окликнул его Вэнь Чао. – Что за безумие?

Старший телохранитель повернул к нему задумчивое мрачное лицо.

– Он быстро взлетел и высоко. Умрет сегодняшней ночью – и через пару лет мы не увидим его у наших границ.

Вэнь думал о будущем. Лучше бы Тэмучжин проснулся завтра утром. Если молодой хан прикончит Тогрула, то, по крайней мере, не придется терпеть его общество до границы родных земель. Неужели Тэмучжин не позволит уехать китайскому послу? Вэнь не был в этом уверен и погрузился в размышления, а Юань тем временем встал, поклонился обоим и вышел. Охваченный сомнениями, Вэнь Чао ничего не сказал ему. Он со встревоженным видом повернулся к Тогрулу и стал слушать, как снаружи разговаривает со стражей Юань. Воины вскоре ушли в темноту пространного улуса, и поздно было звать их назад.

Вэнь подумал кликнуть носильщиков. Что бы там ни случилось, он решил уехать на рассвете, но никак не мог отделаться от колючего ощущения опасности и страха, который шевелился в груди. Он сделал все, о чем мечтал первый министр. Татары разбиты, и наконец можно снова предаться покою придворной жизни. Запахи пота и бараньего жира больше не будут постоянно преследовать его. Однако пьяный страх Тогрула может разрушить все. Вэнь мрачно хмурился, сидя рядом с ханом: он понимал, что нынче ночью ему заснуть не придется.

Тэмучжин спал глубоким сном, когда дверь его юрты со скрипом отворилась. Рядом с ханом лежала Бортэ, тревожно ворочаясь во сне. Она была уже на сносях, и ей было так жарко, что она сбросила меха, в которые куталась, спасаясь от зимнего холода. Тусклые угли в очаге подсвечивали юрту желтым светом. Когда Юань и с ним еще двое вошли, спящие супруги не пошевелились.

Двое стражей с обнаженными мечами шагнули было вперед, а Юань пристально посмотрел на Тэмучжина и Бортэ. Он вдруг раскинул руки и остановил спутников – и они словно на стену наткнулись.

– Ждите, – прошипел он. – Не стану убивать спящего человека.

Они переглянулись, не понимая, что задумал этот странный воин. Они стояли молча и глядели на него, а Юань набрал в грудь воздуха и шепнул на ухо спящему хану:

– Тэмучжин.

Хан пробудился от тревожных снов. Открыл сонные глаза. Голова гудела. Повернув ее, он увидел Юаня, и несколько мгновений они смотрели друг на друга. Руки Тэмучжина были скрыты мехами, но, когда он шевельнулся, Юань заметил, что у него отцовский меч. Молодой хан был наг, однако вскочил с постели и отшвырнул в сторону ножны. Бортэ открыла глаза и ахнула от страха.

– Я мог бы убить тебя, – тихо сказал Юань стоявшему перед ним обнаженному человеку. – Жизнь за жизнь, ведь ты когда-то пощадил меня. Теперь мы ничего друг другу не должны.

– Кто тебя послал? Вэнь Чао? Тогрул? Кто? – Тэмучжин помотал головой, но юрта все равно качалась перед глазами. Хану было нужно, чтобы мысли скорее прояснились.

– Мой хозяин тут ни при чем, – сказал Юань. – Утром мы отправляемся домой.

– Значит, Тогрул, – проговорил Тэмучжин. – Но почему он ополчился на меня именно сейчас?

Юань пожал плечами:

– Он боится тебя. Может, и правильно боится. Не забывай – этой ночью я мог забрать твою жизнь. Так что я был честен с тобой.

Тэмучжин вздохнул. Сердце начало успокаиваться. Голова кружилась, его шатало, и он боялся, что содержимое желудка сейчас окажется на полу. Арак свел живот судорогой, и, несмотря на то что он проспал несколько часов, Тэмучжину все еще было худо. Он и не сомневался, что Юань с легкостью убил бы его, если б только захотел. Хан подумал, что надо позвать воинов да приказать вытащить Тогрула из юрты. Но передумал – может, просто устал, а может, уже навидался смертей, слишком много, и кровь Илака все еще жгла кожу.

– Уезжай до рассвета, – распорядился Тэмучжин. – Забирай с собой Тогрула и Вэня Чао. – Посмотрел на двоих воинов, пришедших с Юанем. Они стояли, ошеломленные неожиданным поворотом событий, и не смели поднять глаза. – Его телохранители могут отправиться с ним. После всего, что они пытались сделать, не желаю видеть их в этом улусе.

– Он захочет увести кераитов с собой, – проговорил Юань.

Тэмучжин помотал головой:

– Если так, то я созову их и расскажу о той подлости, которую он задумал из трусости. Они не пойдут за дураком. Эти племена мои, Юань, и кераиты тоже. – Он сильнее выпрямился, и клинок с волчьей головой на рукояти отразил тусклый свет углей в очаге. – Передай им, что я не заберу его жизнь, если он уедет до рассвета. Если застану его здесь, брошу вызов перед всеми его воинами. – Тэмучжин смотрел на китайского солдата, и взгляд его был темен и жесток. – Все роды и племена, что кочуют по морю травы, признают меня своим ханом. Скажи это своему хозяину Вэню Чао, когда вернешься. Для него нет от меня угрозы. Сейчас. Но мы еще свидимся.

Его слова прозвучали эхом слов Юаня, но китайские земли лежали в тысяче переходов отсюда. Даже все племена, собранные под властью Тэмучжина, были лишь жалкой горсткой по сравнению с огромными армиями, которые видел Юань. Он не боялся честолюбивых устремлений этого человека.

– Улус пробудится, когда мы уедем, – проговорил Юань.

Тэмучжин посмотрел на него и забрался в постель, не удосужившись ответить. Он бросил взгляд на Бортэ, взиравшую на него с широко открытыми от страха глазами, и осторожно убрал с ее лица пряди черных волос.

– Просто уходи, Юань, – сказал Тэмучжин тихим голосом. Он собирался натянуть на себя меха, но мгновение помедлил. – Спасибо тебе.

Юань вытолкал обоих стражей на холодный ночной воздух, но, когда юрта осталась позади, остановил их. Скорее почувствовал, чем увидел во мраке, как они удивленно к нему повернулись. Они не заметили ножа, снятого Юанем с пояса, но даже если бы и заметили, им не сравниться было с первым мечом Кайфына. Два коротких удара – и оба повалились на колени. Он подождал, пока стражи рухнут на землю и затихнут. Юань нарушил приказ, но на душе у него было легко, к тому же не осталось свидетелей, которые могут поведать Вэню Чао о том, что он сделал. Застывший под звездным светом улус был тих. Единственным звуком был хруст мерзлой травы под ногами. Юань возвращался к хозяину, собираясь сказать ему, что Тэмучжина слишком хорошо охраняют. Он обернулся еще раз на ханскую юрту, запечатлевая ее в своей памяти, и пошел прочь, освещаемый луной. Он отдал долг.

Когда луна склонилась над холмами, хан проснулся снова. В юрту вошел Хасар. Тэмучжин спросонок схватил отцовский меч и вскочил. Бортэ пошевелилась во сне и застонала, и он повернулся к ней, погладил ее по щеке.

– Все хорошо, это мой брат, – прошептал он.

Бортэ что-то пробормотала ему в ответ, но на сей раз не проснулась. Тэмучжин вздохнул, глядя на нее сверху вниз.

– Вижу, тебе снились красотки, – хихикнул Хасар.

Тэмучжин вспыхнул, обернул меха вокруг пояса и сел на постель.

– Говори потише, а то разбудишь ее, – прошептал он. – Чего тебе надо?

Тут он увидел Хачиуна, входящего следом за Хасаром, и понял, что нынче ночью покоя ему не видать.

– Сдается мне, тебе будет интересно узнать, что снаружи лежат два трупа.

Тэмучжин сонно кивнул. Он этого ожидал. Хасар нахмурился, не услышав ожидаемого ответа.

– Тогрул и Вэнь Чао вроде бы откочевывать собираются, – удивленно проговорил Хасар. – Охрана седлает коней и готовит тот забавный ящик, в котором ездит Вэнь Чао. Прикажешь их задержать?

Тэмучжин положил отцовский меч на меховое покрывало. Задумался.

– Сколько народу уходит с ними? – осведомился он.

– Да десятков пять, – ответил Хачиун, стоя у входа, – если считать жену Тогрула и его дочерей. Вместе с Юанем и китайской охраной получается большой отряд. Тогрул для своей туши повозку взял. Ты знаешь о чем-то, нам неведомом?

– Тогрул подсылал ко мне убийц, да вот некстати выбрал Юаня, – сообщил Тэмучжин.

Хасар зашипел от злости:

– Я могу пустить за ним Волков, не успеет он отъехать на десяток полетов стрелы. Они стоят ближе всего и Тогрулу клятвы не давали. – Он с изумлением смотрел на Тэмучжина – тот качал головой.

– Пусть себе уходит. Кераиты остаются с нами. Мне все равно пришлось бы его убить.

Хачиун тихонько присвистнул себе под нос.

– Сколько еще возьмешь себе народу, братец? Не так давно ты был всего лишь ханом северных разбойников.

Тэмучжин долго не отвечал. Наконец поднял голову и заговорил, не глядя на братьев:

– Я стану ханом всех племен. Мы один народ, и вести его должен один человек. Как же иначе мы возьмем китайские города?

Хасар смотрел на брата, и на лице его медленно расплывалась улыбка.

– Но ведь есть племена, которые не участвовали в разгроме татар, – напомнил Хачиун. – Найманы, ойраты…

– Против нас они не выстоят, – отвечал Тэмучжин. – Мы одолеем их по одному, племя за племенем.

– Значит, мы снова Волки? – с сияющими глазами спросил Хасар.

Тэмучжин ненадолго задумался.

– Мы серебряный народ, монголы. Когда будут спрашивать, отвечайте – племен нет. Отвечайте, что я хан моря травы, и под этим именем – Чингис – меня будут знать повсюду. Да, так и говорите. Говорите, что я Чингис и что я приду.

Эпилог

Крепость на китайской границе представляла собой массивное сооружение из камня и дерева. Горсточка кераитов, сопровождающих своего хана в изгнании, беспокойно на нее поглядывала. Они никогда не видели ничего подобного этому огромному строению, с крыльями и дворами. Вход закрывали мощные деревянные ворота, окованные железом, а в воротах была проделана дверь поменьше. Возле нее стояли двое стражей в доспехах, очень похожих на те, что носили солдаты Вэня Чао. На утреннем солнце они напоминали полированные безупречные изваяния.

Тогрул посмотрел на высокие стены и увидел, что еще больше воинов в доспехах смотрят на него. Сама граница представляла собой простую тропинку. По дороге Вэнь Чао похвалялся огромной стеной, тянущейся на тысячи переходов, но она была далеко на юге. Вэнь направился прямо к этой крепости, и как только они ее завидели, поняли, что идти другим путем значило бы нарываться на скорую смерть. Китайские владыки не любят тех, кто проникает в их земли тайком. У Тогрула в мыслях не умещалось, как же можно построить такое здание, – он в жизни таких не видел, так что смотрел на стены крепости с благоговейным страхом и не мог скрыть своего восхищения от Вэня Чао, когда тот вышел из поставленного на землю паланкина.

– Жди здесь. Прежде чем нас пропустят, я должен показать им кой-какие бумаги, – сказал Вэнь Чао.

Он оживился, оказавшись в родных краях. Скоро он будет в самом сердце Кайфына, и коротышка Чжан будет локти грызть, завидуя его успехам.

Тогрул спустился с повозки, пристально следя за Вэнем Чао, который тем временем подошел к стражникам и стал с ними разговаривать. Те глянули на монгольский отряд, воинов и рабов и, открыв маленькую дверь в воротах, исчезли внутри. Вэнь Чао терпеливо ждал. В конце концов, он столько лет прожил вдали от удобств и уже привык.

Юань молча смотрел, как выходит комендант крепости, изучает бумаги Вэня Чао. Он не слышал их разговора, а потому не отвечал на вопросительные взгляды Тогрула. Юаню тоже осточертели варвары, и вид китайских земель напомнил ему о семье и друзьях.

Наконец комендант вроде бы удовлетворился и вернул бумаги. Вэнь снова заговорил с ним – уже как с подчиненным. Полномочия, данные ему первым министром, подразумевали полное повиновение, и стража вытянулась перед ним, как на параде. Юань продолжал наблюдать: вот опять отворилась дверь, и комендант вошел внутрь, забрав с собой стражников. Вэнь немного помедлил, повернувшись к ожидающим, а затем последовал за комендантом. Взгляд его остановился на Юане, и взгляд этот был полон тревоги. Он официальным тоном заговорил на придворном китайском диалекте:

– Этим людям не дозволено войти, Юань. Оставить тебя с ними?

Юань сузил глаза, и Тогрул шагнул вперед:

– Что он сказал? Что тут происходит?

Вэнь Чао, не сводя глаз с Юаня, сказал:

– Ты подвел меня, Юань, не сумев убить хана в его же юрте. Что теперь твоя жизнь для меня?

Не выказывая ни малейшего страха, Юань стоял неподвижно.

– Вели остаться – и я останусь. Вели идти – и я пойду.

Вэнь Чао медленно кивнул:

– Тогда иди ко мне и живи, но помни, что твоя жизнь принадлежит мне.

Юань подошел к двери и шагнул внутрь. Тогрул смотрел на все это с нарастающим страхом.

– Когда же мы войдем? – спросила его жена.

Тогрул обернулся к ней, и, когда она увидела его ужас, лицо ее исказилось. Китайский посланец снова заговорил, но это был уже язык монгольских племен. Он надеялся, что эти мерзкие звуки в последний раз слетают с его губ.

– Прости, – бросил он, отвернулся и вошел внутрь. Дверь закрылась за ним.

– Что это? – в отчаянии вскричал Тогрул. – Отвечай мне! Что происходит?

И застыл, заметив какое-то движение на стенах. Там стоял ряд лучников, и, к ужасу Тогрула, все они целились в него.

– Нет! Мне же обещали! – взревел Тогрул.

Стрелы сорвались с тетив. Стоящие внизу даже не успели закричать от ужаса, как стрелы поразили их. Тогрул упал на колени, раскинув руки. В нем торчало с десяток стрел. Его дочери кричали, но их крики обрывались глухими ударами, а эти удары ранили Тогрула не меньше, чем вонзавшиеся в него самого стрелы. И он проклял тех, кто играл судьбами племен, прикидываясь союзниками, рассыпая золото и обещания. Он упал в траву, и пыль монгольских степей заполнила его легкие. Закашлялся. Гнев угас, и утро вновь стало тихим.

Послесловие автора

«Нет для мужчины большей радости, чем побеждать и гнать врагов, ездить на его конях, захватывать его добро, видеть в слезах лица тех, кто ему дорог, обнимать его жен и дочерей» (Чингисхан).

Читать о юности Чингисхана чрезвычайно интересно. О тех временах осталось очень мало записей, и даже знаменитое «Сокровенное сказание», или «Тайная история монголов», практически утрачено. Оригинал, который надиктовал на родном языке сам Чингис, не дожил до наших дней. К счастью, сохранилась версия, фонетически записанная китайскими иероглифами, и из этого источника мы получили большую часть сведений о Тэмучжине из рода Борджигин – Синих Волков. Перевод «Сокровенного сказания» на английский, сделанный Артуром Уэли, стал моим основным источником при написании «Волка равнин».

Хотя точное значение имени Тэмучжин является предметом дискуссий, известно, что татарина, убитого[5] Есугэем, звали Тэмучжин-Уге. Имя побежденного воина Есугэй впоследствии дал своему сыну. Оно напоминает монгольское слово «железо», а потому считается общепринятым «железное» значение имени Тэмучжина, хотя, возможно, это просто совпадение. Тэмучжин родился со сгустком крови в руке, и это напугало людей, склонных видеть злые предзнаменования.

Тэмучжин был высок для монгола и имел «кошачьи» глаза[6]. Даже среди этого сурового народа он славился своей способностью переносить холод и жару, а также безразличием к ранам. Он был вынослив и полностью владел собственным телом. У монголов прекрасные зубы и острое зрение, черные волосы и красноватая кожа. Они считаются народом, родственным коренному населению Америки, племена которых пересекли Берингов пролив в эпоху оледенения и проникли на Аляску 15 тысяч лет назад.

В современной Монголии значительная часть населения по-прежнему охотится с луком или ружьем, разводит овец и коз. Они обожают коней. Практикуют шаманизм, и все возвышенности отмечены полосками синей ткани в знак почтения к Отцу-небу. Небесное погребение – когда трупы оставляют на холмах на растерзание птицам и зверям – таково, как я и описал.

Молодой Тэмучжин был отдан в племя его матери, к олхунутам, в семью будущей жены, хотя мать его Оэлун была взята в жены Есугэем по другому обычаю: он умыкнул ее вместе с братьями у мужа. Есугэй почти наверняка был отравлен татарами, хотя сведения об этом весьма смутны.

После смерти отца Тэмучжина племя выбрало себе другого хана и оставило на произвол судьбы Оэлун и ее семерых детей, включая грудного младенца, дочку Тэмулун. Я не включил в повествование сводного брата Тэмучжина Бельгутэя, поскольку заметной роли он не играл, а сходно звучащих имен и без того уже много. По той же причине я изменял имена, когда в оригинале они слишком длинны или труднопроизносимы. Илак звучит куда проще, чем Таргутай-Кирилтух. Монгольский язык довольно труден в произношении.

Никто не думал, что Оэлун и ее дети выживут, и то, что зиму пережила вся семья, многое говорит об этой выдающейся женщине. Мы не можем сказать в точности, как они выдерживали голод и холод, притом что зимой температура здесь падает до –20 °C, но смерть Бектера показывает, на каком пределе они находились в то время. Мой монгольский проводник рассказывал, что иногда, когда он спал в халате прямо на земле, утром ему приходилось отрывать от нее примерзшие волосы. Монголы и доныне суровый народ. До сих пор выше всего они ставят три вида спорта: борьбу, стрельбу из лука и скачки.

Тэмучжин убил Бектера практически в точности так, как я описал, хотя вторую стрелу выпустил, вероятнее всего, не Хачиун, а Хасар. После того как Бектер украл еду, мальчики подстерегли его в засаде и застрелили. Чтобы понять их, надо, наверное, видеть, как умирает от голода твоя семья. Монголия – страна жестокая. В детстве Тэмучжин жестоким не был. Нигде не упоминается, что он испытывал удовольствие, истребляя врагов, но он был способен на абсолютную беспощадность.

Когда племя отправило воинов узнать, что стало с семьей Есугэя, они встретили отчаянное сопротивление и стрелы братьев. После погони Тэмучжин спрятался в густых зарослях кустарника и просидел там девять дней, пока голод не выгнал его наружу. Он попал в плен, но сбежал и спрятался в реке. В «Сокровенном сказании» не говорится о навесе голубого льда на берегу, хотя во время своего путешествия по Монголии я не раз такое видел. Имя человека, увидевшего Тэмучжина в реке и не выдавшего его, было Сорханшир, но я заменил его на Басан. Именно Сорханшир спрятал его в своей юрте. Когда поиски прекратились, Сорханшир дал Тэмучжину кобылу лакричного цвета с белой мордой, еду, молоко и лук с двумя стрелами, а потом отослал его к семье.

Жена Тэмучжина, Бортэ, была похищена не татарами, как я написал, а меркитами. Тэмучжин был ранен при нападении. Она провела в плену не несколько дней, а несколько месяцев. Поэтому происхождение его старшего сына, Джучи, считалось сомнительным, и Тэмучжин так и не признал его своим. Второй сын Чингиса, Чагатай, отказывался признавать Джучи наследником отца; а позже Чингис назначил преемником своего третьего сына, Угэдея.

Каннибализм в виде поедания сердца убитого врага был явлением редким, но не неслыханным среди монгольских племен. Кстати, лучшая часть тушки сурка, плечо, называется «человеческим мясом». И в этом видна связь между обычаями монголов и верованиями коренного населения Америки.

Тогрулу, хану кераитов, действительно обещали княжество в Северном Китае. Хотя поначалу он был наставником молодого разбойника, но начал опасаться внезапного возвышения Тэмучжина. После неудачной попытки убийства Тэмучжина Тогрул стал считаться неудачником, что шло вразрез с традиционными понятиями о ханах, которые непременно должны быть удачливы. Тогрул был изгнан и позже убит найманами, которые, похоже, не узнали его.

Предательство со стороны тех, кому он доверял, видимо, и зажгло в Тэмучжине искру мстительности, жажду власти, которая никогда не оставляла его. Перенесенные в детстве страдания сделали его тем, кем он стал, – человеком, который не склонится ни перед кем и не поддастся никакому страху и никакой слабости. Его не заботили богатство или добыча – его заботило только, чтобы его враги были уничтожены.

Монгольский составной лук таков, как я его описал. Сила натяжения у него больше, чем у английского длинного лука, который так успешно показал себя против доспехов двумя веками спустя. Разгадка его силы – в его ламинатной форме, когда дерево усиливается слоями вареного рога и жил. Слой рога накладывается на внутреннюю часть, так как рог сопротивляется сжатию. Слой жил накладывается на внешнюю часть, сопротивляясь растяжению. Эти слои толщиной в палец приводят к тому, что натяжение лука становится равно весу двух взрослых человек, причем этот вес держат двумя пальцами на полном скаку. Стрелы делаются из березы.

Именно стрелковое мастерство позволило Чингису создать империю, а еще невероятная маневренность его войска. Его всадники передвигались быстрее, чем современная танковая колонна, и долгое время его воины могли жить на смеси крови и молока, а значит, армии не нужно было снабжения.

Воин имел два лука, два колчана, причем в каждом было от тридцати до шестидесяти стрел, меч (если он был), боевой топорик и железное точило для заточки стрел, прикрепленное к колчану. Кроме оружия у каждого имелись волосяной аркан, веревка, шило для проделывания дырок в коже, иголка и нить, железный котелок, два кожаных бурдюка для воды, десять фунтов грута – по полфунта на день. Каждый десяток имел юрту, которую везли на запасных лошадях, так что отряд был полностью автономен. Если у них было вяленое мясо, они размягчали его, кладя под седло на весь день езды. Следует заметить, что в монгольском языке слово «бедняк» производится от глагола «идти пешком».

Я не стал вводить в повествование историю, когда Оэлун показывает мальчикам, что отдельную стрелу можно сломать, а вот пучок стрел – нет. Это классическая метафора: сила – в единении.

Союз Тэмучжина с Тогрулом кераитским позволил ему создать из своих последователей успешный боевой отряд под покровительством сильного хана. Если бы он не увидел в китайцах кукловодов, которые тысячи лет дергали его народ за ниточки, как марионеток, возможно, он так и остался бы местным феноменом. Однако случилось так, что он сумел представить себе нацию, которая потрясет мир. Прежде невероятное военное искусство монголов всегда обращалось друг против друга. Постоянно окруженный врагами, практически из ничего, Тэмучжин поднялся, чтобы объединить всех под своей рукой.

От того, что случилось потом, содрогнулась Вселенная.

Повелители стрел

Моей дочери Софи

Вот идет народ от севера, и народ великий. Держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды; голос их шумен, как море; несутся на конях, выстроились как один человек, чтобы сразиться.

Библия, Книга Иеремии, 50: 41, 42

Очень признателен Джону Фликеру, не позволившему «Чингису» сойти с верного пути и помогшему значительно улучшить описание битвы на перевале

Пролог

Хан найманов был стар. Холодный ветер с вершины пробирал его до костей, вызывая дрожь. Далеко внизу собранная ханом армия сражалась с войском человека, который называл себя Чингисом. У подножия горы больше дюжины племен плечом к плечу с найманами отражали вражеские атаки, набегавшие одна за другой, как волны. Крики и стоны разносились в чистом горном воздухе, достигали ушей хана. Видеть битву он не мог, потому что почти ослеп от старости.

– Расскажи, что сейчас происходит, – велел он шаману.

Кокэчу не достиг и тридцати лет, глаза его были зорки, однако сейчас их застилала скорбь.

– Джаджираты опустили луки и мечи, мой повелитель. Храбрость покинула их, как ты и предполагал.

– Не слишком ли много чести оказывают они ему своим страхом? – проворчал хан, плотнее запахивая на сухощавом теле халат. – Расскажи о моих найманах: сражаются ли они?

Кокэчу ответил не сразу – долго смотрел вниз, на смешение людей и лошадей. Чингис застал их врасплох, внезапно появившись из бескрайних степей на рассвете, хотя лучшие лазутчики утверждали, что он подойдет еще не скоро. С жестокостью победителей воины Чингиса атаковали найманов и их союзников; впрочем, у тех еще оставался шанс отразить нападение. Кокэчу мысленно обругал джаджиратов: когда они спустились с гор, их было так много, что все считали победу над врагом делом решенным, а союз племен, невозможный еще несколько лет назад, казался великим и могучим. Он продержался до первого боя, а затем страх расколол его, и джаджираты дрогнули.

Шаман видел, как некоторые из радушно принятых ханом иноплеменников обратили оружие против своих братьев, и не смог сдержать проклятий. Свора псов, рвущихся туда, где сильнее пахнет падалью!

– Еще сражаются, мой повелитель, – произнес наконец шаман. – Они устояли против атаки, их стрелы жалят людей Чингиса, раня и убивая.

Хан найманов стиснул костлявые руки с такой силой, что побелели суставы.

– Хорошо, Кокэчу, но я должен спуститься и ободрить людей.

Шаман обратил лихорадочный взор на человека, которому служил всю сознательную жизнь:

– Повелитель, не ходите, иначе погибнете. Мне было видение. Ваши слуги удержат эту гору, даже если против них выступят духи мертвых.

Он отогнал угрызения совести. Хан доверял ему, но, когда враг смял первые ряды найманов, Кокэчу почуял в летящих стрелах собственную смерть. Теперь ему хотелось только одного – бежать.

Хан вздохнул:

– Ты хорошо служил мне, Кокэчу, и я тебе благодарен. А теперь расскажи еще раз, что ты видишь.

Кокэчу набрал в легкие воздуха.

– В битву вступили братья Чингиса. Люди одного из них атакуют наше войско сбоку, рвутся в середину.

Он замолк, кусая губы. Вражеская стрела, гудя, как рассерженная оса, мелькнула в воздухе и по самое оперение воткнулась в землю неподалеку от того места, где сидели хан и Кокэчу.

– Нужно перебираться выше, мой повелитель, – сказал шаман, вставая. Он не мог отвести взгляд от кровавой бойни далеко внизу.

Старый хан тоже поднялся, поддерживаемый двумя воинами. Те с непроницаемым выражением лиц наблюдали за гибелью друзей и братьев, но по кивку шамана отвернулись и повели старика вверх по склону.

– Мы отразили удар, Кокэчу? – спросил хан дрогнувшим голосом.

Шаман посмотрел назад и отшатнулся. В воздухе висели стрелы; казалось, они медленно скользят, словно смазанные жиром. Вражеская атака разделила надвое войско найманов. Их доспехи из вываренной кожи уступали скопированным у чжурчжэней доспехам воинов Чингиса, одетых в панцири из железных, в палец шириной, пластин, прикрепленных к основе из грубого полотна и шелка. Может, такая защита и не спасала от серьезных ударов, зато наконечники стрел иногда застревали в шелке. Кокэчу увидел, как упало на землю бунчужное знамя меркитов, а сами они, изможденные, бросили оружие и встали на колени, моля о пощаде. Только ойраты и найманы бились отчаянно, хотя понимали, что долго не продержатся. Великий союз племен, объединившихся, чтобы противостоять общему врагу, заканчивал свое существование, и вместе с ним уходила надежда на свободу. Кокэчу подумал о собственном будущем и нахмурился.

– Наши воины храбро сражаются, повелитель. Они не отступят перед врагом, когда вы глядите на них.

Около сотни людей Чингиса пробились к подножию горы и свирепо смотрели вверх. Дул холодный, пронизывающий ветер, и Кокэчу вдруг почувствовал злость и отчаяние. Не для того он прошел такой трудный путь, чтобы бесславно сгинуть на сухом склоне под холодными лучами солнца. Все секреты, доставшиеся от отца – которого Кокэчу превзошел! – пропадут, когда удар меча или стрелы прервет его жизнь. На какой-то миг Кокэчу возненавидел дряхлого хана, пытавшегося противостоять новой силе в степях. Старик проиграл, а значит, оказался глупцом, и не важно, что когда-то он был сильным и непобедимым. Шаман обругал злой рок, следовавший за ним по пятам.

Хан найманов с трудом поднимался. Он устало махнул воинам, которые вели его под руки.

– Мне нужно передохнуть, – сказал он, тряся головой.

– Повелитель, враг слишком близко, – возразил Кокэчу.

Не обращая на него внимания, телохранители усадили старика на траву.

– Значит, мы побеждены? – спросил хан. – Только по трупам найманов чингисовские псы смогли бы подойти к горе.

Кокэчу не смотрел в глаза телохранителям. Они тоже знали правду, хотя никто не хотел поведать ее старику и отнять у того последнюю надежду. Внизу повсюду лежали мертвые, словно черточки и закорючки кровавых письмен. Ойраты сражались умело и отважно, однако в конце концов дрогнули и они. Армия Чингиса стремительно наступала, используя любую оплошность противника. Кокэчу видел, как враги десятками и сотнями скачут через поле боя, а их командиры действуют на удивление слаженно и быстро. Только мужество найманских воинов помогало сдерживать натиск. К сожалению, одного мужества было недостаточно. Когда позицию у подножия холма вновь заняли найманы, у Кокэчу мелькнула – и тут же испарилась – надежда: горстку измученных людей смела очередная атака.

– Твои телохранители по-прежнему готовы умереть за тебя, повелитель, – пробормотал Кокэчу. Ему было нечего добавить. Войско, еще вчера такое сильное, пало, поверженное врагом. Отовсюду доносились крики и стоны умирающих.

Хан кивнул и закрыл глаза.

– Я думал, что сегодня мы победим, – произнес он еле слышным голосом. – Если все кончено, вели моим сыновьям сложить оружие. Я не хочу, чтобы они погибли ни за что.

Сыновей хана уже убили, и армия Чингиса пронеслась над их телами. Услышав приказ, оба телохранителя посмотрели на Кокэчу, не выказывая ни скорби, ни ярости. Старший вытащил меч и проверил лезвие. На лице и шее воина отчетливо выступили вены, словно тонкие нити под кожей.

– Я передам им твою волю, повелитель, если позволишь.

Хан поднял голову:

– Пусть они останутся в живых, Мурах. Посмотрим, куда приведет нас этот Чингис.

На глазах Мураха выступили слезы, он сердито смахнул их, повернувшись к другому телохранителю и не глядя на Кокэчу, словно того и не было.

– Защищай хана, сын мой, – тихо сказал он.

Молодой воин кивнул, а Мурах, положив руку ему на плечо, чуть наклонил голову, чтобы их лбы соприкоснулись. Не обращая внимания на шамана, который привел их на гору, Мурах стал спускаться по склону.

Хан вздохнул. Печаль туманила его мысли.

– Скажи, пусть завоевателя пропустят сюда. – Бусинка пота скатилась по его лицу и задрожала на кончике носа. – Может, он пощадит моих сыновей после того, как убьет меня.

Кокэчу увидел, что далеко внизу Мурах присоединился к нескольким последним воинам, которые все еще держались, и с его появлением они словно стали выше. Измученные и израненные, найманы подняли головы, стараясь не выдать страха. Было слышно, как они громко прощаются друг с другом перед лицом неприятеля.

Еще среди воинов шаман заметил самого Чингиса в забрызганных кровью доспехах. Кокэчу почувствовал на себе его взгляд. Шаман вздрогнул и взялся за рукоять ножа. Пощадит ли Чингис шамана, перерезавшего горло своему хану? Старик сидел, опустив голову, и его шея казалась болезненно тонкой. Убить хана и спастись? Смерть страшила Кокэчу, он отчаянно хотел жить.

Чингис долго смотрел вверх, не двигаясь, и Кокэчу опустил руку. Он не знал этого хладнокровного воителя, который пришел ниоткуда на утренней заре. Кокэчу сидел рядом с ханом, наблюдая, как гибнут последние найманы. Чтобы повернуть врагов на свою сторону, он бормотал старинное защитное заклинание. Монотонный распев, казалось, немного успокоил старого хана.

Мурах, лучший среди найманских воинов, еще не вступал в битву. С гортанным воплем он отважно бросился вперед, сминая врагов. Оставшиеся в живых найманы подхватили его крик, забыв об усталости. Их стрелы сбивали с ног людей Чингиса, те быстро поднимались и, оскалив зубы, снова вступали в бой. Мурах убил одного, и тут же десятки других насели на него со всех сторон, и доспехи воина обагрились кровью.

Кокэчу продолжал читать заклинание и только приподнял веки, когда Чингис протрубил в рог, и его люди отошли от горстки тяжело дышащих найманов.

Мурах все еще был жив, но шатался. Кокэчу увидел призывный жест Чингиса, обращенный к нему, однако слов не расслышал. Мурах покачал головой, сплюнул кровавую слюну и снова поднял меч. Лишь несколько его соплеменников с трудом держались на ногах, истекая кровью. Они тоже подняли клинки.

– Вы отважно сражались, – прокричал Чингис. – Покоритесь, и я с почестями приму вас у своего костра.

Мурах усмехнулся разбитым ртом:

– Я плюю на почести Волка.

Чингис замер в седле, выпрямился, затем пожал плечами и подал знак. Его люди ринулись вперед, размахивая оружием, и лавина тел поглотила Мураха и его соплеменников.

Высоко на горе Кокэчу поднялся на ноги. Заклинания застряли у него в горле, когда Чингис слез с коня и пошел вверх по склону. Битва закончилась. На земле лежали сотни мертвых, а тысячи живых сдались на милость победителя. Их дальнейшая судьба шамана не интересовала.

– Он идет сюда, – тихо сказал Кокэчу, глядя вниз.

Его внутренности сжались, мускулы ног подергивались, словно у лошади, которую донимают мухи. Человек, который объединил под своими знаменами степные племена, шел прямо к нему с бесстрастным выражением лица. Кокэчу заметил, что доспехи Чингиса сильно пострадали в бою: металлические пластинки кое-где почти оторвались. Сражение было тяжелым, однако Чингис поднимался без намека на одышку, словно совсем не устал.

– Мои сыновья живы? – прошептал хан, нарушив молчание.

Он потянулся к шаману, схватил его за рукав.

– Нет, – ответил Кокэчу с неожиданной горечью.

Рука старого хана безвольно повисла, он поник под тяжестью скорби. В следующее мгновение хан собрался с силами и вновь обратил незрячие глаза к Кокэчу.

– Пусть подойдет этот Чингис, – произнес он. – Теперь мне незачем его бояться.

Кокэчу не ответил, не в силах отвести взгляд от воина, поднимающегося по склону. Шаман почувствовал на затылке прохладный ветерок; его прикосновение было как никогда сладостным. Кокэчу доводилось видеть людей, повстречавших смерть; некоторых он убил сам, забрал их души во время колдовских обрядов. Сейчас смерть уверенным шагом приближалась к нему, и Кокэчу едва поборол желание убежать. Впрочем, не отвага удержала его на месте. Оружием шамана всегда были слова и заклинания, и найманы боялись Кокэчу даже больше, чем его отца. Бегство означало смерть, неотвратимую, как наступление зимы. Сын Мураха что-то прошептал и вытащил из ножен меч, но страх Кокэчу не пошел на убыль. В ровной поступи завоевателя было что-то, внушающее благоговейный ужас. Многочисленные армии не смогли остановить этого человека. Старый хан поднял голову, чувствуя его приближение, – так незрячие глаза находят солнце.

Чингис остановился и посмотрел на найманов. Он был высокий, его смазанная жиром кожа светилась здоровьем. В желтых, как у волка, глазах Кокэчу не заметил ни тени жалости. Шаман замер, а Чингис вытащил меч, покрытый пятнами засохшей крови. Сын Мураха шагнул вперед, загородил своего хана. Чингис взглянул на него с легким недовольством.

– Ступай вниз, мальчишка, если хочешь жить, – произнес он. – Сегодня я видел достаточно смертей.

Юный воин молча покачал головой, и Чингис вздохнул. Резким ударом он выбил меч телохранителя, а другой рукой вонзил ему в горло кинжал. Уже умирая, сын Мураха упал на Чингиса, раскинув руки. Тот, проворчав что-то, оттолкнул тело, и оно мешком рухнуло на землю.

Чингис неторопливо вытер оружие и сунул его в ножны. Вдруг стало заметно, что он очень утомлен.

– Если бы ты стал моим союзником, я бы достойно принял найманов, – обратился Чингис к хану.

Старик поднял невидящий взгляд.

– Ты слышал мой ответ, – произнес он неожиданно окрепшим голосом. – А теперь отправь меня к сыновьям.

Чингис кивнул. Взмах мечом – и ханская голова запрыгала по склону. От удара тело дернулось и завалилось на бок. Кокэчу услышал, как кровь брызнула на камни, и почувствовал, что отчаянно хочет жить. Он побледнел под взглядом Чингиса и сбивчиво забормотал:

– Нельзя проливать кровь шамана, повелитель. У меня много силы, и я знаю, как ее обрести. Ударь меня – и увидишь, что моя кожа превратилась в железо. Позволь мне служить тебе, повелитель. Разреши возвестить о твоей победе.

– Что ж ты не помог хану найманов, а притащил его сюда на смерть? – спросил Чингис.

– А разве я не увел его подальше от сражения? Я видел во сне, повелитель, как ты идешь. И сделал все, чтобы облегчить твой путь. Разве не в тебе будущее племен? Духи говорят моим голосом. Я стою в воде, а ты – на небе и на земле. Позволь мне служить тебе.

Чингис задумался, меч в его руке словно застыл. Перед ним стоял человек, одетый в темно-коричневый халат, дээл, поверх потрепанной рубахи и штанов. Дээл украшала вышивка, но багряные завитки стали почти черными от грязи и жира. Гутулы[7] на ногах шамана были подвязаны веревками; видно, прежний владелец выкинул их за ненадобностью. И все же в горящих на темном лице глазах светилось что-то необычное. Чингис вспомнил, как отцовского шамана убил Илак из племени Волков. Возможно, с того злосчастного дня судьба Илака была предрешена. Кокэчу со страхом смотрел на Чингиса, ожидая смертельного удара.

– Мне больше не нужны выдумщики-болтуны. Их у меня уже трое, и каждый утверждает, что общается с духами, – сказал Чингис.

В его взгляде блеснуло любопытство, и Кокэчу не стал медлить.

– Они щенки по сравнению со мной, повелитель. Смотри!

Не дожидаясь ответа, он достал из-за пазухи узкий клинок с грубой роговой рукоятью. Чингис поднял меч. Кокэчу остановил его свободной рукой и закрыл глаза.

Усилием воли шаман заставил себя игнорировать прохладное дуновение ветерка и обуздал гнетущий страх. Он начал читать заклинания, которые вбил в него отец, и впал в транс даже скорее, чем ожидал. Духи спустились к нему, под их ласками сердце Кокэчу забилось медленнее. В тот же миг шаман почувствовал, что покинул свое тело и наблюдает за ним со стороны.

Глаза Чингиса широко распахнулись от удивления, когда шаман воткнул нож себе в руку. Тонкое лезвие пронзило предплечье, но Кокэчу словно не ощущал боли. Чингис завороженно смотрел, как черное острие ножа прорвало кожу и показалось с другой стороны. Кокэчу медленно, почти лениво, моргнул и вытащил нож.

Он проследил за взглядом Чингиса. Тот пристально рассматривал надрез на руке шамана. Кокэчу глубоко вдохнул и ощутил, как транс, подобно льду, сковал все тело.

– Видишь ли ты кровь, повелитель? – прошептал он, зная ответ.

Чингис нахмурился. Не вложив меч в ножны, он шагнул вперед и потрогал овальную рану корявым пальцем.

– Нет. Полезное умение, – одобрительно проворчал он. – Ему можно научиться?

Кокэчу улыбнулся. Страха больше не было.

– Духи спускаются только к избранным, повелитель.

Чингис кивнул и отшатнулся. Даже на холодном ветру от Кокэчу разило как от старого козла, вдобавок воин никак не мог понять, почему эта странная рана не кровоточит.

Хмыкнув, он вытер лезвие меча и сунул его в ножны:

– Я дарю тебе год жизни, шаман. Вполне достаточно, чтобы показать, чего ты стоишь.

Кокэчу упал на колени, уткнувшись лицом в землю:

– Ты великий хан! – По покрытым пылью щекам побежали слезы. Он почувствовал, как уходят, перешептываясь, духи, и опустил рукав халата пониже – чтобы скрыть быстро расплывающееся пятно крови.

– Да, – ответил Чингис и посмотрел на войско, ждущее его возвращения. – Мир еще узнает мое имя.

Чуть помолчав, хан заговорил снова – так тихо, что Кокэчу пришлось напрячь слух.

– Сейчас не время смерти, шаман. Мы один народ, и между нами больше не будет сражений. Я призову всех. Нам покорятся города, мы проскачем по новым землям, которые станут нашими. Женщины будут рыдать, и я буду радоваться их стенаниям.

Он посмотрел на распростертого на земле Кокэчу и нахмурился:

– Ты будешь жить, шаман. Я сказал. Поднимись с колен и следуй за мной.

У подножия холма Чингис кивнул своим братьям, Хачиуну и Хасару. За годы, прошедшие с того времени, как началось объединение племен, они обрели немалую власть, но были все еще молоды, и Хачиун радостно улыбнулся подошедшему брату.

– Кто это? – спросил Хасар, рассматривая Кокэчу в потрепанном халате.

– Шаман найманов, – ответил Чингис.

К ним подъехал еще один всадник и спешился, не отводя глаз от Кокэчу. Арслан был когда-то в найманском племени кузнецом, и Кокэчу его сразу узнал. Шаман вспомнил, что этот человек – убийца, которого приговорили к изгнанию. Неудивительно, что он стал одним из доверенных Чингиса.

– Я тебя помню, – сказал Арслан. – Значит, твой отец умер?

– Много лет назад, предатель, – процедил Кокэчу, задетый презрительным тоном.

Он вдруг впервые осознал, что потерял влияние, которого добился с таким трудом. Мало кто из найманов осмеливался посмотреть ему в глаза без боязни быть обвиненным в измене. Кокэчу, не дрогнув, выдержал взгляд Арслана. Ничего, они его еще узнают!

Чингис наблюдал за стычкой не без удовольствия.

– Эй, шаман! Не обижай самого первого воина, который пришел под мои знамена! Больше нет найманов, нет племенных связей. Я собрал всех в один народ.

– Мне было видение об этом, – немедленно отозвался Кокэчу. – Ты благословлен духами.

Лицо Чингиса посуровело.

– Не слишком действенное благословение! Войско, которое ты видишь перед собой, я собрал силой и умением. Даже если духи наших предков и сопровождали нас, я их не заметил.

Кокэчу моргнул. Хан найманов был доверчив и легко поддавался внушению. Повлиять на молодого хана будет не так-то просто. И все же как хорошо дышится, подумал шаман. Он жив, а всего лишь час назад казалось, что смерть неминуема.

Чингис обернулся к братьям, забыв о Кокэчу.

– Новые воины принесут клятву сегодня вечером, на закате, – сказал он Хасару. – Размести их среди других, пусть почувствуют себя не побежденными, а частью единого целого. И продумай все как следует, не хватало еще получить нож в спину.

Хасар кивнул и поскакал сквозь толпу воинов к бывшим врагам, которые все еще стояли на коленях.

Кокэчу заметил, как Чингис и его младший брат Хачиун обменялись улыбками. То, что эти двое – большие друзья, не ускользнуло от внимания шамана, и он старательно запоминал все увиденное и услышанное, ведь даже самая незначительная мелочь могла пригодиться в будущем.

– Мы победили союз племен, Хачиун! Разве я не говорил, что так и будет? – произнес Чингис, хлопая брата по спине. – Твоя тяжелая конница подоспела как раз вовремя.

– Как ты меня научил, – отозвался Хачиун похвалой на похвалу.

– Теперь, с новыми людьми, наше войско покорит всю степь, – заметил Чингис, улыбаясь. – Пришло время отправляться в путь.

На мгновение он задумался.

– Хачиун, отправь гонцов в степь. Пусть разыщут все кочевья, даже самых захудалых родов, и велят племенам собраться следующей весной у реки Онон, возле черной горы. Там, на равнине, хватит места для тысяч людей. Оттуда мы и начнем поход.

– Что должны говорить гонцы? – спросил Хачиун.

– Пусть передадут всем, что Чингис зовет их на курултай, – ответил старший брат. – Никто не сможет устоять против нас. Те, кто не присоединится ко мне, проведут остаток жизни, высматривая на горизонте моих воинов. Пусть посланцы так и скажут.

Чингис удовлетворенно оглянулся. За семь лет ему удалось собрать десятитысячное войско. С людьми из побежденных племен оно станет почти в два раза больше. Чингис знал, что в степях не осталось никого, кто мог бы противостоять ему. Он посмотрел на восток, представляя раздувшиеся от богатств города империи Цзинь.

– Тысячи лет они держали нас порознь, Хачиун. Нападали на нас, пока мы не уподобились бродячим псам. Теперь это в прошлом. Я объединил племена, и пусть трепещут наши враги. Я их проучу.

Часть первая

Глава 1

На закате летнего дня у подножия черной горы раскинулся монгольский улус. Огромный, он все равно казался маленьким по сравнению с равниной. На сколько хватало глаз, стояли юрты, а между ними горели костры. Вечно голодные лошади, козы, овцы и яки щипали неподалеку траву, оставляя за собой голую землю. Утром скот уводили к реке, на хорошие пастбища, а к ночи пригоняли обратно к юртам. Хотя Чингис обещал мир, подозрения и недовольство росли с каждым днем. Никогда еще столько народу не собиралось вместе, и многие чувствовали, что они среди врагов. Обиды, вымышленные и подлинные, витали в воздухе. Вечерами, несмотря на запрет, между молодыми воинами часто завязывались потасовки. Каждое утро находили пару-тройку трупов тех, кто пытался свести старые счеты. Племена тихо роптали, ожидая, когда же наконец станет известно, зачем их собрали в этом месте, так далеко от родных кочевий.

Среди многочисленных шатров и повозок, в самом центре, стояла юрта Чингиса – юрта, какой в степях еще не видывали. Она была намного выше и шире остальных, с более прочным каркасом. Разбирать тяжелый шатер было нелегко, и потому его перевозили на повозке, запряженной восемью быками. С наступлением ночи сотни воинов подходили к юрте – просто поглазеть.

В юрте заправленные бараньим жиром светильники чадили, бросали на людей теплые отсветы. На войлочных стенах висели шелковые боевые знамена, однако Чингис, не любивший кичиться богатством, сидел на грубой деревянной скамье. Его братья лежали на груде лошадиных попон и седел, пили чай и лениво переговаривались.

Перед Чингисханом сидел взволнованный молодой воин, все еще разгоряченный после долгой дороги. Казалось, люди в окружении хана не обращают на него внимания, но гонец понимал, что они настороже и в любую минуту готовы схватиться за оружие. Гонец принес известие о решении своего народа. Он искренне надеялся: старейшины знают, что делают.

– Если ты допил чай, я тебя выслушаю, – сказал Чингис.

Гонец поставил пиалу на пол, сглотнул, закрыл глаза и начал:

– Вот слова Барчука, правителя уйгуров.

Едва он заговорил, смех и веселая болтовня смолкли. Юноша понимал, что все сейчас слушают только его, и волновался еще сильнее.

– С большой радостью я услышал о твоей славе, мой повелитель. Уйгуры долго ждали дня, когда наши народы узнают друг друга и поднимутся вместе. И вот взошло солнце. Река освободилась ото льда. Ты хан ханов, великий гурхан, ты поведешь нас за собой. Мои знания и сила принадлежат тебе.

Посланец замолчал и отер со лба пот. Открыв глаза, он заметил вопросительный взгляд Чингиса и похолодел от страха.

– Прекрасные слова, – заметил Чингисхан, – но где сами уйгуры? У них был целый год, чтобы добраться сюда. Если я должен привести их…

Он недоговорил. В воздухе повисла угроза.

Гонец торопливо ответил:

– Повелитель, только на постройку повозок у нас ушли месяцы. Вот уже много поколений мой народ не кочевал. Пришлось разобрать пять больших храмов, пронумеровать каждый камень, – чтобы можно было возвести их заново. А все наши свитки с письменами вывозили на двенадцати тяжелогруженых повозках.

– Вы владеете грамотой? – спросил Чингис и, заинтересованный, подался вперед.

Гонец с гордостью кивнул:

– Уже много лет, повелитель. Мы, когда торговали с западными народами, пользовались любой возможностью, чтобы приобрести их рукописи. Наш хан – весьма ученый человек и даже копировал работы мудрецов из Цзинь и Си Ся.

– Значит, я должен привечать учителей и грамотеев? – насмешливо осведомился Чингис. – Как вы будете сражаться – свитками?

Посланец покраснел, а все остальные рассмеялись.

– У нас еще четыре тысячи воинов, повелитель. Они пойдут за Барчуком куда угодно.

– Они пойдут за мной, или их бездыханные тела усеют степь, – перебил хан.

Какое-то мгновение гонец в замешательстве смотрел на него, затем молча опустил взгляд на гладко выструганный деревянный пол.

Чингис подавил гнев.

– Так ты не сказал, когда эти уйгурские ученые будут здесь, – произнес он.

– Я опередил их всего на несколько дней, повелитель. Три луны назад, когда меня послали к тебе, они уже были готовы отправиться в путь. Повелитель, запасись терпением еще ненадолго.

– Ради четырех тысяч воинов я подожду, – промолвил Чингис, размышляя о чем-то. – Тебе знакомо цзиньское письмо?

– Я неграмотный, повелитель. Наш хан умеет читать и писать на их языке.

– А в ваших рукописях сказано, как захватить город, построенный из камня?

– Мне не доводилось слышать ни о чем подобном. Цзиньцы пишут о философии – копируют слова Будды, Кунфуция и Лао-цзы. У них нет работ о военном деле, а если и есть, чужеземцам их не показывают.

– Значит, от ваших свитков с письменами никакой пользы, – сердито бросил Чингисхан. – Иди и поешь чего-нибудь, только будь осторожен, не то твое хвастовство доведет до драки. А я посмотрю, что представляют собой уйгуры, когда они наконец появятся.

Гонец низко поклонился и вышел. Едва покинув дымную юрту, он облегченно вздохнул и еще раз подумал о том, понимает ли их хан, что пообещал. Уйгуры больше себе не хозяева.

Юноша оглянулся и увидел, что вокруг, на сколько хватает глаз, мерцают огоньки костров. По одному слову человека, с которым он только что разговаривал, тысячи тысяч двинутся в любом направлении. Возможно, у хана уйгуров просто не было выбора.

Оэлун смочила в ведре тряпку и отерла сыну лоб. Тэмуге с детства был слабее братьев и вдобавок поддавался хвори быстрее, чем Хасар, Хачиун или сам Тэмучжин. Женщина сдержанно улыбнулась при мысли о том, что должна теперь звать старшего сына Чингисом. Его честолюбивые замыслы придали новый смысл этому красивому слову, означавшему «океан», хотя в свои двадцать шесть лет Тэмучжин никогда не видел моря. Впрочем, она, его мать, тоже.

Тэмуге заворочался во сне, когда Оэлун потрогала его живот.

– Он затих. Я ненадолго выйду, – сказала Бортэ.

Оэлун бросила сердитый взгляд на жену сына. Бортэ родила Тэмучжину четверых крепких сыновей, и раньше Оэлун думала, что сноха станет ей сестрой или хотя бы подругой. Когда-то молодая женщина была жизнерадостной и веселой. Несчастье ее надломило, оставило глубокий след в душе. Оэлун знала, как Тэмучжин относится к старшему сыну. Он никогда не играл с Джучи и, казалось, вообще его не замечал. Бортэ изо всех сил старалась развеять сомнения мужа, но они вошли в их жизнь, как железный клин в дерево. Хуже всего было то, что остальные три сына унаследовали отцовские желтоватые глаза, меж тем как темно-карие глаза Джучи в полумраке казались совсем черными. Тэмучжин души не чаял в младших детях, а старший сын не отходил от матери, не понимая, почему отец смотрит на него так холодно.

Оэлун увидела, что молодая женщина не отводит взгляда от двери юрты и, конечно, думает о своих сыновьях.

– У тебя достаточно слуг – пусть они и укладывают детей спать, – недовольно заметила Оэлун. – Мне нужно, чтобы ты была здесь, если Тэмуге проснется.

Пока она говорила, ее пальцы ощупывали темную опухоль на животе сына, набухшую под кожей, чуть выше черных паховых волос. Она уже видела нечто подобное раньше: такая шишка появляется, когда человек поднимает слишком тяжелый груз. Боль, конечно, ужасная, но большинство людей со временем выздоравливают. Только вот Тэмуге вряд ли окажется среди этих счастливчиков, ему никогда не везло. Он уже давно повзрослел, однако совсем не походил на воина. Когда он спал, у него было лицо поэта, и Оэлун это нравилось. Отец Тэмуге наверняка больше порадовался бы за старших сыновей, а вот мать всегда выделяла младшего, относилась к нему с особой нежностью. В нем не было жестокости, хотя испытаний ему выпало не меньше, чем братьям. Оэлун тихонько вздохнула, чувствуя, что Бортэ наблюдает за ней в полумраке юрты.

– Может, Тэмуге еще выздоровеет, – сказала невестка.

Оэлун поморщилась. От жарких солнечных лучей тело ее сына почти сразу же покрывалось волдырями. Он редко держал в руках оружие тяжелее обычного ножа. Она не возражала, когда сын начал учить предания разных племен, впитывая их с такой скоростью, что старики дивились его памяти. Не всем же дано ловко управляться с лошадьми и оружием, успокаивала себя Оэлун. Она знала, что Тэмуге неприятны издевки и насмешки над его занятием, хотя мало кто из соплеменников осмелился бы повторить их в присутствии Чингисхана. Впрочем, Тэмуге никогда не жаловался брату на обиды, и в этом тоже была своего рода храбрость. Чего-чего, а силы духа сыновьям не занимать, подумала Оэлун.

Вдруг низенькая дверь в юрту открылась, и обе женщины обернулись на шорох. Оэлун нахмурилась, увидев шамана, вошедшего с почтительным кивком. Горящий взгляд Кокэчу скользнул по распростертому телу больного, и Оэлун с трудом подавила отвращение, сама не понимая, чем шаман вызвал ее ненависть. Было в нем что-то отталкивающее – Оэлун даже ничего не ответила гонцам, которых он присылал раньше. Женщина выпрямилась, пытаясь справиться с негодованием и усталостью.

– Я тебя не звала, – произнесла она холодно.

Кокэчу, казалось, не заметил недовольного тона.

– Я послал раба, чтобы молить о встрече с тобой, мать ханов. Наверное, он еще не приходил. Все стойбище говорит о болезни твоего сына.

Оэлун почувствовала цепкий взгляд шамана, ждущего приглашения остаться, и вновь склонилась над сыном. Вечно этот Кокэчу высматривает да вынюхивает! Оэлун заметила, как шаман пробивается в круг приближенных Чингиса, и невзлюбила его еще сильнее. Может, от воинов и пахнет овечьим пометом, бараньим жиром и по́том, но это запах здоровых людей. А от Кокэчу несет падалью; правда, непонятно, что воняет – тело или одежда.

Женщина молчала, и шаман понял: если сейчас не уйти, она может позвать стражу. Тем не менее у него хватило дерзости заговорить. Чутье подсказывало Кокэчу, что его не выгонят.

– Позволь мне осмотреть больного – я умею лечить.

Оэлун едва сдерживала неприязнь. Шаман олхунутов уже читал над Тэмуге заклинания, впрочем, безрезультатно.

– Добро пожаловать к моему очагу, Кокэчу, – наконец произнесла она.

Женщина заметила, что шаман стал вести себя чуть свободнее. Она никак не могла избавиться от ощущения близости к чему-то невыразимо гадкому.

– Мой сын спит. Он испытывает сильную боль, когда бодрствует, и я хочу, чтобы он отдохнул.

Кокэчу пересек юрту и присел на корточки рядом с женщинами. Обе инстинктивно отпрянули.

– Думаю, помощь лекаря ему нужна сейчас больше, чем сон, – сказал Кокэчу и нагнулся к больному, чтобы понюхать его дыхание.

Затем пощупал голый живот Тэмуге. Оэлун сочувственно поморщилась, однако мешать шаману не стала. Тэмуге застонал во сне, и она задержала дыхание.

Спустя некоторое время Кокэчу покачал головой:

– Тебе нужно приготовиться, великая мать. Он умрет.

Оэлун с неожиданной силой схватила шамана за костлявое запястье:

– Тэмуге надорвался, шаман. Я видела такое много раз, даже у лошадей и коз. И всегда все обходилось.

Кокэчу расцепил трясущиеся пальцы женщины другой рукой. Его радовал страх в глазах Оэлун. Страх поможет завладеть ею, и душой и телом. Если бы перед Кокэчу была молодая мать из племени найманов, он, возможно, потребовал бы от нее физической близости за исцеление сына. Однако сейчас, в новом стойбище, нужно произвести впечатление на великого хана. Он ответил с каменным лицом:

– Видишь, какая темная опухоль? Ее нельзя удалить. Возможно, если бы нарост был на коже, я бы сумел его выжечь. А эта опухоль, словно клыками, вцепится твоему сыну в живот и легкие и будет пожирать его, пока не сведет в могилу.

– Ты ошибаешься! – оборвала Оэлун.

Кокэчу опустил глаза, чтобы она не заметила победного блеска.

– Хотел бы, великая мать. Мне встречались такие опухоли раньше, и они весьма прожорливы. Она не даст покоя твоему сыну, пока не погибнет вместе с ним.

Чтобы усилить впечатление от своих слов, он наклонился к больному и крепко сжал опухоль. Тэмуге вздрогнул и проснулся, тяжело дыша.

– Кто ты? – обратился он к Кокэчу, хватая ртом воздух.

Юноша попытался встать, чуть не заплакал от боли и снова рухнул на узкое ложе. Он натянул повыше одеяло, чтобы прикрыть наготу, и под пристальным взглядом шамана его щеки зарделись горячим румянцем.

– Это шаман, Тэмуге. Он тебя вылечит, – сказала Оэлун.

Тэмуге бросило в пот, и Оэлун вновь прижала влажную тряпку к коже сына, когда он лег удобнее. Немного погодя его дыхание замедлилось, и юноша погрузился в беспокойный сон. У Оэлун чуть полегчало на душе; впрочем, страх, который шаман принес к ее очагу, остался.

– Если мой сын безнадежен, шаман, почему ты еще здесь? – спросила она. – Есть и другие люди, которым нужно твое лечение.

В ее голосе прозвучала горечь, еще больше обрадовавшая Кокэчу.

– За свою жизнь я дважды лечил подобный недуг. С помощью темной магии, опасной как для лекаря, так и для больного. Я говорю это, чтобы ты не отчаивалась, хотя радоваться заранее было бы глупо. Представь, что твой сын умрет. Тогда, если я излечу его, ты познаешь радость.

Холодок пробежал по телу Оэлун, когда она взглянула в глаза шаману. От него пахнет кровью, хотя самой крови не видно, поняла женщина. Оэлун стиснула кулаки от одной мысли, что шаман прикоснется к ее любимому сыну, но, напуганная разговорами о смерти, она была не в силах ему помешать.

– Что я должна сделать?

Шаман выпрямился, размышляя.

– Потребуется вся моя сила, чтобы призвать духов к твоему сыну. Пусть приведут две козы: одну – чтобы опухоль перешла на нее, а другую – чтобы очистить больного кровью. Все нужные травы у меня с собой. Надеюсь, я справлюсь.

– А если нет? – вдруг спросила Бортэ.

Кокэчу глубоко вздохнул и произнес дрогнувшим голосом:

– Я выживу, если у меня не хватит сил, когда я только начну читать заклинания. Если же духи заберут меня, когда буду заканчивать, вы увидите, как из моего тела вырывают душу. Оно поживет еще немного, но лишь пустой оболочкой из плоти. Это очень серьезное колдовство, великая мать.

Оэлун пристально посмотрела на шамана, ее вновь одолевали подозрения. Казалось, Кокэчу говорит искренне, хотя бегающие глаза выдавали, что он внимательно следит за тем, как воспринимают его слова.

– Бортэ, приведи двух коз. Посмотрим, на что он способен.

Снаружи уже стемнело. Пока Бортэ ходила за животными, Кокэчу вытер грудь и живот больного влажной тряпицей. Когда он сунул пальцы в рот Тэмуге, юноша снова проснулся, в его взгляде застыл страх.

– Лежи спокойно, я помогу тебе, если у меня хватит силы, – обратился к нему шаман.

Он смотрел только на Тэмуге, не обращая внимания на блеющих коз, которых затащили в юрту.

И Кокэчу начал ритуал. Медленно вытащил из халата четыре медные чаши и поставил их на землю. Наполнил каждую серым порошком и поджег его. Ввысь поползли змейки бело-серого дыма, и вскоре в юрте стало трудно дышать. Кокэчу сделал несколько вдохов, наполнил легкие дымом. Оэлун закашлялась, прикрыв рот рукой, и покраснела. От резкого запаха у нее закружилась голова, однако Оэлун не уходила – нет, она не оставит сына наедине с человеком, не вызывающим доверия.

Громким шепотом Кокэчу начал нараспев читать заклинания на древнем, почти позабытом языке. Услышав его, Оэлун резко выпрямилась – вспомнила, что в юности слышала похожую речь от целителей и шаманов своего племени. Темные образы прошлого охватили Бортэ, в памяти воскресла давняя ночь, когда муж, повторяя непонятные слова, безжалостно убил обидчика и заставил ее съесть кусочек его обгорелого сердца. Язык крови и жестокости, словно созданный для бескрайних зимних степей. В нем не было слов любви и милосердия. Пока Бортэ слушала, дым проник в кровь, и кожа женщины покрылась мурашками. Ужасающие образы, вызванные монотонным бормотанием, пронеслись в мозгу Бортэ, и она закашлялась.

– Тише, женщина! – шикнул шаман, злобно сверкнув глазами. – Молчи, когда приходят духи!

Монотонное бормотание возобновилось с новой силой, шаман повторял одни и те же слова все громче и быстрее, они завораживали, вводили в транс. Первая коза отчаянно заблеяла, когда Кокэчу поднял ее над Тэмуге, глядя в испуганные глаза юноши. Острым ножом он полоснул по горлу животного и держал его над сыном Оэлун, пока лилась горячая дымящаяся кровь. Тэмуге вскрикнул от неожиданности. Оэлун приложила ладонь к губам сына, и он успокоился.

Кокэчу отпустил козу, и она упала, дергая ногами. Шаман забормотал еще быстрее, закрыл глаза и погрузил пальцы в живот Тэмуге. Как ни удивительно, юноша молчал, и шаману пришлось сдавить опухоль, чтобы вызвать у больного крик. Кровь скрыла резкое движение Кокэчу, когда он вправил грыжу, незаметно вернув вылезший кусок кишки за мышцы брюшной стенки. Давным-давно отец показал ему этот обряд на настоящей опухоли, и Кокэчу будто снова увидел, как старик читает заклинания, заглушая испуганные возгласы мужчин и женщин, и иногда громко вскрикивает, брызгая слюной в распахнутые рты. Отец доводил людей до полного изнеможения, они переставали понимать, где находятся, и, оказавшись на грани безумия, верили. Кокэчу не раз замечал, что отвратительные наросты уменьшались и исчезали, после того как страдание и вера переходили определенную грань. Когда человек отдает себя во власть шамана целиком и полностью, духи могут и вознаградить его за веру.

Конечно, не слишком-то честно использовать свое мастерство, чтобы одурачить несчастного юношу, который надорвал живот. Впрочем, награда того стоит. Тэмуге – брат хана, покровительство такого человека трудно переоценить. Кокэчу вновь вспомнил, как отец предостерегал его: духи, дескать, не прощают лжецов и мошенников. Старик никогда не понимал власть, не знал, насколько она опьяняет. Духи вьются вокруг веры, как мухи над падалью. Нет ничего плохого в том, что вера расползется по стойбищу хана. Его сила и могущество только возрастут.

Кокэчу продолжал читать заклинания. Тяжело дыша и закатив глаза, он вдавил руку в живот Тэмуге. С победным криком шаман резко повернул кисть и вытянул спрятанный заранее кусок телячьей печени. Окровавленная плоть шевелилась, словно живая, в его ловких пальцах. Бортэ и Оэлун с отвращением отпрянули.

Кокэчу, бормоча нараспев непонятные слова, подтащил поближе вторую козу. Коза упиралась и ободрала желтыми зубами костяшки пальцев шамана, но тот все же засунул руку ей в рот и пропихнул кусок тухлой печенки в горло. Козе ничего не оставалось, как судорожно сглотнуть. Увидев движение гортани, шаман сильно сдавил шею козы, чтобы не дать ей отрыгнуть омерзительное угощение, а потом разжал хватку.

– Не подпускайте ее к другим козам, – сказал он, задыхаясь, – иначе зараза перейдет на них и, возможно, снова вернется к твоему сыну.

Он смотрел на женщин, и с его носа капал пот.

– Будет лучше, если это животное сожгут. Мясо есть нельзя – в нем опухоль. Не забудьте! У меня не хватит силы провести обряд еще раз.

Он словно без чувств опустился на землю, по-прежнему тяжело дыша, совсем как пес под жаркими лучами солнца.

– Боль исчезла! – раздался удивленный голос Тэмуге. – Немного саднит, но мне гораздо легче!

Оэлун склонилась над сыном, и тот охнул, когда она потрогала место, где была грыжа.

– Кожа не повреждена, – прошептал Тэмуге со страхом.

Кокэчу решил, что сейчас самое время открыть глаза и сесть. Он поднялся с затуманенным, блуждающим по задымленной юрте взглядом. Пошарил по карманам дээла и длинными костлявыми пальцами извлек пучок скрученного конского волоса с присохшей кровью.

– Это оберег, – сказал он. – Я привяжу его к ране, чтобы туда ничего не проникло.

Никто не произнес ни слова, пока он отрывал полоску ткани от грязного халата и усаживал Тэмуге. Тихо бормоча заклинания, Кокэчу несколько раз обернул ее вокруг тела больного и закрепил узлом, надежно спрятав конский волос. Закончив, он выпрямился, довольный, что теперь грыжа не вылезет и не испортит всю работу.

– Не снимай амулет, пока луна не сделает полный круг, – устало произнес шаман. – Если он упадет, опухоль отыщет путь назад… Теперь мне нужен сон. Я буду спать ночь и почти весь завтрашний день. Сожгите козу, пока опухоль не распространилась на других животных и людей. Коза проживет еще несколько часов, не дольше.

Шаман не обманывал – яда, положенного в печень, хватило бы, чтобы убить взрослого человека. Подозрительно здоровое животное не испортит его победу, уж об этом-то Кокэчу позаботился заранее.

– Спасибо за все, что ты сделал, – обратилась к нему Оэлун. – Не могу понять: как тебе это удалось?

Кокэчу устало улыбнулся:

– Мне потребовалось двадцать лет учебы, чтобы овладеть мастерством, великая мать. И не думай, что поймешь его за один вечер. Твой сын теперь выздоровеет, как будто хвори и не бывало.

Шаман на миг замолчал. Кокэчу не знал эту женщину. Впрочем, он был уверен: Оэлун все расскажет Чингису. На всякий случай шаман добавил:

– Я прошу только об одном: никому не рассказывай о том, что сегодня увидела. В некоторых племенах до сих пор убивают практикующих древнюю магию. Считают ее слишком опасной. – Кокэчу пожал плечами. – Наверное, так оно и есть.

Теперь Кокэчу знал – слухи распространятся по стойбищу еще прежде, чем он встанет завтра утром. Всегда есть люди, которым нужен заговор от болезни или заклятие против врага. Они принесут мясо и молоко к его юрте, а вместе с властью придут уважение и страх. Кокэчу мечтал о людском страхе, ведь тогда он сможет получить все, что только пожелает. Не важно, что в этот раз он не спас человеческую жизнь. В следующий раз к нему обратятся за помощью, уже веря в его могущество. Кокэчу бросил в реку камень, и круги разойдутся очень далеко.

Чингис и его темники совещались в большой юрте, когда луна поднялась над кочевьем. День выдался тяжелый, но никто не смел спать, пока бодрствует великий хан. На следующий день многие будут ходить с опухшими глазами и зевать. Сам Чингис выглядел свежим и бодрым, совсем как утром, когда приветствовал небольшое, человек в двести, тюркское племя. Люди перекочевали с далекого северо-запада – они почти не понимали слов хана. И все же они пришли.

– До конца лета осталось две луны, а людей с каждым днем все больше, – произнес Чингис, с гордостью оглядывая тех, кто поддерживал его с самого начала. Арслан в свои пятьдесят лет постарел от долгих лет войны. Вместе с сыном Джелме он пришел к Чингису, когда у того не было ничего, кроме троих братьев и острого ума. В тяжелые времена они оба сохранили преданность своему господину, а теперь под его покровительством разбогатели и взяли по несколько жен. Чингис кивнул кузнецу, выбившемуся в военачальники, довольный, что годы не согнули его спину.

Тэмуге обычно не ходил на советы, даже когда хорошо себя чувствовал. Из всех братьев он один ничего не смыслил в тактике. Чингис любил его, однако никогда не поставил бы во главе воинов. Хан покачал головой, вдруг осознав, что его мысли бродят неизвестно где. Он очень устал. Нельзя, чтобы это заметили.

– Некоторые племена даже не слышали об империи Цзинь, – произнес Хачиун. – Никогда не видел такой странной одежды, как у тех, что пришли утром. Они не монголы, в отличие от нас.

– Хотя бы и так, – ответил Чингис, – я встречу их с радостью. Пусть проявят себя в бою, прежде чем мы возьмемся судить о них. Они не татары. У них здесь нет кровников. По крайней мере, мне не придется распутывать распри, начавшиеся еще в десятом колене. Эти люди нам пригодятся.

Он отхлебнул терпкий арак из грубой глиняной чаши и причмокнул.

– Будьте начеку, братья. Племена пришли сюда, потому что знают: в противном случае мы их уничтожим. Нам пока не доверяют. Многим известно только мое имя – и больше ничего.

– Мои люди подслушивают у всех костров, – сообщил Хачиун. – На сборищах, подобных нынешнему, всегда найдутся желающие получить выгоду. В эту самую минуту нас обсуждают и, возможно, осуждают. Однако до меня дойдет даже шепот – я пойму, когда надо действовать.

Чингис кивнул. Он гордился братом. Хачиун, широкоплечий и коренастый, вырос превосходным лучником. Никто не понимал Чингиса лучше его, даже Хасар.

– И все же, когда я иду по стойбищу, у меня по спине бегают мурашки. Чем дольше мы ждем, тем сильнее беспокойство в пришлых племенах, но мы не вправе тронуться с места, пока не подойдут остальные. Одни только уйгуры могут оказаться полезными. Те, кто уже здесь, наверняка захотят испытать нас, так что будьте готовы, и пусть ни одна обида не останется безнаказанной. Я полагаюсь на вас, даже если вы бросите к моим ногам дюжину отрубленных голов.

Темники переглянулись без единой улыбки. На каждого воина, которого они привели на курултай, приходилось по два чужеземца. Единственным преимуществом было то, что никто из вновь прибывших ханов не знал истинного соотношения сил. Любой приезжий видел в тени черной горы один огромный улус и не задумывался, что на самом деле он состоит из сотни маленьких и в каждом люди с подозрением поглядывают на соседей.

Наконец Чингис зевнул.

– Братья, идите спать, – устало произнес он. – Уже близится рассвет, а нам нужно перегонять скот на новое пастбище.

– Пойду взгляну, как там Тэмуге, – сказал Хасар.

Чингис вздохнул:

– Будем надеяться, что Отец-небо пошлет ему исцеление. Я не могу потерять единственного здравомыслящего брата.

Хачиун презрительно фыркнул и распахнул дверь. Когда все вышли, Чингис поднялся, растирая занемевшую шею. Шатер его семьи неподалеку, но сыновья наверняка уже спят. Вот и сегодняшней ночью близкие не узнают, когда он вернулся под войлочный полог своей юрты.

Глава 2

Чингис окинул младшего брата настороженным взглядом. Тэмуге целое утро рассказывал всем желающим о том, как Кокэчу его исцелил. В огромном тесном лагере слухи распространялись быстро. К полудню новость пойдет гулять по степи.

– Откуда ты знаешь, что это не грыжа? – спросил Чингис, глядя на брата.

Казалось, Тэмуге стал выше ростом, его лицо сияло от восторга и чего-то еще. Всякий раз, упоминая имя Кокэчу, брат благоговейно понижал голос, что страшно раздражало Чингиса.

– Я сам видел, как шаман вытащил эту тварь из моих внутренностей! Она извивалась и шевелилась в его руке, и меня чуть не вырвало! Как только она исчезла, боль прошла.

Тэмуге потрогал живот и поморщился.

– Видать, не совсем, – заметил Чингис.

Тэмуге пожал плечами. Выше и ниже повязки кожа приобрела желто-лиловый цвет. Впрочем, кровоподтек уже начал бледнеть.

– Опухоль пожирала меня живьем. А сейчас там всего лишь синяк.

– И, по твоим словам, разреза не было? – недоумевал старший брат.

Не скрывая восхищения, Тэмуге покачал головой. Ночью, перед рассветом, он тщательно ощупал больное место. Под тугой повязкой ощущалось узкое углубление – там, где разошлись мышцы, – и все еще саднило. Тэмуге полагал, что именно отсюда Кокэчу вырвал опухоль.

– Он очень сильный шаман, брат. Куда могущественнее, чем все обманщики, которые выдают себя за лекарей. Я верю тому, что видел. Ты же знаешь, глаза не лгут.

– Хорошо, – кивнул Чингис. – Я награжу его скотом и тканями. Может, дам ему новые гутулы и нож. Нельзя, чтобы человек, спасший моего брата, ходил оборванцем.

– Кокэчу не хочет разглашать свое деяние. Если же ты его наградишь, все узнают, что он сделал.

– Все и так знают, – возразил Чингис. – На рассвете я услышал о твоем исцелении от Хачиуна, а потом ту же новость мне сообщили еще трое. В нашем улусе нет секретов, и тебе следовало бы это усвоить.

– Значит, ему придется простить меня, хочет он того или нет, – задумчиво кивнул Тэмуге и замолк под пристальным взглядом брата, опасаясь говорить дальше. – Если ты позволишь, я буду у него учиться. Думаю, Кокэчу возьмет меня в ученики, я еще никогда не испытывал такого желания…

Чингис нахмурился, и Тэмуге замолчал.

– Я надеялся, что ты займешь место среди воинов, Тэмуге. Разве ты не хочешь быть рядом со мной?

Тэмуге вспыхнул и уставился в пол:

– Мы оба прекрасно знаем, что великого военачальника из меня не выйдет. Может, я и наберусь опыта, но люди будут всегда думать, что меня возвысили только благодаря моему происхождению, а не из-за особых талантов. Разреши мне учиться у Кокэчу. Думаю, он не будет против.

Чингис сидел неподвижно, размышляя. Соплеменники часто посмеивались над Тэмуге. Юноша слыл никудышным лучником, да и неуклюжие попытки совладать с мечом, которые он проделывал, всякий раз краснея от натуги, не прибавляли ему уважения. Сейчас младший брат дрожал, на его лице читался страх, что Чингис не согласится. Жизнь воина была не для Тэмуге, и Чингис провел немало вечеров, желая, чтобы брат нашел себе достойное занятие. И все же ему не хотелось отдавать его в обучение шаману. Люди, подобные Кокэчу, держались особняком. Вне всякого сомнения, их почитали (что уже хорошо), но они не были членами семьи. Им не радовались, их не приветствовали как старых друзей. Чингис качнул головой. Собственно, Тэмуге тоже всегда оставался в стороне, предпочитал быть наблюдателем. Может, он выбрал правильный путь.

– Хорошо. Только у меня условие: ты будешь упражняться с мечом и луком не меньше двух часов каждый день. Дай мне слово, и я одобрю твой выбор.

Тэмуге кивнул, застенчиво улыбаясь:

– Обязательно! Возможно, став шаманом, я принесу тебе больше пользы, чем будучи воином.

Чингис смерил его холодным взглядом:

– Ты по-прежнему воин, Тэмуге, хотя тебе и нелегко. Учись у этого человека, только не забывай, что ты – мой брат и сын нашего отца.

На глаза юноши навернулись слезы, и он опустил голову, чтобы старшему брату не стало за него стыдно.

– Я не забуду.

– Тогда скажи своему учителю, чтобы он пришел ко мне за наградой. Я обниму его перед военачальниками, пусть все видят, как он мне дорог. Благодаря моему покровительству никто не посмеет отнестись к вам с неуважением.

Тэмуге с низким поклоном вышел, а Чингис остался наедине со своими мрачными мыслями. Он всегда надеялся, что Тэмуге закалится в боях и станет настоящим воином, как братья. Хан еще не встречал шамана, который бы ему понравился, а заносчивости Кокэчу хватило бы на нескольких колдунов. Чингис вздохнул. Впрочем, может, все к лучшему. Исцеление было впечатляющее. Чингис также вспомнил, как Кокэчу проткнул себе руку ножом, не пролив ни капли крови. Говорят, в империи Цзинь есть могущественные чародеи. Хорошо, если и у него будут люди, способные с ними потягаться. Чингис вздохнул еще раз. Он никогда не предполагал, что среди таких чародеев окажется его родной брат.

Хасар медленно шел по лагерю, наслаждаясь шумом и суматохой. Все новые и новые юрты вырастали на каждом свободном клочке земли, и Чингис распорядился, чтобы вокруг вырыли глубокие ямы для отхожих мест. Когда в одном месте собирается так много мужчин, женщин и детей, проблемы возникают каждый день. Впрочем, Хасара не интересовали подобные мелочи. Хачиун, похоже, радовался трудностям: он отобрал пятьдесят крепких молодых людей, чтобы те копали ямы и помогали ставить юрты. Хасар заметил, как двое из них строят навес от дождя над связками свежевыструганных березовых стрел. Многие воины предпочитали мастерить стрелы сами, но Хачиун приказал наделать их побольше – для войска, и теперь возле каждой юрты женщины и дети возились с перьями, бечевой и клеем, связывая древки по пятьдесят штук. В кузнечных горнах ночи напролет полыхало пламя – ковали наконечники для стрел, а на рассвете новые луки уносили в горы – обстрелять.

В обширном улусе кипела жизнь, люди трудились без устали. Где-то вдалеке заплакал новорожденный ребенок. На многочисленных тропинках, пересекающих лагерь, траву уже вытоптали до самой земли. Когда племена откочуют, проплешины образуют огромный рисунок; Хасар попытался представить его себе.

Брат хана шагал, погрузившись в свои мысли, и не сразу заметил возню. Прямо перед ним семеро молодых людей безуспешно пытались повалить на землю упирающегося жеребца. Хасар остановился посмотреть, как коня будут холостить, и сочувственно моргнул, когда один юноша упал от удара копытом в живот. Могучего молодого жеребца едва удерживали веревками, он вырывался изо всех сил. Свалить его, стреножить, и, считай, все в порядке, – от ножа он никуда не денется. Только, похоже, эти люди толком не знают, что делать, подумал Хасар, удивленно покачал головой и пошел дальше.

Когда он проходил мимо брыкающегося жеребца, тот встал на дыбы, сбив одного из своих мучителей. Злобно храпя, животное отпрянуло назад и опустило копыто на ногу Хасара. Хасар взвыл от боли. В следующую секунду кто-то наотмашь хлестнул его ладонью по лицу – чтобы не мешал.

Взбешенный Хасар, не уступая в ярости плененному жеребцу, ответил обидчику сокрушительным ударом. Тот покачнулся; остальные, бросив веревки, злобно уставились на Хасара. Жеребец, воспользовавшись замешательством, вырвался и ускакал. На его встревоженное ржание отвечали лошади по всему улусу. Хасар остался лицом к лицу с обозленными людьми. Он не испытывал страха, зная, что сумеет за себя постоять.

– Вы ведь олеты? – спросил он, прерывая тяжелое молчание. – Я распоряжусь, чтобы жеребца поймали и привели к вам.

Юноши молча переглянулись. Они были похожи друг на друга, и Хасар понял, что перед ним сыновья хана олетов, который на днях прикочевал сюда с пятью сотнями воинов и их семьями. Хан славился вспыльчивым характером и гордыней. Похоже, сыновья унаследовали отцовский норов, подумал Хасар, когда его окружили рассерженные молодые люди.

Поначалу Хасар надеялся, что все решится мирным путем, но один из братьев – тот, которого он чуть не сбил с ног, – кипел от злости и искал ссоры, ободренный поддержкой остальных. На его щеке полыхал след от удара.

– По какому праву ты вмешиваешься в чужие дела? – выкрикнул кто-то.

Братья столпились вокруг Хасара, и он увидел, что весь лагерь замер, наблюдая за стычкой. У Хасара екнуло сердце, когда он понял: если отступить, позор падет на Чингиса, и тогда тому не удержать власти над улусом.

– Я всего лишь проходил мимо, – сквозь зубы процедил Хасар, весь подобравшись. – Если бы ваш недотепа-брат не ударил меня, конь бы уже давно был на земле. В следующий раз не забудьте вначале его стреножить.

Юноша, по виду старший из братьев, сплюнул на землю рядом с Хасаром. Хасар стиснул кулаки, и в тот же миг кто-то громко спросил:

– Что случилось?

Едва услышав резкий голос, молодые люди замерли. Хасар поднял взгляд на пожилого человека. Лицо его свидетельствовало о близком родстве с братьями. Похоже, это был сам хан олетов, и Хасару ничего не оставалось, как почтительно нагнуть голову. До оружия дело еще не дошло, и потому не стоило наносить оскорбление человеку, который мог бы успокоить своих сыновей.

– Ты брат человека, который зовет себя Чингисом, – произнес хан. – Что привело тебя в улус олетов? Зачем ты злишь моих сыновей и мешаешь им заниматься делом?

Хасар покраснел от гнева. Он не спешил с ответом, хотя знал, что Хачиуну наверняка доложили о стычке и его люди где-то рядом. Хан олетов наслаждался сценой, – судя по всему, он за ней давно наблюдал. Хасар превозмог негодование и заговорил с ханом неторопливо и спокойно:

– Я ударил того, кто ударил меня. Пока нет повода проливать кровь.

Хан скривил рот в презрительной усмешке, зная, что сотня воинов поспешит к нему по первому зову, а сыновья готовы проучить гордеца, посмевшего встать на их пути.

– Такого ответа я и ждал. Гонор не скроешь, как ни старайся. Здесь земля олетов, а ты пришел незваным.

Хасар скрыл нарастающий гнев за невозмутимым выражением лица.

– Приказ моего брата был ясен, – произнес он. – Все племена могут разбивать свои шатры на этой земле во время курултая. Здесь не олетский улус.

Услышав его слова, ханские сыновья подняли глухой ропот, а их отец, казалось, застыл.

– Повторяю: эта земля наша, и пока я не вижу воина, равного себе, который мог бы поставить под сомнение мои слова. Впрочем, если ты решишь прикрыться именем своего хана…

Хасар медленно вдохнул. Если сослаться на старшего брата, схватки не будет. Хан олетов не такой глупец, чтобы бросить вызов Чингису в стойбище, где огромное войско только и ждет его приказа. Меж тем старик следил за каждым движением, словно змея, готовая к броску, и Хасара вдруг осенило: братья с жеребцом оказались на его пути не случайно. Всегда найдутся желающие испытать новых вождей. Хасар тряхнул головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Это Хачиуну нравятся хитрости и уловки, а ему они не по вкусу, как, впрочем, и дерзость старого хана и его сыновей.

– Я не буду проливать кровь, – начал Хасар и, увидев в глазах старика победный блеск, добавил: – Но защита брата мне не нужна.

С этими словами он резким ударом в челюсть сбил с ног ближайшего ханского сына. Остальные взревели и набросились на Хасара. Под градом ударов он чуть отступил, взмахнул кулаком и сломал кому-то нос. Хасар с детства любил драки. Впрочем, сейчас шансы были неравны – после увесистой оплеухи и нескольких тычков в грудь он едва не упал. Он уходил от ударов и молотил обидчиков в ответ, радуясь, что на нем доспехи. Внезапно его обхватили за пояс и свалили на землю. Хасар сильно лягнул кого-то и, закрывая голову руками, услышал крик боли. Всемогущие духи, где же Хачиун? У Хасара из носа лилась кровь, разбитые губы вздулись, а голова гудела от пинка в ухо. Еще немного, и серьезных ран не избежать.

Один из братьев навалился на Хасара всей тяжестью, пытаясь отвести его руки от лица. Хасар взглянул на обидчика сквозь щель между ладонями и, улучив момент, ткнул большим пальцем ему в глаз, рассчитывая ослепить. Ханский сын с воем откатился, а Хасара стали бить еще сильнее.

Рядом раздался вопль. Хасар почувствовал, что его больше никто не держит, и попытался встать. Он увидел юношу, который прыгнул в самую гущу потасовки, сбил с ног одного из олетов и пнул в коленную чашечку другого. Незнакомец был очень молод, почти мальчик, однако уже умел вкладывать в удар всю силу. Хасар улыбнулся ему разбитыми губами. Подняться он не смог.

– Прекратите! – воскликнул кто-то сзади, и в душе Хасара вспыхнула надежда – и погасла, когда он понял, что с Тэмуге нет дюжины крепких воинов. Младший брат подбежал к дерущимся и оттащил одного из олетов в сторону.

– Приведи Хачиуна! – прорычал Хасар, и его сердце тревожно забилось.

Тэмуге не справиться с олетами в одиночку – его изобьют, и тогда кровопролития не избежать. Может, Чингис и не придаст значения тому, что один из его братьев ввязался в драку, но двое – это слишком. Похоже на угрозу всему роду. Такой вызов нельзя оставить безнаказанным. Старый хан, не осознавая опасности, рассмеялся, когда один из его сыновей ударил Тэмуге кулаком в лицо и тот упал на колени. Юный незнакомец потерял преимущество от неожиданного нападения и корчился теперь под градом тычков и пинков. Олеты с хохотом избивали его и Тэмуге, который, как умел, отражал удары и пытался встать.

Внезапно в шум вплелись новые звуки – резкие глухие шлепки, – и олеты отступили. Хасар закрывал голову руками, пока не раздался гневный голос Хачиуна. Тот привел людей с дубинками.

– Поднимайся, если можешь, брат. Кого ты велишь казнить? – рявкнул Хачиун.

Хасар опустил руки, выплюнул на траву темно-красный сгусток и с трудом встал. Его распухшее, залитое кровью лицо выглядело так ужасно, что хан олетов перестал веселиться.

– Это личное дело, – торопливо произнес хан под свирепым взглядом Хасара. – Между нами и твоим братом.

Хачиун бросил взгляд на Хасара, тот пожал плечами, скривившись от боли.

Тэмуге, белый как молоко, тоже поднялся. В глазах юноши застыла ярость от стыда и унижения. Братья никогда не видели его таким рассерженным. Юноша с усилием выпрямился, и Хасар благодарно ему кивнул. Незнакомцу порядком досталось. Он упер руки в колени и, тяжело дыша, ухмыльнулся.

– Осторожнее, – чуть слышно прошептал Хачиун своим братьям.

Он привел около дюжины людей – всех, кого успел собрать, когда узнал о драке. Было ясно, что против воинов-олетов им долго не продержаться. Со всех сторон за ними следили холодные взгляды, и старый хан олетов вновь ощутил уверенность.

– Законы чести соблюдены. Между нами нет вражды.

Он обернулся к Хасару, чтобы посмотреть, как тот примет его слова. Кривая усмешка тронула губы Хасара – он услышал приближающийся топот. Судя по бряцанию оружия и доспехов, это Чингис со своими воинами спешил на помощь. Толпа тревожно замерла.

– Говоришь, нет вражды? – прошипел Хачиун. – Не тебе решать, олет.

Все взгляды обратились к Чингису, который шел в сопровождении Арслана и еще пятерых вооруженных воинов. Они держали мечи на изготовку, и ханские сыновья обеспокоенно переглянулись, внезапно поняв, что натворили. Чуть раньше они сговорились испытать одного из братьев Чингиса, и все было замечательно, пока не вмешался Тэмуге. Чем теперь закончится стычка, никто не знал.

С непроницаемым выражением лица Чингис оглядел место побоища. Он задержал взгляд на Тэмуге, заметил, как у младшего брата дрожат руки, и его желтые глаза вспыхнули гневом. Хан олетов торопливо сказал:

– Все уже улажено, повелитель. Просто небольшое разногласие из-за лошади.

Он судорожно сглотнул пересохшим ртом. Чингис не слушал.

– Хачиун?

Сдерживая гнев, Хачиун ответил спокойным голосом:

– Я не знаю, из-за чего все началось. Пусть говорит Хасар.

Хасар моргнул, услышав свое имя. Под пристальным взглядом Чингиса он тщательно подбирал слова, зная, что их разнесут по всему стойбищу. Разве сможет Хасар вести воинов в бой после того, как жаловался подобно мальчишке?

– Я всем доволен, брат, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Если нужно будет вернуться к разговору, сделаю это в другой день.

– Нет, – сердито оборвал Чингис, услышав в словах Хасара угрозу олетам. – Я запрещаю.

Хасар склонил голову:

– Как скажешь, повелитель.

Чингис перевел взгляд на Тэмуге, которого трясло от унижения и неприкрытой ярости, так удивившей Хасара и Хачиуна.

– Тебе тоже досталось, Тэмуге. Поверить не могу, что ты в этом участвовал.

– Пытался их разнять, – пояснил Хачиун. – Его сбили, он упал на колени…

– Хватит! – вмешался Тэмуге. – Со временем я отплачу за каждый удар.

Младший брат покраснел и, похоже, едва сдерживал слезы, совсем как ребенок. Чингис долго смотрел на него и неожиданно дал волю собственному гневу. Прорычав что-то, он встряхнул головой и сделал шаг к хану олетов. Один из ханских сыновей не успел отойти, и Чингис плечом сбил его с ног, даже не заметив столкновения. Хан умоляюще поднял руки. Чингис схватил его за халат и подтянул к себе. Когда он обнажил клинок, воины-олеты с металлическим лязгом выхватили мечи.

– Стоять! – рявкнул Чингис громовым голосом, который много раз разносился над полем битвы.

Не слушая приказа, олеты бросились к нему. Чингис поднял старика, как тарбагана, и дважды полоснул мечом по его ногам, перерезав бедренные мышцы.

– Моего брата поставили на колени, и теперь тебе, олет, никогда не подняться, – сказал он. Хан упал, крича от боли; из ран лилась кровь. Чингис смерил взглядом его воинов. – Если через десять ударов сердца я увижу в ваших руках мечи, никто из олетов не доживет до вечера.

Ханские нукеры остановились и подняли руки, сдерживая остальных. Чингис стоял перед ними без тени страха, а раненый хан завалился на бок и стонал у его ног. Сыновья старика замерли в ужасе. Собрав все силы, хан махнул рукой. Нукеры предпочли истолковать этот жест как команду подчиниться и вложили мечи в ножны, остальные воины последовали их примеру, не отводя глаз от Чингиса. Тот кивнул:

– Когда мы выступим в поход, вы, олеты, будете кешиктенами моего брата – его личной охраной. Если он захочет.

Хасар пробормотал что-то в знак согласия. Его распухшее лицо ничего не выражало.

– Значит, ссора закончена. Между вами нет кровной вражды, все решено по справедливости.

Чингис посмотрел на братьев, развернулся и пошел в большую юрту, к обычным дневным заботам. Хасар, Хачиун и Тэмуге поспешили за ним. Хасар хлопнул по плечу незнакомца, вовремя подоспевшего на помощь. Лучше взять парня с собой, пока его снова не побили.

– Этот человек помог мне, – сообщил он Чингису по дороге. – Он не знает страха.

Брат бросил взгляд на юношу, отметив, что тот весьма горд собой.

– Как тебя зовут? – угрюмо спросил Чингис, все еще сердясь.

– Субудай из племени урянхай, повелитель.

– Приходи ко мне, когда тебе понадобятся добрый конь и хорошие доспехи.

Субудай просиял от радости, и Хасар одобрительно ткнул его в плечо. Позади, вокруг хана олетов, хлопотали женщины. С такими ранами ему никогда не выпрямиться. Скорее всего, ходить он тоже не сможет.

Чингис шел с братьями среди племен, собравшихся в тени черной горы, и люди смотрели на него с благоговейным страхом и одобрением. Он дал понять, что не стерпит оскорбления, и одержал еще одну небольшую победу.

На исходе лета, когда паводковые воды с гор переполнили Онон и река грозила выйти из берегов, показались уйгуры. Степь еще зеленела, жаворонки взмывали в небо и вились над многочисленными повозками.

Уйгуры весьма убедительно показали свою силу, и Чингис ответил им, послав навстречу отряд из пяти тысяч всадников. Сам не поехал, зная, что его отсутствие воспримут как легкое недовольство задержкой. Вместо него встречать вновь прибывших отправился Хасар в сопровождении олетских воинов. Теперь ханские сыновья едва осмеливались смотреть ему в затылок.

Дождавшись, когда уйгуры подъедут поближе, Хасар поскакал к кибитке, за которой змеилась длинная вереница людей и животных. Его оценивающий взгляд перебегал с одного воина на другого. Все хорошо вооружены, на вид свирепы и готовы броситься в бой. Впрочем, внешность может быть обманчивой. Или они научатся тактике, которая принесла Чингису победу, или их понизят до посыльных – будут тогда разносить по улусу приказы Чингиса.

Уйгуров всегда считали хорошими барышниками и учеными, и Хасар с удовлетворением отметил, какие за ними следуют огромные стада. На каждого воина приходилось по три малорослых, но выносливых коня, и он знал, что весь следующий месяц в улусе будет полно забот – другим племенам наверняка захочется купить лошадей, продать или добавить свежей крови в породу.

Хасар поднял руку, и воины вокруг головной повозки выжидающе замерли, схватившись за мечи. «Должно быть, у них полно железной руды, раз все с мечами. Может, и оружием будут торговать». В войске было еще много людей, вооруженных только луками и ножами. Хасар перевел взгляд на невысокого седовласого человека в скромном халате, сидевшего на передке повозки. Тот поднял руку, и все остановились. Воины не отводили от него глаз, ожидая приказа. Это, должно быть, идикут уйгуров – Барчук. Хасар решил оказать ему честь, заговорив первым.

– Добро пожаловать, – торжественно произнес он. – Хотя вы прибыли самыми последними из великих племен, наш повелитель Чингис принял послание благожелательно и выделил пастбища для ваших табунов.

Человек задумчиво кивнул, глядя мимо Хасара на конников, ждущих, что он им скажет.

– Да, должно быть, мы последние. Судя по размерам войска, собравшегося на этой равнине, в мире не осталось больше воинов. На много дней пути вокруг нет ни одного человека. Вы первые, кого мы встретили. – Он удивленно покачал головой. – Уйгуры принесут клятву верности Чингису, как я и обещал. Покажи, где нам ставить юрты, а остальное мы сделаем сами.

Барчук держался куда дружелюбнее некоторых ханов. Хасар это оценил и улыбнулся:

– Я его брат, Хасар. Я вас провожу.

– Садись. Мне не терпится услышать новости.

Хан похлопал по деревянной скамье рядом с собой, Хасар спешился и, шлепнув коня по крупу, послал его к первому ряду воинов-олетов.

– Раз мы последние, похоже, не за горами время, когда Чингис нацелит стрелы на своих врагов, – сказал хан Хасару, когда тот забрался в повозку и сел рядом с ним.

Барчук цокнул языком, быки тронулись, и повозка покатилась вперед, раскачиваясь из стороны в сторону. Хасар с удовольствием наблюдал, как всадники-уйгуры окружили их, четко держа строй. По крайней мере, ездить верхом они умеют.

– Только сам Чингис может сказать точно, – ответил Хасар.

Синяки, полученные в стычке с олетами, уже побледнели. Барчук скользнул по ним взглядом, однако промолчал. После посрамления хана олетов и его сыновей улус на какое-то время успокоился. Впрочем, к концу лета снова начались волнения. Хасар подумал, что теперь, когда уйгуры наконец прибыли, Чингис со дня на день велит выступать в поход. От одной мысли об этом его охватило воодушевление. Все племена собрались, чтобы принести Чингису клятву верности. А потом начнется война, и они вместе с братьями сбросят цзиньское ярмо с шеи своего народа.

– Ты чему-то радуешься, Хасар, – заметил Барчук, направляя повозку в объезд спрятавшейся в траве кочки. Несмотря на возраст, Барчук был жилистый и крепкий, а его глаза смотрели на мир с веселым любопытством.

– Я думал, что раньше мы никогда не объединялись. Из-за кровной вражды или подкупа чжурчжэней мы всегда были готовы вцепиться в глотку друг другу. – Хасар махнул рукой в сторону лагеря. – Видишь? Такого раньше не было.

– Возможно, всех наших людей уничтожат, – пробормотал Барчук, пристально всматриваясь в Хасара.

Тот ухмыльнулся, вспомнив, что Хачиун и Чингис спорили об этом много раз.

– Да, но через сотню лет нас и так уже не будет в живых. От всех, кого ты сейчас видишь – мужчин, женщин и детей, – останутся только кости.

Барчук недоуменно нахмурился, и Хасар пожалел, что не обладает красноречием Хачиуна.

– Смысл жизни в завоеваниях, разве нет? В том, чтобы захватывать женщин и земли. Лучше быть частью того, что здесь происходит, чем влачить тихое и незаметное существование.

Барчук кивнул:

– Да ты, Хасар, философ.

– Ты единственный, кто так считает, – рассмеялся Хасар. – Нет, я всего лишь брат великого хана, и настало наше время.

Глава 3

Солнце уже садилось за войлочными стенами большой юрты, а Барчук говорил и говорил. Чингис был очарован его познаниями. Когда хан рассказывал о незнакомых вещах, он просил возвращаться к сказанному до тех пор, пока не понимал, о чем идет речь. Больше всего Чингиса интересовала империя Цзинь – при упоминании о ней он наклонялся вперед, словно хищная птица; глаза его горели. Уйгуры пришли из далеких юго-западных земель, граничащих с пустыней Гоби и Западным Ся. Чингис с восторгом выслушивал все подробности о торговых караванах цзиньцев, их одежде, обычаях, а главное – о доспехах и оружии. Может, у торговцев в охране и не лучшие воины, но даже обрывочные сведения, подобно ключевой воде, орошали пустынную почву воображения Чингиса.

– Перемирие принесло вам покой и достаток, – заметил Чингис, когда Барчук умолк, чтобы освежить горло глотком чая. – Возможно, тебе следовало бы объединиться против меня с правителем Си Ся. Ты думал об этом?

– Конечно, – ответил Барчук с подкупающей искренностью. – Впрочем, ты ошибаешься, если полагаешь, будто мы с ними в дружеских отношениях. Население Си Ся торгует с нами только потому, что в их стране существует спрос на шкуры снежных барсов, добытые высоко в горах, твердую древесину и даже на семена редких растений, которые используют для врачевания. Взамен нам продают железную руду, ковры, чай, а иногда переписанные по многу раз свитки.

Он замолчал и криво улыбнулся.

– Они приводят в уйгурские города своих детей и воинов, но даже рабы смотрят на нас с презрением. – От неприятных воспоминаний лицо хана вспыхнуло, и он вытер лоб, прежде чем продолжить: – Я выучил их язык и знаю, что не стоит обращаться к ним за поддержкой. Если бы ты их увидел, повелитель, то понял бы почему. Для них существуют только подданные Западного Ся. Даже цзиньцы не считают тангутов соплеменниками, несмотря на то что многие обычаи схожи. Хотя тангуты платят дань цзиньскому императору и находятся под его защитой, они предпочитают держаться от могучего соседа особняком. Их гордыня не знает границ, повелитель.

Барчук наклонился и похлопал Чингиса по колену, похоже даже не заметив, как насторожилась охрана.

– Много лет мы довольствовались объедками, лучшее мясо было за крепостными стенами.

– А ты хочешь, чтобы их разрушили? – пробормотал Чингис.

– Конечно. Отдай только уйгурам тангутские библиотеки. Еще мы видели у тангутов редкие драгоценные камни, похожие на молоко и огонь, – их не продают, что бы мы ни предлагали взамен.

Пока Барчук говорил, Чингис не сводил с него глаз. Хан уйгуров прекрасно знал, что не имеет права требовать части военной добычи. Войскам не платили, и все, что они добыли в набеге, традиционно считалось их собственностью. Барчук просил слишком много. Впрочем, среди других племен вряд ли найдутся охотники до библиотек Западного Ся. При этой мысли Чингис усмехнулся.

– Рукописи твои, Барчук, обещаю. Остальное достанется победителям, если на то будет воля великого Отца-неба. Я не могу выделить тебе особую долю.

Барчук выпрямился и неохотно кивнул:

– Хорошо, повелитель, мы сами возьмем у тангутов, что нам причитается. Я видел, как их лошади топчут на дорогах людей. Видел, как уйгуры умирают от голода, а тангуты жиреют на обильных урожаях, ни с кем не делясь. Мои воины пришли сюда, чтобы потребовать с них плату за гордыню, и наши поля и города теперь пусты. Повелитель, уйгуры с тобой, со всеми своими юртами, лошадьми, солью и кровью.

Чингис подался вперед, и мужчины обменялись быстрым рукопожатием, за которым скрывалось нечто серьезное. Другие племена ждали своего часа, чтобы поклясться в верности Чингису публично. Приняв клятву от Барчука в узком кругу, он показал хану уйгуров, что поддерживает его, а подобную милость просто так не оказывают.

– Прежде чем мы выйдем к людям, Барчук, я хочу кое о чем тебя попросить, – произнес Чингис.

Барчук, который уже начал подниматься, замер с застывшим лицом, поняв, что разговор еще не закончен.

– Мой самый младший брат намерен учиться, – продолжил Чингис. – Встань, Тэмуге, покажись.

Барчук оглянулся и увидел худощавого юношу, который встал и качнул головой. Хан уйгуров ответил ему сдержанным кивком и снова посмотрел на Чингиса.

– Шаман Кокэчу станет его наставником, когда придет время. Я хотел бы, чтобы они сумели прочитать все, что сочтут нужным: и ваши рукописи, и те, которые мы, может, добудем у врага.

– Уйгуры исполнят твои пожелания, повелитель, – сказал Барчук.

Не слишком большая просьба. Странно, что Чингис смутился, подумал он. Тэмуге просиял, а Кокэчу церемонно наклонил голову, словно ему оказали большую честь.

– Значит, так тому и быть, – подытожил Чингис. В полумраке юрты его глаза сверкали, отражая огоньки светильников. – Если Си Ся и в самом деле такое богатое государство, как ты говоришь, его жители увидят нас первыми. Думаешь, цзиньцы их поддержат?

Барчук пожал плечами:

– Кто знает. Си Ся всегда держалось обособленно. Может, Цзинь соберет огромную армию, чтобы не стать твоей следующей целью, а может, не шевельнет и пальцем, пока гибнут соседи. Ход их мыслей трудно представить.

Чингис тоже пожал плечами:

– Если бы десять лет назад мне сказали, что на кераитов идет огромное войско, я бы рассмеялся и счел за лучшее убраться подальше. А сейчас я зову их братьями. Не важно, выступят цзиньцы против нас или нет. Чем раньше выступят, тем быстрее мы их разобьем. Честно говоря, лучше бы встретить их на равнине, а не карабкаться на городские стены.

– Города тоже могут пасть, – тихо произнес Барчук с нарастающим волнением.

– И они падут, когда придет время, – ответил Чингис. – Ты убедил меня, что Си Ся – подбрюшье Цзиньской империи. Я выпущу ей кишки и вырву сердце.

– Рад служить тебе, повелитель, – сказал Барчук.

Он низко поклонился и стоял согбенный до тех пор, пока Чингис жестом не велел ему выпрямиться.

– Племена собрались, – заметил Чингис, вставая. – Чтобы пересечь пустыню, нужно запастись водой и кормом для лошадей. Как только все принесут клятву, нас здесь уже ничего не удержит. – Он помолчал немного и продолжил: – Мы пришли сюда как разрозненные племена, Барчук. А отправимся в путь единым народом. Не забудьте написать об этом, если вы и вправду заносите в рукописи все события.

Глаза Барчука вспыхнули, и он с восторгом посмотрел на человека, стоявшего во главе огромного войска.

– Непременно, повелитель, я сам прослежу. Я обучу грамоте твоего брата и шамана, чтобы они прочитали тебе наши рукописи.

Чингис удивленно моргнул, представив себе, как брат повторяет слова, удерживаемые на жесткой телячьей коже.

– Будет интересно взглянуть, – признал он.

Затем обнял Барчука и вышел вместе с ним из юрты, показывая всем, как высоко его ценит. За ними следовали темники. Со всех сторон доносился приглушенный гул племен, ждущих своего вождя.

В летней непроглядной тьме улус сверкал желтыми огнями десяти тысяч костров. В самом центре, вокруг юрты Чингиса, расчистили огромную площадь, куда, оставив семьи, пришли и стояли теперь плечом к плечу в мерцающих отблесках воины из сотни племен. На всех были разные доспехи – от сработанных из грубой вываренной кожи до скопированных у цзиньцев аккуратных шлемов и пластинчатых железных панцирей. На некоторых доспехах виднелось родовое клеймо; на большинстве новых не было подобного знака – отныне под великим небом существовало только одно племя. Многие воины держали недавно выкованные мечи, только что из кузниц, которые работали и днем и ночью. Мокрые от пота люди рыли огромные ямы, грузили в повозки железную руду, везли к пылающим горнам и восхищенно смотрели, как кузнецы превращают ее в оружие. Не один воин обжег пальцы, схватив неостывший меч. Никто не жаловался – о таких клинках степняки раньше и не мечтали.

Суровый ветер, обычно продувающий равнину, почти улегся в тот вечер, когда все с нетерпением ждали Чингиса. Он вышел вместе с Барчуком. Хан уйгуров спустился с повозки-помоста и встал в первом ряду воинов, окруживших сооружение на колесах из железа и дерева. Чингис на мгновение замер и оглядел многолюдное сборище, дивясь его размерам. Братья Чингиса вместе с Арсланом, Джелме и Кокэчу тоже сошли вниз и, помедлив немного, присоединились к необъятному войску, на которое падали отблески костров.

Чингис остался один. На миг он закрыл глаза и поблагодарил великого Отца-небо за то, что оказался здесь с армией, готовой следовать за ним куда угодно. Обратился мысленно к духу отца, полагая, что тот видит его. Чингис знал, что Есугэй гордился бы своим сыном, который показал народу новую дорогу, и только духам известно, где она закончится. Открыв глаза, Чингис увидел, что Бортэ привела и поставила в первом ряду всех четверых сыновей, трое из которых были еще слишком малы и беспомощны. Чингис резко им кивнул, задержавшись взглядом на старшем, Джучи, и Чагатае, названном в честь шамана из рода Волков. Девятилетний Джучи потупился, трепеща перед отцом, Чагатай глаз не отвел, хотя было видно, что он тоже волнуется.

– Мы выходцы из сотни племен, – прокричал Чингис. Он хотел, чтобы слышали все, но даже его голос, привыкший отдавать приказы на поле битвы, не мог донестись до каждого человека. Ничего, значит, те, кто услышал, расскажут остальным. – Я привел на эту равнину людей из рода Волков, олхунутов и кераитов, меркитов и джаджиратов, ойратов и найманов. Сюда пришли олеты, сойоны, уйгуры и урянхайцы.

По каждому названному Чингисом племени, точно по островку степной травы, пробегал ропот. Чингис заметил, что даже сегодняшней ночью соплеменники держатся друг друга. Да, тем, кто привык ставить честь рода превыше всего, нелегко будет смешаться с остальными, подумал он. Впрочем, какая разница? Он сумеет обратить их взоры вперед. Чингис безошибочно перечислял племя за племенем, всех, кто пришел к нему сюда, в тень черной горы. Он знал: стоит пропустить хоть один род – это не оставят без внимания, запомнят надолго.

– А еще я позвал сюда тех, у кого нет племени, – продолжил он, – но осталась честь. Они вняли голосу крови и пришли к нам с верой. Теперь я говорю вам всем: под бескрайним небом нет больше племен. Есть единый народ – монголы, и он родился здесь сегодняшней ночью.

Кое-кто из слушавших повеселел, но многие стояли с каменными лицами. Чингис смотрел на них бесстрастно, как подобает воину. Они должны понять, что его слова не несут им бесчестья.

– Мы братья по крови, которых разделили так давно, что уже и не вспомнить причины. Я хочу, чтобы все племена стали одной семьей, связанной кровными узами. Братья, я призываю вас под свое знамя. Мы отправимся в поход сплоченным народом.

Он замолчал, ожидая ответа. Хотя разговоры о единой нации велись в улусе уже давно, переходя от племени к племени, слова Чингиса ошеломили людей. Большинство не выказали радости, и Чингис с трудом сдержал раздражение. Духи знают, что он чтит их, но до чего невыносимыми бывают порой его собственные люди!

– Груды добычи, которую мы завоюем, поднимутся выше гор. У вас будут кони, женщины и золото, масла и сладости. Вы заберете чужие земли, и люди устрашатся, услышав ваши имена. Каждый станет ханом над теми, кто ему покорится.

Из толпы наконец раздались радостные возгласы, и Чингис слегка улыбнулся, довольный, что нашел нужные слова. Пусть слабые правители беспокоятся из-за честолюбия подданных. А он говорит то, что думает.

– К югу от нас лежит великая пустыня, – продолжил Чингис.

В тот же миг над сборищем повисло настороженное, почти осязаемое молчание.

– Мы перейдем эту пустыню со скоростью, неведомой в цзиньских государствах, и нападем на них, как волки на ягнят. Они погибнут под нашими мечами и стрелами. Я отдам вам их богатства и женщин, и земля содрогнется, когда я водружу свое знамя. Каждая мать узнает, что ее сыновья нашли свою долю, и возрадуется, услышав в степи громовые раскаты.

Толпа вновь одобрительно зашумела. Чингис, довольный, поднял руки и призвал к тишине.

– Мы возьмем с собой достаточно воды, чтобы пересечь засушливые земли и неожиданно напасть на врагов. А после нас уже ничто не остановит, мы поскачем во все стороны и дойдем до самого моря. Я, Чингис, говорю это, и мое слово крепче железа.

Войско громко возликовало. Чингис щелкнул пальцами – то был знак Хасару, который ждал внизу. Хасар поднял тяжелый березовый шест с восемью разноцветными конскими хвостами. При виде его люди оживленно зашептались. Некоторые узнали черный цвет меркитов, другие – красный, знак найманов. Каждый хвост прежде был ханским знаменем одного из великих племен, собранных Чингисом на равнине. Чингис принял шест, и Хасар протянул ему конский хвост, выкрашенный в синий цвет племени уйгуров.

Барчук прищурился, увидев в руках Чингиса самый убедительный символ своей власти. Впрочем, при мысли о будущем его переполнило радостное предвкушение, ведь за ним стояло огромное войско. Он почувствовал взгляд Чингиса и склонил голову.

Чингис ловкими пальцами привязал последний хвост к восьми другим и поставил девятибунчужное знамя у ног. Ветер подхватил разноцветные пучки волос, и они, словно живые, забились в воздухе.

– Я соединил цвета, – обратился Чингис к воинам. – Когда они добела выгорят на солнце, между ними не останется разницы. То будет знамя нашего народа!

Темники-военачальники вскинули мечи, а за ними и все войско. Тысячи клинков пронзили небо, и Чингис ошеломленно покачал головой. Он поднял руку, призывая к тишине, однако воины еще долго не могли успокоиться.

– Братья, клятва, которую вы дадите, скрепит наш союз. Но нет ничего крепче уз крови, которые уже связали нас. Преклоните колени.

Передние ряды повиновались сразу, их примеру последовали остальные. Чингис внимательно следил, не замешкается ли кто-нибудь. Сомневающихся не было. Он покорил всех.

Кокэчу вновь поднялся на помост, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Даже самые честолюбивые мечты шамана не заходили так далеко. Тэмуге замолвил за него слово, и Кокэчу мысленно поздравил себя с тем, что сумел повлиять на юношу.

Пока племена опускались на колени, шаман наслаждался своим положением. Интересно, понял ли Чингис, что он, Кокэчу, единственный, кто не поклянется ему в верности? Хасар, Хачиун и Тэмуге стояли вместе со всеми остальными, простыми воинами и ханами.

– Мы народ под властью одного хана, – провозгласил Кокэчу над склоненными головами, его сердце бешено колотилось от восторга. Люди повторяли слова, они эхом разносились по долине и волнами возвращались к нему. – Юртами и лошадьми, солью и кровью мы принадлежим ему.

Кокэчу схватился за край повозки, услышав, как люди произносят за ним слова клятвы. Завтра все узнают о шамане великого хана. Гул голосов становился громче. Шаман посмотрел вверх. Должно быть, духи мечутся сейчас в небесах, радуясь и ликуя, и только самые могущественные, подобные ему, шаманы могут увидеть или почувствовать их. Пока многоголосая толпа нараспев повторяла его слова, торжествующий Кокэчу ощущал движение в воздухе. Наконец племена замолчали, и он с силой выдохнул.

– А теперь ты, шаман, – тихо произнес Чингис за его спиной.

Вздрогнув от неожиданности, Кокэчу упал на колени и повторил клятву. Когда он встал и присоединился к людям вокруг повозки, Чингис вытащил из ножен отцовский меч. Те, кто стоял рядом, увидели в глазах хана счастливый блеск.

– Свершилось! Мы великий народ и отправляемся в поход. Пусть этой ночью никто не скорбит о своем племени. Мы стали одной семьей, и все земли наши!

Чингис опустил руку, и толпа ответила дружным ревом. Легкий ветер разносил аромат жареной баранины, люди готовились праздновать всю ночь, пока животы не раздуются от обильной еды и питья. Еще до рассвета тысячи детей будут зачаты от хмельных воинов. Чингис подумал, не пойти ли в юрту к Бортэ, представил ее обвиняющие глаза и невольно вздрогнул. Она хорошая жена и исполнила свой долг, хотя в душе Чингиса по-прежнему занозой сидело сомнение в том, что Джучи – его сын.

Чингис встряхнул головой, отгоняя докучные мысли, и принял из рук Хачиуна бурдюк с араком. Сегодня он, хан всех племен, напьется допьяна. А утром воины начнут готовиться к переходу через выжженную пустыню Гоби – к пути, который он для них выбрал.

Глава 4

Ветер бесновался вокруг повозок, наполнял воздух мелким песком – люди без конца сплевывали и морщились, когда он попадал в пищу. Надоедливые мухи, привлеченные запахом пота, изводили людей. У каждого кожу испещряли красные следы от укусов. Уйгуры научили остальных днем защищать лицо тканью, оставляя лишь маленькую щелочку для глаз, через которую виднелась унылая местность в жарком мареве. До раскаленных шлемов и оплечий немногих одетых в доспехи воинов было невозможно дотронуться, но никто не жаловался.

Спустя неделю войско Чингиса перешло через гряду холмов грязно-ржавого цвета и оказалось на огромной равнине, покрытой зыбучими дюнами. В предгорьях люди охотились, теперь же стало жарче, и дичь почти исчезла. Только маленькие черные скорпионы сновали по обжигающему песку, разбегались от лошадиных копыт, прятались в норки. Время от времени повозки увязали, и в самую жару их приходилось вытаскивать. Изнурительное занятие. С каждым потерянным часом у монголов убывала питьевая вода.

Отправляясь в путь, они налили воды в тысячи бурдюков из козьих шкур, перевязали жилами и дали им задубеть на солнце. Пополнить запасы было негде, живительной влаги становилось все меньше, вдобавок часть мехов лопнула под весом остальных. Предполагалось, что воды хватит суток на двадцать, двенадцать из которых уже прошли. Хотя воины получали по несколько чашек теплой противной жидкости и через день пили кровь своих лошадей, они почти обессилели, стали сонными и вялыми, их спекшиеся губы кровоточили.

Чингис с братьями ехал во главе войска и пристально всматривался в слепящую даль, стараясь увидеть горы, о которых ему говорили. Уйгурам доводилось заходить далеко в пустыню, и он рассчитывал, что Барчук приведет их куда нужно. Окинув взглядом бескрайнее море желтых и черных барханов, простирающееся до самого горизонта, Чингис нахмурился. Он никогда не испытывал такой изнуряющей жары, кожа его потемнела от загара, лицо прорезали новые морщины от грязи и песка. Когда войско остановилось на первую ночевку, он почти радовался ночному холоду, однако до тех пор, пока тот не стал пронизывающим. Не спасали ни меха, ни юрты. Уйгуры показали остальным, как нагревать в огне камни, а потом спать на них. Теперь у многих воинов сзади на дээлах виднелись коричневые подпалины – там, где булыжники прожгли одежду. Зато холод был побежден, и стало ясно: если удастся пережить постоянную жажду, то пустыня монголов не остановит. Во время перехода Чингис, иногда вытирая губы, перекатывал во рту камешек, чтобы выделялась слюна.

Он оглянулся и увидел Барчука, скачущего в его сторону. Уйгуры закрывали глаза своих лошадей тканью, и животные шли вслепую. Чингис попробовал проделать то же самое, но непривыкшие кони храпели и брыкались, отказываясь повиноваться, пока не снимут тряпку, а потом страдали от жары. У многих на веках запеклась беловато-желтая корка гноя, которую нужно было смазать целебной мазью, однако не раньше, чем войско выберется из пустыни. Какими бы выносливыми ни были лошади, с ними приходилось делить драгоценную воду, ведь без них новый народ наверняка бы погиб в песках.

Барчук, показав что-то на земле, несколько раз взмахнул рукой и спросил, перекрикивая ветер:

– Повелитель, видишь в песке синие крупинки?

Чингис кивнул – говорить было трудно, рот пересох.

– Они отмечают начало последнего отрезка пути до гор Иньшань. Здесь есть медь. Мы торговали медью с жителями Западного Ся.

– Далеко ли еще до гор? – спросил Чингис хрипло, не желая понапрасну обнадеживаться.

Барчук по-монгольски невозмутимо пожал плечами:

– Мы точно не знаем, но торговцы из Ся приезжают сюда вполне бодрыми, а на их лошадях почти не бывает пыли. Думаю, недалеко.

Чингис оглянулся на молчаливую массу всадников и повозок. Он привел в пустыню шестьдесят тысяч воинов и столько же их жен и детей. Хвост из повозок уходил далеко назад, очертания сливались, и самые последние казались темными пятнышками, колышущимися от дневного зноя. Вода почти закончилась, значит вскоре придется забить скот и взять с собой столько мяса, сколько хватит сил унести, бросив остальное в песках. Барчук проследил за его взглядом и рассмеялся:

– Они много страдали, повелитель. Верь: совсем скоро мы постучимся в ворота Си Ся.

Чингис устало фыркнул. Благодаря хану уйгуров они оказались в этом унылом месте. О богатстве и плодородии государства Ся известно только со слов Барчука. Ни один из уйгурских воинов не переходил через горы, граничащие с пустыней на юге, и продумать план нападения заранее было невозможно. Чингис сердито размышлял об этом, когда очередной скорпион метнулся по песку от его лошади. Вся надежда была на брешь в обороне тангутов, но Чингис не мог отогнать мысль об огромном каменном городе, высоком, словно горы. Увидев такое чудо, его всадники, пожалуй, замрут в бессильном удивлении.

Песок под копытами коня постепенно стал синевато-зеленым, и вскоре широкие разноцветные полосы разбежались во всех направлениях. Во время привалов дети рисовали на песке и швыряли его в воздух. Чингис в отличие от них не радовался – запасы воды таяли, а от ночного холода не спасали даже разогретые камни.

Развлечений никаких не было, и вечерами люди почти сразу же забывались тяжелым сном. Дважды за двенадцать дней Чингиса звали разрешить спор между племенами: жара и жажда сделали воинов раздражительными и злыми. Оба раза Чингис велел казнить зачинщиков и дал понять, что никому не позволит нарушать покой лагеря. Он сказал, что сейчас они идут по вражеским землям. Если военачальники не справляются с беспорядками, ему придется вмешаться самому, и пощады не будет. Предупреждения хватило, чтобы удержать горячие головы от открытого неповиновения, но Чингис знал: управлять монголами всегда было нелегко, а от долгих часов молчания они стали еще упрямее и несговорчивее.

Четырнадцатый рассвет вновь принес жару, и Чингис только поморщился и сбросил одеяло, оставив развороченное каменное ложе слугам – пусть соберут булыжники для следующей ночевки. Кости ломило, все тело чесалось под коркой грязи. Сыновья затеяли возню. Когда маленький Джучи нечаянно налетел на Чингиса, тот шлепнул его с такой силой, что малыш разревелся и побежал к матери. Под раскаленным солнцем пустыни у всех сдавали нервы, и только обещание Барчука, что в конце пути их ждет зеленая долина и прозрачный поток, заставляло людей всматриваться в даль и представлять себе эту прекрасную картину.

На шестнадцатый день на горизонте показалась гряда невысоких темных холмов. Воины-уйгуры, посланные на разведку, вернулись легким галопом, их лошади поднимали клубы песка, вырываясь из его цепкой хватки. Земля вокруг стала почти зеленой от меди, кое-где торчали черные скалы, острые, словно клинки. Семьи снова увидели лишайники и чахлые кустики, которые цеплялись за жизнь в тени скал, а на рассвете охотники принесли волков и зайцев, пойманных в расставленные накануне капканы. Люди немного воспрянули духом, но все страдали от жажды и воспалившихся глаз, и потому обстановка в лагере была довольно мрачная. Невзирая на усталость, Чингис усилил дозоры и заставил мужчин упражняться с мечами и луками. Исхудавшие, почерневшие под палящими лучами, воины повиновались приказу с мрачной решимостью – никто не желал выглядеть слабым в глазах великого хана. Мало-помалу обоз стал двигаться быстрее, более тяжелые повозки оказались в самом хвосте.

Приблизившись к холмам, Чингис увидел, что они выше, чем казалось издали. Они были из черного камня, совсем как скалы, которые пробивались сквозь песок, острые и крутые. По таким не взберешься – придется искать или ущелье, или обходной путь. Повозки стали гораздо легче после того, как вода почти закончилась. Впрочем, Чингис знал: люди начнут умирать, если не найдут обещанную долину. Да, племена подчинились ему, назвали своим ханом. Но если он привел их в гиблое место, где всех ждет смерть от жары, они отомстят, пока еще есть силы. Чингис, выпрямившись и хватая воздух изъязвленным ртом, погнал лошадь вперед. За его спиной глухо роптали воины.

У подножия гор Хачиун и Хасар, щурясь, вглядывались в раскаленный воздух. Вместе с двумя разведчиками они обогнали остальное войско, чтобы отыскать путь. Наметанный глаз одного из воинов нашел между скал многообещающую расселину. И действительно, почти отвесные склоны расступились, впустив четырех всадников в узкое ущелье, где топот копыт отдавался гулким эхом. С обеих сторон скалы поднимались в небо, неприступные для людей, не говоря уже о повозках и лошадях. Самый неискушенный следопыт заметил бы на земле широкую тропу, и разведчики пустили лошадей в галоп, ожидая, что еще немного – и они смогут доложить хану, что нашли дорогу в Западное Ся.

Всадники повернули и, остановив лошадей, замерли в удивленном молчании. Выход из ущелья преграждала стена из огромных черных камней. Казалось невозможным сдвинуть с места хотя бы одну из этих глыб, да и сама стена выглядела странно и непривычно для кочевников. У них не было ремесленников, работающих с камнем. Четкие линии, гладкие поверхности свидетельствовали, что стена – дело человеческих рук. Монголы, раньше не встречавшие сооружений такого размера, могли сопоставить стену только с долинами и скалами, сотворенными природой. В самом низу находилось последнее доказательство ее рукотворности – ворота из темного железа, древние и прочные на вид.

– Вы только посмотрите, какая она высокая! – покачал головой Хачиун. – Как же нам попасть внутрь?

Разведчики лишь пожали плечами, а Хасар тихо присвистнул.

– В этом покинутом духами месте легко угодить в ловушку. Надо срочно предупредить Чингиса, пока он не привел сюда остальных.

– Ты же знаешь, брат, он захочет узнать, есть ли наверху воины.

Хасар окинул взглядом крутые склоны и внезапно почувствовал себя беззащитным. Как легко представить, что враг сбрасывает с вершины горы камни, от которых невозможно укрыться! Он подумал о двух воинах, сопровождающих его и Хачиуна. Пока Чингис не объявил все племена единым народом, они звались кераитами. Сейчас оба всадника спокойно ждали приказа, скрывая страх перед огромной стеной за внешней невозмутимостью.

– А если они построили стену, чтобы отгородиться от пустыни? – предположил Хасар. – Может, там никого и нет?

Не успел он договорить, как один из разведчиков махнул рукой, привлекая их внимание к крошечной фигурке, движущейся по краю стены. Это мог быть только стражник, и у Хасара екнуло сердце. Даже если есть другой путь через горы, Барчуку ничего о нем не известно, а вести войско в обход – значит обречь людей на медленную смерть. Хасар принял решение; скорее всего, оно будет стоить обоим кераитам жизни, но что с того?

– Скачите к подножию стены и сразу же назад, – приказал он.

Воины кивнули и обменялись бесстрастными взглядами. Разом ударили пятками и с криком «чу!» пустили лошадей галопом. Поднимая клубы песка, всадники мчались к подножию стены, а Хасар и Хачиун следили за ними, прищурившись от солнца.

– Думаешь, доедут? – спросил Хачиун. Хасар лишь пожал плечами, пристально вглядываясь в даль.

Хачиуну показалось, что он заметил, как один из стражников резко взмахнул рукой. У кераитов хватило ума разделиться, и сейчас они скакали порознь, виляя то вправо, то влево, чтобы лучникам было труднее попасть. Довольно долго в ущелье раздавался только топот лошадиных копыт. Братья, затаив дыхание, ждали.

На стене вдруг показалась шеренга лучников, и Хачиун выругался.

– Ну, давайте же! – пробормотал он.

Дождь стрел посыпался на двух несущихся сломя голову всадников, один из которых уже достиг ворот. Ловко увертываясь, он стукнул кулаком по деревянным створкам, повернул назад. Стражников сменили другие, и почти сразу дюжина стрел впилась в лошадь и наездника. Смертельно раненный кераит закричал, конь сбился с шага, споткнулся, и еще больше выстрелов достигло цели. Человек и животное упали почти одновременно и остались лежать без движения.

Второму разведчику повезло больше, хотя он и не стал касаться стены. На какой-то миг показалось: еще немного – и он избежит опасности. Хасар с Хачиуном подбадривали его громкими криками. Вдруг он дернулся, его лошадь поднялась на дыбы, а потом упала на всадника. Животное взбрыкнуло, вскочило на ноги и, оставив на земле изломанное тело хозяина, похромало к Хасару и Хачиуну.

Хасар спешился, поднял болтающиеся поводья и молча привязал к своему седлу. Лошадь сломала ногу и уже не годилась для езды, но Хасар не собирался бросать ее здесь, когда люди в лагере голодают.

– Мы получили ответ, брат, хотя и не такой, которого я ждал, – произнес Хасар. – Как же нам пройти?

Хачиун покачал головой.

– Что-нибудь придумаем, – ответил он, оборачиваясь на темную шеренгу лучников, следивших за ними. Некоторые поднимали руки, салютуя или насмехаясь – кто знает? – Мы пройдем, даже если нам придется разобрать всю стену камень за камнем.

Заметив, что Хасар и Хачиун возвращаются одни, монголы остановились. Братья миновали небольшие отряды дозорных, которые по-прежнему наблюдали за горами, и приблизились к первым рядам конных воинов. За несколько лет Чингис и его темники многому научились, собирая разрозненные племена в единое войско, и сейчас, едва завидев братьев, посыльные галопом помчались, чтобы предупредить великого хана.

Соплеменники со всех сторон окликали Хасара и Хачиуна, те не отвечали. Мрачные и молчаливые, они ехали рысью к юрте брата, возвышающейся на повозке белым куполом. Первым с коня соскочил Хасар, бросив взгляд на человека, который подхватил поводья его лошади.

– А, Субудай! – приветливо произнес Хасар, улыбнувшись через силу. Юный воин выглядел взволнованным, и Хасар вспомнил, что обещал ему доспехи и хорошую лошадь. Да уж, выбрал время, подумал ханский брат и слегка поморщился. – Нам нужно многое обсудить с великим ханом. Приходи за своим конем в другой раз.

Лицо Субудая разочарованно вытянулось. Он собрался было уходить, но Хасар, фыркнув, схватил его за плечо. Вспомнив, как отважно Субудай ввязался в драку с олетами, он решил, что надо отплатить парню за услугу.

– Может, найдется минута и для тебя, когда мы закончим. Пойдем со мной, если умеешь молчать.

Субудай тут же снова улыбнулся, хотя было видно, что он сильно волнуется при мысли о встрече с великим ханом. Во рту у него пересохло. Юноша поднялся по ступеням повозки и вслед за ханскими братьями вошел под сень шатра.

Чингис уже ждал их. Молодой гонец, тяжело дыша, стоял рядом с ним.

– Где разведчики? – спросил хан, отметив мрачное выражение лиц обоих братьев.

– Мертвы, брат. Путь преграждает стена из черного камня высотой в сотню юрт, а может, и еще выше.

– Мы заметили человек пятьдесят лучников, – добавил Хачиун. – Как мы поняли, они не слишком искусны; впрочем, там трудно промахнуться. Стена находится в конце узкого прохода, ущелья меж крутых скал. Я не знаю, как их обойти.

Чингис нахмурился и встал. Потом прищелкнул языком и вышел из юрты на слепящее солнце. Хасар и Хачиун последовали за ним, не замечая Субудая, который не отставал от них ни на шаг.

Чингис стоял на сине-зеленом песке и смотрел вверх. В руках он держал палку, которой что-то чертил на песке.

– Покажите! – приказал хан.

Хачиун забрал у него палку и стал рисовать аккуратные линии. Хасар зачарованно смотрел, как его брат воссоздает на рисунке ущелье, которое видел несколько часов назад. В дальнем конце ущелья Хачиун изобразил стену со сводчатыми воротами, и Чингис недовольно потер подбородок.

– Можно разобрать повозки, сделать деревянные щиты, и под их прикрытием люди подойдут ближе, – неуверенно произнес хан.

Хачиун покачал головой:

– От стрел щиты, может, и прикроют, но у самых ворот тангуты наверняка забросают нас сверху камнями и разобьют дерево в щепы.

Чингис поднял голову. За многочисленными шеренгами его людей простиралась голая, без единого деревца, пустыня. Строить было не из чего.

– Тогда придется их выманить, – сказал Чингис. – Притворимся, что отступаем, будем оставлять за собой разные ценности. Я пошлю туда людей в лучших доспехах, которые не так-то легко пробить стрелами, и воины сделают вид, что бегут, громко крича от страха. – Хан улыбнулся, представив себе это зрелище. – Может, тогда они научатся смирению…

Хачиун провел носком гутула по краю рисунка.

– Хорошая мысль, но мы не поймем, когда ворота откроются: ущелье слишком извилистое. Едва мы скроемся из виду, будет невозможно узнать, вышло вражеское войско или нет. Послать бы двоих воинов на скалы по обеим сторонам, чтобы они нас предупредили, да вот только подъем там очень трудный, а наверху негде спрятаться. Их сразу же увидят.

– Дозволь мне сказать, повелитель, – вмешался Субудай.

– Я же приказал тебе молчать! – рассердился Хасар. – Разве ты не видишь, что мы говорим о важных вещах?

Взгляды всех троих братьев обратились к юному воину. Тот густо покраснел:

– Простите. Я придумал, как узнать, что тангутское войско вышло из ворот.

– Кто ты такой? – спросил Чингис.

Субудай поклонился и ответил дрожащим голосом:

– Субудай из племени урянхай, повелитель. – Он на миг запнулся, а затем продолжил: – Из монгольского народа. Я…

Чингис остановил юношу жестом:

– Помню. Расскажи, что ты придумал.

Субудай взволнованно сглотнул и начал говорить. Его замысел был настолько прост, что братья удивились: как это им самим не пришло в голову? Чингис пристально посмотрел на юношу, тот смущенно отвел глаза.

Пока Чингис с братьями размышляли, Субудай молчал, изнывая от ожидания. Казалось, прошла целая вечность, когда великий хан наконец кивнул.

– Может, и получится, – произнес он нехотя.

Субудай, довольный собой, будто стал выше.

– Хачиун, займись, – велел Чингис. Его рассмешила ребячья гордость Субудая, и он ухмыльнулся. – А потом я сам поеду взглянуть на место, о котором ты говоришь.

Настроение Чингиса резко поменялось, когда он подумал о том, что придется разломать часть повозок, на которых монголы кочевали через пустыню. Дерева не хватало, и каждую из них, много раз чиненную, передавали по наследству из поколения в поколение. Однако другого выхода не было.

– Возьми первые десять повозок, которые попадутся тебе на глаза, и вели сделать из дерева передвижное укрытие.

Чингис увидел, что Хачиун перевел взгляд на ханскую юрту, и фыркнул:

– Начни со следующей повозки, а мою не трогай!

Хачиун ускакал исполнять приказ брата, а Чингис обратился к Субудаю:

– Я обещал коня и доспехи. Чего тебе еще?

Юноша смутился и побледнел. У него и в мыслях не было выпросить у хана еще один подарок, он только хотел помочь.

– Ничего, повелитель. Для меня счастье идти в поход со своим народом.

Чингис взглянул на него и задумчиво почесал щеку:

– Он отважен и умен, Хасар. Дай ему десять человек, когда будем брать стену. – Хан снова перевел желтые глаза на ошеломленного Субудая. – Посмотрю, как ты поведешь в бой опытных воинов.

Подождав немного, Чингис добавил, желая остудить пыл загордившегося юноши:

– Если не справишься, тебе не дожить до заката.

Субудай отвесил низкий поклон: даже ханское предостережение не омрачило его радости. Чингис усмехнулся про себя.

– Хасар, вели привести моего коня. Пора мне самому взглянуть на эту стену и лучников, которые посмели встать на моем пути.

Глава 5

Защитники Западного Ся даже не представляли размеров войска, которое перешло пустыню, чтобы напасть на их страну. Чингис с дюжиной нукеров подъехал к стене на расстояние выстрела. Основные силы остались сзади, в извилистом ущелье. Хан решил, что не пошлет своих воинов на скалы, дабы не вызвать подозрений у людей в крепости. Дозорные на вершинах свидетельствовали бы, что у монголов имеется представление о стратегии, а весь план был рассчитан на то, что тангуты примут их за неискушенных в военном деле пастухов. Закусив нижнюю губу, Чингис смотрел на укрепленную стену. Лучники, как муравьи, сновали по ее краю. Время от времени кто-нибудь стрелял в воздух, проверяя, чем ответят враги. Чингис проводил глазами последнюю стрелу, которая воткнулась в землю в нескольких шагах от него. Его люди стреляли куда дальше, и хан презрительно сплюнул в сторону вражеских лучников.

В ущелье, куда не проникал ветер, стоял душный неподвижный воздух, в котором ощущался жар пустыни. Солнце поднялось высоко над головами, и тени почти исчезли. Чингис прикоснулся к отцовскому мечу – на счастье, развернул коня и поскакал туда, где его ждала сотня воинов.

Они молчали, выполняя приказ хана. Юные лица светились воодушевлением. Им, как всем монголам, гораздо больше нравилась возможность перехитрить врага, чем победить его превосходящими силами.

– Деревянный щит сколочен на скорую руку, – произнес Хасар, – но он поможет воинам добраться до стены. Я дал им еще кузнечные молоты – пусть испробуют ворота на прочность. Кто знает, вдруг прорвутся?

– Если им это удастся, пошли на помощь еще сто всадников, – велел Чингис. Он повернулся к Хачиуну, чтобы отдать последние приказы. – Держи остальных сзади. В ущелье слишком тесно – если наши люди двинутся всем скопом, их легко перебьют. Я не хочу, чтобы они вышли из повиновения от страха.

– Во главе второго отряда я поставлю Арслана, – сообщил Хачиун.

Выбор был правильный, и Чингис согласно кивнул. Кузнец станет следовать приказам даже под градом стрел.

Казалось, вдали маячат смутные очертания стены, хотя на самом деле она скрывалась за поворотом ущелья. Чингис не знал, что находится за темными камнями и сколько человек защищают проход. Какая разница? Не пройдет и двух дней, как в последних бурдюках закончится вода, люди начнут умирать от жажды, и все из-за его честолюбивых замыслов. Крепость должна пасть.

Многие воины держали в руках красивые копья и мечи, чтобы побросать их потом на землю – привлечь внимание защитников крепости и выманить их за ворота. На всех до единого были лучшие доспехи, копии цзиньских. Раскаленные от жаркого солнца железные пластины обжигали кожу, а шелковые рубахи-основы промокли насквозь от пота. Воины жадно глотали из бурдюков остатки воды. Людям, рискующим жизнью, Чингис разрешил напиться вдоволь.

– Мы сделали все, что могли, брат, – сказал Хасар, прерывая мысли хана.

Они оба смотрели, как Кокэчу ходит среди воинов, окропляя их драгоценной водой, и что-то бормочет. Многие склоняли головы, чтобы получить его благословение. Чингис нахмурился. Он представил на месте шамана Тэмуге и решил, что подобным занятием славы не сыщешь.

– Я поеду с первым отрядом, – пробормотал Чингис.

Хачиун покачал головой:

– Брат, нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как ты спасаешься бегством. Возможно, план не сработает и придется отводить назад все войско. Половина людей не знают, что мы задумали. Никто не должен усомниться в твоей храбрости. Будет достаточно, если воины поймут, что ты наблюдаешь за битвой. Я выбрал самых хладнокровных и отважных. Что бы ни случилось, они исполнят приказ.

– Они должны его исполнить, – ответил Чингис.

Оба его брата отошли в стороны, уступая дорогу ударному отряду под широким деревянным щитом. Люди гордо несли его над головой в напряженном молчании.

– Я хочу, чтобы мы покорили эту крепость, – обратился к ним Чингис. – Не силой, так хитростью. Некоторым суждено погибнуть. Помните: Отец-небо любит души храбрых воинов и примет их с радостью. Вы откроете путь в прекрасную загробную страну. Ударьте в барабаны и затрубите в рога. Пусть наши враги услышат и затрепещут. Пусть этот звук проникнет в самое сердце Си Ся и Цзинь.

Воины глубоко дышали, готовясь к предстоящему броску. Пронзительно закричала птица, кружившаяся над холмами в восходящих потоках теплого воздуха. Кокэчу радостно воскликнул, что это доброе предзнаменование, и многие воины посмотрели вверх, на синюю чашу неба. Дюжина барабанщиков начала выбивать ритм, зовя на бой, знакомый звук воодушевил воинов, заставил их сердца биться быстрее. Чингис махнул рукой, давая сигнал. Войско взревело, рога затрубили. Первый отряд двинулся к повороту в главное ущелье, затем с громким боевым кличем побежал быстрее. Защитники крепости что-то кричали в ответ, и эхо разносило их голоса.

– А теперь посмотрим, – произнес Чингис, то сжимая, то разжимая пальцы на рукояти меча.

Крики бегущих к стене воинов гулко отзывались в скалах. Люди, полуослепшие от пота, изнемогали под тяжестью деревянного сооружения. Было ясно, что щит сделали не зря: в считаные минуты он ощетинился черными стрелами с подрагивающим разноцветным оперением. Чингис отметил дисциплинированность вражеских лучников, которые спускали тетиву только после отрывистой команды. Несколько выстрелов достигли цели – передвижное укрытие оставило за собой три неподвижных тела, ничком лежащих на песке, однако к воротам приблизилось.

В ущелье раздался мерный глухой стук – молотобойцы ударили по воротам. Лучники засуетились, стали перегибаться через край и целиться в мельчайшие щели в щите. Монголы со стонами падали, откатывались из-под укрытия, их тела дергались всякий раз, когда в них попадали новые и новые стрелы.

На стену подняли тяжелые булыжники. Чингис тихо выругался. Хан обсуждал подобный поворот событий со своими темниками и все же невольно поморщился, увидев, как командир в украшенном перьями шлеме взмахнул рукой и что-то прокричал. Казалось, первый камень летит вниз целую вечность. Он рухнул с громким треском, заставив воинов под щитом упасть на колени. Пока люди пытались встать, молоты застучали сильнее, их удары походили на дробь оставленных позади барабанов.

Еще два камня – и деревянное сооружение развалилось. Монголы побросали молоты на песок и испуганно закричали, а лучники все стреляли, находя новые жертвы. Чингис, стиснув кулаки, наблюдал за тем, как разгоняют его людей. Ворота не поддались, и монголам не оставалось ничего, кроме как грозить врагам, в ярости потрясая оружием. Воины падали один за другим. Вскоре оставшиеся в отчаянии бросились наутек по ущелью.

Они бежали, а дождь свистящих стрел косил всех подряд. Меньше дюжины воинов добрались до безопасного места, куда не долетали стрелы, и теперь тяжело дышали, упершись ладонями в колени. Тропа была усеяна разными вещами, которые монголы бросили, убегая от врага. Из распростертых тел торчали стрелы.

Чингис медленно шагнул на середину тропы, не сводя глаз с торжествующих защитников крепости. Он слышал их ликующие возгласы и с трудом заставил себя повернуться к стене спиной, чтобы пойти назад. Крики тут же усилились и не смолкали, пока Чингис не скрылся из виду.

С самого верха стены Лю Кен смотрел, как уходит монгольский хан, и даже бесстрастное выражение лица не могло скрыть радости тангутского военачальника. Воины вокруг него счастливо улыбались и хлопали друг друга по спине, словно одержали великую победу. Лю Кен почувствовал, что в душе его закипает гнев на их глупость.

– Пусть лучников на стене сменят свежие воины! – скомандовал он, и улыбки исчезли. – Мы потеряли тысячу стрел, так что не забудьте вновь наполнить колчаны. Напоите людей водой.

Положив ладони на древние камни, Лю посмотрел вниз. Он был доволен лучниками, которые убили почти всех врагов, оказавшихся на расстоянии выстрела. Надо бы отметить их командира. Поначалу Лю встревожили удары молота, но ворота выдержали. А если бы не выдержали, кочевники вбежали бы прямо в закуток, окруженный высокими стенами, с лучниками на каждой. Прекрасная крепость, и хорошо, что ему удалось стать свидетелем испытания ее надежности, пока он состоит на службе, решил Лю.

Он еще раз оглядел разбросанные по песку куски дерева и нахмурился. Все доступные тангуту сведения о кочевых племенах предполагали, что даже если они и решатся напасть на крепость, то поведут себя как дикие животные. Деревянный щит говорил об умении кочевников мыслить стратегически, что весьма не нравилось Лю Кену.

«Надо упомянуть об этом в докладе правителю провинции. Пусть сам решает, что делать» – так думал Лю, озирая тела врагов. До сегодняшнего дня защитникам крепости не приходилось использовать камни. Многие из них обросли мхом от многолетнего лежания на стене. Нужно пополнить запасы камней из хранилища; впрочем, для таких обыденных забот есть чиновники. Пора им заняться по-настоящему важным делом, а не только распределением пищи и воды, решил Лю.

Сзади послышался стук сандалий, Лю Кен обернулся и едва сдержал разочарование, увидев, что на стену поднимается начальник крепости. Шен Ти не был военным, и Лю приготовился отвечать на его глупые вопросы. Толстяк шумно пыхтел, взбираясь по крутой лестнице, и Лю Кену пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть слабость старшего по должности. Он молча ждал, пока Шен Ти, тяжело дыша, не подойдет к нему и не посмотрит вниз.

– Мы прогнали паршивых псов, – сказал Шен Ти, еле отдышавшись.

Лю склонил голову в безмолвном согласии. Когда враги напали на крепость, начальника нигде не было видно. Наверняка прятался с наложницами в своих покоях на другой стороне крепости. С мрачным юмором Лю вспомнил слова великого полководца Сунь-цзы об оборонительной войне. Шен Ти явно предпочел «укрыться в глубинах преисподней», но только потому, что Лю Кен был на месте и сумел отбить атаку. И все же начальство надо уважать.

– Повелитель, я пока не буду трогать тела: хочу убедиться, что никто не притворяется мертвым. А на рассвете пошлю людей собрать оружие и стрелы.

Шен Ти бросил взгляд в ущелье. На земле валялись какие-то короба, рядом – красивое копье в человеческий рост длиной. Отправь туда простых воинов – вмиг приберут к рукам все ценное. Начальник крепости прищурился и увидел, как что-то блеснуло золотым и зеленым.

– Лю, будешь за главного. Пошли вниз людей – посмотреть, целы ли ворота. Пусть принесут мне все, что найдут ценного.

Лю едва не передернуло от неприкрытой алчности начальника крепости. У уйгуров сроду не водилось дорогих вещей. Может, у этих оборванцев и найдется несколько кусочков блестящего металла, но не более того. Однако Лю не принадлежал к знати и потому низко поклонился.

– Слушаю, мой повелитель, – сказал он.

Шен Ти, на пухлых губах которого играла легкая улыбка, по-прежнему глядел вниз. Лю щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание лучников, пьющих по очереди из ведра.

– Я намерен обобрать мертвецов, – сообщил он и сделал глубокий вдох, понимая, что выдал недовольство постыдным приказом. – Вернитесь на свои места и будьте готовы к новому нападению.

Люди тотчас послушались, бросив ведро, которое с грохотом откатилось, пока они торопливо поднимались на край стены. Лю тяжело вздохнул и сосредоточился на полученном задании. Уйгуры, несомненно, за все заплатят, когда император узнает о нападении. Си Ся – мирное государство, и при дворе об этом будут говорить долгие месяцы. Наверняка на много лет прекратят торговлю и пошлют войска ко всем уйгурским селениям, чтобы наказать обидчиков. Такая война не нравилась Лю, и он решил, что попросит о переводе обратно в Иньчуань. Там всегда нужны опытные стражники.

Отрывисто приказав дюжине копьеносцев следовать за ним, Лю спустился по прохладным ступеням к внешним воротам. Изнутри было видно, что во время нападения ворота почти не пострадали, и в тени высокой стены Лю подумал о печальной судьбе глупцов, что попытались их сломать. Вот уж не хотелось бы оказаться среди них! Не забыв проверить, заперты ли внутренние ворота, Лю поднял руку, чтобы отодвинуть засов на внешних. Конечно, Сунь-цзы – величайший из стратегов империи Цзинь, однако он даже не подозревает о трудностях военной службы под началом такого алчного командира, как Шен Ти.

Лю еще раз вздохнул и настежь распахнул створку, впустив в проем луч яркого цвета. Люди позади него зашевелились, готовые исполнить приказ, и он кивнул их командиру:

– Я хочу, чтобы два человека охраняли вход. Остальные пусть соберут пригодные стрелы и все ценное. Если вдруг что-либо пойдет не так, бросайте добычу и бегите к воротам. Не разговаривайте и не отходите от стены дальше чем на пятьдесят шагов, даже если увидите на песке изумруды величиной с утиное яйцо. Слушайте мои приказы.

Воины отсалютовали, а командир, хлопнув по плечу двоих, велел им остаться на страже. Лю кивнул, щурясь, пока глаза привыкали к солнцу. Разве можно ждать четкого выполнения приказа от воинов, несущих службу в отдаленной крепости? Почти каждый из них, будучи в регулярной армии, либо совершил проступок, либо перешел дорогу какому-нибудь влиятельному человеку. Наверняка Шен Ти тоже оступился в прошлом, когда еще был в политике, хотя, конечно, толстяк никогда не станет изливать душу простому воину, пусть даже и высокого ранга.

Лю медленно выдохнул, проверяя в уме, все ли сделал правильно. Вроде ничего не забыл. Однако Лю не покидало странное предчувствие, которое ему очень не нравилось. Лю перешагнул тело, отметив, что на воине доспехи, весьма напоминающие его собственные. Он нахмурился – никто раньше не слышал, чтобы уйгуры копировали цзиньские доспехи. Пусть грубо сделанные, они вполне годились для сражений. Неприятное предчувствие усилилось.

Лю всей тяжестью наступил на вытянутую руку, готовясь в любой миг отскочить. Кость хрустнула, однако человек не пошевелился. Лю удовлетворенно кивнул и пошел дальше. Возле ворот тела лежали гуще. У двоих воинов горла были пробиты стрелами. Рядом с ними валялись тяжелые молоты, Лю поднял один молот и прислонил к стене – чтобы захватить на обратном пути. Молот был тоже подозрительно искусно сделан.

Лю прищурился, наблюдая за своими людьми. Те разбрелись по ущелью, поднимали с песка оружие. У Лю слегка отлегло от сердца, когда он увидел, как двое выдергивают стрелы из тела вражеского воина, похожего на дикобраза из-за торчащих древков. Он вышел из тени стены и поморщился от яркого солнца. В тридцати шагах лежали два короба. Лю знал: Шен Ти следит, не найдется ли там чего-нибудь ценного. С какой стати кочевникам брать с собой в сражение золото и серебро, Лю не понимал, но все-таки направился по раскаленному песку к коробам, держа руку на эфесе меча. Может, там змеи или скорпионы? Он слышал, что иногда ящики с ядовитыми тварями используют для осады городов – закидывают за крепостные стены. С другой стороны, у кочевников нет ни катапульт, ни лестниц.

Лю вытащил меч, кончиком клинка поддел один из коробов и опрокинул его. Оттуда выпорхнула стайка птиц и взмыла ввысь. Лю испуганно отпрянул.

Какое-то время Лю стоял и смотрел на птиц, недоумевая, для чего их оставили жариться на солнцепеке. Тангут поднял голову, следя за их полетом, и от внезапной догадки его глаза наполнились страхом. Да это же сигнал!

Тотчас раздался глухой топот, казалось, земля задрожала под ногами.

– К воротам! Скорее! – закричал Лю, размахивая мечом. Воины замерли, ошеломленные, у некоторых в руках были охапки стрел и мечей.

– Бегите назад! – еще раз крикнул Лю. Бросив взгляд в ущелье, он заметил первые темные ряды несущихся галопом всадников и побежал к воротам. Если эти глупцы замешкаются, пусть винят сами себя.

Едва сделав несколько шагов, Лю в ужасе остановился. Кое-где у ворот тела, утыканные стрелами, поднимались на ноги. Среди них был и воин, который не подавал признаков жизни, когда Лю сломал ему руку. Гул за спиной становился все громче, Лю подавил приступ паники и снова побежал вперед. Он увидел, что ворота начали закрываться, однако один из вражеских воинов успел сунуть в щель руку. Рука тут же была изрублена на куски, кочевник взвыл от боли. Его соплеменники, оказавшиеся рядом, силой распахнули ворота и бросились на защитников крепости.

Завопив в бессильной ярости, Лю не увидел стрелу, ударившую его в шею. Почувствовав резкую боль, он рухнул на песок, в глазах померк свет. Лю был уверен, что внутренние ворота закрыты, ведь он сам видел, как их запирали. Значит, еще не все потеряно. Последние мысли Лю угасали, словно захлебываясь в крови, топот копыт становился тише. Наконец все исчезло.

Субудай поднялся с песка. За стрелой, сбившей его с ног в самом начале атаки, последовали две другие – они застряли в доспехах. Ребра юноши ныли, каждый шаг отдавался болью, по бедру текла кровь. В ущелье, подобно грому, грохотала скачущая во весь опор конница. Звенели луки. Субудай посмотрел вверх и увидел летящие тучей стрелы. Сзади заржала лошадь. Заметив, что ворота открыты и тела убитых мешают их закрыть, Субудай, пошатываясь, побрел туда.

Он стал искать глазами десятерых воинов, которых ему дал Чингис. Четверо из них сражались у ворот, остальные неподвижно лежали на песке – они действительно были мертвы. Субудай проглотил комок, перешагнул через одного воина, тоже урянхайца.

Стук копыт за спиной стал громче – еще немного, и волна всадников сшибет юношу. Похоже, ранение слегка оглушило Субудая: ему казалось, что все происходит очень медленно и он слышит собственное тяжелое дыхание. Субудай закрыл рот, злясь на себя за проявление слабости. Впереди уцелевшие воины пробивались к воротам, мечами прокладывая дорогу. Толстые каменные стены заглушали щелканье тетивы. Люди пытались войти в ворота – и падали, сраженные стрелами. Мысли Субудая прояснились, а чувства стали острее. Рядом с ним стрелы вонзались в песок, Субудай их словно не замечал. Он громко крикнул, приказывая воинам остановиться. Голос хрипел и срывался, но, к радости Субудая, люди послушались.

– Сделайте щиты из обломков дерева. Возьмите молоты, – велел Субудай, сам показывая пример.

Всадники вокруг него выпрыгивали из седел, бряцая доспехами. Хасар рванулся вперед, Субудай схватил его за руку:

– Там внутри лучники. Но мы можем укрыться за кусками дерева.

Вокруг них падали стрелы, исчезали в песке, виднелись только черные перья. Хасар бросил короткий взгляд на руку Субудая, напоминая юному воину, кто здесь главный. Когда Субудай разжал пальцы, Хасар стал отдавать приказы. Люди поднимали обломки деревянного сооружения и, держа их над головой, вбегали в ворота.

Снова застучали молоты, лучники со стены стреляли в закуток между внешними и внутренними воротами. Некоторые стрелы попадали в цель, даже грубые щиты не спасали. Хасар, стоя на раскаленном песке, велел своим воинам осыпать тангутов дождем стрел, мешая им прицеливаться до тех пор, пока монголы не войдут в крепость. Хасар сердито кусал губы, понимая, что войско открыто со всех сторон, но двигаться дальше невозможно – внутренние ворота еще держатся. Тяжелые удары молотов заглушали крики и стоны умирающих воинов.

– Беги туда, проверь, может, они там прохлаждаются, пока мы ждем! – крикнул Хасар Субудаю.

Юноша кивнул и поспешил к своим людям. Проскочив полосу тени, он очутился в пятне яркого солнечного света, увидел вражеских лучников, которые, не отводя холодных глаз от тесного пространства между воротами, пускали туда одну стрелу за другой.

Субудай едва успел укрыться за куском дощатого щита. Стрела вскользь задела его руку, и он громко выругался. Только один человек из его десятка был еще жив.

В крошечном закутке между воротами могло поместиться не больше дюжины воинов. Несколько человек отчаянно колотили молотами в створки ворот, остальные держали над головами импровизированные деревянные щиты, тесно прижимаясь друг к другу. Песок под ногами густо ощетинился стрелами, стал гуще, чем собачья шерсть. Еще больше стрел летело со стен. Субудай слышал отрывистые приказы на чужом языке. Если сверху сбросят камни, атака захлебнется еще до того, как сломают внутренние ворота, подумал он, с трудом подавляя страх. Субудаю казалось, что он в ловушке. У воина рядом не было шлема – потерял в бою. Вдруг он громко охнул и упал ничком, из его горла торчала стрела, выпущенная почти отвесно. Субудай подхватил его обломок щита и поднял, вздрагивая каждый раз, когда стрела ударяла в доски. Молоты били ужасающе медленно. Вдруг Субудай услышал, как один из воинов испустил радостный крик, и монотонный гул ударов сменился другим звуком: воины начали крушить треснувшие доски ногами.

Ворота распахнулись так резко, что несколько человек рухнули наземь. Самые первые погибли почти сразу, встреченные залпом арбалетных стрел. Следом в крепость ворвались люди Хасара, яростно крича в предвкушении битвы. Они наступали, теснились в воротах, спотыкаясь о тела убитых.

Субудай не мог поверить, что еще жив. Вытащил подаренный Чингисом меч и побежал вперед с толпой воинов, радуясь, что выбрался на свободу из смертоносного пространства между воротами. Арбалетчики не успели перезарядить оружие, и Субудай убил первого врага прямым ударом в горло, пока тот стоял, растерянный от ужаса. Многие из монголов, ворвавшихся в крепость, были ранены и истекали кровью, но они выжили и теперь с ликованием бросились на тангутов. Те, кто бежал впереди, поднимались по деревянным лестницам и довольно ухмылялись при виде вражеских лучников, по-прежнему целившихся в проем между стенами. Монгольские луки били без промаха, защитники крепости падали, словно под ударами молота.

Войско Чингиса начало просачиваться через ворота, заполнять крепость. Первая волна атакующих шла беспорядочно, не подчиняясь ничьим приказам. Субудай знал: пока старшие военачальники вроде Хасара или Арслана не возьмут командование на себя, он волен убивать сколько сможет. Из горла юноши вырвался неистовый крик восторга.

Без Лю Кена, который мог бы организовать оборону, тангуты отступили и в панике разбежались перед вражеским войском. Оставив коня в ущелье, Чингис вошел во внешние ворота и пролез, нагнувшись, в разбитые внутренние. Он видел, как его воины сокрушают защитников крепости, и его лицо светилось гордостью и торжеством. Впервые за время своего существования племена смогли нанести ответный удар тем, кто так долго держал их под пятой. Для Чингиса не имело значения, что воины Западного Ся не считали себя цзиньцами. Для его народа они принадлежали к одной древней, ненавистной монголам расе. Хан увидел, что некоторые из вражеских воинов побросали оружие, покачал головой и окликнул случившегося поблизости Арслана.

– Арслан, пленных не брать! – велел Чингис. Темник послушно кивнул.

После ханского приказа тангутов стали уничтожать методично и размеренно. Их отыскивали в подвалах крепости и волокли на расправу. К концу дня трупы вражеских воинов свалили в огромные кучи на обагренных кровью камнях внутреннего двора. Колодец стал местом всеобщего притяжения, каждый измученный монгол находил время утолить жажду, ведрами лил воду в пересохшее горло, пока наконец все не напились вдоволь и не вымокли. Они победили пустыню!

На закате Чингис сам подошел к колодцу, переступая через скрюченные тела. При его приближении воины замолчали, а один наполнил кожаное ведро водой и подал хану. Когда Чингис наконец утолил жажду и улыбнулся, монголы громко закричали, заулюлюкали, и эхо отражало их голоса от стен, разносило далеко вокруг. Воины бродили по лабиринту комнат и залов, галерей и коридоров, столь непривычных их взгляду. Как стая диких псов, они добрались до дальнего конца крепости, оставляя черные камни на своем пути залитыми кровью.

Начальника крепости нашли в покоях, увешанных шелковыми занавесями и бесценными гобеленами. Потребовалось трое крепких воинов, чтобы выбить окованную железом дубовую дверь в комнату, где прятался Шен Ти с дюжиной дрожащих от страха женщин. При появлении Хасара Шен Ти попытался заколоть себя кинжалом. Толстяк был так напуган, что клинок дрогнул во вспотевшей ладони, лишь слегка поцарапав кожу. Хасар вложил меч в ножны, взял пухлую руку Шен Ти, державшую кинжал, и направил оружие к горлу тангута. Шен Ти, утратив самообладание, стал сопротивляться. Ханский брат оказался сильнее и точно нанес удар, отступив на шаг прежде, чем брызнула кровь, и тангут забился в предсмертной агонии.

– Это был последний! – произнес Хасар.

Он бросил взгляд на женщин и прищелкнул языком. Странные создания, кожа выбелена так, что цветом напоминает кобылье молоко, но до чего же хороши! Аромат жасмина смешивался с запахом крови, и Хасар хищно улыбнулся. Его брат Хачиун взял в жены девушку из племени олхунутов, в его юрте уже подрастали двое ребятишек. Первая жена Хасара умерла, и он сейчас был одинок. Интересно, разрешит ли ему Чингис жениться на двух или трех иноземках? Мысль Хасару понравилась. Он подошел к дальнему окну, чтобы посмотреть на земли Си Ся.

Крепость стояла высоко в горах. Хасару открылись два скалистых хребта, простирающихся в туманную даль, а между ними – широкая долина. Далеко внизу зеленели поля, виднелись многочисленные деревни и усадьбы. Хасар удовлетворенно вздохнул.

– Все равно что сорвать спелый плод, – сказал он и повернулся к Арслану, который только что шагнул в покои. – Пошли кого-нибудь за моими братьями. Хочу, чтобы они тоже это увидели.

Глава 6

Правитель сидел в самой верхней комнате дворца и смотрел на плоскую равнину Западного Ся. Вид полей в утренней дымке был невыразимо прекрасен. Если бы государь не знал о вражеском войске, вторгшемся в пределы страны, все вокруг выглядело бы совершенно мирным, как в самый обычный день. Каналы сверкали на солнце золотыми нитями, неся посевам драгоценную воду. Вдалеке виднелись крошечные фигурки крестьян – знай себе трудятся и не думают о кочевниках, что пришли в их страну из северной пустыни.

Ань Цюань поправил одежду из зеленого шелка, расшитого золотом. Внешне правитель казался спокойным, однако чем дольше он вглядывался в рассвет, тем усерднее его пальцы теребили нить, дергали до тех пор, пока она не зацепилась за ноготь и не порвалась. Ань Цюань нахмурился и опустил взгляд, оценивая ущерб. Ткань для халата выделали в Цзинь, и сегодня Ань Цюань облачился в него на счастье – надеялся получить подкрепление. Едва услышав о вражеском вторжении, он послал в Цзинь двух самых быстрых гонцов с письмом. Прошло уже много времени, а ответа все не было.

Ань Цюань печально вздохнул, и его пальцы вновь вцепились в шелковую ткань. Будь старый цзиньский император жив, сюда бы уже шли пятьдесят тысяч воинов – защитить маленькое государство Си Ся. Непостоянные боги забрали союзника именно в тот миг, когда ему, Ань Цюаню, так нужна помощь. Он почти не знал принца Вэя: оставалось только гадать, унаследовал ли заносчивый сын великодушие отца.

Ань Цюань анализировал различия между двумя странами, снедаемый мыслью, а все ли он сделал для того, чтобы заручиться поддержкой Цзинь. Его дальний предок был цзиньским принцем и получил во владение провинцию. Он бы не постыдился просить помощи. За долгие века распрей государство Си Ся оказалось забытым, а более могущественные князья сражались друг против друга до тех пор, пока империя Цзинь не распалась надвое. Ань Цюань был уже шестьдесят четвертым правителем с тех кровавых времен. После смерти отца он почти три десятилетия держал свой народ подальше от тени Цзинь, заводил новых союзников и избегал стычек, которые могли бы стать поводом насильно вернуть его маленькую страну к землям предков. Когда-нибудь один из его сыновей унаследует этот непрочный мир. Ань Цюань исправно платил дань, посылал купцов торговать, а воинов – пополнять ряды императорской армии. Взамен его считали уважаемым союзником.

Ань Цюань действительно велел создать для своего народа новую письменность, не похожую на цзиньские иероглифы. Старый цзиньский правитель прислал ему для перевода на тангутский язык редкие рукописи Лао-цзы и Будды Шакьямуни. Что это, как не знак благосклонности или даже одобрения? Долину Си Ся отделяли от цзиньских земель горы и Хуанхэ, Желтая река. Благодаря новому языку страна Ань Цюаня сделает еще шаг из-под влияния Цзинь. Правитель Си Ся вел тонкую и опасную игру, понимая, однако, что у него достаточно сил и дальновидности, чтобы направить свой народ по правильному пути. Он думал о новых торговых связях с западом и о богатстве, которое они несут в страну. Теперь же все оказалось под угрозой из-за диких племен, пришедших из пустыни.

Интересно, осознает ли император Вэй, что монголы сумели обойти его драгоценную стену на северо-востоке и вторглись в пределы Западного Ся? Волк нашел вход на пастбище, и это не сулит Цзинь ничего хорошего.

– Ты должен мне помочь! – пробормотал Ань Цюань.

Ему претило обращаться к цзиньцам за помощью после того, как многие поколения его народа пытались освободиться от их влияния. Ань Цюань еще не знал, окажется ли ему по силам цена, которую потребует за поддержку принц Вэй. Страна будет спасена только для того, чтобы вновь стать провинцией империи Цзинь.

Представив себе цзиньское войско на землях Си Ся, Ань Цюань сердито забарабанил пальцами. Конечно, ему нужны воины. А вдруг они не уйдут, когда сражение закончится? А если вообще не придут?

Двести тысяч человек нашли укрытие за стенами Иньчуаня. Еще многие тысячи собрались у закрытых ворот. Самые отчаянные пытались ночью вскарабкаться на стену и проникнуть в город, страже приходилось отгонять их мечами и градом стрел. Каждое утро лучи восходящего солнца освещали все новые и новые тела убитых, и воины вынуждены были покидать стены города, чтобы под мрачными взглядами толпы хоронить мертвецов, пока те не стали источником заразы. Жестоко и неприятно, но Иньчуаню не прокормить лишних людей, и потому ворота оставались закрытыми. Ань Цюань дергал и тянул золотые нити до тех пор, пока под ногтями не показались капельки крови.

Те, кому посчастливилось укрыться в городе, спали на улицах, все места в гостиницах и постоялых дворах давным-давно были заняты. Еда дорожала с каждым днем, и черный рынок процветал, хотя стража вешала каждого, кого уличили в сокрытии запасов. Целых три месяца Иньчуань с ужасом ждал нападения диких племен, но пока до города доходили только вести о потерях: войска Чингиса двигались к столице, уничтожая все на своем пути. Вражеских всадников-разведчиков уже видели на дальних подступах к городу, хотя основные силы еще не подошли.

Ударили в гонг, и Ань Цюань вздрогнул от неожиданности. Не мог поверить, что уже светает, настал час дракона. Погруженный в раздумья, повелитель тангутов потерял счет времени, но обычное утреннее умиротворение не приходило. Он встряхнул головой, отгоняя злых духов, отнимающих у сильных мужчин волю. Кто знает, может, рассвет принесет добрые вести. Ань Цюань приготовился к тому, что его сейчас увидят подданные: сел прямо на троне, покрытом золотым лаком, и спрятал рукав с разодранной вышивкой под другим рукавом. Он решил, что после беседы с министрами велит принести новое одеяние и примет прохладную ванну – успокоить бурлящую в жилах кровь.

Вновь раздался удар гонга, и двери в покои беззвучно отворились. Вошли несколько самых доверенных советников, все обутые в войлочные туфли – чтобы не поцарапать полированный пол. Ань Цюань разглядывал их с бесстрастным выражением лица, прекрасно понимая, что они обретают уверенность в его спокойствии. Прояви он малейшее волнение, и министров охватит паника, которая выплеснется в кварталы и трущобы города.

Два раба встали по обе стороны от правителя, легко овевая его опахалами. Ань Цюань не обращал на них внимания. Он заметил, что первый министр едва сдерживает беспокойство. Ань Цюань с трудом дождался, пока советники коснутся лбами пола и произнесут клятву верности. Слова древней клятвы успокаивали. Отец и дед Ань Цюаня слышали их много тысяч раз в этом самом зале.

Наконец, когда все были готовы приступить к делам нового дня, большие двери закрыли. «Глупо полагать, что нас никто не слышит», – внезапно подумал Ань Цюань. О любом мало-мальски важном решении, принятом в тронном зале, к вечеру уже сплетничали на рынке. Он пристально всмотрелся в лица министров, пытаясь понять, чувствуют ли они, что в его груди застыл страх. Похоже, они ни о чем не догадывались, и на душе у Ань Цюаня чуточку полегчало.

– О императорское величество, сын Неба, наш отец и властитель, – начал первый министр. – Я принес письмо от императора Вэя, правителя Цзинь.

Первый министр не стал приближаться к трону, а передал послание рабу. Юноша опустился на колени, протянул свиток бесценной бумаги Ань Цюаню, и тот сразу же узнал личный знак императора Вэя. Скрывая шевельнувшуюся в сердце надежду, он взял послание и сломал восковую печать.

Письмо было коротким. Пробежав его глазами, Ань Цюань нахмурился. Он чувствовал, что советники ждут новостей, однако не мог сдержать волнение и не прочитать письмо вслух:

– «Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться? Обескровьте захватчиков, и Цзинь почтит вашу память».

В тронном зале воцарилась тишина – министры переваривали услышанное. Один или два из них побледнели, взволнованные. Помощи не будет. Более того, новый император назвал тангутов врагами и больше не может считаться союзником, как когда-то его отец. Возможно, эти несколько слов означают, что Западному Ся пришел конец.

– Готово ли наше войско? – нарушил молчание Ань Цюань.

Прежде чем ответить, первый министр низко поклонился, пряча страх. У него не хватало духу сказать правителю, как плохо подготовлены воины. За поколения мирного существования они больше преуспели в шашнях с городскими шлюхами, нежели в боевых искусствах.

– Казармы полны, повелитель. Ваша гвардия поведет воинов, и они отбросят дикарей обратно в пустыню.

Ань Цюань сидел неподвижно, зная, что никто не посмеет прервать его мысли.

– А кто будет охранять город, если гвардия выйдет на равнины? – наконец произнес он. – Крестьяне? Нет. Я долгие годы кормил и поил войска, пора бы им и отработать полученные милости.

Правитель словно не заметил недовольного выражения лица первого министра. Он был кузеном Ань Цюаня и держал городских писцов в строгости. К несчастью, когда требовались серьезные решения, первому министру не хватало ума.

– Пришлите ко мне командующего войском, нужно разработать стратегию наступления, – сказал Ань Цюань. – Похоже, время переговоров и писем закончилось. Я обдумаю послание императора Вэя и свой ответ позже, когда мы покончим с ближайшей угрозой.

Один за другим министры вышли из тронного зала, скованные жесты свидетельствовали об их страхе. Три сотни лет страна жила в мире – никто не помнил ужасов войны.

– Самое подходящее для нас место! – сказал Хачиун, глядя на равнину Си Ся.

За его спиной поднимались горы, взгляд же воина был прикован к зелено-золотым полям, на которых зрел обильный урожай. Три месяца войско с неимоверной скоростью продвигалось вперед от деревни к деревне, почти не встречая сопротивления. Три больших города пали, прежде чем слух о нападении прошел по всей стране и жители стали спасаться бегством. Вначале монголы брали пленных. Когда их число достигло сорока тысяч, Чингису надоели плач и стенания. Его войско не могло прокормить так много лишних ртов, но и оставлять за собой врагов он не собирался, хотя несчастные крестьяне вряд ли смогли бы нанести ему удар. Хан отдал приказ. Резня продолжалась целый день. Мертвых бросили разлагаться на солнце, а Чингис приблизился к горам трупов только один раз – убедиться, что его повеление выполнено. После он о них не думал.

В живых оставляли только женщин, желанную добычу. Не далее как сегодня утром Хачиун нашел двух редкостных красавиц. Сейчас девушки ждали в его юрте, и он вдруг понял, что думает о них, а не о предстоящем набеге. Хачиун тряхнул головой, чтобы отогнать похотливые мысли.

– Крестьяне, похоже, народ не воинственный, а каналы удобны, чтобы поить лошадей, – продолжил Хачиун и посмотрел на старшего брата.

Чингис, подперев руками подбородок, сидел на куче седел рядом со своей юртой. Вокруг весело бурлила жизнь племени. Поодаль мальчишки втыкали в землю березовые прутья. Заметив среди них двоих своих старших сыновей, Чингис с интересом поднял голову. Сорванцы шумно толкались, громко спорили, как лучше расположить ветки. Детям в улусе было опасно водить дружбу с Джучи и Чагатаем – те часто подстрекали приятелей на шалости и проказы, заканчивающиеся обычно тем, что всех мальчишек порознь шлепали матери.

Чингис вздохнул и задумчиво облизнул нижнюю губу:

– Хачиун, мы похожи на медведя, который запустил лапу в мед. Тангуты вот-вот встряхнутся. Барчук говорил мне, что их торговцы хвалились огромным войском. Нам оно еще не встречалось.

Хачиун, нимало не беспокоясь, пожал плечами:

– Ну и что? Еще остался большой город. Тангуты, наверное, прячутся за его стенами. Мы можем уморить их голодом или разрушить стены вокруг их убежища.

Чингис нахмурился:

– Это будет не так-то просто. Опрометчивых решений можно ждать от Хасара. А с тобой я советуюсь потому, что рассчитываю на твои разум и осторожность. Ясно ведь, что в определенный момент воины станут чересчур самонадеянными. Мы не вступали в сражение с тех пор, как вошли в эту страну, и я не хочу, чтобы мои воины растолстели и обленились. Пусть упражняются в боевом искусстве до седьмого пота. И ты вместе с ними.

Хачиун вспыхнул – упрек достиг цели.

– Как прикажешь, брат, – сказал он, кивнув.

Он заметил, что Чингис отвлекся от разговора и наблюдает за сыновьями, которые взобрались на своих косматых лошадок. В игре, придуманной олхунутами, требовалась ловкость. Джучи и Чагатай готовились проскакать галопом вдоль ряда воткнутых в землю прутьев.

Джучи первым пустил коня вскачь и помчался к веткам, натянув тетиву. Чингис и Хачиун увидели, как он на всем скаку выпустил стрелу и попал в самый тоненький прутик, расщепив его надвое. Выстрел был хорош, и почти сразу Джучи наклонился влево, поймал на лету обломок и победно поднял вверх, возвращаясь к приятелям. Те встретили его одобрительными криками, только Чагатай презрительно фыркнул и сам поскакал вперед.

– Твой сын вырастет хорошим воином, – пробормотал Хачиун.

Чингис слегка поморщился. Хачиун не смотрел в сторону брата, зная, какое у него сейчас выражение лица.

– Пока тангуты могут укрыться за стенами раз в пять выше человеческого роста, они будут смеяться над нами, видя, как мы рыскаем вокруг по степи, – упрямо произнес Чингис. – Их правителю наплевать на потерю нескольких десятков деревень. Мы лишь слегка ужалили его, меж тем как Иньчуань стоит целый и невредимый.

Хачиун ответил не сразу – наблюдал за Чагатаем. Стрела ханского сына перебила березовый прут, но мальчик не успел схватить обломок, прежде чем тот упал на землю. Джучи что-то сказал брату, и лицо Чагатая потемнело от гнева. Мальчики, конечно, знали, что отец смотрит на них.

За спиной Хачиуна Чингис поднялся в знак того, что принял решение.

– Пусть воины готовятся к походу. Я хочу посмотреть на каменный город, так поразивший наших разведчиков. Не может быть, чтобы в него нельзя было попасть.

Чингис не стал делиться с братом снедавшей его тревогой. Раньше ему не случалось видеть город, который, по словам лазутчиков, опоясывают высокие стены. Хан надеялся, что у ворот Иньчуаня придумает, как проникнуть в город, не тратя времени на тщетные попытки разрушить неприступную твердыню.

Хачиун отправился передать войску приказ хана и вдруг увидел, как Чагатай что-то сказал старшему брату. Джучи соскочил с коня, бросился на обидчика. Мальчишки покатились по земле клубком мелькающих рук и ног. Хачиун ухмыльнулся, проходя мимо, – вспомнил свое детство.

Земля, которую его народ нашел за горами, оказалась богатой и плодородной. Возможно, чтобы сохранить ее, придется сражаться. Хачиун не мог представить силу, способную сокрушить войско, которое они с братьями привели за много дней пути от родных мест. Когда-то, еще мальчишкой, он столкнул с вершины горы огромный камень и смотрел, как тот набирает скорость. Поначалу он катился медленно, а спустя немного времени глыбу уже нельзя было остановить.

Цветом войны в государстве Си Ся считался алый. Королевские воины носили доспехи, покрытые ярко-красным лаком; в покоях, где Ань Цюань встретился со своим военачальником, полированные стены были того же оттенка. Гулкое пустое пространство нарушал один-единственный стол. Ань Цюань с командующим армией Гиамом разложили на нем карты, прижали их свинцовыми пластинками. В этих алых стенах когда-то планировалось отделение от Цзинь, именно здесь, в дышащем историей зале, решалась судьба страны. Лак на доспехах военачальника прекрасно сочетался с цветом комнаты, делая Гиама почти незаметным на фоне стен. Ань Цюань был одет в кафтан из золотистой ткани и черные шелковые штаны.

Седовласый генерал держался с достоинством. В этом старинном зале он ощущал дух истории Си Ся так же отчетливо, как собственную ответственность, которая тяжким грузом лежала на его плечах.

Он поставил еще один знак из слоновой кости на линии, прочерченной темно-синими чернилами:

– Лагерь монголов здесь, ваше величество, неподалеку от места, где кочевники вторглись в страну. Их воины совершают набеги на города и деревни во всех направлениях в пределах сотни ли.

– Верхом за день больше не проедешь. Должно быть, они останавливаются где-нибудь на ночлег, – заметил Ань Цюань. – Мы бы могли напасть на их стоянку.

Военачальник чуть качнул головой, не желая открыто возражать правителю.

– Монголы не отдыхают, повелитель, и не останавливаются, чтобы поесть. Дозорные сообщили, что они пускаются в путь на рассвете и возвращаются в лагерь на закате. Когда захватывают пленников, движутся медленнее, гонят их перед собой. Пеших воинов у монголов нет, а припасы они берут из лагеря.

Ань Цюань слегка нахмурился. Он знал: этого вполне достаточно, чтобы командующего войсками от волнения бросило в пот.

– Зачем нам их лагерь, Гиам? Войско должно сразиться с всадниками, которые причинили так много вреда, и уничтожить их. Мне доложили об убитых крестьянах, сваленных в кучу величиной с гору. Кто будет собирать урожай? Даже если враги уйдут прочь сегодня же, в городе начнется голод.

Лицо генерала приняло невозмутимое выражение – Гиам опасался вызвать гнев правителя.

– Войску нужно время на подготовку. Ваша гвардия поведет воинов, я велю усеять поля острыми шипами, и тогда мы отразим любую атаку. Если войско будет послушно, мы сокрушим монголов!

– Я бы предпочел, чтобы рядом с моим войском сражалась цзиньская армия, – пробормотал Ань Цюань.

Командующий откашлялся, он знал: вопрос весьма болезненный.

– Без гвардии не обойтись, повелитель. Наши воины не намного лучше крестьян с оружием. Сами они не справятся.

Ань Цюань обратил взгляд светлых глаз к военачальнику:

– У моего отца было сорок тысяч обученных воинов для охраны стен Иньчуаня. Ребенком я видел, как в день его рождения алые колонны маршируют по городу. Казалось, им нет конца. – Он болезненно поморщился. – А я послушался глупцов и решил, что возможные угрозы не так уж и велики, что незачем содержать столько гвардейцев. Сейчас у меня всего двадцать тысяч, а ты просишь отправить их с войском? Кто будет защищать город? Или ты думаешь, что от крестьян и торговцев много пользы? Начнутся пожары и драки за еду. Постарайся победить без моей гвардии, Гиам. Другого пути нет.

Военачальник был сыном дяди Ань Цюаня – должность он получил без особого труда. Тем не менее ему хватило мужества встретить недовольство правителя.

– Дайте мне десять тысяч гвардейцев, и они станут примером для остальных воинов. Стержнем, который не переломит враг.

– Слишком много просишь, – повысил голос Ань Цюань.

Генерал Гиам сглотнул:

– Мне не победить без кавалерии, повелитель. С пятью тысячами гвардейцев и тремя тысячами тяжеловооруженных конников еще есть смысл рискнуть. Если я их не получу, можете казнить меня прямо сейчас.

Ань Цюань поднял голову и увидел, что генерал смело смотрит на него, не отводя глаз. Правитель усмехнулся, заметив капельку пота, стекавшую по его щеке.

– Хорошо. Я дам тебе, что ты просишь, и у меня останется еще достаточно людей для защиты города. Возьми тысячу арбалетчиков, две тысячи всадников и столько же человек, вооруженных тяжелыми пиками. Они поведут в бой остальных.

Гиам на мгновение закрыл глаза в безмолвной благодарности. Ань Цюань уже смотрел на карту и ничего не заметил.

– Возьми алые доспехи из хранилища. Может, если воины будут одеты как гвардейцы, это придаст им храбрости. Наверняка им уже наскучило вешать торговцев, наживающихся на чужом горе, и околачиваться в казармах. Не подведи меня, генерал.

– Слушаюсь, ваше величество.

Чингис скакал во главе своего войска, длинной шеренгой растянувшегося поперек равнины Си Ся. По приближении к каналам ровный строй всадников смялся – воины наперегонки прыгали через полоски воды и громко высмеивали всякого, кому не удавалось достичь берега и приходилось, мокрому до нитки, догонять остальных.

Город Иньчуань уже несколько часов виднелся на горизонте, когда Чингис велел остановиться. Раздался рев рогов, и все войско встало. Воинам на флангах передали приказ быть настороже. Вокруг простиралась враждебная страна – нельзя, чтобы их застали врасплох.

Вдали вырисовывался город. Даже на расстоянии он казался огромным, подавлял размерами. Чингис прищурился, вглядываясь в раскаленное послеполуденное марево. Город построили из темно-серого камня. Хан различал высокие колонны – наверное, крепостные башни. Чингис не знал их предназначения – и постарался скрыть тревогу.

Он огляделся, желая убедиться, что на этой равнине враг не подойдет к лагерю незамеченным. Как бы старательно вражеские воины ни прятались среди зарослей на полях, дозорные заметят их задолго до того, как они подползут поближе. Вполне безопасное место для стоянки, подумал хан и спешился, отдавая приказы.

За его спиной племена занимались привычным делом. Семьи ставили юрты, и прямо на глазах вырастал их собственный монгольский город, появлялся на свет из повозок, окруженный блеющими и мычащими стадами. Совсем скоро подъехала кибитка Чингиса, и в воздухе разнесся аромат жареной баранины.

Вдоль ряда юрт шел Арслан вместе с сыном Джелме. Под их взглядами воины расправляли плечи, прекращали пустую болтовню. Чингис одобрительно наблюдал за ними. Когда Арслан и Джелме подошли поближе, он улыбнулся.

– Я никогда еще не видел такой плоской земли, – произнес Арслан. – Здесь негде укрыться и некуда отступать, если вдруг противник окажется сильнее. Мы как на ладони, открыты со всех сторон.

При словах отца Джелме поднял взгляд, однако ничего не сказал. Арслан был раза в два старше остальных военачальников и командовал разумно и осмотрительно. Он никогда не подстрекал племена к вражде, все уважали его умение и боялись горячего нрава.

– Мы не отступим, Арслан, – весело ответил Чингис, хлопнув его по плечу. – Выманим тангутов из города, а если они не захотят выйти, я велю построить земляную насыпь высотой с крепостную стену и въеду в Иньчуань. Будет на что посмотреть, правда?

Арслан сдержанно улыбнулся. Он вместе с несколькими другими воинами подъезжал к городу так близко, что лучники пытались достать их стрелами. Тщетно.

– Эта крепость похожа на гору, повелитель. Ты сам увидишь, когда подойдем поближе. На каждом углу высокая башня, а в стенах бойницы, из которых выглядывают лучники. Попасть в них будет не так-то просто, сами же мы станем легкой мишенью.

Веселое расположение духа покинуло Чингиса.

– Я решу после того, как сам взгляну на город. Если они нам не покорятся, уморим их голодом.

Джелме согласно кивнул. Он вместе с отцом приближался к Иньчуаню, чувствовал за собой его тень. Привыкшего к бескрайним степям воина тревожила и пугала мысль об огромном людском муравейнике. И как они там живут?

– Каналы ведут в город, повелитель, – заметил Джелме. – Через туннели с железными решетками. Мне сказали, что их используют для слива нечистот. Может, это и есть слабое место крепости.

Лицо Чингиса просветлело. Он устал после целого дня в седле. Вначале нужно поесть и отдохнуть, а завтра будет достаточно времени, чтобы спланировать нападение на город.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал хан.

Глава 7

По приказу Чингиса молодые воины каждый день кружили у городских стен, испытывая собственную храбрость. Они не роптали, самые отважные даже заезжали в тень крепости, мчались галопом под градом вражеских стрел. Эхо разносило над полями громкое улюлюканье и крики монголов, но за три дня только одному тангутскому лучнику удалось сделать точный выстрел. Да и то всадник удержался в седле, сел прямо, выдернул стрелу, застрявшую в доспехах, и с презрением бросил ее на землю.

Чингис вместе с темниками и нукерами тоже подъезжал к городу, однако никаких соображений относительно взятия у него так и не появилось. Даже устья труб, через которые каналы втекали в город, были защищены железными брусьями толщиной в человеческую руку, вделанными в камень. Чингис подумал, что его воины могли бы пробить лазейку в город; впрочем, даже мысль о том, что придется ползти темными туннелями, претила сыну степей.

Вечером его братья и военачальники собрались в главной юрте – поесть и обсудить создавшееся положение. Чингис был не в духе, но Арслан знал его с самых первых дней восхождения к власти и не боялся говорить без обиняков.

– Деревянные щиты вроде тех, что мы использовали, когда брали крепость, могли бы защитить людей, пока они разбивают решетки, – заметил военачальник, пережевывая мясо. – Вот только мне не нравятся эти странные луки на стенах. Никогда не думал, что они бывают такие большие. Если они настоящие, то, должно быть, стреляют стрелами длиной с человека. Какой урон нанесут они нашему войску?

– Мы не можем стоять здесь до бесконечности, пока тангуты шлют послания своим союзникам, – пробормотал Хачиун. – И двигаться дальше тоже не можем – их войско ударит нам в спину. Необходимо попасть в город, иначе придется возвратиться в пустыню, оставить все, что завоевали.

Чингис с недовольным выражением лица взглянул на младшего брата.

– Не придется, – сказал он, вкладывая в свои слова больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. – Их посевы в наших руках. Сколько сможет продержаться город, пока люди не начнут поедать друг друга? Время на нашей стороне.

– Пока мы не причинили тангутам особого ущерба, – ответил Хачиун. – По каналам к ним поступает вода, и, насколько нам известно, в городе полно зерна и солонины. – Он увидел, что Чингис нахмурился, представив себе неутешительную картину, и продолжил: – Мы можем ждать здесь годами. Никто не знает, сколько армий спешит им на помощь. К тому времени, как в городе начнется голод, подоспеют цзиньцы, и мы окажемся между двумя противниками.

– Тогда посоветуй, что делать! – рассердился Чингис. – Уйгурские мудрецы сказали мне, что в Цзинь все города такие, даже еще больше, если это возможно. Я же уверен: все, что построили люди, они сами способны и разрушить. Вот и скажи мне как.

– Давайте отравим воду в каналах, – предложил Хасар, подцепив ножом еще один кусок мяса.

Все замолчали, и Хасар обвел собравшихся удивленным взглядом:

– Почему нет? Это не наша страна.

– В тебе говорит злоба, – упрекнул Хачиун брата, выразив общее мнение. – А что мы сами будем пить?

Хасар пожал плечами:

– Найдем чистый источник где-нибудь подальше.

Чингис слушал, размышляя.

– Нужно выманить их оттуда, – сказал он. – Я не стану сыпать яд в чистую воду, зато мы можем разрушить каналы – пусть город страдает от жажды. Тангуты увидят, как уничтожают труд многих поколений, и, возможно, выйдут сразиться с нами на равнине.

– Я прослежу, чтобы каналы разрушили, – ответил Джелме.

Чингис кивнул и обратился к Хасару:

– А ты пошлешь сотню людей взломать решетки там, где каналы втекают в Иньчуань.

– Чтобы смастерить деревянные щиты, придется разобрать еще несколько повозок. Семьям это очень не понравится, – заметил Хасар.

Чингис фыркнул:

– Сделаем новые, когда войдем в этот проклятый город. Семьи нам только спасибо скажут.

Внезапно до людей в юрте донесся топот копыт. Он приближался. Чингис замер с куском жирной баранины в руках. Снаружи раздались шаги, дверь распахнулась. Чингис поднял глаза.

– Повелитель, тангуты вышли из города.

– В темноте? – недоверчиво спросил Чингис.

– Ночь безлунная, повелитель, но я был недалеко и слышал, как они разговаривают. Чирикают, словно птицы, а шуму от них больше, чем от детей.

Чингис бросил мясо на большое блюдо посредине юрты.

– Братья, возвращайтесь к своим людям. Пусть приготовятся, – приказал он и перевел взгляд на Арслана и Джелме, отца и сына, сидевших бок о бок. – Арслан, останешься здесь с пятью тысячами воинов – защищать улус. Остальные поедут со мной.

Он улыбнулся, предвкушая сражение; воины усмехнулись в ответ.

– Мы не будем ждать годами, Хачиун. Ни дня дольше. Пошли к городу самых быстрых дозорных. К рассвету мне нужно знать, что делают тангуты. А потом я отдам приказ.

В стране, расположенной к югу от монгольских степей, осень стояла жаркая, на неубранных полях колосья сгибались под тяжестью зерен и уже начинали гнить. Пока передовые отряды монголов выкрикивали оскорбления вышедшим из-под защиты городских стен воинам в красных доспехах, лазутчики, узнав все, что было нужно, вернулись к Чингису. Они по трое заходили в главную юрту – доложить об увиденном.

Чингис прохаживался туда-сюда и внимательно выслушивал каждого.

– Не нравится мне эта история с корзинами, – сказал он Хачиуну. – Интересно, что тангуты могли сеять?

Ему только что рассказали о сотнях людей, которых выпустили городские ворота; опередив войско, люди рассыпались цепью. Одни несли на плечах корзины, другие, шедшие след в след, время от времени доставали что-то из корзин и разбрасывали по полю.

Позвали хана уйгуров Барчука, чтобы он открыл тайну. Барчук подробно расспросил лазутчиков, требуя мельчайших подробностей.

– Думаю, это для того, чтобы задержать наших лошадей, повелитель, – наконец произнес он. – Может, в корзинах острые камни или железные шипы. Тангуты засеяли этими семенами широкую полосу земли перед своим войском, и воины ее не переступают. Наверное, готовят нам ловушку – решили, будто смогут остановить наше войско.

Чингис похлопал его по плечу.

– Как бы там ни было, я не позволю им выбрать место сражения, – заявил он. – Барчук, скоро ты получишь свои рукописи.

Хан обвел взглядом оживленные лица самых проверенных людей. Никто из них не знал врага, с которым предстояло встретиться. Вряд ли сражение с мощной армией, защищающей столицу, можно будет сравнить с резней у крепости на границе Си Ся. Сердце Чингиса забилось сильнее от одной мысли, что скоро он выступит против своих извечных врагов. Его люди так долго готовились к этому, разве они могут потерпеть поражение? Кокэчу сказал, что сами звезды поведали ему о новой судьбе монголов. По его велению Чингис пожертвовал Отцу-небу белую козу, взывая к нему на древнем шаманском языке. Тэнгри исполнит их просьбу. Много лет цзиньцы со своими городами из золота не давали монголам подняться, но теперь его народ набрался сил, теперь вражеские города падут.

Монгольские темники и тысячники стояли неподвижно, пока Кокэчу макал палец в маленькую плошку и разрисовывал их лица. Взглянув друг на друга, они увидели свирепые маски с жуткими, безжалостными глазами.

Чингиса шаман оставил напоследок, подошел к нему, провел красную линию через лоб, вокруг глаз и вниз, по обеим сторонам рта.

– Железо не причинит тебе вреда, повелитель. Камень не коснется тебя. Ты Волк, и Отец-небо охраняет тебя.

Чингис не мигая смотрел перед собой и чувствовал, как горят на коже кровавые полосы. Кивнул, вышел из юрты и сел на коня. По бокам выстроились ряды воинов. Вдали темнел город, а перед ним расплывалось алое пятно – то были вражеские воины, жаждущие увидеть, как рушатся честолюбивые устремления Чингиса. Он взглянул налево, затем направо – и поднял руку.

Ударили барабаны, которые несли сто невооруженных юношей. Подростки в драке с ровесниками отстояли право идти в бой вместе со взрослыми воинами, на многих еще были заметны следы потасовки. Чингис прикоснулся к рукояти отцовского меча – на счастье, почувствовал прилив сил. Опустил руку, и все войско, как один человек, устремилось вперед, по плодородной долине Си Ся, к городу Иньчуань.

– Повелитель, они идут! – взволнованно сообщил Ань Цюаню первый министр.

Из дворца, возвышающегося над городом, открывался превосходный вид на равнину, а правитель не возражал против присутствия советников в своих покоях.

В красных лакированных доспехах солдаты были похожи на кровавое пятно перед городом. Ань Цюаню показалось, что он видит, как седобородый генерал Гиам верхом на коне скачет вдоль шеренг. Подразделения строились в боевом порядке, пики сверкали в лучах утреннего солнца. Ань Цюань отметил, что отряды его гвардейцев встали на флангах. Там были лучшие конники Си Ся, и правитель не жалел, что послал их с армией. Обидно, что ему самому приходится отсиживаться в городе, когда неприятель опустошает страну, с горечью подумал он. Впрочем, на душе Ань Цюаня полегчало при виде готового к бою войска. Гиам – умный и надежный человек. Правда, генеральскую должность он получил, не участвуя ни в одном сражении. Ань Цюань выслушал его план и не нашел изъянов. Правитель сделал глоток белого вина, предвкушая победу и желая видеть врагов поверженными. Весть о триумфе тангутов дойдет до императора Вэя, и он познает горечь. Если бы цзиньцы поддержали Си Ся, он, Ань Цюань, навсегда остался бы в долгу перед императором. Вэю хватит ума понять, что он потерял преимущество в торговле и власть, думал Ань Цюань, и эта мысль пьянила его. Он лично проследит за тем, чтобы в Цзинь узнали обо всех подробностях битвы.

Генерал Гиам смотрел, как, поднимая клубы пыли, приближается неприятель. Земля высохла – крестьяне не отваживались поливать поля. Немногих смельчаков вырезали монгольские дозорные, ради забавы или натаскивая молодых воинов. Сегодня с этим будет покончено, подумал Гиам.

Его приказы передавали войску, вывешивая их на длинных шестах – для всеобщего обозрения, и они трепетали на ветру. Пока Гиам осматривал ряды воинов, черные кресты смешались с красными флажками, – этот сигнал означал, что армия должна удерживать местность. Перед войсками поля были засеяны железными шипами, разбросанными в траве. Гиам с нетерпением ждал, когда кочевники двинутся вперед. Угодят в ловушку, и тогда он даст сигнал атаковать сомкнутым строем, пока неприятель не пришел в себя.

Императорская конница занимала фланги. При виде великолепных лошадей, которые возбужденно храпели и били копытами, Гиам одобрительно кивнул. Вооруженные пиками гвардейцы стояли в центре, все в доспехах роскошного алого цвета, блестящих, словно чешуя диковинных рыб. Свирепые, решительные лица воодушевляли остальных воинов, удерживали их на месте, когда облако пыли стало ближе и земля под ногами задрожала. Увидев, что один из флагов упал, Гиам послал к нему человека – наказать знаменосца. Было заметно, что люди встревожены. Ничего, воспрянут духом, когда увидят смятые ряды неприятеля. Командующему вдруг захотелось опорожнить мочевой пузырь, и он тихо выругался, понимая, что не может слезть с коня, когда враги скачут навстречу. В войске многие мочились на пыльную землю, готовясь к сражению.

Топот копыт становился все громче, и генералу пришлось выкрикивать команды. Гвардейские командиры передали по шеренге приказ: не двигаться с места и ждать.

– Еще чуть-чуть, – пробормотал Гиам.

Он уже различал отдельных всадников в движущейся лавине врагов, их было много, и у командующего сжалось сердце. Генерал чувствовал на себе взгляды горожан, знал, что правитель и все, кто нашел место на стенах, смотрят на него и его воинов. Судьба Иньчуаня в их руках, и они не подведут.

Помощник Гиама стоял рядом, ждал приказов.

– Это будет великая победа, генерал, – сказал он.

Услышав, что голос помощника чуть дрогнул, Гиам неохотно повернулся к неприятелю спиной и заметил:

– Под взором государя никто не должен пасть духом. Воины знают, что он наблюдает за ними?

– Я сообщил. Они…

Помощник осекся, широко распахнул глаза, и генерал перевел взгляд на шеренгу вражеских всадников, стремительно несущихся по равнине. Внезапно из самой середины строя вперед выехали сто воинов и на всем скаку выстроились клином. Ничего не понимая, Гиам смотрел, как они приближаются к разбросанным в траве шипам. Можно было лишь предполагать, как новый боевой порядок монголов повлияет на его планы. Струйка пота скатилась по щеке командующего, и он вытащил меч, стараясь унять дрожь в руках.

– Ну, давайте же! – прошептал Гиам.

Всадники скакали, низко пригнувшись, с искаженными от жестокого ветра лицами. Гиам увидел, как монголы ворвались на полосу земли, усеянную колючими железками, и на какую-то долю секунды ему показалось, что они легко преодолеют препятствие. Вдруг первая лошадь споткнулась, заржала и тяжело упала наземь. Рядом стали падать другие – острые шипы вонзались в мягкую, чувствительную часть копыт, и животные валились как подкошенные, сбрасывая наездников. Небольшой отряд дрогнул, и Гиама охватила жестокая радость. Неприятельская конница замедлила ход, воины изо всех сил натягивали поводья, пытаясь остановить лошадей. Почти все, кто на полном скаку угодил в западню, лежали на траве, искалеченные или мертвые. В красных рядах тангутов послышались одобрительные возгласы.

Знаменосцы подняли флаги – они теперь гордо реяли на высоких шестах. Гиам сжал в предвкушении левый кулак. Пусть монголы попробуют преодолеть препятствие пешим ходом – увидят, что он приготовил!

За лошадьми и воинами, кричащими от боли, беспорядочно заметались всадники из основных сил врага – гибель соплеменников ошеломила их и испугала. Не обученные тактике кочевники способны только на стремительное нападение, а сейчас их атака сорвалась. Неожиданно сотни воинов повернули и поскакали назад, сквозь собственное войско. Их примеру последовали другие. Гиам смотрел, как командиры выкрикивают разрозненные приказы, бьют мечами плашмя спасающихся бегством людей. Жители Иньчуаня громко ликовали за его спиной.

Генерал резко обернулся. Воины первой шеренги шагнули вперед, словно псы, нетерпеливо рвущиеся с поводка. Гиаму стало ясно, что в них пробудилась жажда крови, которую необходимо сдержать.

– Стоять! – прогремел он. – Командиры, остановите людей! Приказываю всем стоять на месте!

Остановить их было невозможно. Еще один шаг вперед – и не сдерживаемые ничем алые шеренги с победным воплем бросились на врага, сверкая новыми доспехами. Воздух наполнился клубами пыли. Только императорская гвардия послушно стояла на месте, зато коннице на флангах пришлось ринуться вперед вместе с остальными воинами, иначе те бы оказались без прикрытия. В отчаянии генерал снова и снова выкрикивал приказы. Командиры сновали туда-сюда, безуспешно пытаясь удержать армию. Почти два месяца воины смотрели, как враг кружит в тени городских стен. Наконец-то настал час расплаты! С громкими угрозами тангуты добежали до разбросанных шипов. Для людей железки не представляли особой опасности, и воины легко преодолели препятствие. Они убивали еще живых врагов и раз за разом вонзали клинки в мертвых, оставляя за собой растерзанные, окровавленные тела.

Гиам на коне метался перед войском, тщась преградить ему путь. В ярости он приказал трубить сигнал к отступлению, но люди ничего не видели и не слышали. Они осознавали только одно: государь смотрит на них, а враг бежит. Ничто не заставило бы их отступить.

Внезапно командующий увидел резкую перемену в рядах противника. Беспорядочное бегство прекратилось, монголы повернули назад и выстроились в безупречном порядке, повинуясь приказам командиров. Алое войско Си Ся шагов на пятьсот отдалилось от ловушек и ям, которые тангуты выкопали под покровом ночи, и продолжало бежать вперед, чтобы обагрить мечи кровью врагов и прогнать их прочь. Неожиданно для себя оно оказалось в чистом поле лицом к лицу с прекрасно обученной конницей. Чингис отдал один-единственный приказ, и всадники пустили коней рысью. Из кожаных чехлов, притороченных к седлам, монголы выхватили луки, а из колчанов, висевших за спиной или на боку, – длинные стрелы. Воины правили лошадьми при помощи коленей, стрелы держали наконечниками вниз. Еще одна громкая команда – и монголы перешли на легкий галоп, а потом пустились в карьер, подняв луки для первого залпа.

По захваченному врасплох алому войску прокатилась паника. Люди сбились в кучу. Те, кто бежал сзади, еще ликовали в неведении, когда монголы повернули назад. Гиам сорвал голос, отдавая команды разойтись и увеличить расстояние между рядами, однако послушалась приказа только императорская гвардия. При виде лавины всадников тангуты, ошеломленные и испуганные, жались друг к другу еще плотнее.

Залп из двадцати тысяч свистящих стрел поверг армию в трепет – воины в алых доспехах пали на колени. Противопоставить им было нечего. Арбалетчики стреляли наугад, сбитые с толку суетливой толкотней товарищей. За шестьдесят ударов сердца монголы успевали зарядить лук и спустить тетиву десять раз. Их меткость поражала. Алые доспехи защитили некоторых тангутов – выжившие пытались подняться, но под градом стрел падали и оставались лежать на земле. Монголы стремительно приближались. Гиам пришпорил коня и поскакал прямо через шеренги окровавленных воинов к императорским пикинерам, надеясь их удержать. Каким-то чудом его даже не ранило.

Гвардейцы на вид ничем не отличались от обыкновенных воинов в красных доспехах, которые в страхе бежали от монгольских всадников. Гвардейцы не отступали, и Гиам отдал приказ поднять пики. Речь его прокатилась по рядам. Кочевники слишком поздно заметили, что эти воины не бросились наутек, как остальные. Острия поднятых под углом пик могли расщепить человека надвое – дюжина монголов, пытавшихся прорваться сквозь строй, погибли на месте. У генерала мелькнула надежда: вдруг его люди еще смогут переломить ход сражения?

Конная гвардия поскакала вперед – защитить фланги от быстрых и маневренных врагов. Монголы уничтожили почти всю армию Си Ся, у Гиама осталось всего две тысячи гвардейцев и несколько сотен уцелевших воинов. Казалось, монголам нравится убивать тангутских конников. Едва гвардейцы пытались начать атаку, небольшие группки кочевников галопом неслись вперед, поражая противника меткими выстрелами из луков. Самые храбрые достали мечи и, словно шершни, кружили вокруг гвардейцев, то налетая на них, то чуть отступая. Всадники-тангуты не сдавались, повинуясь приказам, но их учили сражаться с пешими войсками в открытом поле, и они не умели отбивать непрерывные атаки со всех сторон.

Какое-то время пикинеры держались, пропарывая животы вражеским лошадям. Но когда конницу сокрушили и разметали, те, кто сражался на земле, оказались без прикрытия. Воины с тяжелыми пиками не успевали повернуться к врагу лицом. Гиам без толку выкрикивал приказы. Монголы окружили его людей, непрерывно стреляли из луков. Стрелы по-прежнему щадили генерала. Воины гибли либо сраженные десятками стрел, либо рассеченные надвое на полном скаку. Пики были сломаны и растоптаны в щепы. Немногие уцелевшие воины побежали к городским стенам, под защиту лучников. Монголы настигали их, сбивали с ног, топтали лошадьми.

Ворота были закрыты. Гиам оглянулся на город и почувствовал обжигающий стыд. Наверное, государь с ужасом смотрит на битву. Армия наголову разбита, уничтожена. Только несколько израненных воинов добрались до стен. Гиам с трудом удержался в седле – он как никогда остро ощущал взгляд правителя. С горечью в сердце он поднял меч, легким галопом поскакал навстречу монголам, и те заметили генерала.

Гиам приближался, и стрела за стрелой ломались о его красные доспехи. Из вражеских рядов выехал молодой монгол с мечом наголо и поскакал навстречу. Гиам с криком бросился на него. Воин уклонился и нанес тангуту глубокую рану под правой рукой. Гиам покачнулся в седле, его конь перешел на шаг. Генерал слышал, как вражеский воин повернул назад, но правая рука старого военачальника висела на сухожилиях, он не мог поднять меч. Кровь струилась по ногам Гиама, он посмотрел на небо и не почувствовал удара, который лишил его головы, прекратив позор.

Торжествующий Чингис ехал верхом меж груд мертвецов. Их алые доспехи походили на блестящие панцири жуков. В правой руке Чингис держал длинный шест с насаженной головой тангутского генерала; белую бороду трепал ветер. Кровь стекала на руку хана, застывала, склеивая пальцы. Кое-кому из вражеских воинов удалось спастись, перебежав полосу с разбросанными шипами, куда не могли въехать его всадники. Чингис все равно послал за ними погоню, велев осторожно перевести лошадей через опасное место. Это оказалось делом небыстрым, и примерно тысяча тангутов добралась до города, под защиту лучников. Увидев измученных людей в тени городских стен Иньчуаня, Чингис рассмеялся. Ворота не открыли, и несчастным оставалось только в ужасе глядеть на монголов, которые с веселым смехом и выкриками гарцевали среди убитых.

Чингис подъехал к полосе травы, спешился и прислонил окровавленный шест к вздымавшемуся боку лошади. Он поднял с земли железку и стал с любопытством рассматривать. Нехитрая штуковина была сделана из четырех гвоздей, соединенных таким образом, что, как ее ни брось, острые концы всегда будут вверху. «Вот если бы мне пришлось обороняться, я бы велел разбросать такие шипы вокруг войска расширяющимися кругами», – подумал Чингис. Впрочем, он был невысокого мнения о вражеской армии. Его воины, выросшие в суровых степях, подчинялись приказам куда лучше, чем обитатели мирной долины Си Ся.

Чингис шел и видел на земле куски поломанных, разбитых доспехов. Он с любопытством рассмотрел один обломок, заметив, что алый лак потрескался и облупился. Некоторые тангуты доблестно сражались, и все равно монгольские стрелы их победили. Хорошее предзнаменование, подтверждающее, что хан поступил правильно, приведя сюда свой народ. Люди это понимают и смотрят на него с благоговейным восхищением. Чингис перевел их через пустыню и нашел врага, которого легко одолеть. Нынче удачный день.

Вдруг хан заметил, что человек десять в дээлах, расшитых синими уйгурскими узорами, бродят среди мертвых. Один нес мешок, другие наклонялись к телам и резко взмахивали ножами.

– Что вы делаете? – спросил Чингис. Уйгуры гордо выпрямились, услышав, кто их окликнул.

– Барчук сказал, ты захочешь узнать, сколько было убито врагов, – ответил один из уйгуров. – Мы отрезаем уши, чтобы позже их посчитать.

Чингис прищурился. Оглядевшись, он увидел, что у многих мертвецов на месте уха зияет рана. Мешок был почти полон.

– Поблагодарите Барчука от моего имени, – начал было Чингис – и замолчал. Пока уйгуры обменивались испуганными взглядами, он прошелся между трупами, распугивая жужжащих мух, которые тучами поднимались в воздух. – А вот этот вообще без ушей, – произнес хан.

Уйгуры поспешили к нему. Увидев безухого воина, человек с мешком начал громко бранить товарищей:

– Жалкое отребье! Как же теперь посчитать, если вы отрезали оба уха?

Бросив взгляд на их лица, Чингис расхохотался. Так, смеясь, он и шел к своему коню.

Все еще ухмыляясь, хан швырнул соединенные гвозди в траву и взял шест с головой генерала. Со страшным трофеем в руках неторопливо направился к стенам города, прикидывая, куда могут долететь стрелы тангутских лучников.

На виду у всех жителей Иньчуаня, столпившихся на стенах, Чингис с силой воткнул пику в землю, отступил на шаг и посмотрел вверх. Как он и ожидал, в него полетели стрелы, но расстояние было слишком велико, и Чингис стоял, ничего не боясь. Он поднял отцовский меч, грозя тангутам. За его спиной шумно ликовало монгольское войско.

Лицо хана снова помрачнело. Он напоил кровью новую нацию. Показал людям, что они могут противостоять цзиньским воинам. Но так и не проник в город, который словно насмехался над ним своей неприступностью. Чингис сел на коня и медленно поехал к братьям.

– Рушьте каналы! – велел хан.

Глава 8

Потребовалось целых шесть дней и усилия всех крепких мужчин племени, способных держать молот и дробить камни, чтобы разрушить каналы вокруг Иньчуаня. Поначалу Чингис наблюдал за их уничтожением с жестокой радостью, надеясь, что горные реки затопят город. Чуть позже он с тревогой увидел, что вода поднимается слишком быстро – воины стоят в ней по щиколотку, а ведь последний канал до сих пор не разрушен. Из-за жары снега на вершинах гор растаяли, потоки устремились на равнину, а Чингис не продумал, куда девать воду, которая больше не течет в город и не орошает поля.

К полудню третьего дня земля даже на отлогих местах превратилась в жидкую грязь, поля затопило, а вода все прибывала. Чингис заметил, как удивленно переглядываются военачальники, поняв ошибку. Сперва все радовались удачной охоте: мелкая живность, шлепая по лужам, спасалась от потопа, и ее было видно издалека. Монголы подстрелили несколько сотен зайцев и принесли их в улус скользкими связками мокрого меха, однако вскоре юрты оказались в опасности. Чингису пришлось передвинуть лагерь к северу на несколько полетов стрелы, пока вода не залила всю равнину.

К вечеру они нашли место над разрушенными каналами, где земля была еще твердая. На горизонте темным пятном виднелся Иньчуань, а перед ним, на сколько хватало глаз, раскинулось возникшее из ниоткуда новое озеро. Мелкое, едва по колено, в лучах заходящего солнца оно отливало золотом.

Чингис сидел на пороге своей юрты и смотрел на водную гладь. Старательно сохраняя невозмутимое выражение лица, к нему приблизился Хасар. Никто не осмеливался упрекнуть хана, хотя в тот вечер многие с трудом сдерживали смех. Кочевники ценили хорошую шутку – их забавляла мысль, что из-за устроенного наводнения им самим пришлось уносить ноги.

Хасар проследил за сердитым взглядом брата.

– Что ж, мы получили хороший урок, – негромко заметил Хасар. – Может, выставить дозорных, чтобы ни один вражеский пловец не подобрался?

Чингис недовольно взглянул на брата. У кромки воды резвились перемазанные дети, швыряли друг в друга комья черной вонючей грязи. Как обычно, заводилами были Джучи и Чагатай, весьма довольные новой особенностью равнины Си Ся.

– Вода уйдет в землю, – хмуро ответил Чингис.

Хасар пожал плечами:

– Если отведем ее в сторону. А после всадники будут какое-то время увязать в грязи. Похоже, с разрушением каналов мы поторопились.

Чингис заметил хитроватую ухмылку брата, сам рассмеялся и встал.

– Мы все еще учимся, Хасар. Многое для нас в новинку. В следующий раз каналы рушить не будем. Доволен?

– Конечно! – весело произнес Хасар. – А то мне уже начало казаться, что мой брат не совершает ошибок. Сегодня я от души повеселился.

– Рад за тебя, – сказал Чингис.

Оба замолчали, наблюдая за дракой, что затеяли мальчишки. Чагатай бросился на Джучи, и они кубарем покатились по глинистому мелководью.

– Никто не нападет на улус со стороны пустыни, и ни одно войско не перейдет через озеро. Вечером устроим пир – отпразднуем победу, – решил Чингис.

Хасар улыбнулся и кивнул:

– Прекрасная мысль, брат!

Ань Цюань сжимал подлокотники позолоченного кресла, взирая на затопленную равнину. В городе хватало складов с солониной и зерном, пополнить же запасы было неоткуда – урожай гнил на корню. Правитель долго думал о сложившейся ситуации, но выхода так и не нашел. Жители еще не знают, что многим из них придется умереть от голода. Когда наступит зима, голодная толпа растерзает оставшихся гвардейцев. Иньчуань будет разрушен изнутри.

Перед ним, на сколько хватало глаз, простиралась водная гладь. Она доходила до самых гор. За городом, на юге, уцелели поля и селения, до которых не добрались ни кочевники, ни прибывающая вода, но и они не смогли бы прокормить всех жителей Си Ся. Ань Цюань подумал о стражниках из нетронутых врагом городов. Призвав всех до единого, можно собрать еще одно войско, но в этом случае в провинциях начнут хозяйничать шайки разбойников, едва голод станет ощутим. Правитель гневался. Решение не приходило.

Ань Цюань тяжело вздохнул, и первый министр поднял на него взгляд.

– Отец не раз говорил мне, что крестьяне должны быть сыты, – громко произнес Ань Цюань. – Тогда я не понимал всей важности его совета. Думал, ничего страшного, если каждую зиму умирает от голода несколько человек. Разве это не свидетельствует о недовольстве богов?

Первый министр согласно кивнул:

– Люди не стали бы работать, ваше величество, не будь перед ними примера страданий. Увидев, к чему ведет праздность, они до седьмого пота трудятся на полях, чтобы прокормить себя и свои семьи. Такой порядок установили боги, и мы не должны противиться их воле.

– Но теперь придется голодать всем крестьянам! – вскричал Ань Цюань – ему надоел тягучий голос первого министра. – Вместо того чтобы получить урок и работать дальше, половина жителей будет требовать еды и драться на улицах за горстку риса.

– Может, так оно и случится, ваше величество, – равнодушно произнес министр. – Многие умрут, зато государство уцелеет. Новый урожай подарит крестьянам изобилие. Те, кто переживет зиму, станут тучными и восславят ваше имя.

Ань Цюань не нашелся, что возразить. Правитель смотрел из башни дворца вниз, на улицы, на бурлящую толпу. До нищих уже дошли слухи, что несобранный урожай затопило – он гниет на полях. Голода еще не было, но люди думали о грядущей зиме. В городе начались беспорядки. По приказу Ань Цюаня стражники действовали безжалостно, сотнями уничтожая бедняг, выказавших хоть малейшее недовольство. Люди научились бояться правителя, а правитель в глубине души страшился их гораздо сильнее.

– Урожай еще можно спасти? – наконец спросил Ань Цюань.

Не исключено, что у него разыгралось воображение. Как бы там ни было, государь явственно ощущал тяжелый запах гниющих трав и злаков, принесенный ветром.

Первый министр помешкал с ответом, уставился в доклад о городских происшествиях, словно ища в нем вдохновение.

– Если враги уберутся прочь сегодня, ваше величество, мы сумеем спасти часть урожая твердых зерновых. Если на затопленных полях посеять рис, мы еще успеем его собрать. Нужно будет восстановить каналы или направить поток воды вокруг равнины. Примерно десятую часть урожая можно будет спасти или вырастить заново.

– Никуда они не уберутся! – Ань Цюань изо всех сил ударил кулаком по подлокотнику. – Они победили нас. Вшивые, вонючие дикари проникли в самое сердце Си Ся, и я должен сидеть здесь, дыша смрадом гниющей пшеницы!

Первый министр молча склонил голову. Он боялся возразить – не хотел присоединиться к двум советникам, которых казнили не далее как сегодня утром, когда правитель вновь вспылил.

Ань Цюань встал и сцепил за спиной руки.

– У меня не осталось выбора. Даже если собрать по стране всех стражников, войско будет меньше того, что разбили кочевники. Сколько пройдет времени, прежде чем города станут пристанищем разбойников, которых некому будет усмирять? Я потеряю Юг так же, как потерял Север, и Иньчуань падет.

Он тихо выругался. Министр побледнел.

– Я не буду ждать, пока крестьяне поднимут бунт, а тошнотворный запах гнили пропитает все вокруг. Отправь гонцов к вождю кочевников. Скажи, что я приму его и мы обсудим нужды моего народа.

– Ваше величество, они же немногим лучше своры бродячих псов! – проговорил советник, задыхаясь от волнения. – Разве можно вести с ними переговоры?

Ань Цюань смерил министра гневным взглядом:

– Посылай людей. Я не смог одолеть войско этих бродячих псов. А они не могут взять мой город. Может, удастся откупиться, и они уйдут.

Министр вспыхнул от стыда за то, что ему поручили, однако низко поклонился, коснувшись лбом холодных половиц.

К вечеру монголы были пьяны и веселились вовсю. Сказители слагали песни о великой битве и мудром Чингисе, выманившем врагов за кольцо из железных колючек. Дети смеялись до колик, слушая шутливые стихи. Повсюду до самой темноты устраивали состязания в борьбе и стрельбе из лука, а потом победители ходили в травяных венках, пока не напивались до полного беспамятства.

Чингис со своими военачальниками возглавил празднество. Чингис благословил дюжину новых браков, щедро наделяя отличившихся воинов оружием и лошадьми из своих табунов. В юртах было полно невольниц, захваченных в тангутских селениях, хотя далеко не все жены принимали чужеземок спокойно. Не одна потасовка между женщинами закончилась кровопролитием, и всякий раз жилистые монголки одерживали верх. Водка из кобыльего молока, арак, распаляла людскую злость, и Хачиуну пришлось побывать на местах трех убийств. Он приказал привязать к столбу виновных – двоих мужчин и одну женщину – и жестоко выпороть. Хачиун не жалел убитых, но ему не хотелось, чтобы праздник перерос в разгул похоти и насилия. Благодаря его железной руке люди сохранили веселый настрой и с гордостью взирали на своих вождей, хотя были и такие, кто скучал по родным степям.

По соседству с большим шатром, где Чингис принимал военачальников, стояла юрта его семьи, которая ничем не отличалась от других юрт племени: ни размером, ни богатыми украшениями. Пока хан криками подбадривал борцов, а по всему огромному улусу зажигали костры, его жена Бортэ, напевая, смотрела, как едят их сыновья. С наступлением сумерек Джучи и Чагатай спрятались – не хотели идти спать и пропустить веселый и шумный праздник. Бортэ послала на поиски троих воинов, и вскоре брыкающихся и отбивающихся мальчишек доставили к матери. Теперь они сидели, бросая друг на друга злобные взгляды, а Бортэ убаюкивала Угэдэя и маленького Толуя. День выдался утомительный – вскоре оба малыша крепко спали, завернувшись в одеяла.

Бортэ взглянула на Джучи и нахмурила брови, увидев сердитое лицо сына:

– Ты ничего не ел, маленький воин.

Тот шмыгнул носом, и Бортэ придвинулась ближе.

– А не араком ли от тебя пахнет? – строго спросила она.

Джучи виновато потупился и сел, подтянув колени к подбородку, словно защищаясь.

– Может быть, – заметил Чагатай, довольный, что брату вот-вот влетит от матери. – Ему дали попробовать, а его потом стошнило на траву.

– Заткнись! – закричал Джучи, вскочив на ноги.

Бортэ схватила сына за руку. Она легко справилась с мальчуганом. Чагатай ухмылялся.

– Он злится потому, что утром сломал свой любимый лук! – выпалил Джучи. – Отпусти меня!

Бортэ звонко шлепнула Джучи по щеке и толкнула обратно на одеяла. Удар был несильный – мальчик поднял руку к лицу не от боли, а от изумления.

– Целый день вы только и делаете, что ссоритесь между собой, – упрекнула она сыновей. – Когда же наконец вы поймете, что вам нельзя грызться, подобно щенкам, на глазах у всего племени? Думаете, отцу это понравится? Если я ему расскажу, он…

– Только не говори ему! – испуганно перебил Джучи.

Бортэ тотчас смягчилась:

– Не скажу, если вы будете работать и вести себя как следует. Отец ничего не оставит вам в наследство только за то, что вы его дети. Разве Арслан его родственник? Или Джелме? Если сможете вести людей за собой, отец вас выберет, но не ждите, что он предпочтет сыновей более умелым воинам.

Оба мальчика уставились на мать, затаив дыхание, и она вдруг с удивлением поняла, что раньше никогда так с ними не разговаривала. Сыновья внимали каждому ее слову, и Бортэ решила продолжить, пока они не отвлеклись на пустяки.

– Ешьте и слушайте, – сказала она.

К ее удовольствию, дети пододвинули к себе миски и стали торопливо поглощать уже остывшее мясо. Они не отводили от матери взгляда, ожидая, когда она заговорит снова.

– Я думала, отец уже вам все объяснил, – пробормотала Бортэ. – Если бы он правил каким-нибудь захудалым племенем, то, возможно, старший сын получил бы его меч, коня и несколько нукеров. Отец сам когда-то ждал такого же наследства от вашего деда, Есугэя, хотя старшим был его брат, Бектер.

– А что случилось с Бектером? – спросил Джучи.

– Отец с Хачиуном его убили, – охотно сообщил Чагатай.

Бортэ поморщилась, увидев, что старший сын недоверчиво распахнул глаза.

– Правда?

Мать тяжело вздохнула:

– Расскажу в другой раз. Не знаю, от кого Чагатай это слышал, но лучше бы он поменьше собирал сплетни у костров в улусе.

Чагатай ухмыльнулся и энергично закивал головой за спиной матери, радуясь, что удалось смутить брата. Бортэ заметила и ухмылку, и кивки и бросила на сына суровый взгляд.

– Ваш отец не какой-нибудь мелкий нойон с далеких гор, – произнесла она. – Под его началом племен больше, чем пальцев на руках. Неужели вы думаете, что он передаст бразды правления слабаку? – Бортэ повернулась к Чагатаю. – Или глупцу? – Качая головой, она продолжала: – Конечно нет. У него есть младшие братья, у которых тоже есть сыновья. Может, следующим ханом станет кто-нибудь из них, если отцу не понравится, какими вы вырастете.

Джучи опустил голову, задумавшись над словами матери.

– Я лучше всех управляюсь с луком, – тихо проговорил он. – А мой конь медленно бегает потому, что слишком мал. Когда у меня будет лошадь как у взрослого, я стану ездить быстрее.

Чагатай презрительно фыркнул.

– Я говорю не о воинских умениях, – сказала Бортэ, начиная сердиться. – Я вижу, что из вас обоих выйдут хорошие воины. – Пока мальчишки не загордились от редкой похвалы, она добавила: – Отец посмотрит, можете ли вы командовать людьми и быстро принимать решения. Видели, как он возвысил Субудая – сотником его сделал? Хотя юноша и не знатного рода, отец ценит его ум и сноровку. Конечно, Субудая еще не раз испытают в бою. Из него получится хороший командир, а ведь он еще почти мальчик. Он поведет в бой тысячу, а может, и десять тысяч воинов. А вы сумеете?

– А почему бы и нет? – тут же ответил Чагатай.

Бортэ повернулась к нему:

– Когда ты играешь с друзьями, на кого все смотрят? Слушают ли они тебя, или же ты делаешь, что захотят другие? Хорошенько подумай, ведь многие заискивают перед тобой из-за твоего отца. Подумай о тех, кого уважаешь. Они с тобой считаются?

Чагатай закусил губу, размышляя, а потом пожал плечами:

– Некоторые. Они еще маленькие.

– А с чего бы им слушать тебя, коли ты целыми днями дерешься с родным братом? – настойчиво продолжала Бортэ.

Эта мысль оказалась для Чагатая слишком сложной. Надувшись, он задрал подбородок и пренебрежительно бросил:

– Джучи они точно не будут слушаться, хотя он думает по-другому. Никогда не будут.

– Неужели? – мягко спросила мать. – И почему же они не пойдут за твоим старшим братом?

Чагатай отвернулся, но Бортэ с силой схватила сына за руку. Мальчик не заплакал, хотя на его глазах выступили злые слезы.

– С каких это пор, Чагатай, у тебя секреты от родной матери? – осведомилась Бортэ резким голосом. – Почему другие мальчики не будут слушаться Джучи?

– Потому что он татарский ублюдок! – закричал Чагатай.

В этот раз оплеуха, которую Бортэ отвесила сыну, была куда тяжелее. От удара голова Чагатая дернулась, он опрокинулся навзничь и, ошеломленный, зарыдал в голос. Из носа мальчика тонкой струйкой потекла кровь.

За спиной Бортэ раздался тихий голос Джучи.

– Он им все время говорит об этом, – угрюмо произнес мальчик.

В его словах было столько горечи и отчаяния, что Бортэ захотелось заплакать от жалости. Громкий рев Чагатая разбудил младших сыновей, и они тоже начали всхлипывать, не понимая, что происходит.

Бортэ крепко обняла Джучи.

– Злые речи не вернутся в глупый рот твоего брата, – прошептала она сыну в волосы и слегка отстранилась – заглянуть ему в глаза. Бортэ надеялась, что Джучи ее поймет. – Некоторые слова тяжким грузом лежат на плечах человека, пока он не научится пропускать их мимо ушей. Тебе придется быть лучше других, чтобы заслужить одобрение отца. Теперь ты это знаешь.

– Выходит, это правда? – чуть слышно выдавил Джучи, глядя в сторону.

Он застыл, сжался и, не дожидаясь ответа матери, начал тихо плакать.

– Мы с твоим отцом зачали тебя в зимней степи, за много дней пути от татар. Это правда, что какое-то время мы были в разлуке и… и твой отец убил человека, который забрал меня к себе, но ты – его сын и мой тоже. Наш первенец, – сказала Бортэ, тщательно подбирая слова.

– У меня глаза другого цвета, – прошептал Джучи.

Бортэ фыркнула:

– Как у Бектера. Он был сыном Есугэя, но его глаза были такими же темными, как твои. И никто не смел усомниться в его происхождении. Не бери в голову, Джучи. Ты внук Есугэя и сын Чингиса. Когда-нибудь ты сам станешь ханом.

Пока Чагатай громко шмыгал носом и вытирал кровь ладонью, Джучи состроил гримасу и откинул голову назад, глядя на мать. Собрав все свое мужество, он глубоко вздохнул и заговорил дрожащим голосом, чувствуя себя униженным перед братьями.

– Он убил своего брата, – сказал мальчик. – И я видел, как он на меня смотрит. Он меня хоть немного любит?

Бортэ крепко прижала мальчугана к груди, ее сердце разрывалось от боли.

– Конечно, сынок. Ты всего добьешься, и отец сделает тебя своим наследником. Он будет гордиться тобой.

Глава 9

Пяти тысячам воинов потребовалось гораздо больше времени на отвод воды с равнины, чем на разрушение каналов. Воины действовали по приказу Чингиса, испугавшегося, что быстро прибывающая вода зальет лагерь. Когда они закончили, на западе и востоке образовались два новых озера, но, по крайней мере, дорога к Иньчуаню чуть подсохла на солнце. Землю покрывали черные скользкие растения, а людей одолевали полчища мошкары. Из-за липкой грязи, в которой вязли лошади, нелегко было нести дозорную службу, что только ухудшало общее настроение в улусе. Племена то и дело ссорились, каждый день вспыхивали потасовки, и Хачиуну стоило немалого труда поддерживать порядок.

Известие о том, что через заболоченную равнину пробираются восемь всадников, взбудоражило людей – все уже устали от бездействия. Не для того они преодолели пустыню, чтобы застрять здесь! Даже ребятишкам надоело плескаться в лужах, вдобавок от застоявшейся воды многие заболели.

Чингис смотрел, как тангутские всадники еле тащатся по раскисшей земле. Он велел пяти тысячам воинов выйти навстречу незваным гостям и встать на самом краю топи, чтобы тангутам было негде передохнуть. У вражеских лошадей бока ходили ходуном – не успевало животное вытащить из грязи одну ногу, как тут же увязала другая. Всадники изо всех сил старались сохранить достоинство и не упасть.

Один из тангутов, к огромному удовольствию Чингиса, все же не усидел верхом, когда его конь провалился в яму. Под улюлюканье кочевников тангут, перепачканный с ног до головы, схватил поводья и вновь взобрался в седло. Чингис заметил довольное выражение на лице Барчука. Он должен был переводить. Кокэчу и Тэмуге стояли рядом – тоже хотели услышать посланников правителя Си Ся. Китайский язык они оба изучали с почти неприличным, по мнению Чингиса, усердием и с восторгом ждали случая проверить свежеприобретенные знания.

Всадники остановились, когда Чингис предупреждающе поднял руку. Они подъехали достаточно близко, чтобы их слова услышали, подумал хан. Тангуты, похоже, были безоружны, но хан никому не доверял. Если бы он оказался на месте правителя Си Ся, то наверняка решил бы подослать к врагу наемных убийц. Войско в молчании застыло за его спиной, держа двояковогнутые луки на изготовку.

– Вы что, заблудились? – окликнул тангутов Чингис.

Взгляды тангутов обратились к товарищу в роскошных доспехах и шлеме из металлических пластин. Чингис удовлетворенно кивнул – он знал, что щеголь будет говорить за всех. Хан не ошибся.

– Я привез послание от государя Си Ся, – сообщил воин.

К разочарованию Тэмуге и Кокэчу, тангут прекрасно говорил на их языке.

Чингис вопросительно посмотрел на Барчука, и тот прошептал, едва шевеля губами:

– Я его видел раньше, когда мы еще торговали с тангутами. Он из средних командиров, но весьма заносчив.

– Похоже на то, судя по его доспехам, – вполголоса ответил Чингис, прежде чем громко обратиться к вражеским всадникам.

– Спешьтесь, если хотите говорить со мной, – крикнул он.

Обменявшись безнадежными взглядами, всадники подчинились. Чингис со скрытым удовлетворением смотрел, как они спускаются в жирную грязь. Его настроение резко улучшилось при виде ошеломленных лиц тангутов, когда те поняли, что увязли в топкой жиже.

– Чего хочет ваш правитель? – спросил Чингис, не отводя глаз от воина в роскошных доспехах.

Тот, побагровев от злости, ответил не сразу – зловонная грязь испортила его красивые сапоги, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с эмоциями.

– Великий хан, он предлагает тебе встретиться с ним у стен Иньчуаня для переговоров и ручается честью за твою жизнь, пока вы будете беседовать.

– Чего он хочет? – повторил Чингис, словно не слыша ответа.

Воин покраснел еще сильнее.

– Если бы я знал, что у него на уме, вам было бы незачем встречаться, – резко произнес он.

Его спутники тревожно посмотрели на ряды монгольских воинов с луками наготове. Тангуты уже знали об их поразительной меткости и сейчас взглядами молили своего предводителя быть поосторожнее в выражениях, чтобы не спровоцировать нападение.

Чингис улыбнулся:

– Как зовут тебя, сердитый человек?

– Хо Са. Я иньчуаньский воевода. Ты можешь звать меня по-вашему, ханом.

– Я не буду звать тебя ханом, Хо Са, – ответил Чингис. – Зато приглашаю тебя в улус. Отошли этих баранов домой, и я приму тебя в своей юрте, разделю с тобой чай и соль.

Хо Са повернулся к спутникам и кивнул на видневшийся вдалеке город. Один из тангутов разразился тирадой непонятных слов, и Кокэчу с Тэмуге вытянули шеи, прислушиваясь. Хо Са молча пожал плечами, семеро тангутов взобрались на коней и повернули к городу.

– Прекрасные лошади, – заметил Барчук за плечом Чингиса.

Чингис посмотрел на идикута уйгуров, тот кивнул, уловив взгляд Арслана, который стоял со своими воинами. Чингис резким, словно бросок змеи, движением двух пальцев показал на удаляющихся тангутов.

В ту же секунду сотня стрел просвистела в воздухе и аккуратно выбила из седел семерых всадников. Конь одного из них тоже упал, сраженный, и Арслан громко выбранил незадачливого стрелка за промах. Затем забрал у того лук, одним взмахом ножа перерезал тетиву и вернул обратно. Униженный воин взял лук, опустив от стыда голову.

Неподвижные тела ничком лежали на заболоченной равнине. По глубокой грязи лошади не могли сорваться с места и ускакать прочь. Понукать их было некому, и животные безучастно стояли, глядя на монголов. Две лошади обнюхали мертвых хозяев и тревожно заржали, почуяв запах крови.

Чингис повернулся к Хо Са, тот смотрел на хана, гневно поджав губы.

– Хорошие лошади, – сказал Чингис.

Воин не сменил выражения лица, и хан пожал плечами:

– Слова не тяжелы. Ты и один сможешь донести мой ответ.

Он велел отвести Хо Са в главную юрту и напоить соленым чаем. Сам Чингис остался поглядеть на лошадей, которых поймали и привели в улус.

– Я выберу первым, – сказал он Барчуку.

Уйгурский идикут кивнул, на миг возведя глаза к небу. Чингис, конечно, возьмет лучших; впрочем, кони так хороши, что любой из них – достойное приобретение.

Хотя лето давно закончилось, над долиной Си Ся светило яркое солнце, и к тому времени, когда Чингис поскакал к Иньчуаню, грязь под жаркими лучами запеклась тонкой корочкой. Правитель потребовал, чтобы Чингис взял с собой всего лишь троих спутников, однако в начале пути его сопровождали пять тысяч всадников. Подъехав поближе, Чингис увидел у города огромный шатер. Любопытство переполняло хана. Что нужно от него правителю тангутов?

Чингис с некоторой неохотой оставил своих воинов дожидаться поодаль, хотя знал, что Хасар по первому знаку бросится на помощь. «Может, неожиданно напасть на правителя во время переговоров?» – подумал Чингис, однако, поразмыслив, отказался от этой затеи. Ань Цюань далеко не глупец – навес персикового цвета возвели у самых городских стен. Огромные луки со стрелами в человеческий рост длиной, оснащенными железными наконечниками, в считаные мгновения уничтожат шатер и всех, кто в нем находится. Конечно, тангутский правитель уязвимее за стенами Иньчуаня, но равновесие сил весьма неустойчиво.

Чингис, выпрямившись в седле, скакал первым, Арслан, Хачиун и Барчук ехали чуть позади. Все были хорошо вооружены, а в доспехах спрятали кинжалы – на случай, если Ань Цюань потребует снять мечи.

Пристально рассмотрев персиковый шатер, Чингис немного просветлел лицом. Ему понравился цвет. «Интересно, где они берут шелк такой превосходной выделки и длины?» – подумал хан, затем взглянул на нетронутый город и сердито стиснул зубы. Если бы войско хана сумело проникнуть за эти стены, он бы сейчас не ехал на встречу с тангутским правителем. Мысль о том, что все цзиньские города, как ему сказали, укреплены не хуже, а он так и не нашел брешь в их обороне, угнетала Чингиса.

Четыре всадника молча въехали под прохладную сень персикового шатра и спешились. Шелковый полог укрыл их от лучников на стенах, и Чингис, немного успокоившись, остановился перед королевскими стражниками.

Вне всякого сомнения, их подобрали специально, с расчетом произвести впечатление. Кто-то тщательно обдумал предстоящую встречу. Вход в шатер сделали достаточно просторным, чтобы сразу было видно – внутри нет наемных убийц. Могучие стражи не обращали внимания на человека перед ними. Неподвижные, словно изваяния, они смотрели вдаль, на шеренгу конных воинов.

Хотя внутри шатра стояло несколько кресел, там был всего лишь один человек, и Чингис слегка наклонил голову:

– Где твой господин, Хо Са? Или утро для него слишком раннее?

– Он уже идет, великий хан. Государю не подобает появляться первым.

Чингис поднял бровь, решая, не счесть ли слова тангута оскорблением.

– Видимо, мне придется уйти. Ведь это не я приглашал его к себе.

Хо Са вспыхнул, и Чингис улыбнулся. Ему нравился Хо Са, несмотря на гонор и вспыльчивый нрав. Прежде чем хан успел что-либо сказать, с городских стен раздались трубные звуки рогов, и монголы схватили мечи. Хо Са успокаивающе поднял руку:

– Государь поручился за вашу безопасность. Звук рогов – это сигнал, что повелитель покинул город.

– Выйди и посмотри, как он идет сюда, – велел Чингис Арслану. – Скажи, сколько с ним всадников.

Он попытался успокоиться, расслабить напряженные мышцы. Чингис и раньше встречался с ханами, а некоторых убил в их же юртах. В сегодняшней встрече нет ничего особенного, сказал сам себе Чингис, однако чувство некоторого благоговения его не покидало. Хан улыбнулся собственной глупости, понимая, что волнуется из-за новизны происходящего. Здесь, вдалеке от родных степей, все было непривычно. Впрочем, он не желал себе иной доли.

Арслан скоро вернулся назад.

– Его несут рабы в паланкине вроде того, что был у Вэня Чао.

– Сколько рабов? – нахмурившись, спросил Чингис. Тангутов будет больше, подумал он, не скрывая недовольства.

Хо Са опередил Арслана с ответом.

– Повелитель, это евнухи. Восемь силачей, но не воинов. Всего лишь тягловая скотина. Им запрещено носить оружие.

Чингис задумался. Если уйти до появления Ань Цюаня, жители города решат, что он испугался. Возможно, его собственные воины подумают так же. Чингис не стал уходить. На поясе Хо Са носил длинный меч, два стражника-тангута тоже были хорошо вооружены. Чингис взвесил возможную опасность и остался в шатре. Иногда человек слишком тревожится из-за событий, которые, возможно, и не произойдут. Чингис рассмеялся и сел в кресло – ждать правителя. Хо Са, удивленно моргая, смотрел на него.

Носильщики-рабы приближались. Бесценную ношу они держали на уровне пояса. Под заинтересованными взглядами Чингиса и его троих спутников рабы поставили паланкин на землю. Шестеро евнухов встали неподвижно, а двое застелили грязь дорожкой из черного шелка. К огромному удивлению Чингиса, они достали из-за поясов деревянные дудки, заиграли нежную мелодию, и шторы паланкина медленно раздвинулись. Чарующая музыка успокаивала, и Чингис, словно завороженный, смотрел, как выходит Ань Цюань.

Повелитель Си Ся был невысок и худощав, в доспехах, тщательно подогнанных по фигуре. Отполированные до блеска пластины сияли на солнце. Заметив на бедре Ань Цюаня меч с украшенной драгоценными камнями рукоятью, Чингис вдруг задался вопросом, выдергивал ли когда-нибудь правитель его в гневе. С появлением Ань Цюаня музыка заиграла громче, и хан понял, что представление ему нравится.

Ань Цюань кивнул двум стражникам, те вышли из шатра и встали по обе стороны от правителя. Только после этого он сделал несколько шагов под шелковый полог. Чингис и его спутники поднялись, чтобы поприветствовать государя тангутов.

– Великий хан, – произнес Ань Цюань, наклонив голову.

Он говорил со странным акцентом, будто просто запомнил слова, не понимая их значения.

– Ваше величество, – ответил Чингис, использовав тангутское выражение, которому его научил Барчук.

К удовольствию монгола, в глазах повелителя Си Ся блеснул интерес. На миг Чингис пожалел, что отец не дожил до сегодняшнего дня и не видит, как его сын встречается с чужеземным правителем.

Два стражника встали напротив Хачиуна и Арслана, каждый явно наметил себе противника на случай, если мир во время переговоров будет нарушен. Оба монгольских военачальника невозмутимо наблюдали за ними. На этой встрече они были лишь зрителями, однако никто не смог бы захватить их врасплох. Если правитель заманил их в ловушку и хочет убить, ему самому не выйти живым.

Арслан нахмурился от внезапной мысли. Никто из них раньше не видел тангутского правителя. Если он ненастоящий, иньчуаньские воины в считаные минуты могут смести шатер с лица земли, потеряв всего лишь несколько верных и самоотверженных людей. Арслан перевел взгляд на Хо Са – хотел проверить, не волнуется ли он. Тангутский воин не выказывал ни малейших признаков тревоги.

Ань Цюань заговорил на языке своего народа. Его голос звучал твердо, как у человека, привыкшего повелевать. Не мигая он смотрел в глаза Чингису. Монгольский хан не отводил взгляда. Когда правитель закончил, Хо Са откашлялся и перевел, тщательно сохраняя бесстрастное выражение лица.

– Зачем уйгуры опустошают земли Си Ся? Разве мы не обращались с вами по справедливости?

Барчук хотел что-то сказать, но повелитель тангутов не спускал глаз с Чингиса.

– Я хан всех племен, – ответил Чингис. – Уйгуры тоже среди них. Мы ходим в набеги потому, что у нас достаточно сил, чтобы править. Для чего же еще?

Правитель выслушал перевод Хо Са, слегка нахмурившись, однако отвечал спокойно, без намека на гнев:

– Неужели вы просидите под стенами моего города до скончания века? Вряд ли, великий хан. Разве вы не заключаете соглашений во время войны?

Чингис с возросшим интересом подался вперед:

– Я не собираюсь заключать соглашений с Цзинь. С незапамятных времен ваш народ враждует с моим, и я не успокоюсь, пока не обращу ваши города в прах. Твои земли теперь мои, и я буду делать с ними, что захочу.

Хо Са передал правителю слова Чингиса. К всеобщему изумлению, Ань Цюань внезапно оживился, услышав ответ. Он выпрямился, его голос стал резким. Чингис настороженно посмотрел на Хо Са, однако вместо тангута заговорил Барчук.

– Правитель тангутов говорит, что его люди не имеют никакого отношения к Цзинь, – сказал Барчук. – Если твои враги – цзиньцы, почему ты теряешь время в долине Си Ся? Великие цзиньские города лежат на севере и востоке.

Тангутский правитель что-то добавил, и Барчук кивнул:

– Думаю, они больше не союзники, как когда-то. Правитель Си Ся будет доволен, если ты пойдешь войной на города Цзинь.

Чингис недоверчиво поджал губы.

– С какой стати я должен оставлять за своей спиной врага? – бросил он.

Едва Ань Цюань понял, о чем идет речь, сразу же поспешил с ответом. Хо Са побледнел, услышав его слова, и опередил Барчука:

– Оставь союзника, великий хан. Если твой настоящий враг – Цзинь, мы будем платить дань твоим племенам до тех пор, пока останемся друзьями. – Хо Са нервно сглотнул. – Мой государь предлагает шелка, соколов и драгоценные камни, продовольствие и доспехи для войска. – Он глубоко вдохнул и продолжил: – Верблюдов, лошадей, ткани, чай и тысячу серебряных и бронзовых монет ежегодно. Он делает союзнику предложение, которое никогда бы не стал обсуждать с врагом.

Ань Цюань что-то нетерпеливо сказал, Хо Са, замерев, выслушал его и осмелился задать вопрос. Правитель резко взмахнул рукой, и Хо Са склонил голову. Было заметно, что он взволнован.

– А еще мой повелитель отдает тебе в жены свою дочь Чахэ.

Чингис прикрыл глаза, размышляя. Может, девушка так уродлива, что ей не нашлось мужа среди жителей Си Ся? Щедрые дары порадуют племена, удержат мелких ханов от недобрых замыслов и плетения интриг. Сама идея дани была для племен не нова, хотя раньше им никогда не представлялась возможность требовать ее у по-настоящему богатого противника. Конечно, Чингис предпочел бы сокрушить каменный город, однако никто из его советников не придумал, как это сделать. Хан пожал плечами. Если они найдут решение, всегда можно будет вернуться. А пока пусть тангуты думают, что купили мир. Доить козу можно много раз, а вот зарезать – только один. Главное теперь – выгадать побольше.

– Передай своему господину, что его щедрость принята благосклонно, – криво усмехнулся Чингис. – Если же он добавит две тысячи лучших воинов, верхом и в полном боевом снаряжении, я покину долину еще прежде, чем сменится луна. Мои люди разрушат крепость в ущелье за пустыней. Между союзниками не должно быть стен.

Хо Са начал переводить. Чингис вспомнил, что Барчук интересуется библиотеками Си Ся. Хан перебил Хо Са и добавил:

– Среди моих людей есть и ученые. Они были бы рады почитать рукописи Си Ся. – И прежде, чем Хо Са успел открыть рот, Чингис пояснил: – Только не сочинения философов. Что-нибудь о полезных вещах, которые могут пригодиться воину.

Ань Цюань сохранял непроницаемое выражение лица, пока Хо Са переводил услышанное, стараясь не пропустить ни единого слова. Похоже, встреча подходила к концу, а правитель тангутов не пытался торговаться. Видимо, дошел до отчаяния, подумал Чингис. Он хотел было подняться, но решил рискнуть.

– Если я пойду войной на цзиньские города, мне будут нужны стенобитные орудия. Спроси у своего повелителя, может, он даст мне их вместе со всем остальным.

Хо Са заговорил быстро и взволнованно, чувствуя, как рассердился Ань Цюань, когда понял, о чем его просят.

– Мой повелитель говорит, что был бы глупцом, если бы исполнил эту просьбу, – сказал Хо Са, не смея поднять взор на Чингиса.

– Несомненно, – ответил Чингис с улыбкой. – Земля подсохла, можете грузить ваши дары на новые повозки с хорошо смазанными осями – им придется проделать долгий путь. Передай своему господину, что я доволен его предложением. Цзинь увидит, как я доволен.

Хо Са перевел. Ань Цюань ничем не выдал удовлетворения. Все поднялись одновременно, но Чингис и его спутники ушли первыми, оставив в шатре тангутского правителя вместе с Хо Са и стражниками, которые не отрываясь следили за тем, как монголы сели на коней и ускакали прочь.

Хо Са понимал, что сейчас лучше помолчать. И все же один вопрос сорвался у него с языка:

– Ваше величество, мы навлекли войну на Цзинь?

Ань Цюань обратил холодный взор на воина:

– Их столица лежит за много дней пути отсюда, и ее охраняют горы и неприступные крепости. Иньчуань по сравнению с ней – захудалый уездный город. Монголам никогда не покорить Яньцзин. – Его губы тронула легкая усмешка, хотя лицо по-прежнему хранило непроницаемое выражение. – Кроме того: «Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться?»

Хо Са не присутствовал на совете, когда читали письмо от императора Вэя, и не узнал слова.

Среди племен царило почти праздничное настроение. Правда, им не удалось взять каменный город, который виднелся вдалеке, но, если воины и сетовали по этому поводу, их семьи были в восторге от шелка и прочих даров, которыми тангуты откупились от Чингиса. Прошел месяц со дня его встречи с правителем Си Ся, и из Иньчуаня приехали тяжелогруженые повозки. Молодые верблюды фыркали и плевались среди многочисленных овец и коз. Барчук, а вместе с ним Тэмуге и Кокэчу не выходили из юрты – разбирали диковинные письмена Си Ся. Ань Цюань снабдил тангутские рукописи пояснениями на китайском языке. Правда, дело продвигалось медленно.

Наступила зима. В долине она была мягкой и бесснежной. Хасар и Хачиун начали муштровать воинов, присланных Ань Цюанем. Поначалу те возмущались – у них отобрали великолепных коней, выдали взамен неказистых низкорослых лошадок. Действительно, к чему людям, которые ездят верхом хуже монгольских ребятишек, хорошие лошади? Прошли недели, воздух стал холоднее, и тангуты научились управляться со строптивыми, зато выносливыми животными. Войско было готово к походу, однако Чингис, волнуясь, ждал от Ань Цюаня остаток дани и его дочь. Он не знал, как Бортэ воспримет известие о его предстоящей женитьбе, и надеялся, что тангутская принцесса, по крайней мере, окажется привлекательной.

Чахэ прибыла в первый день новой луны – ее принесли в паланкине, почти таком же, как у отца, когда тот встречался с монголами. Девушку сопровождал эскорт из сотни гвардейцев, и Чингис с удивлением заметил, что их лошади, вопреки ожиданиям, были далеко не лучшие. По-видимому, Ань Цюань не желал потерять их даже ради дочери.

Паланкин поставили в нескольких шагах от Чингиса, который ждал в полном воинском снаряжении. На боку у хана висел отцовский меч, и Чингис прикоснулся к нему – на счастье. Он едва сдерживал нетерпение. Тангутским воинам было явно не по нраву, что принцессу отдают чужеземцу, и Чингис удовлетворенно улыбнулся, упиваясь их бессильным гневом.

Когда дочь правителя Си Ся ступила на землю, шепот одобрения пробежал по рядам воинов, собравшихся, чтобы увидеть заключительный миг своего триумфа. Чахэ была в одежде из белоснежного, расшитого золотом шелка, которая сияла на солнце. Волосы девушки уложили в высокую прическу с серебряными шпильками. Чингис замер, глядя на нежную, без единого изъяна, кожу. Рядом с женщинами его народа Чахэ – что голубка среди ворон. Впрочем, эту мысль Чингис оставил при себе. Принцесса шагнула к нему. В ее темных глазах плескалось отчаяние. Не глядя на Чингиса, она изящно опустилась на колени, скрестив перед собой руки.

Чингис чувствовал, как растет недовольство среди воинов Ань Цюаня. Ему было все равно. Стоит тангутам пошевелиться – и его лучники убьют их, даже не дав вынуть мечи из ножен.

– Буду рад видеть тебя в моей юрте, Чахэ, – тихо произнес хан.

Хо Са перевел еле слышным голосом, почти шепотом. Чингис коснулся плеча девушки, и она встала на ноги, тщательно сохраняя бесстрастное выражение лица. Она ничем не напоминала крепких и жилистых монголок, и хан почувствовал, что возбуждается от легкого аромата ее духов.

– Ты стоишь гораздо дороже всех остальных даров твоего отца, – произнес он, желая оказать девушке честь перед своими воинами, хотя та не поняла ни слова. Хо Са начал переводить, Чингис жестом остановил его.

Он осторожно приподнял подбородок девушки темной от загара рукой, поражаясь контрасту. В глазах принцессы стоял страх, а когда она почувствовала прикосновение загрубевшей ладони, в ее взгляде мелькнуло отвращение.

– Я заключил выгодную сделку, Чахэ. Ты родишь мне хороших детей.

Конечно, они никогда не станут его наследниками, но какая разница? Красота девушки опьяняла Чингиса. Вдруг он подумал, что не сможет привести Чахэ в юрту к Бортэ и сыновьям. Такая хрупкая девушка там просто не выживет. Ничего, он прикажет поставить отдельную юрту для Чахэ и ее будущих детей.

Чингис очнулся от своих мыслей и понял, что уже довольно долго стоит перед Чахэ, не говоря ни слова, а его люди наблюдают за ними с возрастающим интересом. Некоторые уже ухмылялись, подталкивали друг друга локтями и перешептывались. Чингис перевел взгляд на тангутского военачальника, замершего рядом с Хо Са. Оба побледнели от гнева, но, когда Чингис жестом велел им возвращаться в город, Хо Са повернулся вместе со всеми. Военачальник произнес что-то резким голосом, и Хо Са ошеломленно открыл рот.

– Ты мне нужен, Хо Са, – сообщил Чингис, наслаждаясь его удивлением. – Твой повелитель отдал мне тебя на год.

Хо Са стиснул зубы – он все понял. С горечью смотрел он вслед эскорту, который возвращался в город, оставляя дрожащую принцессу на растерзание волкам.

Чингис повернулся лицом на запад, вдохнул принесенный ветром аромат и представил цзиньские города где-то далеко за горизонтом. Их окружали высокие стены, и хан не собирался рисковать жизнью своих людей, не узнав, как туда проникнуть.

– Зачем я тебе? – неожиданно вырвалось у Хо Са в наступившей тишине.

– Ну, может, мы сделаем из тебя настоящего воина, – весело ответил Чингис.

Эта мысль позабавила хана, он хлопнул себя по ляжке. Хо Са смотрел на него с каменным выражением лица, и Чингис пожал плечами:

– Увидишь.

В лагере было шумно – монголы разбирали юрты, готовились отправиться в путь. К полуночи нетронутой осталась только ханская юрта на огромной повозке-помосте. Изнутри шатер освещали яркие масляные светильники, и все, кто устроился на ночлег под открытым небом, завернувшись в меха и одеяла, видели его издалека.

Чингис стоял у низенького столика и, прищурившись, смотрел на карту, нарисованную на толстой бумаге. Хо Са наконец разглядел, что ее наспех скопировали с карты из собрания Ань Цюаня. Осмотрительный правитель Си Ся позаботился, чтобы карта с его печатью не попала в руки цзиньского императора Вэя. Даже все надписи были на китайском языке.

Чингис наклонил голову в одну сторону, затем в другую, пытаясь представить, как на самом деле выглядят места, обозначенные линиями и рисунками. Он впервые видел карту, хотя ни за что не признался бы в этом Хо Са.

Темным заскорузлым пальцем хан провел по синей линии на север.

– Вот большая река, о которой докладывали дозорные, – произнес он и обратил вопрошающий взгляд светлых глаз к Хо Са.

– Хуанхэ, – ответил тот. – Желтая река.

Он замолчал, не желая быть чересчур разговорчивым в компании монгольских военачальников, заполнивших юрту. Их собралось много: Арслан, Хасар, Хачиун, другие, которых он не знал. Хо Са с омерзением отпрянул от Кокэчу, когда Чингис представил его. Тощий шаман напомнил тангуту полусумасшедших нищих на улицах Иньчуаня, а еще от него так воняло, что у Хо Са перехватило дыхание.

Чингис повел пальцем по нарисованной реке дальше на северо-восток, к маленькому значку, и постучал по нему. Остальные молча наблюдали.

– Город находится здесь, на краю цзиньских земель, – пробормотал хан и снова посмотрел на Хо Са, ожидая подтверждения. Тот неохотно кивнул.

– Баотоу, – сказал Кокэчу, прочитав надпись под крошечным рисунком.

Хо Са не смотрел на шамана, его взгляд был прикован к хану. Тот удовлетворенно улыбнулся.

– Что это за значки на севере? – спросил он.

– Участок внешней стены, – ответил Хо Са.

Чингис озадаченно нахмурился:

– Я слышал о стене. Цзинь прячется от нас. Правда?

Подавив злость, Хо Са возразил:

– Нет. Стену построили не для защиты от вас, а для того, чтобы разделить китайские государства. Ты прошел через более слабое из двух, но не сможешь преодолеть стену вокруг Яньцзина. Это еще никому не удавалось.

Чингис ухмыльнулся его словам и вновь стал разглядывать карту. Хо Са сердито смотрел на хана, поражаясь его самонадеянности.

Когда-то, будучи мальчиком, Хо Са вместе с отцом доезжал до Желтой реки. Отец показал ему Великую стену, уже тогда кое-где разрушенную, с зияющими проломами. Десятки лет ее никто не чинил. Пока Чингис водил пальцем по карте, Хо Са с горечью размышлял о государстве Цзинь, пренебрегшем собственной безопасностью. Как такое могло случиться? Внешняя стена стала бесполезной и не защитит от врагов, которые уже совсем близко. Хо Са нервно сглотнул. Западное Ся оказалось слабым звеном, и племена кочевников хлынули на юг. Стыд сжигал Хо Са, когда он смотрел на Чингиса, пытаясь разгадать его замыслы.

– Вы пойдете на Баотоу? – неожиданно выпалил Хо Са.

Чингис покачал головой:

– Чтобы околачиваться под стенами, как здесь? Нет. Вернусь домой, к отрогам Хэнтэя. Буду скакать верхом по горам моего детства, охотиться с беркутом и женюсь на дочери вашего правителя.

Свирепое выражение его лица чуть смягчилось.

– Мои сыновья увидят места, где я родился, и наберутся там сил.

Хо Са недоуменно отвел взгляд от карты:

– Тогда к чему разговоры о Баотоу? Для чего я здесь?

– Я сказал, что собираюсь домой, Хо Са. Я, а не ты. Этот город слишком далеко от Си Ся, чтобы страшиться моего войска. Его ворота наверняка открыты, и никто не мешает торговцам приезжать и уезжать, когда вздумается.

Хо Са заметил, что Арслан и Хасар ухмыляются ему, и весь обратился в слух. Хан хлопнул его по плечу:

– В городе за высокими стенами наверняка найдутся каменщики, мастера своего дела. Те, кто знает все о крепостях. – Хо Са не ответил, и Чингис коротко рассмеялся. – Твой господин не дал мне таких людей, и тебе придется найти их, Хо Са. Поедешь в Баотоу вместе с моими братьями, Тэмуге и Хасаром. Три человека легко проникнут туда, куда не пройдет войско. Разыщешь хороших каменщиков, умеющих строить крепостные стены, и привезешь их ко мне.

Теперь улыбались все монголы, глядя на ошеломленного Хо Са.

– Иначе я убью тебя и попрошу у вашего правителя кого-нибудь другого, – тихо добавил Чингис. – У человека всегда есть окончательный выбор в жизни и смерти. Можно забрать у него все – только не это.

Хо Са не забыл, как его спутники погибли из-за лошадей, и понял, что от одного-единственного слова зависит, останется ли он в живых.

– Волею государя я должен тебе повиноваться, – наконец произнес тангут.

Чингис удовлетворенно хмыкнул и вновь повернулся к карте:

– Расскажи мне все, что когда-либо видел или слышал о Баотоу и его стенах.

К рассвету огромный улус затих, но в ханской юрте все еще мерцал золотом свет, а лежавшие на холодной траве слышали приглушенный шум голосов, похожий на далекий рокот боевых барабанов.

Глава 10

Три всадника подъехали к берегу темной реки и спешились, отпустив лошадей. Те сразу начали жадно пить. Полная луна над холмами бросала серые блики на водную гладь. Было довольно светло, и черные тени тянулись за людьми, когда те разглядывали лодки на якоре, которые раскачивались и скрипели в ночи.

Хасар вытащил из-под седла холщовый мешочек с сырым мясом, размягчившимся за долгий день скачки. Запустив пальцы в волокнистую массу, монгол оторвал кусок и положил в рот. Мясо успело протухнуть и воняло, но Хасар был голоден и упорно жевал, посматривая на спутников. Тэмуге покачивался от усталости – ему так хотелось спать, что глаза закрывались сами собой.

– Ночью лодочники держатся подальше от берега, – прошептал Хо Са. – Боятся разбойников и наверняка уже слышали о вашем войске. Нужно найти место для ночлега. Утром снова отправимся в путь.

– Я никак не могу понять, почему ты хочешь плыть до Баотоу по реке, – сказал Хасар.

Хо Са сдержал гнев. С тех пор как они покинули улус, он раз десять растолковывал спутникам свой план, но, похоже, преодолеть привязанность монгольского воина к своему коню невозможно.

– Нам велели не привлекать к себе внимания и проникнуть в город под видом торговцев или паломников. – Хо Са старался говорить спокойно. – Торговцы не въезжают в ворота верхом, подобно знатным господам, а у паломников, даже вместе взятых, не хватит денег и на одну лошадь.

– Верхом мы бы доехали быстрее, – упрямо продолжил Хасар. – Если карта точна, срезали бы путь – ведь река делает изгиб – и уже через несколько дней были бы на месте.

– И любой крестьянин на полях или путник на дороге нас бы заметил, – резко перебил Хо Са. Он чувствовал, что Хасару не нравится сердитый тон; с другой стороны, сколько можно терпеть его ворчание? – Не уверен, что твоему брату придется по вкусу предложение скакать у всех на виду еще несколько дней.

Хасар фыркнул. В спор вмешался Тэмуге:

– Он прав, брат. Эта большая река доставит нас к северу от Баотоу, и мы затеряемся среди прочих путников. Я не хочу пробиваться к городу сквозь отряды цзиньских воинов.

Хасар не торопился с ответом. Поначалу его радовала мысль, что они обманут цзиньцев, выманят их секреты, но ему, настоящему воину, было скучно в компании Тэмуге – брат держался в седле как старуха, у которой ни ноги, ни руки не гнутся. Хо Са, более подходящий спутник, вдали от Чингиса не скрывал злости на полученное задание. Вдобавок Тэмуге постоянно болтал с Хо Са на дурацком, похожем на птичий щебет языке, а Хасар не мог к ним присоединиться. В ответ на просьбу научить его проклятиям и ругательствам Хо Са лишь смерил монгола яростным взглядом. Путешествие обернулось постоянной перепалкой, и Хасару хотелось поскорее его закончить. Мысль о том, что придется тащиться по реке на утлом суденышке, вконец испортила ему настроение.

– Можно переплыть реку на лошадях, – начал было он.

Хо Са не дал ему договорить.

– Нас снесет течением! – произнес он. – От одного берега до другого больше одного ли[8], и здесь еще узкое место. Это тебе не ваши монгольские речушки – это Желтая река. Поблизости нет парома, а пока мы до него доберемся, о наших перемещениях доложат чиновникам. Цзиньцы далеко не глупы, Хасар. Наверняка на границе полно доносчиков, и вряд ли они не заметят троих всадников.

Хасар презрительно фыркнул и сунул в рот еще один кусок вонючего мяса.

– Не такая уж и широкая эта река, – возразил он. – Моя стрела легко перелетит на другой берег.

– Не перелетит, – тут же откликнулся Хо Са. Он стиснул кулаки, увидев, что Хасар потянулся за луком, и добавил: – В темноте мы не разглядим, куда она приземлится.

– Тогда я докажу тебе утром, – не сдавался Хасар.

– И чем это нам поможет? Думаешь, лодочники не обратят внимания на монгольского лучника, пускающего стрелы через реку? Зачем только твой брат послал тебя с нами?

Хасар опустил лук и повернулся к Хо Са, залитому лунными лучами. По правде говоря, он сам не понимал, но ни за что не признался бы в этом Хо Са или своему ученому братцу.

– Защищать Тэмуге, полагаю, – сказал Хасар. – Он здесь для того, чтобы выучить китайский язык и не позволить тебе предать нас, когда доберемся до города. А ты здесь, чтобы болтать, и сегодня уже не раз это доказал. Если на нас нападут цзиньские воины, от моего лука будет куда больше пользы, чем от твоих разговоров.

Хо Са снова вздохнул. Он не хотел пока затрагивать эту тему, но уже едва сдерживал гнев и вдобавок сильно устал.

– Тебе придется оставить лук здесь. Перед рассветом утопишь его в речном иле.

Хасар от негодования потерял дар речи. Прежде чем он успел возмутиться, Тэмуге успокаивающе положил ему на плечо руку:

– Хо Са знает этих людей, брат, и до сих пор у нас не было повода усомниться в его преданности. Нам нужно пересечь реку, а твой лук вызовет подозрения с самого начала. У нас есть серебро, купим по пути какой-нибудь товар и притворимся торговцами. А купцы не возят с собой монгольских луков.

– Сделаем вид, что мы его продаем, – ответил Хасар и в темноте положил руку на притороченное к седлу оружие, успокоился от одного прикосновения к нему. – Ладно, коня отпущу. А вот лук не оставлю даже ради дюжины тайных поездок по реке. И не просите: что бы вы ни сказали, мое решение не изменится.

Хо Са начал было спорить, но Тэмуге покачал головой. Он устал от них обоих.

– Хватит, Хо Са, – велел он. – Обмотаем лук тряпками – может, на него не обратят внимания.

Он снял руку с плеча Хасара и отошел в сторону – расседлать коня. Нужно успеть зарыть седло и сбрую в землю, пока не сморил сон, подумал Тэмуге. Интересно, зачем все-таки Чингис послал его сопровождать двоих воинов? В улусе были и другие, кто говорил по-китайски, взять хотя бы Барчука, правителя уйгуров. Может, Чингис счел Барчука слишком старым? Тэмуге со вздохом снял с коня узду. Зная своего брата, он подозревал, что Чингис все еще надеется сделать из него воина. Кокэчу показал ему другой путь, и Тэмуге жалел, что наставника нет рядом, – тот помог бы ему погрузиться в самосозерцание перед сном.

Отводя лошадь подальше, во мрак прибрежной рощи, Тэмуге слышал, как спутники продолжают препираться свирепым шепотом. Смогут ли они доплыть до Баотоу и вернуться обратно, не поубивав друг друга? Тэмуге зарыл седло, лег и попытался заглушить сдавленные голоса, повторяя фразы, которые, по словам Кокэчу, должны принести умиротворение. Так и не дождавшись его, Тэмуге провалился в сон.

Утром Хо Са встал у реки, поднимая руку при виде каждой джонки, которая шла против ветра к верховьям. Несмотря на то что тангут держал кожаный кошель с монетами и бренчал его содержимым, девять лодок проплыли не останавливаясь. Вся троица облегченно вздохнула, когда последнее суденышко заскользило по водной глади к берегу. На борту было шестеро. Темные от загара лица нахмурились при виде путников, поджидавших в прибрежной грязи.

– Не заговаривайте с ними, – прошептал Хо Са.

Он и братья были одеты просто, неброско. Хасар нес на плече свернутый потник с луком в кожаном чехле и колчаном, полным стрел. Монгол никогда раньше не видел лодок и теперь с интересом рассматривал судно. Парус поднимался ввысь почти на длину джонки, примерно двадцать – двадцать пять шагов из конца в конец. Хасару казалось, лодка не сможет подойти достаточно близко, чтобы забраться в нее, не замочив ног.

– Парус похож на птичье крыло, я вижу его кости, – заметил он.

Хо Са резко повернулся:

– Я скажу им, что ты немой, если вдруг спросят. Ни с кем не разговаривай, ясно?

Хасар хмуро посмотрел на тангутского воина:

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я целыми днями не открывал рта. Ничего, когда все закончится, мы с тобой пойдем куда-нибудь в тихое место и…

– Тише! – прошипел Тэмуге. – Они услышат!

Хасар замолчал, однако не прежде, чем дернул шеей в сторону Хо Са.

Джонка подплыла к берегу. Пропустив мимо ушей ругань Хасара, тангут не стал дожидаться остальных и побрел по мелководью. Когда он дошел до лодки, чьи-то сильные руки подхватили его и втащили на борт.

На капитане, невысоком и жилистом, с красной тряпкой на голове – чтобы пот не заливал глаза, – почти не было одежды, только коричневая набедренная повязка, с которой свисали два ножа. Хо Са решил, что он и его спутники нарвались на речных разбойников. По слухам, они хозяйничают на реке, нападают на прибрежные селения. Впрочем, отступать было поздно.

– У вас есть чем заплатить? – требовательно спросил капитан, тыльной стороной ладони похлопав Хо Са по груди.

Пока Хасара и Тэмуге затаскивали в лодку, Хо Са сунул в протянутую руку три бронзовые монеты. Коротышка проверил каждую, заглянув в квадратное отверстие посредине, и только потом добавил их к связке монет под поясом.

– Меня зовут Чен И, – сказал он, не сводя глаз с Хасара, который встал во весь рост. Монгол был на голову выше самого крупного матроса и сейчас хмуро осматривался, словно ожидая нападения. Хо Са кашлянул, Чен И повернулся и посмотрел на него, склонив голову набок.

– Мы направляемся в Шицзуйшань, – сообщил он.

Хо Са покачал головой и полез в кошелек. Услышав металлический звон, Чен И беззастенчиво уставился на тангута.

– Дам еще три монеты, если довезешь нас до Баотоу, – предложил Хо Са, протягивая капитану деньги.

Чен И быстро схватил деньги и привычным жестом добавил их к связке.

– Накинь еще три – путь неблизкий, – сказал он.

Хо Са едва сдерживал гнев. Он и так заплатил больше, чем требовалось. Впрочем, вряд ли коротышка вернет деньги, если отказаться от его услуг и подождать другую лодку, подумал воин.

– Хватит с тебя, – твердо произнес он.

Чен И перевел взгляд на пояс Хо Са, под которым тот прятал деньги, и пожал плечами:

– Еще три монеты, или я вышвырну вас за борт.

Хо Са замер, чувствуя, как злится Хасар, не понимавший, о чем идет речь. Еще миг – и монгол не выдержит и начнет задавать ненужные вопросы.

– Хотел бы я знать, кем ты родишься в следующей жизни, – пробормотал он лодочнику.

К его изумлению, Чен И лишь равнодушно пожал плечами. Хо Са в замешательстве покачал головой. Возможно, он слишком привык командовать воинами, которые всегда подчинялись его приказам. Несмотря на отрепья и обшарпанное суденышко, от лодочника исходила удивительная уверенность. Хо Са бросил на капитана свирепый взгляд и протянул еще несколько монет.

– Нищие не ездят в Баотоу, – весело заметил Чен И. – А теперь не путайтесь под ногами у моих матросов.

Он ткнул пальцем в кучу мешков с зерном на корме маленького суденышка, у руля, и Хо Са не успел кивнуть, как Хасар на них устроился.

Чен И подозрительно посмотрел на Хасара и Тэмуге, но ничего не сказал, ведь на его поясе бренчали новые монеты. Повернулся к экипажу и велел установить парус поперек ветра – пройти первый участок пути по реке, которая должна нести джонку на север, к месту назначения. На тесном суденышке не было кают, хотя людей хватало. Наверное, спят прямо на палубе, подумал Хо Са. Не успел он немного успокоиться, как Хасар вдруг встал, шагнул к краю лодки и, облегченно вздохнув, стал мочиться за борт. Слыша невыносимо долгое журчание, Хо Са возвел глаза к небу.

Один матрос показал другому на Хасара, и они обменялись непристойной шуткой, хлопая друг друга по спине и громко гогоча. Хасар вспыхнул, но Хо Са, бросив предостерегающий взгляд, в тот же миг встал между ним и людьми Чена И. Весело ухмыляясь, матросы наблюдали за ними, пока не услышали отрывистый приказ капитана и не поспешили на нос джонки, чтобы повернуть парус.

– Желтые собаки! – крикнул Хасар им вслед.

Экипаж лодки, подчиняясь приказам, передвигал парус над головой капитана, когда тот услышал слова монгола. У Хо Са екнуло сердце – Чен И направился прямо к ним.

– Что он сказал? – мрачно спросил он.

Хо Са торопливо ответил:

– Он мусульманин и не знает языка цивилизованных людей. Кто разберет, о чем лопочут эти иноверцы?

– Не очень-то он похож на мусульманина, – засомневался капитан. – Где его борода?

Хо Са заметил, что все матросы не сводят с них глаз и держатся за ножи.

– У каждого торговца свои секреты, – произнес он. – Какое мне дело до бороды человека, если у него есть деньги, которыми я могу воспользоваться? У серебра свой язык. Правда?

Чен И ухмыльнулся и протянул руку. Хо Са с невозмутимым лицом положил на ладонь монету.

– Правда, – согласно кивнул Чен И.

Интересно, сколько еще монет у него в кошельке, подумал он. Кем бы ни называли себя эти трое, они точно не торговцы. Лодочник ткнул в сторону Хасара грязным пальцем:

– Значит, он глупец, раз доверился тебе. Вдруг однажды ночью ты перережешь ему глотку, а потом выкинешь за борт?

Коротышка выразительно провел пальцем по собственному горлу, и Хо Са стало не по себе из-за Хасара, который с видимым интересом наблюдал за ними. Тэмуге тоже нахмурился; впрочем, было трудно понять, что он уловил из быстрого обмена репликами.

– Я никогда не предаю того, кому дал слово, – торопливо ответил Хо Са капитану, стараясь, однако, чтобы Тэмуге тоже услышал. – Умом, конечно, мой спутник не блещет, зато мастерски сражается. Лучше не оскорбляй его, иначе я не смогу его удержать.

Чен И привычным жестом склонил голову набок. Он не доверял людям, которых взял на борт, а туповатый верзила, похоже, сильно рассердился. В конце концов лодочник пожал плечами. Все люди спят по ночам. Если вдруг эти трое начнут ему досаждать, они будут не первыми пассажирами, которые отправятся на речное дно. Чен И еще раз показал путникам на мешки и отвернулся. У Хо Са полегчало на душе. Он тоже лег на мешках, изо всех сил делая вид, что ничего серьезного не произошло.

Хасар и не думал извиняться.

– Что ты сказал лодочнику? – осведомился он.

Хо Са набрал в грудь побольше воздуха.

– Сказал, что ты путешественник из дальних чужеземных стран. Я думал, капитан никогда не слышал о последователях ислама, да только ему, похоже, доводилось с ними встречаться. Лодочник считает, что я лгу, но не будет задавать лишних вопросов. По крайней мере, не станет допытываться, почему ты не говоришь по-китайски.

Хасар удовлетворенно вздохнул:

– Значит, я не немой. Вот и хорошо, а то я бы не выдержал.

Он вновь сел на мешки, оттолкнув Тэмуге, чтобы устроиться поудобнее. Джонка, покачиваясь на волнах, двигалась вперед. Хасар закрыл глаза. Хо Са решил, что он заснул.

– А почему он провел пальцем по горлу? – вдруг спросил Хасар, не открывая глаз.

– Хотел узнать, собираюсь ли я перерезать тебе горло и выкинуть за борт, – ответил Хо Са резко. – По правде говоря, я об этом уже думал.

Хасар рассмеялся.

– Этот коротышка мне по сердцу, – пробормотал он сонно. – Хорошо, что мы нашли лодку.

Чингис шагал по большому улусу у подножия знакомых с детства гор. Ночью выпал снег, и хан дышал морозным воздухом, наслаждаясь каждым глубоким вдохом. Издали доносилось призывное ржание кобылиц, а из одной юрты – колыбельная, там женщина убаюкивала ребенка. В окружении многочисленных семейств хан чувствовал умиротворенность, на душе у него было легко. Чингис вдруг вспомнил дни, когда он с братьями ничего не знал об огромном мире, а отец был жив. Потом подумал обо всех землях, которые ему довелось увидеть, и покачал головой. Степь – огромное травяное море – оказалась шире, чем он себе представлял. Чингиса одолевало желание посмотреть на еще не виданные места, да хотя бы на цзиньские города. Что же, он молод, силен и стоит во главе неисчислимого народа, который может завоевать все, что захочет. Чингис улыбнулся, подходя к юрте, поставленной для второй жены, Чахэ. Его отец довольствовался только одной женой, их матерью. Правда, Есугэй правил маленьким племенем, и ему не платили дань красивыми женщинами.

Входя в юрту, Чингис пригнулся. Чахэ ждала, в тусклом свете единственной лампы ее глаза казались огромными и темными. Чингис молча смотрел, как она поднялась, чтобы поприветствовать его. Он не знал, где ей удалось раздобыть двух молоденьких служанок-тангуток. Скорее всего, девушек полонили его воины, а Чахэ купила их или выменяла. Рабыни выскользнули из юрты, обдав Чингиса легким ароматом духов, хан вздрогнул, когда его руку задело шелковое одеяние одной из девушек. Вскоре их мелодичные голоса стихли вдали, и хан остался наедине с Чахэ.

Она стояла перед ним, гордо подняв голову. Сначала девушке приходилось нелегко среди монголов, но еще задолго до того, как она выучила первые слова на незнакомом языке, Чингис заметил в ее лучистых глазах силу духа. Чахэ держалась с достоинством, подобающим дочери правителя. Каждый раз, глядя на нее, Чингис чувствовал возбуждение. Как ни странно, больше всего Чингиса прельщала в тангутке именно безукоризненная осанка.

Чахэ улыбнулась, видя, как муж пожирает ее глазами. Улучив момент, она опустилась перед ним на колени и склонила голову, затем подняла взгляд – убедиться, что хан оценил ее покорность. Чингис рассмеялся, схватил жену за руку и поднял, чтобы тут же уложить на постель.

Он взял Чахэ обеими руками за голову и поцеловал, его пальцы запутались в густых черных волосах. Женщина стонала под его поцелуями, и Чингис с восторгом почувствовал прикосновения ее рук на бедрах и боках. Ночь стояла теплая, и хан не спешил. Чахэ распахнула шелковый халат, обнажив белоснежное тело с плоским животом до шелкового пояса и штанов, которые носила подобно мужчине. Чингис поцеловал ее грудь, слегка куснул, и Чахэ застонала от удовольствия. Вскоре остальная одежда последовала за халатом.

Чингис овладел тангутской принцессой. Ее вздохи и крики разносились по спящему улусу.

Глава 11

Целую неделю шла лодка Чена И до Шицзуйшаня, расположенного на западном берегу реки. Стояли холодные и серые дни, а мутная вода становилась все темнее и темнее, пока не заплескалась волнами кремового цвета, вполне оправдывая название реки. Какое-то время лодку сопровождала стайка дельфинов, но, когда Хасар в порыве восторга ткнул одного из них веслом, животные исчезли так же быстро, как появились. У Хо Са сложилось определенное мнение о коротышке-капитане: воин подозревал, что трюм забит контрабандным товаром, возможно предметами роскоши, которые должны были принести владельцу немалую выгоду. Правда, проверить свои подозрения Хо Са не удалось – команда не спускала глаз с подозрительных странников. Похоже, лодочник и его люди работали на богатого торговца, и им запрещалось рисковать грузом, беря на борт пассажиров. Хо Са убедился, что Чен И – опытный лоцман и знает реку куда лучше императорских сборщиков податей. Не раз и не два лодка заходила в приток, делала большой крюк и снова возвращалась в воды Хуанхэ. В последний раз Хо Са заметил смутную тень идущей за ними казенной барки. Воина вполне устраивала капитанская тактика, он не жаловался на потерю времени, хотя спал вполглаза, прятал в рукаве нож и просыпался от малейшего шума.

Оказалось, что Хасар во сне громко храпит. К недовольству Хо Са, команде, похоже, нравился монгол, и его уже успели научить словам и выражениям, малоприменимым за стенами портовых притонов. Хо Са с трудом сдержал злость, когда Хасар поборол на руках троих самых дюжих матросов, выиграл бурдюк крепкого рисового вина и выпил его сам, ни с кем не поделившись.

Из всех троих хуже всего приходилось Тэмуге. Путешествие не доставляло ему никакой радости. Хотя река была довольно спокойной, утром второго дня Тэмуге блевал, перегнувшись через борт лодки, под презрительные насмешки экипажа. По ночам его одолевали комары, и наутро он вставал со свежей россыпью красных укусов на лодыжках. Тэмуге с явным неодобрением следил за дружбой, установившейся между Хасаром и людьми Чена И, сам же с ними сблизиться не пытался, хотя язык знал гораздо лучше брата. Тэмуге мечтал, чтобы путешествие быстрее закончилось. К его досаде, Шицзуйшань был всего лишь остановкой в пути, местом, где можно пополнить запасы.

Задолго до того, как вдали показался город, реку запрудили маленькие лодчонки, которые сновали между берегами и разносили новости. Чен И никого не искал, но, едва он пришвартовал джонку, набросив канат на деревянный столб, суденышки стали подплывать одно за другим – их владельцы торопились обменяться с капитаном парой слов. Похоже, коротышку хорошо знают на реке, подумал Хо Са. Лодочники расспрашивали Чена И о его пассажирах, и тем пришлось выдержать немало любопытных взглядов. Было ясно, что описание троих странных путников достигнет Баотоу куда раньше, чем они сами. С тяжелым сердцем Хо Са начал подозревать, что их затея безнадежна. В довершение всего он увидел Хасара: тот стоял на носу, осыпая других лодочников площадной бранью. При других обстоятельствах, возможно, не обошлось бы без драки или поножовщины, но Чен И лишь громко хохотал, да и остальные тоже – что-то в выражении лица Хасара не давало обижаться. Лодочники выкрикивали в ответ еще худшие ругательства, и к вечеру Хасар обменял пару монет на свежие фрукты и рыбу. Хо Са угрюмо наблюдал за ним, не говоря ни слова, затем несколько раз ткнул мешок с зерном – чтобы сделать ямку для головы, – прилег и попытался заснуть.

Тэмуге проснулся от толчка в борт лодки. В ночном воздухе кишели насекомые, а юноша отяжелел от сна. Он окликнул Хо Са, тот не ответил. Тэмуге поднял голову и увидел, что Хо Са и его брат тоже проснулись и настороженно всматриваются в темноту.

– Что случилось? – прошептал Тэмуге.

До него доносились скрип и приглушенные шорохи, как будто кто-то двигался рядом, но луна еще не взошла, и юноша понял, что проспал совсем недолго.

Внезапно мрак слегка рассеялся – кто-то из команды поднял заслонку крошечного масляного фонаря на носу джонки. Тэмуге увидел руку, залитую золотым светом, и сразу же ночную тишину разорвали крики и торопливый топот. Хасар и Хо Са растворились во мгле, а Тэмуге, объятый страхом, встал на ноги. Какие-то люди залезали в джонку, переваливались через борт с обеих сторон. Юноша схватил нож и притаился за мешками.

Неподалеку раздался крик боли, и Тэмуге громко выругался, решив, что их обнаружили воины императора. Чен И отчетливо отдавал приказы, отовсюду долетали возгласы и стоны людей, которые почти в полной темноте схватились врукопашную. Ожидая нападения, Тэмуге пригнулся еще ниже. Он увидел, как масляная лампа взмыла в воздух, оставив огненный след, яркой полосой запечатлевшийся перед глазами. Вместо того чтобы с шипением упасть в воду, лампа с глухим стуком ударилась о дерево. Пылающим цветком вытекло масло, и Тэмуге вскрикнул от ужаса.

Горящая лампа упала на палубу джонки, прицепившейся к их борту. Джонка ходила ходуном, пока с нее прыгали пираты. На них, как и на людях Чена И, почти не было одежды, только набедренные повязки. Вооруженные огромными, в локоть длиной, ножами, разбойники со злобными проклятиями ринулись в бой. Сухое дерево полыхнуло ярким пламенем и осветило людей, схлестнувшихся в смертельной схватке. На мокрых от пота телах зияли и кровоточили раны.

Тэмуге застыл, не в силах пошевелиться от страха, и вдруг услышал звук, который ни с чем бы не спутал: щелканье тетивы монгольского лука. Он резко повернулся и увидел Хасара. Тот стоял на носу лодки, пуская стрелу за стрелой. Все достигли цели, кроме одной – она упала в воду, когда Хасар отпрянул от брошенного ножа. Какой-то человек свалился лицом вниз рядом с Тэмуге, и юноша вздрогнул. Стрела угодила пирату в грудь, но от удара вошла так глубоко, что из спины показался наконечник.

Нападавших было гораздо больше, и они наверняка победили бы, если бы не пожар, занявшийся на их джонке. Несколько человек бросились к борту, перепрыгнули обратно на свое судно, схватили кожаные ведра. Стрелы Хасара настигли разбойников, прежде чем они успели залить огонь.

Чен И перерезал два толстых каната, которые удерживали суда рядом, и длинным шестом оттолкнул пиратскую джонку. Та, неуправляемая, поплыла по течению, на ней в отблесках пламени метались тени, отчаянно сражавшиеся с пожаром. Впрочем, было поздно. Вскоре донеслись всплески – люди в поисках спасения прыгали в воду.

Огонь издавал свой особый звук, прерывистый шипящий гул, затихавший вдали, – течение уносило горящую лодку вниз по реке. Разрывая темноту, поднялся высоченный – выше паруса – столб ярких искр. Тэмуге, тяжело дыша, встал во весь рост. Кто-то подошел сзади, и юноша испуганно отпрянул. Это был всего лишь Хо Са, от него пахло дымом и кровью.

– Тебя не ранили? – спросил тангут.

Тэмуге покачал головой, но потом понял, что спутник почти ничего не видит в темноте – слишком долго смотрел на языки пламени.

– Все в порядке, – пробормотал Тэмуге. – Кто это был?

– Речные крысы. Видно, охотились за грузом в трюме. Пираты.

Тангут замолчал, было слышно только, как в ответ на громкий приказ Чена И парус вновь встает поперек ветра. Раздался плеск воды, джонка незамеченной заскользила прочь от шицзуйшаньских доков, к глубоководью. Еще один лающий крик капитана – и все стихло.

Казалось, почти полная луна восходит целую вечность. Наконец она поднялась, залила реку серебряным светом. На воду упали длинные тени оставшихся в живых. Двое матросов Чена И погибли, их тела просто спустили за корму, безо всяких церемоний.

Чен И вместе с Хасаром подошел посмотреть на незатейливые похороны. Лодочник мрачно кивнул Тэмуге, собрался было вернуться на свое место у паруса и вдруг замер – видимо, принял решение. Он встал перед Хасаром, силуэт которого смутно обрисовывался в полумраке.

– Этот торговец никакой не мусульманин, – сказал он Хо Са. – Последователи ислама день-деньской молятся, а я ни разу не видел, чтобы он опустился на колени.

Хо Са настороженно ждал, что будет дальше.

Чен И пожал плечами:

– Как ты и сказал, он действительно хорошо сражается. Я буду слеп и днем и ночью, понимаешь?

– Да, – ответил Хо Са.

Чен И хлопнул Хо Са по плечу и с видимым удовольствием сымитировал гортанными звуками щелканье тетивы.

– Кто это был? – тихо спросил Хо Са.

Чен И помолчал, обдумывая ответ.

– Глупцы, а теперь вдобавок мертвые глупцы. Не твоя забота.

– Моя, если по дороге в Баотоу на нас нападут еще раз, – сказал Хо Са.

– Никому не дано знать свою судьбу, торговец-воин. Впрочем, вряд ли нас потревожат. У разбойников была возможность поживиться, они ею не воспользовались. Дважды нас врасплох не застанут.

Он повторил звук щелкающей тетивы и ухмыльнулся.

– Что такое у тебя в трюме? – неожиданно поинтересовался Тэмуге.

Он тщательно подобрал слова, но, похоже, Чен И не понял странной речи, только удивленно взглянул на юношу. Тот хотел повторить вопрос, но коротышка отрезал:

– Те люди проявили любопытство – и теперь мертвы. Ты тоже любопытен?

Тэмуге понял и покраснел, что осталось незамеченным в темноте. Он покачал головой.

– Нет, – сказал юноша и отвел глаза.

– Тебе повезло, что друзья готовы сражаться за тебя, – заметил Чен И. – Во время боя ты пальцем не пошевелил.

Лодочник засмеялся, увидев, что Тэмуге нахмурил брови. Смысл сказанного был ему ясен – если не из слов, то из язвительного тона. Пока он подбирал достойный ответ, Чен И отвернулся и схватил его брата за руку:

– Эй, ты, шлюшья радость! Вина хочешь?

Хасар блеснул зубами, уловив знакомое слово, обозначающее огненный напиток. Чен И повел монгола на нос джонки – выпить за победу. Тэмуге остался с Хо Са. Ему было неловко.

– Мы здесь не для того, чтобы сражаться с речными разбойниками, – наконец произнес Тэмуге. – У меня из оружия один только нож; много ли с ним сделаешь?

– Постарайся уснуть, если сможешь, – угрюмо посоветовал Хо Са. – В ближайшие несколько дней мы вряд ли причалим.

В горах стоял прекрасный зимний день. Чингис вместе с женой и сыновьями отправился к знакомой с детства реке, подальше от огромного улуса. У Джучи и Чагатая уже были свои лошади, Бортэ ехала шагом за старшими детьми, Угэдэй и Толуй сидели на ее коне.

Улус остался позади, и у Чингиса просветлело на душе. Он хорошо знал эти места. Вдруг, к удивлению великого хана, впервые после возвращения из пустыни на него нахлынула волна чувств. Чингис всегда любил горы, однако не думал, что стоит пройти по земле, где миновало детство, как навернутся слезы. Он торопливо смахнул их.

Когда Чингис был мальчишкой, в подобном путешествии всегда таилась опасность. На холмах вокруг реки встречались бродяги и разбойники. Может, еще живы те, кто не пошел с ханом через пустыню на юг, но сейчас за его спиной целый народ, а в горах больше нет ни пастухов, ни их отар.

Чингис спешился и с одобрительной улыбкой посмотрел на Джучи и Чагатая, которые привязали лошадей к кустам, собрав прутья в пучок. У подножия крутой горы бежала стремительная, но неглубокая река. По ней плыли крупные куски льда, отколовшиеся от ледников на неприступных вершинах. Чингис глядел на крутые склоны, вспоминал, как однажды поднимался на Красную скалу за орлятами. Думал об отце. Есугэй, приведя его сюда, не выказывал радости; впрочем, возможно, отец скрывал истинные чувства. Хан решил, что тоже не станет показывать сыновьям, как он рад вновь очутиться среди знакомых с детства долин и деревьев.

Бортэ опустила на землю младших сыновей и сама слезла с коня молча, без улыбки. Они почти не разговаривали с тех пор, как Чингис женился на дочери правителя Си Ся. Хан знал: Бортэ наверняка рассказали о том, что ее муж почти каждую ночь проводит в юрте тангутки. Бортэ никогда не заговаривала о второй жене, только морщинки у ее губ с каждым днем становились все глубже. Вот она стоит в тени деревьев, склонившихся над рекой, потягивается, разминает затекшее от долгой езды тело. Чингис невольно сравнивал ее с Чахэ. Бортэ высокая, сильная и выносливая, а тангутка – мягкая и податливая. Чингис вздохнул. Обе женщины могли пробудить в нем страсть, но, похоже, хотела этого только одна. Он провел много ночей с новой женой, пока Бортэ оставалась без внимания. Может, именно поэтому Чингис отправился сюда, подальше от воинов с их семьями и от улуса, где повсюду подстерегают любопытные взгляды, а слухи льются, подобно весенним дождям.

Его взгляд упал на Джучи и Чагатая. Мальчики подошли к самой кромке воды и смотрели на бурный поток. Каковы бы ни были его отношения с Бортэ, Чингис не оставит сыновей взрослеть без присмотра и не допустит, чтобы их воспитывала только мать. Достаточно вспомнить влияние Оэлун на Тэмуге – вон каким неженкой она его вырастила.

Чингис приблизился к старшим сыновьям, подавив невольную дрожь, которая пробежала по его телу при мысли, что придется войти в ледяную воду. Хан вспомнил, как прятался от врагов в такой же холодной реке, как немело тело, становясь непослушным и беспомощным, как из него вытекала жизнь. И все же Чингис выжил и стал еще сильнее.

– Подведи Угэдэя и Толуя поближе, – велел он Бортэ. – Они слишком малы, чтобы лезть в воду, – пусть хотя бы послушают мою речь.

Джучи и Чагатай обменялись встревоженными взглядами – их опасения оправдывались. Никому не хотелось входить в ледяную реку. Джучи смотрел на Чингиса как обычно – холодно и вопрошающе. Этот взгляд раздражал Чингиса, и он отвернулся к Бортэ, которая вывела на берег Толуя и Угэдэя.

Чингис чувствовал, что жена не сводит с него глаз. Он дождался, пока Бортэ отойдет к лошадям и сядет рядом с ними. Она продолжала смотреть на Чингиса, он же не хотел, чтобы сыновья обернулись к ней за поддержкой. Каждый должен в одиночку проверить себя и показать свою силу – или слабость. Чингис заметил, что мальчики его побаиваются, и винил себя за то, что невнимателен к ним. Когда в последний раз мать его сыновей с одобрением смотрела, как он играет с ними? Сам Чингис вспоминает своего отца с любовью. А что будут помнить о нем его дети? Чингис отогнал неприятные мысли и подумал о словах Есугэя, сказанных на этом месте много лет назад.

– Сейчас вы услышите о самообладании, – обратился Чингис к мальчикам. – Лицо воина, владеющего собой, не выдаст врагам ни боли его, ни страха, ни отчаяния. Самообладание не имеет ничего общего с силой или с умением стрелять из лука. Это чувство собственного достоинства, благодаря которому вы с презрением взглянете в лицо смерти. Самообладание – не просто безразличная маска. Научитесь ему – и вы победите собственную плоть и страх.

Несколькими быстрыми движениями Чингис развязал пояс халата, сбросил штаны и гутулы и встал обнаженный на берегу реки. На его теле виднелись застарелые шрамы, а грудь была светлее рук и ног, темно-коричневых от загара. Без тени смущения хан постоял перед сыновьями, затем шагнул в ледяной поток, чувствуя, как от холодной воды сжимается мошонка.

Чингис погружался в стремительную реку. Его легкие словно закоченели, каждый вдох давался с трудом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда хан бесстрастно посмотрел на своих сыновей, опустил голову в воду, затем перевернулся на спину, касаясь руками каменистого дна.

Четверо мальчишек зачарованно наблюдали за отцом. Похоже, он прекрасно себя чувствовал в ледяной воде – его лицо было совершенно спокойно. Только глаза горели свирепым огнем, и никто из сыновей не выдержал этого взгляда.

Джучи и Чагатай переглянулись, бросая вызов друг другу. Джучи пожал плечами, нимало не стесняясь, скинул одежду, вошел в реку и целиком погрузился в воду. Чингис видел, что сын, теперь уже мускулистый подросток, дрожит от холода. Джучи не сводил глаз с брата, словно сомневался в его смелости. Похоже, он не замечал отца, не думал о его словах.

Чагатай презрительно фыркнул и торопливо разделся. Угэдэю было всего шесть. Он тоже начал снимать одежду. Бортэ поднялась на ноги, чтобы подозвать мальчика.

– Пусть войдет в воду, – сказал Чингис.

«Я не дам третьему сыну утонуть, – подумал хан, – но и не стану его подбадривать словами». Бортэ встревоженно нахмурилась, когда Угэдэй ступил в воду, отстав от Чагатая всего на шаг. На берегу остался один несчастный испуганный Толуй, который неохотно начал стягивать халат. Чингис рассмеялся, довольный храбростью сына. Прежде чем вмешалась Бортэ, он произнес:

– Нет, Толуй, не сегодня. Может, в следующем году. Стой на берегу и слушай.

Не скрывая облегчения, малыш завязал кушак тугим узлом и улыбнулся отцу. Чингис подмигнул, и лицо Толуя расплылось в широкой ухмылке.

Джучи нашел у берега небольшой омут, где вода стояла неподвижно. Вместе с остальными братьями он смотрел на отца и вдруг ушел под воду с головой и смог восстановить дыхание только спустя несколько секунд. От холода у Джучи стучали зубы, он изо всех сил стискивал челюсти, старался унять дрожь, его темные глаза были широко распахнуты. В тысячный раз Чингис задался вопросом: его ли это сын? Не зная ответа, хан не мог любить Джучи как остальных детей. Иногда сомнения почти исчезали – Джучи рос высоким и крепким, но Чингис все равно искал в его лице черты татарского насильника, того, чье сердце он съел в отместку. Чингис не мог заставить себя полюбить это лицо с черными глазами, когда у него самого глаза были желтые, как у волка.

– В ледяной воде ребенок впадет в оцепенение за шестьсот или семьсот ударов сердца. Взрослый продержится не намного дольше. Тело начнет умирать постепенно, с ладоней и ступней. Вы почувствуете, как они немеют и отказываются повиноваться. Мысли станут медленными и тягучими. Если пробыть в воде еще чуть-чуть, вам не хватит сил или желания выйти на берег.

Чингис замолчал, глядя на сыновей. У Джучи посинели губы, но мальчик не издал ни единого звука. Чагатай боролся с холодом, его руки и ноги двигались под водой. Взгляд Чингиса остановился на Угэдэе, который старательно подражал старшим братьям. Ему было труднее всех, его зубы выбивали дробь. «Может, отправить его на берег?» – подумал Чингис. Нет, Есугэй, его отец, держал их в воде до тех пор, пока маленький Тэмуге не потерял сознание и чуть не утонул.

– Не показывайте своих чувств, – обратился Чингис к детям. – Я хочу увидеть самообладание, с которым вы будете глядеть в лицо глумящимся врагам. Помните, они тоже боятся. Если вам когда-нибудь казалось, что в мире воинов никто, кроме вас, не трусит, знайте: все остальные ощущают то же самое. Помня об этом, вы скроете свой страх и заставите недруга опустить взгляд.

Трое мальчишек изо всех сил пытались не выказать страха и боли, а на берегу маленький Толуй сосредоточенно копировал выражение их лиц.

– Дышите медленно, через нос, чтобы замедлить биение сердца. Плоть слаба, но вы не должны слушать, как она взывает о помощи. Я видел человека, который пронзил свое тело ножом, и не упало ни одной капли крови. Обретите подобную силу духа в дыхании, и пусть ничего не отражается на ваших лицах.

Джучи понял сразу, его прерывистое дыхание стало медленным и долгим, совсем как у отца. Чингис ничего не сказал, он смотрел на Чагатая, который старался превозмочь себя. В конце концов мальчику удалось совладать со своим телом, хотя и не прежде, чем Чингис решил, что сыновьям пора выбираться на берег, пока они не потеряли сознание.

– Ваше тело похоже на животное, за которым нужно присматривать, – сказал он сыновьям. – Оно требует пищи, воды, тепла, а также избавления от боли. Научитесь владеть собой, и вы заставите его замолчать.

Мальчики почти окоченели, и Чингис решил вытащить их из воды. Хан думал, ему самому придется вытаскивать замерзших сыновей на берег, и встал на ноги, чтобы взять на руки первого. Но Джучи поднялся вместе с ним, его тело порозовело от прилива крови. Взгляд мальчика неотрывно следил за отцом, который прикоснулся к руке Чагатая, не желая поднимать второго сына после того, как Джучи встал сам.

Чагатай вяло пошевелился, его глаза затуманились. Он посмотрел на Джучи и, увидев, что тот стоит, стиснул зубы и с трудом поднялся на ноги, скользя по глинистому дну. Чингис чувствовал, что сыновья не выносят друг друга, и невольно вспомнил Бектера, брата, которого убил много лет назад.

Угэдэй не мог вылезти сам, и сильные руки отца вынесли его на берег – обсохнуть на солнце. Вода струилась по телу Чингиса, когда он выходил из реки, жизнь возвращалась в закоченевшие члены приливом энергии. Джучи и Чагатай вышли вслед за ним, встали рядом, хватая воздух открытыми ртами и чувствуя, как оживают руки и ноги. Под испытующим взглядом отца мальчики вновь собрали все силы, чтобы сохранить самообладание. Их тела сотрясала дрожь, однако они стояли, выпрямившись, в лучах солнца, смотрели на отца и не решались заговорить – сильно стучали зубы.

– Разве холод убил вас? – спросил Чингис.

Есугэй когда-то задал такой же вопрос, и Хасар рассмешил отца, ответив: «Почти!» Его собственные дети промолчали, и Чингис вдруг понял, что между ним и сыновьями нет той дружбы, что связывала его с Есугэем. Хан дал себе слово, что будет проводить с мальчиками больше времени. Тангутская принцесса зажигает огонь в крови, однако нужно чаще пренебрегать зовом плоти, пока сыновья взрослеют.

– Тело не владеет человеком, – сказал Чингис не столько им, сколько себе самому. – Подобно глупому животному, оно не знает о поступках людей. Оно всего лишь повозка, которая несет вас по жизни. Управляйте им силой духа и медленным дыханием через нос, когда оно требует, чтобы вы, как собака, хватали ртом воздух. Если во время битвы в тело вонзится стрела и боль покажется невыносимой, сдержите ее – тогда, прежде чем упасть, вы сумеете отплатить врагам смертью.

Хан посмотрел на склон горы, словно возвращаясь в мыслях к тем невыразимо далеким и счастливым дням.

– А сейчас наберите в рот воды и бегите до вершины вон того холма, а потом назад. Когда вернетесь – выплюнете воду, чтобы доказать, что дышали правильно. Кто прибежит первым – получит еду. Остальные будут голодными.

Не совсем честное испытание: Джучи был старше, а в таком возрасте даже один год имеет значение. Впрочем, отец не подал виду, пока мальчики обменивались взглядами, соотнося свои силы. Бектер тоже был старше, но Чингис обогнал его, оставив задыхаться на склоне. Он надеялся, что и Чагатай сумеет победить.

Чагатай сорвался с места, не дожидаясь команды, плюхнулся в реку и опустил в нее лицо – набрать воды. Угэдэй почти не отставал. Чингис вспомнил теплую, загустевшую жидкость в собственном рту, когда он бежал с братьями. Казалось, хан до сих пор ощущает вкус той воды.

Джучи не пошевельнулся, и Чингис обратил к нему вопрошающий взгляд:

– А ты почему не побежал?

Джучи пожал плечами:

– Я и так знаю, что обгоню их.

Чингис уставился на него. Джучи проявил необъяснимое неповиновение. Никто из сыновей Есугэя не отказался от испытания. Тогда Чингис радовался, что может посрамить Бектера. Хан не понимал Джучи и оттого рассердился. Два других сына уже поднимались на холм, становились все меньше.

– Ты испугался, – пробормотал Чингис, хотя уже начал догадываться, в чем дело.

– Нет, – спокойно возразил Джучи, беря одежду. – Разве ты будешь любить меня больше, если я приду первым? – Его голос сорвался, но мальчик продолжил: – Вряд ли.

Чингис удивленно посмотрел на Джучи. Ни один из Есугэевых сыновей не осмелился бы отвечать отцу в таком тоне. Как бы отреагировал Есугэй? Чингис моргнул, вспомнив его тяжелую руку. Отец не позволил бы так с собой разговаривать. На миг Чингису захотелось вбить в мальчика уважение к старшим, но он заметил, что Джучи съежился, ожидая удара. Желание устроить взбучку сразу же пропало.

– Я бы тобой гордился, – сказал Чингис.

Джучи вздрогнул, правда, не от холода.

– Тогда я побегу.

Непонимающим взглядом Чингис следил, как мальчик, набрав в рот воды, быстро и уверенно пустился вдогонку за братьями по растрескавшейся земле.

Когда топот ног затих вдали, Чингис отвел маленького Толуя к лошадям, туда, где ждала Бортэ. Лицо ее застыло, она избегала смотреть Чингису в глаза.

– Я буду проводить с ними больше времени, – пообещал Чингис, все еще пытаясь осмыслить, что происходит с Джучи.

Бортэ подняла голову и, увидев замешательство мужа, немного смягчилась.

– Больше всего на свете он хочет, чтобы ты признал его своим, – сказала она.

– А разве я не признаю? – фыркнул Чингис.

Бортэ встала, чтобы заглянуть мужу в глаза:

– Ты хоть раз обнял его? Сказал, что ты им гордишься? Думаешь, Джучи не слышит перешептывания других мальчишек? Когда ты заставишь глупцов замолчать, когда покажешь, что он тебе дорог?

– Я не хотел, чтобы он рос слабым, – растерянно ответил Чингис.

Хан и не подозревал, что его неприязнь столь очевидна. Вдруг он представил, как нелегко приходится Джучи по его вине, но тут же встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. У самого Чингиса жизнь была тяжелой, а заставить себя полюбить мальчика он не мог. Не узнавал себя в темных глазах Джучи.

Его раздумья прервал горький смех Бортэ.

– Самое обидное, что он похож на тебя больше, чем остальные дети, а ты ничего не замечаешь. Даже не увидел, что у мальчика хватило сил противостоять отцу. – Она сплюнула на траву. – Если бы так поступил Чагатай, ты бы смеялся и говорил, что сын пошел смелостью в деда.

– Хватит, – тихо произнес Чингис, злясь на упреки и обвиняющий голос.

День был безнадежно испорчен, превращен в насмешку над воспоминаниями о радости и ликовании, которые Чингис когда-то испытал на этом же месте со своим отцом и братьями.

Бортэ смерила мужа гневным взглядом:

– Если Джучи обгонит Чагатая, что ты сделаешь?

Чингис выругался, хорошее настроение как рукой сняло. Ему не приходило в голову, что Джучи все еще может победить Чагатая. Чингис чувствовал: если это случится, он не сможет обнять мальчика под испытующим взглядом Бортэ. Мысли Чингиса метались, не находя выхода, он не знал, как поведет себя.

Тэмуге, насупившись, слушал ворчание Хасара. Неожиданным вмешательством в схватку брат расположил к себе всю команду. После той ужасной ночи он, с согласия Чена И, почти все время проводил с цзиньцами, которые учили его своему языку, а вечерами делили с ним скудную трапезу из крепкого вина и рисовых колобков с креветками. Хо Са, похоже, стал больше доверять лодочнику, лишь Тэмуге держался обособленно. Его не удивляло, что Хасар вместе с другими почти уподобился животному. Умом верзила никогда не отличался: наверняка не поймет, что он всего-навсего лучник, которого послали охранять младшего брата. Чингис, по крайней мере, знает, насколько Тэмуге может быть ему полезен.

В ночь накануне похода Чингис позвал Тэмуге и велел ему запомнить как можно больше о стенах Баотоу, все подробности оборонительных сооружений, прекрасно понимая: если не удастся привести каменщиков, придется планировать нападение, основываясь только на этих сведениях. Чингис рассчитывал на память и сообразительность Тэмуге – качества, которых явно не хватало Хасару. Напрасно младший брат напоминал ему о спешности задания, увидев, что Хасар показывает серебро двум девицам с проплывавшей мимо лодки, приглашая их в джонку Чена И.

На утлом суденышке было негде укрыться, и Тэмуге предпочел смотреть на реку, лишь бы не видеть, как молодые женщины сбросили одежду, проплыли, словно выдры, от одной лодки к другой и вскарабкались на борт, сверкая телами и дрожа от холода. Чен И бросил якорь на глубине, подальше от берега, – чтобы женщины могли вернуться к себе, когда команда развлечется.

Тэмуге закрыл глаза, услышав выкрики одной из шлюх. Гибкая, с маленькой грудью, она была юна и привлекательна – и даже не взглянула в его сторону, взяв деньги у Хасара. Стоны прекратились, когда от резкого толчка монгола ладонь женщины разжалась и монета упала. Девица оттолкнула Хасара и, встав на четвереньки, кинулась ее искать под дружный смех команды. Краем глаза Тэмуге увидел, что Хасар тут же воспользовался представившейся возможностью. Женщина захихикала, и Тэмуге тихо выругался. Что бы сказал Чингис, если бы ему стало известно об этой задержке? Он ясно дал понять братьям, что нет ничего важнее их задания. Монголы никогда не победят императорские войска, если не сумеют проникнуть в цзиньские города, обнесенные высокими стенами. Тэмуге рассердился еще сильнее, ожидая, пока Хасар кончит во второй раз. День потерян, и, что хуже всего, ничего не скажешь, иначе брат высмеет его перед командой. Юноша сгорал от молчаливого негодования. В отличие от Хасара он не забыл, зачем они здесь.

Уже темнело, когда Бортэ увидела, как Джучи пересекает речушку, обогнав измученных и уставших братьев. Ноги мальчика кровоточили, он, тяжело дыша, остановился рядом с матерью. Сердце Бортэ разрывалось от боли за сына, пока тот тщетно искал отца взглядом. Мальчуган совсем сник, когда понял, что Чингиса нет поблизости. Он выплюнул воду и в вечерней тишине шумно хватал ртом воздух.

– Отца позвали в улус, – солгала Бортэ.

Джучи не поверил. Заметив в глазах сына обиду, Бортэ не стала выказывать злость на мужа и себя саму за то, что упрекала его.

– Наверное, он пошел к своей новой жене, чужеземке, – сказал неожиданно Джучи.

Бортэ молча закусила губу. Чувствовала, что не смогла удержать мужчину, за которого вышла замуж. Сейчас, когда старший сын стоял перед ней обиженный и растерянный, она почти ненавидела Чингиса за эгоистичную слепоту и твердо решила пойти в юрту к тангутке, если не найдет его в улусе. Может, муж охладел к ней, зато ему дороги сыновья, и Бортэ воспользуется этой привязанностью, чтобы его вернуть.

Спотыкаясь в темноте и еле волоча ноги, к ним подошли Чагатай и Угэдэй, выплюнули воду. Без отцовского одобрения победа над собой казалась пустяковой, никому не нужной, и мальчики были в замешательстве.

– Я расскажу ему, как вы бежали, – сказала Бортэ. В ее глазах блестели слезы.

Слабое утешение. Мальчики хмуро взобрались на лошадей, чтобы ехать домой. Говорить было не о чем.

Глава 12

Хо Са рассказал братьям, что Баотоу находится неподалеку от оживленного речного порта, через который ввозят все необходимое. В приграничном городе шла оживленная торговля между севером Цзинь и Си Ся, и к тому времени, как джонка приблизилась к порту, река изобиловала судами. Минуло три недели с тех пор, как путники оставили лошадей на берегу Хуанхэ, и Тэмуге устал от бесконечно долгих часов, влажных речных туманов и скудного рациона из риса и рыбы. Капитан и его команда безбоязненно пили речную воду, желудок Хасара, казалось, был сделан из железа, и только Тэмуге страдал от поноса целых три дня, ослабевший, в смердящей одежде. Раньше он никогда не видел и не пробовал рыбу и теперь относился подозрительно к серебристым чешуйчатым созданиям. Люди Чена И, похоже, их обожали и ловили на тонкую лесу. Рыбы бились и прыгали на палубе, пока кто-нибудь не наступал им на голову. Когда джонка пристала к берегу, Тэмуге выстирал одежду, но желудок никак не успокаивался – от юноши по-прежнему исходил дурной запах.

Желтая река петляла между холмами. Над ней кружило все больше и больше птиц, охочих до объедков. Тэмуге и Хасара поразило огромное количество людей и судов, которые перевозили товары вверх и вниз по реке. Чен И пробирался сквозь скопление лодок только с помощью паруса, хотя многие лодочники вооружились длинными шестами – отталкивать другие лодки. Повсюду стояли шум и суматоха, сотни орущих торговцев наперебой предлагали свой товар, от свежей рыбы до шелковой ткани, попорченной водой, но все еще пригодной для повседневной одежды. Воздух наполнял аромат незнакомых специй. Чен И лавировал меж судов, ища, где бы пристать на ночь.

Коротышку здесь знали еще лучше. Тэмуге, прищурившись, наблюдал за тем, как Чена И то и дело окликают приятели. Хотя Хасар, похоже, стал своим среди команды, сам Тэмуге не доверял капитану. Подобно Хо Са, он считал, что трюм набит контрабандным товаром, но, как знать, вдруг Чен И ради нескольких монет донесет на чужеземцев императорским стражникам? Трое путников не чувствовали себя на лодке в безопасности, и это их угнетало.

Лодка подошла к порту лишь вечером, и, судя по всему, не случайно. Чен И намеренно не спешил пройти очередной поворот и не удостоил Тэмуге ответом, когда тот попросил его поторопиться. Что бы ни было в трюме джонки, капитан собирался выгрузить товар ночью, когда сборщики налогов и стражники не столь бдительны, как днем.

Тэмуге тихо выругался. Какое ему дело до забот Чена И? Им с братом нужно поскорей сойти на берег и отправиться в город. Хо Са сказал, что до Баотоу всего несколько часов пути пешком по хорошей дороге, но Тэмуге пугали картины незнакомой жизни, странные звуки, и ему хотелось двигаться вперед без остановок. Люди Чена И, видимо, тоже волновались, пока искали место, чтобы причалить и дождаться своей очереди на разгрузку.

Порт выглядел не слишком впечатляюще – несколько дюжин деревянных домишек, которые, казалось, опирались друг на друга, чтобы не упасть. Маленький, убогий, безо всяких удобств, построенный исключительно для торговли. Тэмуге было бы все равно, если бы не несколько хорошо вооруженных воинов, которые внимательно следили за всем, что выгружают на берег. «Лишь бы не привлечь их внимание», – подумал монгол.

Чен И что-то тихо говорил своим людям – по-видимому, отдавал приказы, – матросы послушно кивали. Тэмуге с трудом сдержал негодование из-за очередного промедления. Ничего, скоро он со своими спутниками будет далеко от реки, от этого странного, непонятного мира. «Может, на плавучем рынке есть рукописи с рисунками?» – с надеждой подумал юноша. Похоже, ничего подобного там не водилось, а серебряные слитки и резные фигурки, которыми торговали чумазые мальчишки, подплывавшие к каждому судну на тростниковых лодчонках, его не интересовали. Тэмуге мрачно взирал на сорванцов, пока те не убрались прочь. К тому времени, как Чен И вышел на корму, чтобы поговорить с пассажирами, настроение юноши окончательно испортилось.

– Нужно подождать, пока в доке освободится место, – сказал капитан. – Отправитесь в путь около полуночи или на несколько часов позже.

К недовольству Тэмуге, коротышка повернулся к Хасару и кивнул.

– Я бы взял тебя в команду, да больно уж ты прожорлив, – заметил он.

Хасар ничего не понял, но похлопал Чена И по плечу. Ему тоже не терпелось попасть в Баотоу, и капитан почувствовал настроение путников.

– Если хотите, когда разгрузимся, за умеренную плату я возьму вас в повозку, идущую в город, – предложил он.

Тэмуге поежился под испытующим взглядом коротышки. Он не знал, насколько труден путь до Баотоу, хотя подозревал, что настоящий торговец не отказался бы от предложения. Тэмуге не прельщала перспектива продолжить путешествие с Ченом И. Он через силу улыбнулся и ответил на китайском:

– Мы согласны, если не придется ждать слишком долго.

– Мои друзья помогут с разгрузкой, – пожав плечами, ответил Чен И. – Думаю, вы слишком нетерпеливы для торговцев, – произнес он с улыбкой, но его глаза внимательно следили за путниками.

Тэмуге радовался, что Хасар ничего не понимает, – по лицу брата читать легче, чем по карте.

– Решим позже, – сказал он лодочнику и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Чен И хотел было отойти, но Хасар показал на стражников.

– Спроси про тех людей, – обратился он к Хо Са. – Нам нужно пройти мимо них, и, думаю, ему тоже. Спроси, как он собирается разгружать товар прямо у них под носом.

Хо Са помедлил, не желая показывать Чену И, что они догадались о незаконном происхождении его товара. Кто знает, как коротышка поведет себя? Прежде чем тангут успел что-либо сказать, Хасар громко хмыкнул.

– Чен И, – позвал он и снова показал на вооруженных людей на берегу.

Лодочник быстро схватил руку Хасара – и опустил, пока не заметили стражники.

– У меня есть друзья в доках, – шепнул он. – Так что здесь трудностей не будет. Баотоу – мой город, я здесь родился и вырос.

Хо Са перевел его слова, Хасар кивнул и повернулся к Тэмуге:

– Думаю, нам это пригодится, брат. Он не предаст нас, пока разгружают лодку, – не захочет привлекать внимания к тому, на чем мы сидели последние несколько недель.

– Спасибо, что интересуешься, Хасар, – язвительно ответил Тэмуге. – Я уже все решил. Мы примем его предложение подвезти нас до города. А там найдем нужных людей и отправимся обратно.

Тэмуге знал, что Чен И не понимает его слов, и все же дурные предчувствия не покидали монгола. Он не представлял себе, где искать каменщиков – эту часть плана было невозможно продумать заранее. Никто не даст ответа, смогут ли они с братом найти нужных людей и какие опасности подстерегают их в Баотоу. Даже если им повезет, как везти с собой сопротивляющихся ремесленников, ведь их крики наверняка привлекут внимание стражи? Тэмуге подумал о серебре, которое дал Чингис.

– Чен И, ты будешь возвращаться по реке? – спросил Тэмуге. – Мы в городе не задержимся.

К его разочарованию, коротышка покачал головой:

– У меня много дел дома. Останусь в Баотоу на несколько месяцев.

Тэмуге вспомнил, сколько денег содрал с них Чен И, притворившись, будто не хочет плыть в Баотоу.

– Значит, ты с самого начала сюда направлялся? – негодующе спросил юноша.

– Бедняки не ездят в Баотоу, – рассмеявшись, ответил он и под гневным взглядом Тэмуге пошел к своим людям.

– Я не доверяю этому человеку, – проворчал Хо Са. – Он не боится стражников. Похоже, его знают все лодочники Баотоу, и он везет какой-то ценный груз, из-за которого на нас напали. Не нравится мне это.

– Будем начеку, – ответил Тэмуге, хотя его сердце сжалось от страха.

Все люди на реке и в доках – враги. Юноша надеялся, что ему и его спутникам удастся проскользнуть мимо них незамеченными. Чингис возложил на них большие надежды, но порой Тэмуге казалось, что выполнить его задание невозможно.

Луна взошла белым замерзшим обломком, скудно окропила реку призрачным светом. Тэмуге подумал, что, скорее всего, Чен И подготовил прибытие гораздо тщательнее, чем выглядело на первый взгляд. Темная ночь поначалу казалась помехой, особенно когда Чен И отвязал канат от сваи и отправил двоих матросов к рулевому веслу. Оно с тихим плеском двигалось туда-сюда, а сам капитан с помощью длинного шеста вел джонку к докам. Шест ударялся о дерево с глухим звуком, будил спящих, те ругались спросонья. Тэмуге заметил, что луна исчезла совсем, когда они подошли к доку, а Чен И даже не вспотел.

В доках было темно, хотя неподалеку слышался смех, а в деревянных домах на берегу еще кое-где светились окна. Похоже, Чену И вполне хватило этих желтоватых отблесков, чтобы найти нужное место. Он первым выскочил на бревенчатый пирс с веревкой – пришвартовать джонку. Чен И не давал приказа молчать, однако никто из команды не проронил ни слова, пока убирали парус. Даже удары откидываемых крышек трюма звучали приглушенно.

Зная, что сейчас ступит наконец на твердую землю, Тэмуге с облегчением вздохнул, но одновременно почувствовал, как участился пульс. На берегу виднелись силуэты людей, которые не то спали, не то отдыхали, привалившись к тюкам и коробам. Тэмуге прищурился, пытаясь разглядеть, кто это – нищие, шлюхи или осведомители. Наверняка стражникам, которых Тэмуге видел раньше, известно о ночных высадках на берег. Юноша боялся, что неожиданный окрик или нападение вооруженных людей сведут на нет все, чего удалось достичь ему и его спутникам. Они добрались до города, куда послал их Чингис, по крайней мере до ближайшего к нему порта. Может, именно потому, что цель была так близка, Тэмуге вдруг охватил страх: вдруг все усилия напрасны? Юноша протиснулся мимо людей Чена И, шагнул на бревна и чуть не упал. Хо Са схватил его за руку, поддержал, а Хасар исчез в темноте.

Больше всего на свете Тэмуге хотелось навсегда распрощаться и с джонкой, и с ее командой, но он опасался предательства капитана. Если лодочник понял, что человек с монгольским луком неспроста направляется в Баотоу, он легко сможет избавиться от собственных неприятностей в обмен на сведения о Хасаре и его спутниках. Как ни ценна помощь Хо Са, в чужой стране будет нелегко уйти от погони, особенно если цзиньцы пронюхают о цели их путешествия.

В темноте раздался громкий скрип, и Тэмуге потянулся к ножу. Правда, сразу же взял себя в руки, увидев, что к ним приближаются две повозки, запряженные мулами, чье дыхание облачками повисает в морозном воздухе. Возницы слезли и тихо переговорили с Ченом И, затем один из них рассмеялся и вместе с другим стал разгружать лодку. Тэмуге тщился разглядеть, что именно оттуда вытаскивают. Груз, судя по кряхтенью возчиков, был тяжелый. Тэмуге и Хо Са, движимые любопытством, подошли поближе. Вдруг из темноты возник Хасар с большим свертком на плечах.

– Это шелк, – прошептал он Тэмуге. – Я нащупал край.

Он подошел к ближайшей повозке, ворча, сбросил на нее свою ношу и вернулся к Тэмуге и Хо Са.

– Похоже, мы незаконно ввозим в город шелк, – сообщил Хасар.

Хо Са прикусил губу:

– В таких количествах? Должно быть, отправили из Кайфына или самого Яньцзина. Такому ценному грузу нужна охрана получше кучки матросов.

– И сколько же он стоит? – спросил Хасар.

Тэмуге скривился от его громкого голоса.

– Тысячу монет золотом, – ответил Хо Са. – Хватило бы на сотню джонок и большой дом в придачу. Этот Чен И – не какой-нибудь мелкий торговец или воришка. Если он решил везти такой дорогой товар по реке, то лишь для того, чтобы сбить с толку желающих поживиться. Впрочем, если бы не мы, он мог бы все потерять. – Хо Са немного помолчал, затем продолжил: – Трюм забит до отказа. Похоже, шелк из императорской казны. Тут дело даже не в налогах. Шелк вообще запрещено продавать. Вполне возможно, это только начало пути, и груз увезут куда-нибудь далеко-далеко.

– Нам-то что с того? – спросил Хасар. – Мы должны попасть в город, а коротышка предложил поехать с ним.

Хо Са глубоко вдохнул, пытаясь скрыть укол гнева.

– Если шелк ищут, с Ченом И мы будем в большей опасности, чем без него. Понимаешь? Может, мы еще пожалеем, что согласились поехать в Баотоу вместе с этим грузом. Если стражники начнут обшаривать повозки, нам несдобровать. Нас схватят и будут пытать, пока не признаемся.

От одной мысли, что их могут поймать, у Тэмуге скрутило живот. Он хотел было приказать, чтобы брат и Хо Са убирались от доков подальше, как вдруг сзади подошел Чен И. Он держал фонарь с опущенными створками, но легкий отблеск падал на непривычно мрачное лицо лодочника. Тело Чена И блестело от пота.

– Быстро залезайте в повозки! – скомандовал лодочник.

Тэмуге уже открыл было рот, чтобы возразить, когда люди капитана выпрыгнули из джонки и двинулись к нему, держа наготове ножи. От страха у Тэмуге не нашлось нужных слов. Было ясно: после того как пассажиры увидели содержимое трюма, уйти им не дадут. Тэмуге мысленно обругал Хасара, который помогал переносить тюки с тканью, наверняка возбудив подозрения цзиньцев.

Чен И, похоже, почувствовал его тревогу.

– Вы же не хотите добираться до города сами и в темноте? Я этого не допущу.

Поморщившись, Тэмуге влез в одну из повозок. Хо Са усадили в другую, а Хасару позволили сесть рядом с братом. Их разделили преднамеренно, понял Тэмуге, и его охватило чувство обреченности. Кто знает, доедут ли они до Баотоу, или их бездыханные тела выбросят в придорожную канаву? Хорошо хоть, оружие не отобрали, подумал юноша. Хасар держит лук, завернутый в тряпки, а у него самого есть нож, хотя вряд ли им отобьешься.

Повозки стояли до тех пор, пока из тени доков не донесся тихий свист. Чен И легко спрыгнул на землю и свистнул в ответ. Тэмуге встревоженно наблюдал за тем, как от стены отделилась человеческая фигура и направилась к ним. Это был один из стражников. Он заговорил почти беззвучно – Тэмуге пришлось напрячь слух, чтобы разобрать, о чем идет речь. Чен И протянул стражнику увесистый кожаный мешочек. В ответ послышалось довольное бормотание.

– Я знаю твою семью, Янь. И знаю, из какой ты деревни, понял? – произнес Чен И.

Воин насторожился, уловив скрытую в словах угрозу, но ничего не ответил.

– Ты уже слишком стар для стражника, – продолжил Чен И. – Сейчас у тебя достаточно денег, чтобы уйти на покой, купить клочок земли и жениться. Может, пора оставить службу в доках?

Человек в темноте кивнул, прижимая к груди мешочек с деньгами.

– Помни, Янь, если нас схватят, мои друзья отыщут тебя, куда бы ты ни спрятался.

Стражник снова поспешно кивнул. Он явно боялся, и Тэмуге вновь спросил себя, кто же такой Чен И. Если, конечно, это его настоящее имя. Простому лодочнику вряд ли доверят перевозку шелка, украденного из императорской казны.

Воин вернулся к строениям и исчез среди них, по-прежнему прижимая к груди обретенное богатство. Чен И забрался на повозку, возницы щелкнули языками, мулы тронулись с места. Тэмуге осторожно пощупал тюк под собой, ожидая, что прикоснется к скользящему шелку, но почувствовал только простую ткань с грубым швом посредине. Хотя драгоценный шелк спрятали под холстом, Тэмуге надеялся, что у Чена И есть свои люди в Баотоу, ведь достаточно одного тщательного обыска, и им с Хасаром никогда больше не увидеть родных гор. Ничего не поделаешь, остается только молиться духам, как учил Кокэчу, чтобы те помогли преодолеть тяготы грядущих дней.

Один из людей Чена И остался, чтобы спустить джонку на реку. Так как он не смог бы управлять ею в одиночку, лодку наверняка предполагалось затопить где-нибудь вдали от любопытных глаз. Чен И был явно из тех людей, которые не допускают промахов, и Тэмуге пожалел, что не знает точно, друг он или враг.

Хо Са верно оценил расстояние до Баотоу: город находился примерно в двадцати пяти ли от реки. По хорошей, вымощенной плоскими камнями дороге торговцы добирались довольно быстро. Солнце еще не взошло, когда в предрассветном мраке Тэмуге увидел, что темная тень городских стен стала ближе. Юноша не знал, удастся ли ему и его спутникам спокойно въехать в город, или стражники примутся обыскивать повозки, что означает верную смерть. Впрочем, ждать осталось недолго. От волнения Тэмуге бросило в пот, и он почесал под мышкой. Ему еще не доводилось бывать в большом городе, и это обстоятельство только усугубляло страх. Перед мысленным взором Тэмуге назойливо маячила картина: огромный муравейник проглатывает его, засасывает в огромную колышущуюся толпу. Представив, как незнакомые люди обращаются к нему, юноша едва не задохнулся. Жаль, что родные далеко! Тэмуге пододвинулся ближе к брату и, почти касаясь его уха губами, прошептал:

– Если у ворот стражники найдут шелк или обратят на нас внимание, убежим и спрячемся в городе.

Хасар посмотрел на Чена И, сидевшего на передке:

– Будем надеяться, до этого не дойдет. Мы не сумеем отыскать друг друга в Баотоу, вдобавок наш приятель, судя по всему, не просто перевозчик краденого товара.

Заметив, что Чен И посмотрел назад, Тэмуге откинулся на тюки, обшитые грубой тканью. Уже почти рассвело, и проницательный взгляд коротышки неприятно поразил Тэмуге. С возросшей тревогой юноша уставился на городские стены.

Дорога уже не была столь пустынна, как раньше. Первые лучи солнца осветили вереницу повозок, выстроившихся у городских ворот. Еще больше телег стояло на обочине, – судя по всему, люди там и ночевали. Чен И проследовал мимо них, не обращая внимания на зевающих возчиков, пропустивших очередь. По обе стороны от дороги простирались грязно-коричневые поля – рис давно собрали, чтобы накормить город. Над ними возвышался Баотоу, и Тэмуге невольно сглотнул, посмотрев вверх, на серые каменные стены.

Тяжелые городские ворота, сделанные из железа и дерева, выглядели весьма внушительно, поражали путешественников. По бокам от ворот стояли высокие башни, соединенные помостом. Тэмуге заметил на нем вооруженных арбалетами стражников, которые сверху наблюдали за всеми, кто приближался к воротам. У юноши екнуло сердце.

Стражники распахнули тяжелые створки, но дорогу преграждал подъемный деревянный брус. Ближайшие повозки не двигались, ждали, пока воины, готовые к новому дню, не займут свои места. Возчики Чена И натянули вожжи. Похоже, никто, кроме Тэмуге, не испытывал тревоги. Юноша с трудом вспомнил о самообладании, которому отец учил его в детстве. Нехорошо, если воины заметят, что его бросило в пот прохладным утром, подумал Тэмуге и вытер лоб рукавом.

Торговец, ехавший за ними, весело поприветствовал знакомого на обочине. Длинная вереница повозок медленно поползла к городу. Стражники останавливали каждую третью, обменивались короткими репликами с возчиками. Деревянный брус подняли и больше не опускали. Тэмуге начал повторять слова, помогающие унять тревогу, которым его научил Кокэчу. Знакомые фразы завораживали и успокаивали. Песня ветра. Земля под ногами. Души холмов. Освобождение от оков.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда первая повозка Чена И подъехала к воротам. Тэмуге наблюдал за тем, как осматривают груз, и считал. Повозку перед ними проверили, – может, их не станут задерживать? Вдруг юноша с ужасом заметил пристальный взгляд одного из стражников. Воин, который казался бодрее остальных, подошел к возчику и мрачно спросил:

– Зачем приехали в Баотоу?

Возница сбивчиво пробормотал что-то в ответ. Сердце Тэмуге заколотилось сильнее, но в этот миг Чен И посмотрел в сторону города. Сразу за воротами раскинулась рыночная площадь, уже ожившая с первыми лучами солнца. Коротышка незаметно кивнул, и среди прилавков раздался грохот, заставивший стражника обернуться.

Площадь вдруг заполнилась детьми, которые, казалось, выскакивали отовсюду и бегали с криками, увертываясь от торговцев. Ошеломленный Тэмуге увидел, что кое-где поднимаются густые клубы дыма. Выругавшись, стражник рявкнул на своих сонных товарищей. Меж тем суматоха усиливалась, уже кричали: «Держи вора!» – а в нескольких местах рухнули торговые палатки: кто-то сбил шесты, на которых держались навесы.

Стражник у ворот хлопнул ладонью по повозке, хотя никто не понял, разрешил ли он двигаться дальше или приказал стоять на месте, а затем вместе с остальными пятью воинами побежал к рынку – наводить порядок. Тэмуге украдкой бросил взгляд вверх, на помост. Арбалетчиков нигде не было видно. Надеясь, что им сейчас не до повозки, Тэмуге заставил себя смотреть вперед. Возница щелкнул языком, и путники въехали в город.

На маленькой площади бушевал огонь. Он охватывал одну палатку за другой, трещал, заглушая вопли торговцев. На пожар сбегались стражники, но юркие ребятишки уже исчезли в переулках, унося с собой украденные товары.

Обе повозки свернули на тихую улицу, Чен И словно не видел происходящего на рынке. Шум понемногу стихал, и Тэмуге вновь откинулся на тюки, вытирая пот со лба.

Это не могло быть простым совпадением. Чен И подал сигнал. Тэмуге вновь задумался о случайном знакомом, встреченном на реке. Наверняка коротышка не нуждался в нескольких жалких монетах, учитывая, что трюм его джонки был забит драгоценным грузом. Похоже, ему просто требовались люди, чтобы охранять товар.

Они ехали по лабиринту дорог, сворачивая то и дело в узенькие переулки. Тэмуге и Хасару казалось, что на них давят здания, построенные так тесно, что в тень между ними никогда не проникали лучи солнца. Раза три другим возчикам приходилось откатывать телеги в переулки и тупики, чтобы пропустить Чена И. Уже полностью рассвело, улицы заполнились народом. Тэмуге и Хасар никогда не видели столько людей в одном месте. Повсюду стояли десятки лавчонок, где торговали горячей едой из глиняных горшков. Раньше Тэмуге даже не представлял, что можно найти пищу, едва проголодаешься, и вовсе не обязательно самому охотиться или резать скот. Крестьяне и ремесленники подходили к лоткам, жадно ели руками, тряпками вытирали рты и снова возвращались в толпу. У многих были связки бронзовых монет, нанизанных на шнурок. Хотя Тэмуге знал о ценности серебра, он никогда не видел, как деньги меняют на товары. С открытым от удивления ртом юноша глазел на все новые и новые чудеса, которые открывались его взору. Он видел стариков-писцов, за плату составляющих послания; кудахчущих кур; людей, которые точили ножи на камнях, вращающихся между ног. Тэмуге смотрел на красильщиков с ладонями, испачканными синим или зеленым, нищих и торговцев амулетами от всевозможных недугов. На каждой улице кипела жизнь, громкая и яркая. К своему удивлению, Тэмуге вдруг понял, что ему здесь нравится.

– Как хорошо! – тихо произнес он.

Хасар возразил, бросив на Тэмуге сердитый взгляд:

– Воняет и слишком много людей.

Злясь на глупого брата, который словно не замечал царившего вокруг оживления, Тэмуге отвернулся. На время он забыл о своей тревоге, хотя ему мерещилось, что стражники бросились за ними в погоню по лабиринту Баотоу и вот-вот за спиной раздастся грубый окрик. К счастью, все обошлось. Тэмуге видел, что Чен И тоже успокоился. Повозки кружили по улочкам, с каждой минутой отдаляясь от городских стен и приближаясь к трепещущему сердцу города.

Глава 13

Обе повозки громыхали по вымощенным булыжником улицам, пока не подъехали к массивным воротам из литого железа. Ворота открылись и, пропустив повозки, тут же закрылись. Тэмуге оглянулся и закусил губу, увидев, что перед металлическими прутьями опустили деревянные створки, прячущие двор от посторонних взглядов.

После уличного шума и толкотни здесь было бы хорошо и спокойно, если бы не ощущение несвободы, подумал Тэмуге. Город ошеломил его, потряс до глубины души своей сложной и запутанной жизнью. Юноша восхищался Баотоу, одновременно мечтая оказаться в безлюдной степи, глотнуть воздуха и вновь погрузиться в городскую сутолоку. Он встряхнул головой, – что бы ни случилось, нужна ясность мыслей.

Повозки дернулись и заскрипели, когда путники, подчиняясь приказу Чена И, спрыгнули на землю. Тэмуге встал рядом с Хасаром, чувствуя, как возвращается тревога. Коротышка-капитан, казалось, не замечал пассажиров, пока выбежавшие люди разгружали бесценный груз. Разбившись на пары, они в считаные минуты перетаскали рулоны шелка в дом, и Тэмуге еще раз подивился паутине связей Чена И.

Одноэтажный дом с мощеным внутренним двориком явно принадлежал человеку состоятельному. Он не походил на лачуги, которые его окружали. Возможно, поблизости имелись другие богатые дома, так же хорошо спрятанные. Тэмуге залюбовался островерхой крышей с тысячами одинаковых глазурованных черепиц красного цвета и невольно сравнил жилище оборотистого цзиньца с войлочными юртами, в которых вырос сам. Больно кольнула зависть. Народ Тэмуге никогда не знал роскоши.

Дом по периметру окружала крытая галерея, поддерживаемая красными деревянными столбами высотой в два этажа. По углам были расставлены вооруженные люди, и Тэмуге понял, что просто так отсюда не выйдешь. Все будет зависеть от Чена И.

Возчики откатили пустые повозки, и Тэмуге, Хасар и Хо Са остались стоять посреди двора под любопытными взглядами. Хасар сунул руку под тряпки, в которые был замотан лук.

– Мы не сможем пробиться к выходу, – прошептал Тэмуге.

Хасар вздрогнул – брат озвучил его собственные мысли.

– Никто не собирается открывать нам ворота, – тихо ответил он.

Чен И зашел в дом и вскоре вернулся в черном халате с длинными рукавами и кожаных сандалиях. Тэмуге заметил на боку цзиньца изогнутый меч. Видно, коротышка был привычен к оружию.

– Добро пожаловать в мой дом, – произнес он, к удивлению Тэмуге. – Разделите со мной трапезу.

– У нас дела в городе, – сказал Хо Са, показывая на ворота.

Чен И нахмурился. Он больше не походил на отчаянного лодочника, роль которого он так успешно сыграл. Он стоял с серьезным лицом, заложив руки за спину.

– Я настаиваю. Нам нужно кое-что обсудить.

Не дожидаясь ответа, Чен И вошел в дом. Путники последовали за ним. Оказавшись в тени галереи, Тэмуге бросил долгий взгляд на ворота и едва сдержал дрожь при мысли о тяжелой черепичной крыше. Казалось, Хо Са нисколько не обеспокоен, а вот Тэмуге ясно представил, как ломаются массивные балки, рушится потолок, погребая всех под обломками. Он вновь забормотал заклинания Кокэчу, тщетно пытаясь успокоиться.

В хозяйские покои вела деревянная дверь, отделанная изысканной бронзовой чеканкой. Тэмуге увидел выбитые на металле силуэты летучих мышей, но не понял, что они означают. Он не успел спросить – хозяин и гости вошли в богато украшенную комнату. Тэмуге еще никогда не встречал подобного великолепия! Хасар принял равнодушный вид, а его брат не мог надивиться на роскошное убранство, незнакомое людям, рожденным в юртах. Всюду курились благовония. Однако кочевникам, привыкшим к горным ветрам, воздух показался несколько затхлым. Тэмуге по-прежнему поглядывал наверх, ни на миг не забывая об огромной тяжести, нависшей над головой. Хасару тоже было не по себе, он молча хрустел суставами пальцев.

Стулья и скамьи стояли за ширмами из черного дерева и шелка, пропускавшими свет из других комнат. На первый взгляд казалось, что вся мебель сделана из ценных пород дерева, тщательно подобранных по цвету. Полированные деревянные колонны поднимались к потолку. Натертый до блеска узорчатый пол из тысяч кусочков почти сиял. После зловонных грязных улиц комната была чистой и гостеприимной, а от позолоты казалась теплой и уютной. Заметив, что Чен И на пороге сменил сандалии на чистую обувь, Тэмуге покраснел и вернулся к двери. Едва он скинул гутулы, к нему подошел слуга и опустился на колени – помочь юноше переобуться в белые войлочные туфли.

На резном столике у дальней стены стояло несколько бронзовых чаш, над ними курился белый дым. Чен И приблизился к маленькому алтарю, склонил голову и поблагодарил богов. Правда, Тэмуге не понял, за благополучное возвращение или за что-то еще.

– Ты живешь в красоте и роскоши, – обратился он к хозяину дома, тщательно выговаривая трудные звуки чужого языка.

Чен И привычно склонил голову набок. Единственный жест, оставшийся от пройдохи-лодочника.

– Благодарю за любезные слова, – сказал он. – Хотя порой я с грустью вспоминаю молодость – я тогда перевозил товары по Желтой реке. У меня ничего не было, зато жизнь казалась проще.

– Откуда у тебя такое богатство? Чем ты сейчас занимаешься? – спросил Хо Са.

Чен И слегка наклонил голову, однако отвечать не стал.

– Вы, наверное, хотите помыться перед трапезой, – произнес он. – От всех нас воняет рекой.

Чен И направился в другой внутренний двор, прямо за первым, жестом велев путникам следовать за ним. Едва выйдя из-под тяжелой крыши на солнцепек, Тэмуге и Хасар расправили плечи. Откуда-то доносился плеск воды, Хасар осмотрелся и увидел бассейн с толстыми ленивыми рыбками, которые заметались, когда на них упала тень монгола.

Чен И не сразу заметил, что Хасар отстал. Он оглянулся, увидел, что тот раздевается, и весело расхохотался.

– Ты убьешь моих рыбок! – воскликнул он. – Идите сюда, к бане.

Хасар сердито дернул плечами, вновь накинул халат и пошел за Тэмуге и Хо Са, не обращая внимания на ухмылку тангутского воина.

В дальнем конце второго двора гости увидели открытую дверь, из которой вырывались клубы пара. Чен И пригласил их войти.

– Делайте то же, что и я, – сказал хозяин. – Вам понравится.

Он торопливо разделся, обнажив жилистое, покрытое шрамами тело. Увидев два бассейна, от одного из которых поднимался пар, Тэмуге направился было к ним, но Чен И покачал головой. К нему подошли двое невольников, и он поднял руки. К огромному удивлению Тэмуге, рабы окатили хозяина водой из ведер, а затем, обернув ладони тряпками, натерли его тело чем-то пенистым, от чего оно стало скользким и белым. Еще несколько ведер воды, и только после этого Чен И шагнул в бассейн, крякнув от удовольствия.

Тэмуге сбросил халат и взволнованно сглотнул. Каким бы грязным он ни был, ему совсем не нравилось, что его будут касаться посторонние люди. Юноша зажмурился, когда его облили водой, и не открывал глаз, пока сильные руки мяли и терли его тело, поворачивая из стороны в сторону. Вода в последних ведрах была ледяной, и он ахнул от неожиданности.

Осторожно ступая, Тэмуге вошел в горячую воду, нащупал каменную лавку и сел, чувствуя, как расслабляются мышцы спины. Потрясающее ощущение, подумал Тэмуге. Вот так нужно жить! Рабы хотели вымыть Хасара, тот сердито отмахнулся от их рук. Слуги замерли, затем один попробовал продолжить – и в тот же миг получил кулаком в висок и покатился по плиточному полу.

Чен И расхохотался, что-то приказал рабам, и они послушно отошли. Упавший не без труда встал и с поклоном протянул тряпицу Хасару, который обтирался до тех пор, пока ткань не почернела от грязи. Тэмуге отвернулся, увидев, что брат поставил ногу на каменную скамью у стены и моет гениталии. Закончив, Хасар вылил на себя ведро воды, не переставая бросать злобные взгляды на человека, которого ударил.

Четверо мужчин молча сидели в горячей воде, затем Чен И встал и плюхнулся в соседний бассейн. Остальные последовали его примеру, уставшие и измученные тревогами и тяготами дальнего пути. Хасар выдохнул, с головой погрузился в холодную воду и вынырнул, шумно отплевываясь и чувствуя прилив энергии. Монголы не знали горячих ванн, окунуться же в холодную купель было ничуть не сложнее, чем прыгнуть в горную реку. Тэмуге с тоской посмотрел на исходящий паром бассейн с горячей водой, но не стал туда возвращаться.

Пока гости плескались, Чен И вышел из воды, и рабы полотенцами осушили его тело. Хасар и Тэмуге не мешкая вылезли вслед за ним. Хасар хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Невольники не рискнули подойти к нему еще раз, а просто вручили большой кусок грубой ткани. Хасар растирался, пока кожа не запылала. Он развязал шнурок, который удерживал волосы, и те рассыпались длинными черными прядями.

Тэмуге с отвращением взглянул на жалкое заношенное тряпье – свой халат, хотел было его поднять, но Чен И хлопнул в ладоши, и слуги принесли чистую одежду. Как приятно избавиться от лодочной вони, подумал Тэмуге, поглаживая мягкую ткань. Он мог только предполагать, что задумал Чен И.

Угощение было обильное и изысканное, хотя Хасар и Тэмуге тщетно искали баранину.

– Что это? – спросил Хасар, взяв пальцами кусочек светлого мяса.

– Змея с имбирем, – пояснил хозяин и показал на другое кушанье. – Думаю, вы пробовали собачатину.

Хасар кивнул.

– В голодные времена, – ответил он и сунул руку в суп за очередным куском.

Не выказывая ни малейших признаков отвращения, Чен И взял деревянные палочки и показал монголам, как захватывать ими пищу. Только Хо Са умел есть палочками, и Чен И слегка покраснел, заметив, что оба брата уронили мясо и рис на скатерть. Чен И вновь показал монголам, как правильно пользоваться приборами, но в этот раз поставил тарелки с едой перед гостями, чтобы те могли есть руками.

Хасар едва сдерживал гнев. Его заставили помыться, нырнуть в холодную воду и вырядиться в одежду, от которой зудит все тело. А сейчас он сидит в незнакомой комнате в окружении странных предметов и чувствует, что вот-вот взорвется. Отказавшись от попыток ухватить что-либо палочками, Хасар сердито воткнул их в чашку с рисом. Чен И недовольно хмыкнул и быстрым движением вытащил палочки.

– Так их втыкают, когда хотят нанести оскорбление, – сказал он Хасару. – Хотя вряд ли ты об этом знал.

Хасар увидел поднос с жареными сверчками и набил ими рот, радуясь, что нашел блюдо, с которым можно справиться без особого труда.

– Вот так-то лучше, – сообщил он, смачно пережевывая насекомых.

Тэмуге, который старательно повторял действия Чена И, ел жареные пампушки, окуная их в соленую воду. Когда сверчки закончились, Хасар взял из вазы с фруктами два апельсина. Надкусил один, выплюнул кожуру и, очистив плод руками, вгрызся в сочную мякоть. Как и его брат, Хасар с видимым нетерпением ждал, что скажет Чен И.

Покончив с едой, хозяин дома с интересом посмотрел на Хасара, расправляющегося с апельсином, затем положил палочки на стол и молча стал следить за тем, как слуги убирают остатки трапезы. Вскоре они ушли. Чен И остался наедине с гостями. Он откинулся на спинку скамьи и посмотрел на монголов. Из его взгляда исчезло напускное равнодушие, и коротышка вновь стал похож на ушлого лодочника, которого они знали.

– Зачем вы приехали в Баотоу? – спросил он Тэмуге.

– За товаром, – не задумываясь, ответил тот. – Мы торговцы.

Чен И покачал головой:

– Торговцы не носят с собой монгольский лук и не стреляют так метко, как твой брат. Вы из кочевников. Что вам нужно на земле императора?

Тэмуге тяжело сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Похоже, Чен И давно обо всем догадался, но не выдал их. Тем не менее юноша никак не мог решить, стоит ли ему доверять. Слишком много в нем странного и непонятного.

– Да, мы из племен великого хана, – сказал он. – И хотим торговать с вашим народом.

– Я тоже торговец и готов выслушать ваше предложение.

Чен И говорил с невозмутимым видом. Впрочем, Тэмуге чувствовал, что коротышка сгорает от любопытства.

– Хо Са спросил, откуда у тебя это богатство, – медленно произнес он, подбирая слова. – Ты владеешь роскошным домом, слугами – и в то же время незаконно перевозишь товары, подкупаешь стражников и устраиваешь переполох у городских ворот. Кто ты такой и почему мы должны тебе доверять?

Чен И смерил гостей холодным взглядом:

– Я человек, которому не по себе от одной мысли, что вы бродите по городу и болтаете лишнее. Сколько времени потребуется императорским воинам, чтобы вас поймать? И как быстро вы расскажете им все, что видели?

Чен И подождал, пока Тэмуге переведет его слова брату.

– Скажи ему, что, если нас убьют или возьмут в плен, Баотоу сгорит дотла, – произнес Хасар, разламывая второй апельсин пополам и высасывая сок из одной половинки. – Чингис знает, где мы, и придет сюда в следующем году. Тогда коротышка увидит, как пылает его драгоценное жилище. Так ему и передай.

– Ты бы лучше помолчал, брат, если хочешь выбраться отсюда живым.

– Пусть говорит, – вмешался Чен И. – Почему это мой город сгорит, если вас убьют?

К ужасу Тэмуге, Чен И знал их язык. Говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. У Тэмуге сжалось сердце, когда он представил, что́ лодочник мог подслушать на пути в Баотоу.

– Кто научил тебя нашему языку? – с напором спросил он, на миг позабыв о своих страхах.

Чен И тоненько рассмеялся, его пронзительный смех звучал совсем не успокаивающе.

– Неужели вы думаете, что никто из чужеземцев не бывал в Цзинь до вас? Уйгуры давно приезжают сюда за шелком, а некоторые остаются.

Чен И хлопнул в ладоши, и в комнату вошел еще один человек. Он был чисто вымыт, в простой цзиньской одежде, но с монгольским лицом и широкими плечами, которые выдавали хорошего лучника. Хасар встал, чтобы поздороваться, схватил его за руку и хлопнул по спине. Незнакомец радостно улыбнулся в ответ.

– Как приятно увидеть в этом городе хоть одно нормальное лицо! – воскликнул Хасар.

Похоже, незнакомец не мог больше сдерживаться.

– И мне тоже, – сказал он, бросив украдкой взгляд на Чена И. – Как там, в степях? Я уже много лет не был дома.

– Степь все такая же, – ответил Хасар.

Внезапно его озарила догадка, и он потянулся к бедру, туда, где обычно висел меч.

– Этот человек – твой раб?

Чен И без тени смущения взглянул на Хасара.

– Конечно. Квишан был торговцем, пока не сыграл со мной на деньги.

Квишан пожал плечами:

– Верно. Еще несколько лет, и я рассчитаюсь с долгом, вернусь в степи и найду себе жену.

– Первым делом найди меня – я тебе помогу, – пообещал Хасар.

Квишан поклонился, и Хасар принял этот жест как нечто само собой разумеющееся. Чен И нахмурил брови, его взгляд посуровел.

– Все-таки ответьте, почему мой город должен сгореть? – обратился он к гостям.

Тэмуге открыл было рот, но Чен И поднял руку:

– Нет, я тебе не доверяю. Твой брат говорил правду, когда думал, что я не понимаю. Пусть отвечает он.

Хасар взглянул на брата, наслаждаясь его смятением. Немного помедлил, подыскивая нужные слова. Кто знает, вдруг Чен И прикажет их убить? Монгол передвинул руку поближе к спрятанному в складках одежды ножу.

– Когда-то мы были племенем Волков, – начал Хасар. – Мой брат объединил все племена. Западное Ся стало первым государством, которое платит нам дань. Скоро таких государств будет больше.

Хо Са недовольно заерзал. Никто не обращал на него внимания. Хасар сидел, словно каменное изваяние, глядя Чену И в глаза.

– Возможно, я сегодня умру, но, если это случится, мой народ двинется войной на Цзинь и разрушит ваши города, не оставив камня на камне.

Чен И слушал с серьезным лицом. Он не слишком хорошо знал язык чужеземцев – лишь в пределах, необходимых для торговли, – и предпочел бы говорить на родном, но решил, что гости воспримут это как слабость.

– По реке новости разносятся быстро, – сказал он, делая вид, что не замечает настойчивого взгляда Хасара. – Я слышал о войне в Си Ся, но не знал, что победили кочевники. Повелитель тангутов погиб?

– Был жив, когда я уезжал, – произнес Хасар. – Выплатил дань и отдал Чингису в жены свою дочь. Красивая девушка!

– Я так и не услышал ответа на свой вопрос, только угрозы, – напомнил Чен И. – Зачем вы пожаловали сюда, в мой город?

Хасар заметил, что Чен И сделал ударение на слове «мой». Монгол был не силен в переговорах, ему не хватало коварства, чтобы сплести убедительную ложь, и потому не стал лукавить.

– Нам нужны каменщики, – признался Хасар. Не обращая внимания на встревоженный вздох Тэмуге, он продолжил: – Хотим узнать секреты ваших городов. Нас послал великий хан. Для него Баотоу всего лишь место на карте, ничем не отличающееся от других.

– Это мой дом, – в раздумье пробормотал Чен И.

– Ты можешь его спасти, – сказал Хасар, чувствуя, что сейчас самое время обратиться к цзиньцу с просьбой. – Никто не тронет Баотоу, если мы вернемся и расскажем о твоей помощи.

Монгол не торопил Чена И с решением, ждал, хотя его самого бросило в пот. Всего один возглас, и комната наполнится вооруженными людьми. Конечно, Чингис отомстит за братьев и уничтожит город, но откуда это знать Чену И? Вполне возможно, он считает их хвастунами и лжецами.

Квишан нарушил молчание. Побледнев, он спросил низким от волнения голосом:

– Неужели племена объединились? И уйгуры тоже с ними?

Хасар кивнул, не сводя глаз с Чена И.

– Синий уйгурский туг стал частью девятибунчужного знамени великого хана. Мы долго страдали под пятой Цзинь. Это время прошло. Мы готовы к войне, брат.

Чен И вгляделся в лицо Квишана, озарившееся надеждой.

– Я согласен на сделку, – неожиданно произнес он. – Вы получите от меня все, что нужно. Когда вернетесь к своему хану, передадите ему, что здесь есть человек, которому можно довериться.

– А что нам за польза от перевозчика краденого? – осведомился Хасар, и Тэмуге чуть не застонал вслух, когда брат продолжил: – Какое ты имеешь право решать судьбу города?

– Даже если вы лжете или вас постигнет неудача, я ничего не потеряю. А коли вы говорите правду, вам нужны будут союзники, верно? Я влиятельный человек.

– И ты предашь своего императора? – спросил Хасар, проверяя Чена И.

К удивлению монгола, коротышка сплюнул на узорчатый пол.

– Это мой город. Мне докладывают обо всем, что здесь происходит. И я не люблю вельмож, которые считают простых людей грязью под колесами повозок. Императорские воины убили мою семью и друзей. Я видел, как вешали моих близких за то, что они отказались меня выдать. Какое мне дело до императора и его приближенных?

Он поднялся на ноги, за ним встал и Хасар.

– Мое слово – железо, – сказал он Чену И. – Раз я пообещал отдать тебе город, ты будешь им править, когда мы придем сюда.

– Ты говоришь за хана? – удивился Чен И.

– Он мой брат. Я могу говорить за него, – ответил Хасар.

Чен И с Хасаром обменялись взглядами. Тэмуге и Хо Са молча следили за ними.

– Я еще на лодке понял, что ты воин. Шпион из тебя никудышный, – усмехнулся Чен И.

– А я знал, что ты вор, причем хороший, – не остался в долгу Хасар.

Оба весело расхохотались и крепко пожали друг другу руки.

– Здесь много людей, которые мне обязаны. Я найду все, что вам нужно, и позабочусь, чтобы вы благополучно добрались домой, – пообещал Чен И.

Он снова сел, приказал принести вина и стал разговаривать с Тэмуге. Юноша никак не мог понять, почему коротышка поверил Хасару. Впрочем, это не имело значения. Главное – у них появился союзник в Баотоу.

Наступил вечер. Хасар, Хо Са и Тэмуге согласились немного поспать перед долгой ночью и ушли в комнаты за вторым внутренним двориком. Чен И легко обходился несколькими часами сна – еще с тех давних пор, когда скрывался в закоулках Баотоу от стражников. Сейчас он сидел с Квишаном и двумя телохранителями. Они тихо беседовали и играли в маджонг фишками из слоновой кости. Квишан долго молчал, лишь гремел зажатыми в кулаке костяшками. Он знал Чена И почти десять лет и видел, что тот любой ценой стремится к власти. Коротышка уже уничтожил главарей трех других тонгов, крупных уличных банд, и нисколько не преувеличивал, когда сказал Хасару, что ему известно обо всем, что происходит в городе.

Квишан сбросил одну костяшку и увидел, как над ней замерла рука Чена И. Судя по всему, человек, которого Квишан мог бы назвать другом, думал о чем угодно, только не об игре. Может, поднять ставки, чтобы списать еще немного со своего долга? Пожалуй, не стоит, решил Квишан: слишком свежи были воспоминания о том, как когда-то Чен И ввел его в заблуждение отсутствующим видом, а потом обыграл вчистую.

Чен И взял еще одну фишку, игра пошла дальше, пока один из охранников не воскликнул: «Панг!» Квишан тихо выругался.

Телохранитель показал три одинаковые костяшки, и Чен И положил руку на доску:

– На сегодня хватит. Ты, Хань, стал играть лучше, только вам пора к воротам.

Оба охранника встали и поклонились. Они служили Чену И верой и правдой, ведь он вытащил их из омерзительных трущоб. Квишан остался, чувствуя, что Чен И хочет с ним поговорить.

– Ты думаешь о чужеземцах, – сказал Квишан, собирая со стола фишки.

Чен И кивнул, глядя сквозь дверь-ширму в темноту. Вечер стал прохладным, и коротышка невольно задумался о том, что принесет ночь.

– Я уже говорил тебе, Квишан, что они странные. Когда трое из моих людей заболели, мне пришлось взять в лодку попутчиков – охранять шелк. Как знать, может, этих троих мне послали духи предков.

Он вздохнул и устало потер глаза.

– Заметил, как Хасар следил за охранниками? Ни на миг не расслаблялся. Пока мы плыли, он все время был настороже. И ты ведешь себя точно так же. Наверное, вы все одинаковые.

– Жизнь – борьба, хозяин, – пожал плечами Квишан. – Разве последователи Будды в это не верят? На моей родине, в степях, слабые умирают первыми. Так было всегда.

– Никогда не видел, чтобы кто-то стрелял из лука как Хасар. Почти в полной темноте, на качающейся джонке он убил шестерых. Неужели у вас все такие хорошие лучники?

Квишан аккуратно складывал костяшки маджонга в кожаный сундучок.

– Не все. Я, например, не силен в стрельбе из лука, ведь уйгуры ценят ученость и торговлю больше прочих степняков. А племя Волков всегда славилось жестокостью. – На какое-то время он застыл, опустив руки, а потом продолжил: – Не могу поверить, что один хан объединил все племена. Он, должно быть, великий воин.

Квишан захлопнул крышку кожаного сундучка и выпрямился. Ему хотелось выпить, чтобы успокоить желудок, но Чен И запретил прикасаться к крепким напиткам, когда нужна была ясная голова.

– Обрадуешься ли ты моим людям, когда они придут под стены Баотоу? – тихо произнес Квишан.

Он чувствовал взгляд Чена И, хотя не смотрел в его сторону.

– Думаешь, я предал свой город? – спросил Чен И.

Квишан взглянул на него и увидел, что глаза человека, которому он научился доверять, горят ненавистью.

– Пока ничего не известно, Чен И. Может, императорские войска разобьют новоявленного хана, и всех его союзников постигнет та же участь. Ты об этом не думал?

Чен И фыркнул:

– Конечно думал, Квишан. Да только я слишком долго жил под пятой врага. Все, что у меня есть, – дом, слуги, даже те, кто поддерживает меня, – существует только благодаря лени и продажности императорских министров. Мы для них словно крысы в кладовых, они нас не замечают. Порой власти посылают какого-нибудь чиновника, чтобы навести порядок, и он вешает несколько сотен человек. Иногда – людей, полезных для меня, или тех, кого я люблю.

Чен И говорил с каменным лицом. Впрочем, Квишан знал, что он думает о своем сыне, почти мальчике, которого стражники схватили два года назад во время облавы в доках. Чен И сам снял его тело с виселицы, где оно висело, раскачиваясь под порывами речного ветра.

– Пожар не ведает, кого сжигает, – заметил Квишан. – Ты призываешь огонь в свой дом, в свой город. Кто знает, чем это закончится!

Чен И замолчал, прекрасно понимая, что может легко избавиться от чужеземцев. В Желтой реке часто находили голые раздувшиеся трупы. Никто бы не догадался о его причастности к смерти трех путников. И все же что-то в манере Хасара пробудило в сердце Чена И жажду мести – чувство, которое он таил с того самого утра, когда обнимал неподвижное тело сына.

– Пусть сюда придут твои воины, на конях и с луками. Я сужу о них по тебе, а не по обещаниям чужеземцев. Сколько лет ты работаешь на меня?

– Уже девять, хозяин, – ответил Квишан.

– И ты честно держишь слово, отрабатываешь долг. А сколько раз тебе выпадал случай сбежать и вернуться домой?

– Три, – признался Квишан. – Думаю, я мог бы скрыться без твоего ведома трижды.

– Я все знал, – сказал Чен И. – И о том лодочнике, что предложил тебе бежать в первый раз. Он был из моих людей. Ты бы не успел далеко уйти – тебе бы перерезали глотку.

– Значит, ты меня проверял, – нахмурился Квишан.

– Конечно, я же не глупец. И никогда им не был. Пусть пламя охватит Баотоу. Когда пожар закончится, я останусь живым среди пепла. Огонь обожжет императорских воинов. Может, тогда я наконец успокоюсь и познаю радость.

Чен И встал и потянулся, в его спине что-то громко щелкнуло.

– Ты, Квишан, игрок, и потому тебе приходится столько лет работать на меня. А я не позволял азарту завладеть собой. Я стал хозяином этого города, но всякий раз вынужден склонять голову, когда мимо проезжают заносчивые фавориты императора. Они горделиво гарцуют по улицам, а я уступаю им дорогу и иду по зловонным сточным канавам. – Коротышка уставился в темноту, его глаза словно помертвели. – Теперь я встану на их пути, и будь что будет.

Глава 14

После полуночи начался ливень. Тяжелые струи с шумом падали на улицы Баотоу, стучали по черепичным крышам – казалось, вдалеке рокочет гром. Чен И, похоже, радовался дождю, когда раздавал мечи своим людям. Меньше любопытных глаз – даже нищие забились подальше в подворотни. Перемена погоды была добрым знаком.

Шагнув на темную улицу, Хасар и Хо Са внимательно осмотрелись, проверяя, нет ли поблизости соглядатаев. Луны не было видно, ее свет лишь изредка пробивался сквозь бегущие облака. Тэмуге предполагал, что потоки воды смоют городское зловоние, но ошибся. Наоборот, оно словно повисло во влажном воздухе, запах гнили и отбросов проникал в легкие, вызывая тошноту. Сточные канавы были переполнены, и Тэмуге увидел, как бурное течение уносит что-то омерзительное, черное и мокрое. Юноша вздрогнул, внезапно ощутив присутствие огромного количества людей. Если бы не Чен И, он бы и не знал, с чего начинать поиски в бесконечном лабиринте домов и лавок, громоздившихся друг на друга.

У ворот к вышедшим из дома людям присоединились еще двое. Обычно в Баотоу не запрещалось ходить по улицам ночью, но десять человек наверняка привлекли бы внимание стражников. Чен И отправил одного вперед – осматривать перекрестки, а двум другим велел держаться поодаль и наблюдать, нет ли слежки. Тэмуге не мог избавиться от предчувствия, что вот-вот начнется бой. Он потрогал мокрую рукоять меча, который ему дал Чен И, надеясь, что вытаскивать оружие не придется. Юноша вздрогнул, когда вся компания почти бегом пустилась в путь. Сзади с громким стуком захлопнулись ворота. Никто не оглянулся.

Из-за выступающих крыш на некоторых улицах образовалась полоска сухой дороги, по которой можно было пройти, не замочив ног. Чен И сбавил темп – не хватало, чтобы обитатели домов услышали топот. Город не спал и не был погружен во тьму. Кое-где горели огоньки – в кузницах и мастерских работа кипела и ночью. Несмотря на все предосторожности Чена И, Тэмуге мог поклясться, что на него кто-то смотрит.

Юноша потерял счет времени, ему казалось, что прошла уже половина ночи. Он и его спутники кружили по извилистым улицам, иногда по колено в грязи. Тэмуге почти сразу сбился с дыхания, и кто-то периодически хватал в темноте его за руку и тянул вперед, не давая отстать. Юноша тихо выругался, когда после одного такого рывка споткнулся, шагнул в сточную канаву и наступил на что-то мягкое и холодное. Мысленно взмолившись, чтобы это оказалось всего лишь гнилым фруктом, он не стал останавливаться.

Только один раз человек, идущий впереди, вернулся и повел их другой дорогой. Тэмуге надеялся, что стражники предпочли провести ночь в тепле под крышей, а не на мокрых, холодных улицах, подобно ему.

Чен И остановился, только когда его люди, задыхаясь, подошли к городской стене. Она поднималась над ними черной громадой. Тэмуге представил, что за ней лежит знакомый ему с детства мир, и внезапно понял, какое чувство защищенности стена дает горожанам. Похожая стена защищала тангутского правителя в Иньчуане. Все огромное войско Чингиса не смогло ее разрушить.

Крепостная стена Баотоу уходила вдаль, высилась над широкой улицей богатых домов, похожих на жилище Чена И. Только эти дома не прятались в трущобах, а стояли на виду, источая аромат цветущих садов. Даже узор улиц в этом квартале стал другим, здания напоминали острова, отделенные от города высокими заборами и воротами.

Тэмуге пытался восстановить дыхание и едва не поперхнулся, когда брат хлопнул его по плечу. Сам Хасар дышал ровно и глубоко, словно после приятной вечерней прогулки. К ним приблизились еще двое – те, кто шел сзади и проверял, нет ли слежки. Они покачали головой: дескать, порядок. Чен И не стал отдыхать, а велел всем затаиться, пока он будет разговаривать с нужным человеком. Взгляд коротышки упал на Тэмуге, который тяжело дышал, упершись руками в колени.

– Здесь есть стражники, – шепнул Чен И на ухо Тэмуге. – Они разбудят хозяина, и я поговорю с ним. Только ты молчи, монгол, никому не угрожай. Хозяин и так будет волноваться – шутка ли, ночью впустил незнакомцев. Я не хочу, чтобы его люди схватились за оружие.

Чен И отвернулся, разгладил одежду и подошел к воротам. Его сопровождали два человека, остальные спрятались в тени соседнего дома. Хасар схватил Тэмуге за рукав и, прежде чем брат успел возмутиться, затащил его туда же.

Чен И постучал в ворота, и на его лицо упал желтый луч света – открылось смотровое окошко.

– Передай хозяину, что к нему пришли по императорским делам, – сказал Чен И твердым голосом. – Если он спит, разбуди его.

Тэмуге не слышал ответа. Казалось, минула целая вечность, пока окошко открыли еще раз и выглянул другой человек.

– Я тебя не знаю, – отчетливо произнес он.

Чен И стоял неподвижно.

– Люди Синего тонга знают тебя, Лян. Пришло время отдать долг.

Ворота сразу же распахнулись, однако Чен И не спешил перешагнуть через порог.

– Если внутри нас ждут арбалетчики, эта ночь станет для тебя последней. Со мной несколько человек, на улицах сейчас опасно. Не тревожься, и все будет хорошо.

Невидимый хозяин дома пробормотал что-то испуганным голосом. Чен И повернулся к своим спутникам и жестом пригласил их следовать за ним.

Было заметно, что человек, которого только что вытащили из постели, очень боится. Шириной плеч Лян не уступал Хасару, но дрожал от страха и не поднимал глаз.

Ворота охранял один стражник. Когда люди Чена И входили во двор, он отвел взгляд. Тэмуге вновь ощутил уверенность и, как только закрыли ворота, с интересом огляделся. Тяжелый путь в темноте под проливным дождем был позади, и сейчас монгол наслаждался подобострастным поведением главного каменщика Баотоу.

Лян с взъерошенными после сна волосами замер перед Ченом И.

– Я прикажу подать еду и питье, – пробормотал каменщик.

Чен И покачал головой:

– Не нужно, лучше отведи нас туда, где можно спокойно поговорить.

Чен И окинул взглядом внутренний дворик.

При нынешнем императоре Ляну жилось совсем неплохо. Он отвечал за починку крепостных стен, а также за возведение трех воинских казарм и ристалища неподалеку от императорского дворца. Дом каменщика отличался простотой и изяществом. Чен И заметил, что единственный стражник стоит слишком близко к висевшему на потолочной балке колоколу.

– Лян, ты ведь не хочешь, чтобы сюда сбежались стражники. Вели своему человеку отойти от колокола, иначе я решу, что ты сомневаешься в моих словах.

Каменщик кивнул воину, тот сдвинул брови, однако подошел ближе к дому. Ливень усилился, потоки хлестали по плитам внутреннего дворика. Холодная вода словно привела Ляна в чувство. Он пригласил непрошеных гостей в дом и стал зажигать лампы, пряча страх. Дрожащими руками Лян подносил горящую лучину к одному фитилю за другим, словно яркий свет мог рассеять его тревогу.

Чен И устроился на жесткой скамье и молча ждал, пока каменщик закончит суетиться. Хасар, Хо Са и Тэмуге стояли рядом, зачарованно следя за происходящим. Телохранители Чена И прикрывали его со спины. Тэмуге заметил, что Лян бросает в их сторону опасливые взгляды.

Дольше тянуть было нельзя. Лян сел напротив Чена И, крепко стиснув руки, чтобы никто не заметил, как они трясутся.

– Я заплатил тонгу все, что полагается, – сказал он. – Или этого мало?

– Вполне достаточно, – ответил Чен И.

Воспользовавшись моментом, он вытер мокрое от дождя лицо, пригладил волосы и стряхнул воду на деревянный пол. Лян не сводил с коротышки глаз.

– Я пришел не за деньгами, – произнес Чен И.

Прежде чем он успел сказать что-либо еще, Лян зачастил:

– Тогда это из-за рабочих? Я даю работу всем, кому могу. Да только двое из тех, кого ты прислал, ничего не желают делать. Другие на них жалуются. Я хотел выгнать их сегодня утром. Впрочем, если ты хочешь, пусть остаются…

Чен И с каменным спокойствием посмотрел на главного каменщика:

– Это сыновья моих друзей. Они останутся, но я здесь не из-за них.

Лян съежился.

– Тогда я ничего не понимаю, – признался он.

– У тебя есть человек, который мог бы следить за состоянием крепостных стен?

– Да, господин. Мой сын.

Чен И сидел неподвижно, пока хозяин дома не поднял на него взгляд.

– Я не господин, Лян, а твой друг, который хочет попросить об одной услуге.

– О чем угодно, – ответил Лян, готовый к худшему.

Чен И удовлетворенно кивнул.

– Позови сына и скажи ему, что он на год или на два займет твое место. Я слышал, он хороший мастер.

– И послушный сын, – согласился Лян. – Он не станет перечить отцу.

– Правильное решение, Лян. Объясни ему, что уедешь на это время, скажем, на поиски новой мраморной каменоломни. Придумай любую ложь, лишь бы твой сын ничего не заподозрил. Напомни сыну, что, пока тебя не будет, твой долг переходит на него, и предупреди о доле, которую он должен платить тонгу, если не хочет остаться без работы. Я не хочу говорить ему об этом сам.

– Хорошо, – согласился Лян.

Его бросило в пот, лоб покрылся испариной. Затем здоровяк собрался с силами и спросил:

– Я скажу жене и остальным детям то же, что и старшему сыну, но можно мне узнать правду?

Чен И пожал плечами и наклонил голову набок:

– А что это изменит, Лян?

– Да, конечно, господин. Простите…

– Не важно, Лян. Ты покинешь город вместе с моими друзьями. Им нужны твои знания. Возьми с собой инструменты, а когда закончишь работу, я прослежу, чтобы тебя достойно наградили.

Каменщик кивнул с несчастным видом, и Чен И встал:

– Попрощайся с близкими, Лян, и следуй за мной.

Каменщик удалился в темноту дома. Незваные гости уже немного освоились, Хасар подошел к шелковому занавесу и вытер им лицо и волосы. Где-то в глубине дома заплакал ребенок, – наверное, Лян сообщил семье все, что ему велели.

– Даже не знаю, что бы мы делали без твоей помощи, – сказал Хо Са коротышке.

Главарь Синего тонга усмехнулся:

– Наверное, блуждали бы по городу, пока вас не схватили бы стражники. Может, я пришел бы посмотреть, как вражеских лазутчиков сажают на кол или вешают. Боги переменчивы. На этот раз вам повезло.

– Ты уже придумал, как вывести нас из города? – спросил Тэмуге.

Чен И не успел ответить – вернулся Лян. Его глаза покраснели, но он стоял расправив плечи и, судя по всему, уже не боялся. На каменщике была непромокаемая одежда из вощеной ткани, на плече висел кожаный мешок – Лян вцепился в него, словно искал утешения.

– Я взял инструменты и готов идти с тобой, Чен И, – произнес он.

Они вышли из дома, и вновь Чен И послал вперед человека, чтобы тот предупреждал о стражниках, обходивших улицы. Дождь стал слабее, сквозь рваные облака сияла яркая звезда, которую цзиньцы называли царственной. Чен И ничего не объяснил, и сейчас все торопливо шагали на запад вдоль дороги, параллельной крепостной стене, а Тэмуге старался не отстать от своих спутников.

Вдруг из темноты раздался окрик, и они замерли на месте.

– Спрячьте мечи! – прошипел Чен И.

Услышав шаги, Тэмуге судорожно сглотнул. Он и его спутники ждали, что незнакомец повернет назад, однако топот подбитой железом обуви стал громче. Чен И оглянулся, ища пути к отступлению.

– Не двигаться! – рявкнул незнакомый голос.

При появлении шестерых стражников в чешуйчатых доспехах Чен И скривился. С воинами был командир в шлеме, украшенном перьями. Тэмуге едва сдержал стон, увидев, что стражники вооружены арбалетами. Вряд ли люди Чена И смогут их одолеть, подумал он, чувствуя горечь во рту от накатившего страха. Юноша невольно попятился, и только железная хватка Хасара удержала его на месте.

– Где ваш начальник Лю Чжан? – мрачно спросил Чен И. – Он может за меня поручиться.

Чен И заметил, что один из стражников держит за шиворот его человека. Тот пытался высвободиться, но Чен И не удостоил его взглядом.

Командир нахмурился, уловив непочтительность в голосе коротышки, и шагнул вперед:

– Лю Чжан сегодня отдыхает. А что вы делаете на улице посреди ночи?

– Он сам все объяснит, – ответил Чен И, облизывая губы. – Лю Чжан сказал, что его имя поможет нам пройти без помех.

Офицер оглянулся на несчастного, которого схватили его люди, затем вновь посмотрел на Чена И:

– Мне никто ничего не говорил. Пойдешь со мной в казармы, там мы у Лю Чжана и спросим.

Чен И вздохнул.

– Нет, никуда мы не пойдем, – сказал он и внезапно ударил офицера ножом, зажатым в кулаке.

Клинок вошел в горло, и стражник упал, захлебнувшись криком. В тот же миг остальные воины подняли арбалеты и выстрелили. Раздался чей-то возглас, люди Чена И бросились на стражников.

Хасар вытащил меч и взревел во всю глотку. Ближайший к нему стражник отпрянул. Хасар шагнул к нему и мощным тычком в лицо сбил с ног. Бросился вперед, яростно нанося удары локтями, ногами, головой, раскидывая врагов. Те, не успев перезарядить арбалеты, подняли их в безуспешной попытке защититься. В считаные секунды Хасар мечом разнес оружие одного воина в щепы, затем вонзил клинок ему в шею. Быстрый, словно ветер, он пнул другого цзиньца, перебив ему колено. Тяжелые доспехи мешали императорским солдатам, и монгол метался среди них, словно предвидя каждое их движение. Кто-то схватил его сзади, удерживая руку с мечом, Хасар резко мотнул головой, ударил локтем и услышал, как нападавший охнул от боли и осел на пол.

Тэмуге закричал, когда на него налетел один из стражников. Не помня себя от страха, юноша беспорядочно замахал мечом и упал. Вдалеке зазвонил колокол. Кто-то схватил Тэмуге сзади, пытаясь поднять. Юноша завопил – и умолк только после того, как Хо Са ударил его по лицу.

– Вставай, все закончилось, – буркнул Хо Са. Ему было стыдно за Тэмуге.

Юноша стиснул протянутую руку и поднялся, не в силах отвести взгляд от Хасара, стоявшего в окружении истерзанных тел.

– И ты называешь их воинами, Чен И? – осведомился Хасар. – Больше похожи на больных овец.

Ошеломленный Чен И молча смотрел на Хасара. Тот небрежно воткнул меч в грудь еще живого стражника, предварительно отыскав незащищенный кольчугой участок тела. Как стремительны движения этого монгола! Чен И подбирал в телохранители ловких и сильных людей, но по сравнению с Хасаром они выглядели неуклюжими крестьянами. Хотя коротышка ненавидел стражников, ему захотелось сказать словечко в их защиту.

– В городе шесть казарм, в которых по пять сотен таких больных овец, а может, еще больше, – ответил он.

Хасар поддел ногой неподвижное тело.

– Наши воины съедят их живьем, – бросил он презрительно, поморщившись, потрогал свою ключицу и посмотрел на руку.

Ладонь была в крови, которая смешивалась с дождем.

– Тебя ранили, – испугался Тэмуге.

– Обычно я сражаюсь в доспехах, брат. Впрочем, один удар я все-таки пропустил.

Хасар сердито пнул командирский шлем, и тот, гремя, покатился по улице.

Люди Чена И поддерживали двух своих товарищей, уже мертвых, их кровь растекалась разбавленными водой лужами. Чен И осмотрел тела, пощупал торчащие из них стрелы. Ничего не поделаешь, план придется менять.

– От судьбы не уйдешь, – произнес он. – Оставьте их лежать здесь. Стражникам нужны будут тела, чтобы показать завтра толпе.

Мертвецов положили на камни мостовой. В стычке перепало еще кое-кому из людей Чена И, и теперь раненые жадно хватали воздух, совсем как собаки в жару. Чен И повернулся к Тэмуге, его гнев обратился в насмешку.

– Какое-то время можешь не бояться, малодушный юноша. Только знай: императорские воины перевернут весь город. Если я не выведу вас сегодня, придется ждать до весны.

Щеки Тэмуге пылали от унижения. Его спутники смотрели на него, только Хасар отвел взгляд. Чен И вложил клинок в ножны, маленький отряд отправился в путь. Человек, которого обычно посылали вперед, уцелел и вновь побежал первым – проверить дорогу.

Западные ворота оказались меньше тех, через которые путники вошли в город. Тэмуге перепугался, увидев свет и услышав крики. Кто-то из горожан поднял тревогу, стражники высыпали из казарм и теперь обыскивали город. С большим трудом Чену И удалось привести своих людей незамеченными к большому строению у ворот. Он громко постучал в дверь. Бряцание доспехов и голоса раздавались совсем рядом, когда дверь открылась и Чен И со своими спутниками ввалился в дом.

– Пошли людей к самым высоким окнам, – приказал Чен И человеку, впустившему их. – Пусть сообщают обо всем, что увидят.

Он тихо выругался, и Тэмуге не посмел заговорить с ним. Под ключицей Хасара зияла уродливая рана. Увидев ее, Тэмуге забыл о своем страхе и попросил принести иглу и нить из бараньих кишок. Пока он грубым швом сшивал кожу, Хасар молчал и лишь изредка фыркал. Края раны были чистыми, Тэмуге надеялся, что она не воспалится. Забота о брате помогла ему отвлечься от мысли о том, что их преследуют, и сердце Тэмуге уже не колотилось так, словно хотело выскочить.

Кто-то наверху перегнулся через перила и хрипло прошептал:

– Ворота закрыты. Там человек сто солдат, только они не стоят на месте. Три десятка стражников охраняют ворота.

– Сколько у них арбалетов? – спросил Чен И.

– Около двадцати, может, больше.

– Значит, мы в ловушке. Стража перевернет весь город.

Коротышка обратился к Тэмуге:

– Боюсь, я больше ничем не могу помочь. Меня казнят, если поймают, и Синему тонгу придется искать нового главаря. Я вас оставляю.

Каменщик Лян не сражался вместе с остальными. У него не было оружия, и, когда завязался бой, он отошел в сторону. Как ни странно, сейчас в тишине раздался его голос:

– Я знаю, как выйти. Если вы не боитесь немного запачкать руки.

– На улице стражники! – громким шепотом сообщил человек сверху. – Они обыскивают дома!

– Говори быстрее, Лян. – Чен И поторопил каменщика. – Если нас поймают, тебе тоже не поздоровится.

Каменщик мрачно кивнул:

– Идемте, здесь недалеко.

В тусклом желтом свете чадящих светильников, наполненных бараньим жиром, Чингис рассматривал шестерых воинов, стоявших на коленях. У всех шестерых руки были связаны за спиной. Все шестеро сохраняли бесстрастное выражение лица, словно не боялись ханского гнева. Чингиса вытащили из постели Чахэ, и теперь он кипел от ярости, даже после того, как увидел, что его позвал Хачиун.

Шестеро провинившихся были родными братьями – от младшего, почти мальчишки, до старших, уже взрослых воинов, обремененных семьями.

– Каждый из вас поклялся мне в верности, – гневно произнес Чингис.

Заговорив, он разъярился еще сильнее, и на какой-то миг ему захотелось обезглавить всех шестерых.

– Один из вас убил юношу-урянхайца. Пусть признается – тогда я пощажу остальных. Иначе умрете все.

Чингис медленно, чтобы они услышали, вытащил отцовский меч. За кольцом из светильников собралась толпа, которая все прибывала, – люди хотели увидеть справедливый суд. Что же, он не разочарует свой народ, подумал Чингис. Он встал возле младшего из братьев и легко, словно пушинку, поднял меч.

– Я могу найти виновного, – раздался из темноты тихий голос Кокэчу.

Братья повернулись к шаману, который вошел в круг тусклого света. Взор Кокэчу был ужасен.

– Мне достаточно положить руку на голову каждого из них, и я узнаю правду.

Братьев била крупная дрожь. Чингис сунул меч в ножны.

– Говори свои заклинания, шаман. Мальчика разорвали на части. Найди виновного.

Кокэчу с легким поклоном встал перед братьями. Они не смели поднять на шамана глаза, хотя изо всех сил старались не выдать своих чувств. Чингис зачарованно смотрел, как Кокэчу коснулся головы первого брата и закрыл глаза. Он говорил что-то на шаманском языке, непонятные слова вырывались из его рта неразборчивым потоком звуков. Один из провинившихся отпрянул и чуть не упал.

Когда Кокэчу поднял руку, первый брат зашатался, ошеломленный и бледный. Толпа стала еще больше, из темноты доносились сотни голосов. Кокэчу подошел ко второму брату, глубоко вздохнул, закрыл глаза и произнес:

– Мальчик… Мальчик видел…

Шаман замер, весь улус следил за ним, затаив дыхание. Наконец Кокэчу вздрогнул, словно стряхивая тяжкий груз.

– Повелитель, один из этих людей – предатель. Я видел его лицо. Он убил мальчишку, опасаясь разоблачения.

Стремительным шагом Кокэчу подошел к четвертому в ряду, самому старшему из братьев. Резко протянул руку, и его пальцы зашевелились в черных волосах воина.

– Я не убивал его! – отчаянно сопротивляясь, закричал тот.

– Если ты лжешь, духи заберут твою жизнь, – прошипел Кокэчу в наступившем молчании. – Солги, и пусть великий хан увидит, что ждет предателей и убийц.

Лицо воина исказилось от ужаса, и он воскликнул:

– Клянусь, я не убивал!

Неожиданно воин забился в конвульсиях под тяжелой рукой шамана. Толпа испуганно вскрикнула. Люди со страхом смотрели, как несчастный закатил глаза, его челюсть безвольно отвисла. Корчась и извиваясь, он упал на бок, на заиндевевшей траве разлилась дымящаяся лужа мочи.

Кокэчу стоял и смотрел, пока человек не затих, обратив к небу белки невидящих глаз. В улусе воцарилась тишина. Только Чингис смог ее нарушить, но и ему пришлось сделать усилие, чтобы преодолеть чувство гнетущего ужаса и благоговейного трепета.

– Развяжите остальных, – приказал хан. – Смерть юноши отмщена.

Кокэчу поклонился ему, и Чингис велел испуганным людям разойтись по юртам – ждать рассвета.

Глава 15

Над Баотоу разносился тревожный колокольный звон. Кое-где разбуженные горожане зажигали лампы, прогоняя ночной мрак. Тэмуге и его спутники спешили за Ляном. Торопливо пересекали лужицы света, в которых дождь казался золотыми крупинками, и снова ныряли в темноту.

Им чудом удалось выбраться из дома незамеченными. Лян хорошо знал этот квартал – он уверенно повел их в узкие переулки за богатыми домами. Поначалу большинство стражников собрались у городских ворот, но потом императорские воины стали двигаться к центру города, сжимая кольцо в поисках убийц своих товарищей.

Тэмуге тяжело дышал, стараясь держаться наравне со всеми. Они шли вдоль стены, хотя время от времени Лян сворачивал, огибая открытые дворы и перекрестки. Хасар, посматривая по сторонам, размашисто шагал рядом. После стычки со стражниками на его губах играла улыбка. По мнению Тэмуге, так улыбаться мог только глупец, который даже не представляет, что их ждет в случае поимки. Его собственного воображения хватало на двоих, и Тэмуге невольно поежился, представив пытку раскаленным железом.

Лян остановился у крепостной стены. Вокруг было довольно тихо, муравьиная суета стражников осталась позади, но колокол все еще гудел, из ворот выглядывали испуганные горожане.

Каменщик, отдуваясь, повернулся к своим спутникам:

– Здесь стену чинят, можно залезть наверх по веревкам, на которых поднимают корзины с камнями. Другого выхода из Баотоу сегодня нет.

– Ну-ка, покажи, – велел Чен И.

Лян оглянулся. Едва ли не в каждом окне кто-нибудь да торчал. Судорожно сглотнув, Лян приблизился к древней стене. Остальные последовали его примеру.

У огромных корзин для подъема каменных глыб лежали свернутые кольцами веревки. Три каната свисали со стены, и Чен И с довольным возгласом ухватился за один из них.

– Отлично, Лян! А лестниц здесь нет?

– Их убирают на ночь, – ответил Лян. – Можно взломать замок, только это нас задержит.

– Обойдемся веревками. Покажи, что нужно делать.

Каменщик бросил на землю мешок с инструментами и начал подниматься, тяжело пыхтя. В темноте было трудно определить высоту стены, но Тэмуге она показалась огромной. Он стиснул кулаки, не желая попасть в дурацкое положение перед Хасаром еще раз. Юноша дал себе слово, что влезет на стену, чего бы это ни стоило. Даже мысль о том, что его поднимут наверх, словно мешок, была унизительна.

Хо Са и Хасар полезли на стену вместе. Прежде чем начать подъем, Хасар оглянулся на Тэмуге. Похоже, считал, что его слабый братишка сорвется и, подобно каре небесной, падет Чену И на голову. Тэмуге сердито посмотрел на Хасара, тот ухмыльнулся и, не обращая внимания на рану, с ловкостью крысы вскарабкался наверх.

– Ждите здесь, – приказал Чен И остальным. – Я полезу с ними и вернусь, когда они спустятся на другой стороне. Кто-то должен поднять веревки.

Он сунул Тэмуге канат и стал наблюдать, как юноша ползет, подтягиваясь на дрожащих руках. Затем недовольно покачал головой.

– Не свались, боязливый монгол, – произнес он, натягивая веревку.

Коротышка Чен И проворно залез на стену, обогнав Тэмуге. Руки юноши горели, пот заливал глаза, но он упрямо поднимался по грубым камням. На самом верху было темно, и Тэмуге чуть не упал от неожиданности, когда сильные руки подхватили его и втащили на гребень.

Тэмуге лежал, тяжело дыша и радуясь, что подъем закончен. Сердце юноши бешено колотилось. Его спутники смотрели на город. Люди Чена И перерезали веревки, удерживаемые тяжелыми корзинами, Хасар и Хо Са втянули их наверх и перебросили на другую сторону.

Стена была шагов десять в ширину. Веревку пришлось перекинуть поперек, и Лян тихо выругался, увидев, что она не достает до земли.

– Будем прыгать. Надеюсь, никто не сломает ногу, – сказал он.

Затащили последнюю веревку, на которой висели, глухо стукаясь о камни, мешок с инструментами, лук Хасара и три меча. Лян аккуратно опустил ценный груз на другую сторону и замер, ожидая приказа Чена И.

– Поторопитесь, – сказал Чен И. – Вам еще придется идти пешком, пока не купите мулов.

– На муле я не поеду, – вмешался Хасар. – Неужели в вашей стране негде украсть приличных лошадей?

– Слишком рискованно. Вам нужно на север, если хотите вернуться к своему народу через государство Си Ся. До него всего несколько сотен ли, но сейчас повсюду отряды императорской армии. Лучше идите на запад, вдоль горной гряды, и только по ночам.

– Посмотрим, – ответил Хасар. – До встречи, маленький вор. Я не забуду о твоей помощи.

Он перевалился через край стены, повис на руках и только потом схватил болтающуюся веревку. Хо Са последовал за ним, коротко кивнув на прощание. Тэмуге тоже предпочел бы обойтись без слов, но коротышка тронул его за плечо:

– Ваш хан получил то, что хотел. Надеюсь, он сдержит обещания, данные от его имени.

Тэмуге кивнул. Сейчас его меньше всего заботило, пощадит ли Чингис Баотоу или сожжет дотла.

– Конечно, – произнес он. – Мы люди чести.

Чен И смотрел, как Тэмуге спускается, такой же слабый и неуклюжий, как и прежде. Оставшись один, главарь Синего тонга вздохнул. Он не доверял трусливому, с бегающими глазками Тэмуге. Вот Хасар – совсем другое дело, в нем Чен И чувствовал родственную душу. Монгол безжалостен, подобно Чену И, зато знает, что такое долг и честь. Во всяком случае, Чен И на это надеялся. Он еще раз вздохнул, пожал плечами и повернулся к городу. Разве можно быть хоть в чем-то уверенным? Чен И никогда не испытывал удовольствия от азартных игр и не понимал игроков.

– Ну что же, кости брошены, – пробормотал он. – Кто знает, как они упадут?..

К десятому дню одежда четверых путников пропылилась, ноги были сбиты в кровь. Хасар, не привыкший ходить пешком, хромал, настроение его становилось все хуже и хуже. Каменщик Лян, оказавшись вне досягаемости Чена И, задал несколько вопросов и погрузился в мрачное молчание. Шагал с мешком за спиной и не делал попыток присоединиться к разговору, когда остальные обсуждали дальнейший путь. Все четверо, включая Ляна, питались зайцами, подстреленными Хасаром. Дул пронизывающий ветер, и путникам приходилось придерживать полы халатов.

Хасар хотел пойти на север, по самой короткой дороге. Тэмуге тщетно попытался переубедить брата. Тогда вмешался Хо Са – он в красках описал цзиньские крепости и Великую стену, которая оберегает государство от захватчиков. Конечно, ее давно никто не чинил, но все равно возле нее достаточно стражников, чтобы справиться с четырьмя плохо вооруженными людьми. Безопаснее всего было отправиться на запад, вдоль берегов Желтой реки до горного хребта, подковой огибающего Си Ся и пустыню Гоби.

На исходе десятого дня Хасар предложил зайти в небольшую деревушку поискать лошадей. У него с братом осталось еще много серебра и золота – вполне достаточно, чтобы до смерти перепугать крестьян, никогда не видевших подобного богатства. Путники не смогли найти ни одного торговца, готового поменять серебро на бронзовые монеты, и ушли с пустыми руками. Той же ночью они вновь пустились в путь, не желая долго оставаться в одном месте.

Взошла луна. Четверка уставших людей брела звериной тропой через сосновый лес, время от времени сверяя дорогу по звездам. Впервые в жизни Тэмуге чувствовал, что от него несет потом и грязью, и мечтал вновь оказаться в цзиньской бане. Он с грустью вспоминал большой город, чистый и уютный дом Чена И. Юношу не заботило, что в Баотоу полно нищих, что люди кишат там, как черви в засиженном мухами мясе. «Он – сын и брат хана – никогда не будет якшаться с чернью», – думал Тэмуге, для которого знакомство с жизнью богачей стало откровением. Он засыпал Ляна вопросами. Каменщик дивился, что Тэмуге ничего не знает о городской жизни, и, похоже, не понимал: для юноши его рассказы словно живительная влага в пустыне. Лян говорил Тэмуге о ремесленниках и подмастерьях, учебных заведениях, где великие ученые обмениваются мыслями и спорят без кровопролития. Лян рассказал и о сточных трубах, которые начали прокладывать даже в самых бедных кварталах города, но из-за продажных чиновников работа затянулась на добрый десяток лет. Тэмуге жадно впитывал слова Ляна, представлял, как сам прогуливается с учеными по залитому солнцем двору и обсуждает важные темы. Неожиданно юноша споткнулся о корень и чуть не упал. Хасар весело расхохотался.

Чуть позже Хасар, который шел впереди, внезапно замер, и Хо Са уткнулся ему в спину. Тангут, опытный воин, остановился, ничего не спрашивая. Лян застыл в недоумении, а у Тэмуге перехватило горло от страха. Он поднял голову. Неужели их преследуют? Пару дней назад они увидели на дороге стражников и обошли их стороной. Может, императорским воинам приказали отыскать беглецов? В отчаянии Тэмуге решил, что Чен И выдал их в обмен на собственную жизнь. Сам Тэмуге так бы и поступил. Ужас овладел юношей, в каждой тени ему мерещился враг.

– Что случилось? – прошептал он брату.

Хасар прислушался, поворачивая голову то туда, то сюда.

– Кто-то разговаривал. Ветер переменился, но я отчетливо слышал голоса.

– Надо бы повернуть на юг и пройти несколько ли, чтобы оторваться, – предложил Хо Са. – Или давайте отсидимся в чаще.

– Воины не разбивают лагерь в лесу – враг может подкрасться незаметно. Мы двинемся вперед, только очень медленно. Держите оружие наготове.

Лян вытащил из мешка молот на длинной ручке и нес его на плече. Тэмуге бросил на Хасара сердитый взгляд.

– К чему нам встреча с теми, кто бродит в этих лесах? – спросил юноша. – Хо Са прав, нужно их обойти.

– А если у них есть лошади? Скоро выпадет снег, а мне надоело ноги бить, – ответил Хасар.

Не говоря больше ни слова, он крадучись двинулся вперед. Остальным пришлось следовать за ним. Тэмуге тихо выругался. Людям, подобным Хасару, не разрешили бы ходить по улицам его воображаемого города. Разве только охранять крепостные стены, в то время как более достойные получали бы заслуженные почести.

Они шли по узенькой тропке и вскоре увидели меж деревьев отблески огня, а затем в ночной тиши услышали смех. Хасар радостно улыбнулся – неподалеку заржала лошадь.

Четверо путников осторожно двинулись к костру на прогалине. Оттуда доносились крики и смех, которые заглушали шорох шагов. Подойдя поближе, Хасар лег на живот и заглянул на крошечную полянку, всю в переплетении узловатых корней.

Там был мул, привязанный за кожаный повод к дереву. К большой своей радости, чуть поодаль Хасар увидел трех стреноженных коней. Небольшого роста, поджарые, кони стояли, опустив головы. Взгляд Хасара стал жестче, когда он заметил на крупах животных белые полосы шрамов. Монгол достал лук и стрелы.

У костра обнаружились четверо: трое мучили одного тщедушного человечка в темно-красной одежде. В отблесках пламени его бритая голова блестела от пота. У его мучителей не было оружия, кроме ножей на поясах и короткого лука, прислоненного к стволу дерева. Негодяи по очереди били свою жертву. Лицо человечка распухло и покрылось синяками. Однако один из разбойников не смеялся – из его разбитого носа ручьем текла кровь. Он ударил человека в красном палкой, тот закачался. Удар вышел звонкий, и Хасар хищно ухмыльнулся, пробуя тетиву на ощупь. Он осторожно отполз назад, к Хо Са, еле слышно прошептал:

– Нам нужны их лошади. Они не похожи на стражников. Двоих я сниму стрелами, третий – твой. Там есть еще один, помоложе, у него голова как яйцо. Он еще отбивается. Впрочем, с тремя бедолаге не совладать.

– Наверное, это монах, – сказал Хо Са. – Они умеют драться, хотя в основном молятся и просят подаяние. Не надо его недооценивать.

Хасар удивленно поднял брови:

– Я вырос, упражняясь с разными видами оружия с утра до вечера. И не встретил ни одного из ваших воинов, равного мне по силе.

Хо Са нахмурился и покачал головой:

– Если это монах, он постарается никого не убивать. Я видел, как его товарищи показывают свое мастерство правителю Си Ся.

– Странные вы люди, – заметил Хасар. – Воины у вас хотят сражаться, да не умеют; монахи умеют, да не хотят. Вели Ляну держать молот наготове. Я выстрелю, а он пусть ударит разбойника по черепу.

Хасар вернулся к полянке и осторожно встал на колени. К большому его удивлению, человек с окровавленным носом лежал на земле, корчась от боли. Оставшиеся двое смотрели на монаха в угрюмом молчании. Монах стоял прямо и что-то тихо говорил своим мучителям. Один из них злобно ухмыльнулся, бросил палку и достал из-за пояса нож.

Хасар натянул тетиву, лук скрипнул, и монах посмотрел сквозь пламя костра на монгола, готовый отскочить в сторону. Остальные ничего не заметили. Разбойник с ножом бросился на монаха, целясь ему в грудь.

Хасар выдохнул, выпуская стрелу, которая вонзилась под мышку нападавшему, сбив его с ног. Другой повернулся на крик Хо Са и Ляна, которые выскочили из-за деревьев. Не дожидаясь подмоги, монах шагнул к разбойнику и ударил его по голове. Тот упал в костер. Не обращая внимания на подбежавших Хо Са и Ляна, монах вытащил разбойника из огня и стал хлопать по тлеющим волосам и одежде. Тело злодея обмякло, но монах, казалось, не замечал его веса.

Закончив, он повернулся к путникам и слегка нагнул голову. Человек с разбитым носом застонал от страха и боли. Хасар вытащил еще одну стрелу и направился к нему. Тэмуге шел за братом по пятам.

Догадавшись о намерениях Хасара, монах метнулся вперед, закрывая корчащегося разбойника собой. Из-за обритой головы он казался почти мальчишкой.

– Отойди, – велел Хасар.

Монах не двинулся с места, только сложил на груди руки, не сводя глаз со стрелы.

– Хо Са, скажи ему, пусть посторонится, – произнес Хасар, стискивая зубы, – он удерживал лук в натянутом состоянии. – Скажи, что мы заберем его мула, а он сам пусть идет куда хочет, только сначала я убью вот этого.

Хо Са заговорил, и лицо монаха просветлело, когда он услышал знакомую речь. Он что-то сказал в ответ, и между ним и Хо Са завязался оживленный разговор. Увидев, что они не собираются умолкать, Хасар выругался на цзиньском языке и ослабил тетиву.

– Монах говорит, что не нуждался в нашей помощи и что мы не вправе забирать жизнь человека, раз она нам не принадлежит, – сообщил наконец Хо Са. – Еще он сказал, что не может дать нам мула, так как сам одолжил его.

– Он что, не видит мой лук? – мрачно спросил Хасар, мотнув головой в сторону монаха.

– Даже если бы ты велел нацелить на него десяток луков, он бы не испугался. Это святой человек, страх ему неведом.

– Святой мальчишка с мулом для Тэмуге, – ответил Хасар. – Или, может, ты поедешь на одном коне с моим братом?

– Я не против, – быстро согласился Хо Са.

Он снова заговорил с монахом, трижды поклонившись ему во время беседы. Когда они закончили, юноша кивнул и посмотрел на Хасара.

– Монах говорит, что ты можешь взять лошадей, – сказал Хо Са. – А он останется здесь, будет ухаживать за ранеными.

Хасар покачал головой, не в силах понять монаха.

– Он поблагодарил меня за то, что я его спас?

Хо Са немного смутился.

– Его не нужно было спасать.

Хасар нахмурил брови. Монах, напротив, смотрел совершенно спокойно.

– Этот человек понравился бы Чингису, – внезапно произнес монгол. – Спроси, не хочет ли он поехать с нами.

Хо Са снова заговорил, но юноша, не отводя взгляда от Хасара, покачал головой.

– Монах говорит, что Будда может направить его по странному пути, только его место среди бедных.

– Бедных везде хватает, – отрезал Хасар. – Спроси, откуда он знает, что это не его Будда послал нас ему навстречу.

Хо Са кивнул и что-то сказал. Лицо монаха осветилось неподдельным интересом.

– Он спрашивает, знакомо ли твоему народу имя Будды, – сказал Хо Са.

– Передай монаху, – ухмыльнулся монгол, – что мы верим в Отца-небо над нами и Мать-землю под нами. А все остальное – борьба и боль до самой смерти.

Заметив, что Хо Са поморщился от такой нехитрой философии, Хасар усмехнулся.

– И это все, во что ты веришь? – поинтересовался тангут.

Хасар бросил взгляд на брата:

– Те, кто поглупее, верят в духов, но большинство из нас верят в хорошего коня и крепкую правую руку. И нам дела нет до этого Будды.

Когда Хо Са закончил переводить слова Хасара, юный монах кивнул и зашагал к привязанному мулу. Хасар и Тэмуге удивленно смотрели, как юноша сел в седло, а животное под ним захрапело и стало брыкаться.

– Ну и мерзкая скотина! – воскликнул Хасар. – Так юноша идет с нами?

Хо Са удивился, когда монах согласно кивнул.

– Вот и ладно, – сказал Хасар. – Только передай ему, что я не позволю оставлять в живых моих врагов. Пусть мне не мешает. А полезет еще раз – отрежу его лысую голову.

Услышав его слова, монах рассмеялся и хлопнул себя по бедру. Хасар снова нахмурился.

– Я Хасар из племени Волков, – произнес монгол, показывая на себя. – А как тебя зовут?

– Яо Шу! – ответил юноша, дважды стукнув себя кулаком в грудь.

Похоже, знакомство развеселило монаха – он залился смехом. Хасар удивленно смотрел на юношу.

– Садись на коня, Хо Са, – скомандовал он наконец. – Гнедая кобыла моя. По крайней мере, больше не придется идти пешком.

Путники быстро взобрались на коней. Хо Са и Тэмуге досталась одна лошадь, они уселись на нее, сняв седло. Разбойники молчали, понимая, что их жизнь висит на волоске. Они долго смотрели вслед незнакомцам и начали ругаться только после того, как убедились, что поблизости никого нет.

Ущелье, отделяющее государство Си Ся от южного края пустыни, пустовало, когда туда добрались пятеро путников. В горах, далеко к северу, зима уже вступила в свои права, на несколько долгих месяцев сковала землю. В самом ущелье ревел пронизывающий холодный ветер, словно радуясь, что ничто ему не мешает. На пути ветра больше не было крепости, и он дул без остановки, вздымая клубы песка и пыли.

Добравшись до прохода в горах, Хасар и Тэмуге спешились при мысли о том, сколько крови пролили их воины, штурмуя здешнюю крепость. Чингис велел ее разрушить. Несколько глыб все еще лежали на песке, остальные по приказу хана оттащили подальше. Только квадратные отверстия в скалах, где крепились леса и подпорки, напоминали о несуществующих ныне стенах. Больше ничего не преграждало племенам дорогу на юг, и Хасар ощутил гордость за свой народ.

Они с братом шли по ущелью, глядя на поднимающиеся с обеих сторон скалы. Каменщик и монах не понимали их чувств, ведь они не бывали в этих местах, где за крепостью из черного камня Западное Ся наслаждалось безраздельной властью.

Хо Са повернул коня на юг, к опустевшим полям. Вдалеке виднелись темные пятна – там сожгли сгнивший урожай, и на земле остался пепел.

«Крестьянам придется голодать, и жителям Иньчуаня, наверное, тоже», – подумал Хо Са и сокрушенно покачал головой.

Четыре долгих месяца он не был дома. Хо Са мечтал хотя бы еще раз увидеть жену и сыновей. Интересно, на что живут уцелевшие от расправы воины после того, как великий хан разбил тангутское войско? Кочевники сокрушили существующий с давних пор мир. Хо Са содрогнулся, вспомнив о жестокости монголов. Горечь от потери друзей и соратников до сих пор разъедала его сердце. Впрочем, самое большое унижение Хо Са испытал, видя, как отдают дикарям королевскую дочь. Тангут содрогнулся при мысли, что юная красавица должна жить в вонючей юрте среди овец и коз.

Хо Са посмотрел на долину и вдруг понял, что ему будет недоставать компании Хасара. Да, монгол неотесан и жесток, но Хо Са с гордостью вспомнил об их совместном путешествии. Никто из тангутов не смог бы похвастаться, что тайно проник в цзиньский город и вернулся живым, прихватив главного каменщика! Нет, конечно, Хасар не подарок. Хо Са однажды чуть не погиб из-за него в деревне, где монгол выпил слишком много вина. Тангут потер шрам на боку, оставленный кинжалом стражника. Воин навещал в деревне семью и наткнулся на Хасара. Протрезвев, монгол напрочь забыл о драке. Порой он страшно злил Хо Са, зато от его бесшабашной жизнерадостности становилось легче на душе. Хо Са с тревогой подумал, что не сможет заново привыкнуть к жесткой дисциплине, царящей в тангутском войске. Государь обещал монголам ежегодную дань, и Хо Са решил, что попросит о назначении в отряд стражников, которые должны будут доставить ее через пустыню. Ему хотелось взглянуть на землю, породившую племена.

Хасар, улыбаясь, подошел к своим спутникам. Воин был счастлив: они вернулись домой, выполнили задание Чингиса. Пыль покрывала их одежду, а на лицах запеклась грязь. По дороге Яо Шу учился у Хо Са говорить на языке кочевников. У Ляна получалось хуже, однако и он запомнил несколько нужных слов. Монах, каменщик и воин посмотрели на Хасара и неуверенно кивнули в ответ, не понимая причину его радости.

Хасар подошел к Хо Са. К своему удивлению, тангут почувствовал, как в груди что-то сжалось при мысли, что придется оставить эту странную компанию. Он хотел что-то сказать, Хасар его опередил:

– Смотри, Хо Са, и запоминай. Ты не скоро попадешь домой.

– Что? – возмутился воин. Миролюбивое настроение как рукой сняло.

Хасар пожал плечами:

– Твой правитель отдал тебя на год. Сменилось четыре луны, еще две – и мы будем дома. Ты нам нужен, чтобы переводить для каменщика и учить монаха говорить на приличном человеческом языке. Неужели ты полагал, что я оставлю тебя здесь? Да ты и вправду так думал! – Хасар, похоже, пришел в восторг, заметив обиженное выражение, промелькнувшее на лице Хо Са. – Мы вернемся в степь, Хо Са. Проверим на парочке холмов, чему научит нас этот каменщик, а когда будем готовы, отправимся воевать. Может, к тому времени ты станешь так полезен для нас, что я попрошу тебя у твоего господина еще на год или два. Думаю, он тогда пошлет меньше дани – вычтет твою цену.

– Ты говоришь так, чтобы меня позлить! – сердито сказал Хо Са.

– Может, лишь самую малость, – рассмеялся Хасар. – На самом деле ты хороший воин и знаешь страну Цзинь. Ты нам пригодишься, когда мы пойдем на нее войной.

Хо Са бросил на Хасара гневный взгляд. Монгол шутливо шлепнул тангута по ноге, отвернулся, но продолжил говорить:

– Мы перекроем воду в каналах. А когда земля иссохнет, заберем добычу и женщин. Что еще нужно воинам? Может, я даже найду вдовушку, Хо Са, чтобы грела тебя по ночам. Раскрой глаза – на самом деле я оказываю тебе услугу!

Хасар снова взобрался на лошадь и подъехал к Тэмуге, которого Лян подсаживал в седло. Наклонился поближе к брату:

– Степи зовут нас, брат, слышишь?

– Слышу, – ответил Тэмуге.

Он не меньше брата хотел вернуться домой, но лишь по одной причине: Тэмуге теперь знал, к чему нужно стремиться, если победят монголы. Брат мечтал о войне и набегах, а Тэмуге мерещились богатые города с их роскошью и властью.

Часть вторая

1211 год нашей эры

Год Синь-Вэй[9]

(Небесный ствол – Металл. Земная ветвь – Овца) Династия Цзинь – император Вэй

Глава 16

Чингис в полном боевом облачении смотрел, как его люди штурмуют Линьхэ. Кочевники взяли город в кольцо, под копытами их лошадей рисовые поля на много ли вокруг превратились в коричневую грязь. Хвосты девятибунчужного знамени поникли без ветра, заходящее солнце освещало огромное войско, которое великий хан привел под стены города.

Нукеры Чингиса ждали приказов, их лошади нетерпеливо рыли землю копытами. Рядом с великим ханом стоял слуга, держа в поводу каурую кобылу, но Чингис не спешил садиться в седло.

Неподалеку от крепостных стен возвышался шатер из кроваво-красной ткани. Войско Чингиса неумолимо двигалось вперед, сокрушая сопротивление цзиньцев, пока в округе не остался только один непокоренный город – Линьхэ. Цзиньская армия в панике покинула казармы и придорожные форты, бросила города и селения. Она бежала, разнося по стране страх перед завоевателями. Даже Великая стена не стала препятствием для монголов, у которых теперь были катапульты и лестницы. Чингис испытал удовлетворение, наблюдая за тем, как новые боевые орудия разбивают стену в щебень. Монголы безжалостно расправлялись с защитниками стены, сжигали деревянные здания почтовых станций, и чжурчжэни не могли сдержать их натиск. Цзиньцы бежали, чтобы быть уничтоженными.

Чингис не сомневался, что рано или поздно получит отпор – когда у какого-нибудь цзиньского генерала хватит умения и храбрости возглавить войска и вступить в сражение. Может, когда монголы подойдут к Яньцзину. Но не сегодня.

Город Шамба пал за семь дней. Всего три дня понадобилось, чтобы сжечь Уюнь. Чингис улыбнулся, видя, как выпущенные из катапульт камни рушат стены Линьхэ. Каменщик, доставленный братьями, показал монголам новый способ ведения войны. Теперь никакие стены для них не преграда. За два года племена научились строить катапульты, узнали о секретах и слабых местах крепостных сооружений Цзинь. Сыновья Чингиса росли высокими и сильными, старший стал почти мужчиной. Этого было достаточно. Чингис вернулся на землю своих врагов, хорошо подготовившись к встрече.

Он стоял далеко от катапульт, но до него доносились глухие удары камней о стены. Цзиньские воины не решались выйти из крепости и встретить врага лицом к лицу, хотя Чингис был бы этому рад. Пусть не ждут пощады, ведь красный шатер уже поставлен.

Мокрые от пота люди закидывали Линьхэ камнями из катапульт, постепенно разрушая крепость. Чингис вспомнил, что Лян показал ему наброски еще более страшного орудия. Хан представил себе огромную метательную машину, которая, по словам Ляна, будет бросать булыжники на сотни шагов и с сокрушительной силой. Цзиньский каменщик нашел призвание в постройке боевых орудий для правителя, который высоко оценил его талант. Чингис обнаружил, что прекрасно понимает чертежи Ляна, как будто занимался этим всю жизнь. Хан до сих пор не умел читать и писать, зато сразу уловил принцип действия конструкции из веревок, рычагов и блоков. Он решил дать Ляну возможность соорудить новое устройство для осады Яньцзина.

Как бы то ни было, императорский город не Линьхэ, его так просто не возьмешь. Чингис недовольно хмыкнул, вспомнив о крепостных рвах и мощных стенах. Лян говорил, что в основании их толщина достигает семи человеческих ростов. Стены Шамбы обрушились в подземелья, вырытые под ними, но крепостные башни Яньцзина построены на камнях, под них не подкопаешься. Чтобы попасть в императорский город, нужно что-то посерьезнее катапульт, решил Чингис. Ничего, в его распоряжении есть и другие орудия, а воины становятся опытнее с каждой победой.

Вначале Чингис думал, что они возмутятся, если их поставить к катапультам. Кочевники никогда не были пехотинцами, но Лян рассказал им о механизмах, и очень многие поняли принцип их работы. Чингис не скрывал радости по поводу того, что в улусе появились люди, способные разрушать стены, и воины с гордостью встречали его взгляд.

Увидев, что большой кусок стены рухнул, Чингис обнажил в ухмылке зубы. Катапультами командовал Субудай, тысяча его людей стояла прямо под стенами Линьхэ. Остальное войско, разбившись на отряды, ждало у всех четырех ворот в город, готовое при первой возможности броситься в атаку. Субудай ходил между орудиями, направлял удары. Невольно Чингис ощутил гордость за своих людей, которые научились новым способам ведения войны. Если бы только отец был жив, если бы только видел это!

Вдали Субудай послал к стенам людей, вооруженных длинными пиками с крючками. Под прикрытием деревянных щитов они расшатывали поврежденные камни, вытаскивали их из кладки. Цзиньские лучники не могли сделать ни единого выстрела, не рискуя собственной жизнью. Даже если кому-то и удавалось выпустить стрелу, та всего лишь пронзала дерево.

На краю стены показались цзиньцы и вылили на нападавших содержимое огромного железного котла. Несколько человек упали, сраженные стрелами, их место тут же заняли другие. Чингис нахмурился – черная жидкость окатила примерно десяток его воинов. Они нырнули под деревянный щит, но сверху уже летели горящие факелы. Вспыхнуло пламя, его рев заглушал крики несчастных, которые горели заживо и задыхались от дыма.

Вокруг раздались ругательства – живые факелы метались между остальными группами воинов, нарушая ход атаки. В поднявшейся суматохе цзиньские лучники стреляли в каждого, кто показывался из-под дощатого укрытия.

Субудай отдал команду, и воины под деревянными щитами медленно отступили, хотя и не все – некоторые корчились на земле, объятые огнем. Чингис одобрительно кивнул, когда вновь засвистели катапульты. Хан слышал о горючем земляном масле, но никогда не видел, чтобы его использовали для защиты крепостей. Оно загоралось куда быстрее бараньего жира, которым монголы заполняли светильники, и хан решил, что обязательно наберет себе такого масла. Может, даже из запасов Линьхэ, если там что-нибудь останется до конца осады. Каждый день Чингису приходилось запоминать тысячи новых вещей, голова уже гудела от планов.

Обугленные дымящиеся тела лежали под стенами города. До Чингиса донеслись ликующие возгласы цзиньцев. Он с нетерпением ждал, когда же наконец воины Субудая пробьют брешь в стене. Скоро начнет темнеть, и с заходом солнца Субудаю придется увести людей.

Под пение катапульт Чингис стал прикидывать, сколько человек погибло во время атаки. Впрочем, какая разница? Субудай командовал самыми неопытными воинами, которых нужно было закалить в бою. За два проведенных в горах года восемь тысяч мальчишек стали взрослыми и присоединились к войску. Большинство из них поступило под начало Субудая. Они назвались Волчатами, в честь Чингиса. Субудай просил, чтобы им разрешили войти в город первыми, но Чингис предпочел, чтобы они занялись стенами. Пусть вместе со своим молодым командиром понюхают крови.

Чингис слушал крики раненых, задумчиво постукивая пальцами по лакированным пластинкам доспехов. Еще два куска стены рухнули, открыв воинам Субудая группку цзиньских лучников. Крепость Линьхэ сейчас была похожа на выщербленную челюсть, и Чингис понял, что скоро все закончится. К стене подтащили лестницы, люди у катапульт могли наконец передохнуть. Они стояли усталые и довольные.

Возбуждение нарастало, Субудай со своими Волчатами полез на стену, фигуры темными пятнами выделялись на серых камнях. Лучшие монгольские лучники, которые могли пробить птичье яйцо на расстоянии ста шагов, прикрывали атаку. Едва показавшись наверху, цзиньские воины падали, густо утыканные стрелами.

Чингис удовлетворенно кивнул и взял поводья своей лошади, готовясь вскочить в седло. Животное захрапело, чувствуя настроение хозяина. Хан огляделся по сторонам, посмотрел на спокойные лица нукеров, на колонны воинов, окружившие город. Он создал величайшую в мире армию, каждый военачальник командовал туменом из десяти тысяч человек и сам решал, что делать. Люди Арслана ждали с другой стороны Линьхэ, их не было видно, зато Чингис заметил бунчужное знамя Джелме, которое развевал поднявшийся ветер. Солнце заливало войска золотым и оранжевым цветом, на земле дрожали длинные тени. Чингис отыскал взглядом Хасара и Хачиуна. Один ждал у восточных ворот, другой – у западных. Кто-кто, а братья не упустят возможности первыми ворваться на улицы Линьхэ.

За плечом хана маячила огромная фигура Толуя, который когда-то был нукером Илака. От одного взгляда повелителя воин горделиво расправил плечи. Старые, испытанные друзья стояли рядом, кивали, встретившись с ханом глазами. В первом ряду было всего двадцать конников, опытных воинов, достигших тридцати лет, как сам Чингис. Хан улыбнулся: до чего жадно они смотрят на город, готовые в любой миг сорваться с места!

В Линьхэ уже занялся пожар, тут и там поднимались густые клубы дыма, похожие на грозовые облака в родных степях. Чингис смотрел и ждал, его руки подрагивали от напряжения.

– Я пришел благословить тебя, мой повелитель, – прервал мысли Чингиса знакомый голос.

Хан повернулся и махнул своему шаману, первому среди людей, которые прошли темными тропами. Кокэчу больше не носил лохмотьев, как в дни службы хану найманов. На нем был халат из темно-синего шелка, подпоясанный шитым золотом кушаком. С кожаных браслетов свисали цзиньские монеты, они звенели каждый раз, когда шаман поднимал руки. Чингис невозмутимо склонил голову, Кокэчу овечьей кровью начертил на его лице полосы. Шаман шептал молитву Матери-земле, знакомые слова успокаивали хана, дарили уверенность.

– Она примет кровь, которой ты ее оросишь, с той же радостью, что принимает дождь.

Чингис медленно выдохнул – ему было приятно ощущать страх своих людей. Закаленные в боях воины при приближении Кокэчу испуганно замолкали. Чингис видел, что с каждым днем шамана боятся все больше, и использовал страх для укрепления порядка в войске, поддерживая и поощряя Кокэчу.

– Хочешь, я прикажу убрать красный шатер, повелитель? – спросил шаман. – День на исходе, и черная ткань уже готова.

Чингис задумался. Не кто иной, как Кокэчу, предложил простой способ вселять ужас в жителей цзиньских городов.

В первый день осады под крепостными стенами разбивали белый шатер, показывая, что никакие воины не спасут обреченный город. Если до заката ворота оставались закрытыми, на рассвете полотнище меняли на красное, и Чингис давал обещание убить всех горожан-мужчин. Раскинутый на третий день черный шатер означал, что пощады не будет – каждого жителя ждет жестокая смерть.

Цзиньские города на востоке должны были усвоить этот урок, и Чингис задумывался, действительно ли они сдадутся быстрее, как предсказывал Кокэчу. Шаман знал, как держать людей в страхе. Хан понимал, что будет трудно убедить войско, привыкшее уничтожать все на своем пути, не трогать сдавшиеся без боя города, но предложение шамана ему понравилось. В этой войне скорость решает все: если же города покорятся сразу, он сможет двигаться еще быстрее. Чингис наклонился к шаману, показывая свое благоволение:

– День еще не закончился, шаман. Женщины останутся в живых. Слишком старые и некрасивые разнесут вести, и по стране пойдет гулять страх.

– Как пожелаешь, мой повелитель, – сказал Кокэчу, его глаза блестели.

Чингису нравился Кокэчу. Хану нужны были умные люди, чтобы добиться всего, о чем он когда-то мечтал.

– Повелитель! – позвал один из нукеров.

Чингис резко обернулся и увидел, что юные воины Субудая сумели распахнуть северные ворота. Цзиньцы отчаянно защищались, и несколько Волчат упали, сраженные неприятелем. Краешком глаза Чингис заметил, что тумен Хасара во весь опор поскакал к городу. Хачиун со своими людьми по-прежнему ждал у восточных ворот и с досадой смотрел, как братья входят в город.

– Вперед! – скомандовал Чингис, ударив лошадь пятками.

Рассекая воздух, он вспомнил, как когда-то скакал по родным степям. В правой руке Чингис держал длинное березовое копье – еще одно новшество. Пока только несколько самых сильных багатуров могли управляться с незнакомым оружием, хотя с каждым днем все больше воинов перенимали новый обычай. Окруженный верными соратниками, Чингис мчался к Линьхэ, подняв острие копья.

Он знал: будут еще города, но эти, самые первые, навсегда останутся в его памяти. С громкими воплями конники ворвались в ворота, расшвыривая цзиньских воинов, словно окровавленные листья.

В полной темноте Тэмуге подошел к юрте Кокэчу. Из-за двери доносился тихий плач. Юношу он не остановил. Ночь была безлунная, а Кокэчу сказал ему, что такое время лучше всего подходит для обучения. Вдали догорал разрушенный Линьхэ, улус затих после тяжелого дня.

Рядом с шаманской юртой стояла еще одна, низкая и тесная. Тэмуге вынужден был заползать в нее на коленях. Внутри горел единственный тусклый светильник, от густого дыма у Тэмуге сразу же закружилась голова. Кокэчу сидел, скрестив ноги, на черном шелковом ковре. Все убранство юрты он получил от Чингиса, и Тэмуге ощутил зависть, смешанную со страхом.

Кокэчу позвал его, и он пришел. Не спрашивая разрешения, юноша сел напротив шамана. Глаза Кокэчу были закрыты, он почти не дышал. Тишина угнетала Тэмуге, он вздрогнул при мысли о том, что проникающий в легкие дым наполнен злыми духами. На двух медных блюдцах курились благовония. Интересно, в каком городе их отыскали? В монгольских юртах появилось множество странных вещей, предназначение которых мало кто знал.

Тэмуге закашлялся – слишком много дыма вдохнул. Голая грудь Кокэчу дрогнула, он поднял веки и стал смотреть как бы сквозь Тэмуге. Потом сфокусировал взгляд и улыбнулся. Под глазами шамана залегли глубокие тени.

– Ты давно не приходил ко мне. Луна сделала полный круг, – произнес шаман хриплым от дыма голосом.

Тэмуге отвернулся:

– Я сомневался. Кое-что из сказанного тобой… слишком тревожно.

– Дети боятся темноты, взрослые – власти, – отрывисто рассмеялся Кокэчу. – Она притягивает, но может поглотить. Играть в эту игру нелегко.

Он пристально смотрел на Тэмуге, пока тот не поднял взгляд, поморщившись, словно от боли. Немигающие глаза Кокэчу странно поблескивали, зрачки потемнели и расширились.

– А разве сегодня ты пришел не затем, чтобы вновь погрузить руки во тьму? – прошептал шаман.

Тэмуге глубоко вздохнул. Дым больше не раздражал легкие, голова стала пустой, и юноша ощутил уверенность.

– Мой брат хан сказал, что, пока я был в Баотоу, ты нашел предателя. По его словам, ты чудесным образом угадал его среди нескольких воинов.

– С того времени многое изменилось, – ответил Кокэчу, пожав плечами. – Я чуял его вину. Ты тоже можешь этому научиться.

Усилием воли Кокэчу собрался с мыслями. Он привык к дурманящему дыму и мог вдыхать его гораздо дольше, чем Тэмуге, но сейчас перед его взором уже начали появляться яркие вспышки.

Тэмуге чувствовал, как все тревоги уходят прочь, пока он сидит с этим необыкновенным человеком, от которого по-прежнему пахнет кровью. Заплетающимся языком юноша прошептал:

– Чингис рассказывал, что ты положил руки на голову предателя и говорил на древнем языке. Предатель закричал и умер без единой раны.

– И ты бы хотел научиться этому? Здесь нет никого, кроме нас, не стесняйся. Скажи, ты ведь этого хочешь?

Тэмуге слегка сгорбился, его руки коснулись шелкового ковра, он отчетливо ощущал, как скользит под пальцами гладкая ткань.

– Да, я хочу, чтобы ты меня научил.

Кокэчу улыбнулся, обнажив темные десны. На самом деле он не знал, правильно ли определил предателя и, вообще, был ли предатель среди братьев. В руке, которую Кокэчу положил на голову несчастному, он сжимал кусочек воска с двумя зубами и ядовитой железой смертельно опасной змеи. Шаман долго охотился за ней, рискуя собственной жизнью. Кокэчу довольно хмыкнул, вспомнив выражение благоговейного ужаса на лице хана, когда тот увидел, как жертва бьется в судорогах от одного прикосновения. Несчастный почернел и распух перед смертью – никто не заметил под его волосами двух маленьких ранок. Кокэчу выбрал его из-за цзиньской девушки, которую воин взял в жены. Она ходила за водой мимо юрты шамана и пробудила в нем вожделение. Когда Кокэчу попытался овладеть красавицей, та отвергла домогательства, словно была ему ровней, а не простой рабыней. Шаман рассмеялся – перед смертью ее муж все понял, Кокэчу увидел это по его глазам. Теперь Кокэчу боялись и уважали. Другие шаманы не осмеливались оспорить его превосходство после того, как он показал свою силу. Кокэчу не испытывал чувства вины. Он знал, что его предназначение – быть рядом с великим ханом, торжествовать над врагами. Если для этого понадобится убить тысячу человек, его рука не дрогнет.

Кокэчу заметил, что взгляд Тэмуге стал бессмысленным от густого дыма. Шаман стиснул зубы, отгоняя благодушное настроение. Сейчас нужен ясный ум, нужно покрепче привязать к себе ханского брата, да так, чтобы тот никогда не смог освободиться.

Кокэчу сунул палец в небольшой сосуд, достал немного темной блестящей пасты, в которой чернели крошечные зернышки. Другой рукой раскрыл Тэмуге рот и размазал массу по языку юноши. От горечи Тэмуге поперхнулся. Сплюнуть он не успел – все во рту занемело. Он услышал за спиной шепот и завертел головой, пытаясь определить источник звука.

– Погрузись в свои самые темные мысли, Тэмуге, – прошептал шаман. – Я поведу тебя. Нет, лучше я поделюсь с тобой своими кошмарами.

На рассвете Кокэчу выбрался из юрты, его халат покрывали пятна пота. Тэмуге остался лежать без памяти на шелковом ковре. Шаман знал, что юноша проспит почти весь день. Сам Кокэчу не пробовал темную пасту, боялся наговорить лишнего перед Тэмуге. Шаман не желал из-за неосторожных слов оказаться в чьей-либо власти, особенно сейчас, когда перед ним прекрасное будущее. Он несколько раз глубоко вдохнул, чувствуя, как мысли проясняются от холодного воздуха. Одежда и тело пропахли сладким дурманящим дымом, и Кокэчу хихикнул, подходя к своей юрте.

Он распахнул дверь. Жена убитого им воина сидела на коленях у очага, там, где он ее оставил. Белокожая, хрупкая, она была необыкновенно красива. Кокэчу вновь охватила похоть, и он удивился собственной ненасытности. Наверное, это все из-за дыма.

– Сколько раз ты не подчинялась мне? – грозно спросил Кокэчу.

– Я не делала этого, – ответила женщина, дрожа от страха.

Он протянул руку, чтобы тронуть ее лицо, пальцы не слушались. Разозлившись, Кокэчу ударил женщину, и она упала на пол.

Кокэчу тяжело дышал, глядя, как она с трудом вновь встает на колени. Когда он стал развязывать пояс халата, женщина подняла голову. Рот у нее был в крови, нижняя губа распухла. Это зрелище еще больше распалило Кокэчу.

– Зачем ты бьешь меня? Что еще тебе нужно? – спросила женщина. В ее глазах блестели слезы.

– Власти над тобой, – ответил он, улыбаясь. – Что еще нужно мужчине? Это в нашей крови. Каждый был бы тираном, если бы мог.

Глава 17

Императорский город Яньцзин затих перед рассветом, правда, скорее от обильной еды и чрезмерных возлияний на празднике Фонарей, чем от страха перед монгольским войском. С заходом солнца император Вэй вышел на специально сооруженный помост к волнующимся толпам народа, и тысяча танцоров ударили в гонги и затрубили в трубы. Казалось, от оглушительного грохота даже мертвые встанут из могил. В знак смирения император был бос. Миллионы людей скандировали: «Десять тысяч лет жизни императору! Десять тысяч лет!» – и многоголосый крик разносился по улицам. В праздник Фонарей ночь изгоняли из города – он сиял, как драгоценный камень, освещенный мириадами огоньков. Даже три больших пруда сверкали – на волнах качались крошечные суденышки с горящими свечками. Шлюз открыли, лодочки устремились по Великому каналу, длиною в три тысячи ли, до южного города Ханчжоу, словно огненная река. Образ понравился юному императору, безропотно ожидавшему, когда же наконец утихнет грохот и рассеется белый дым от фейерверков. Их было так много, что город пропах порохом, а воздух горчил. Император знал: в эту ночь будет зачато много детей, в удовольствии или от насильников. Совершится больше сотни убийств, а дюжина пьяных найдет смерть в темных глубинах озера. Каждый год одно и то же.

Императору пришлось вытерпеть звучавшие отовсюду приветственные крики и возгласы в свою честь. Даже нищие, рабы и шлюхи радостно выкрикивали этой ночью его имя и освещали свои убогие жилища бесценным маслом. Он вынес все, только его взгляд порой становился холодным и отстраненным. Император думал о том, как сокрушить вражеские войска, которые посмели напасть на его страну.

Крестьяне не ведали об угрозе, даже бродячим торговцам почти ничего не было известно. Император Вэй позаботился о том, чтобы болтунам закрыли рты и праздник прошел с обычным размахом, в безумии пьянства, шума и света. Глядя на гуляющих подданных, правитель вдруг подумал, что они напоминают личинок, копошащихся в трупе. Гонцы приносили страшные известия – города на окраинах империи объяты пламенем.

На рассвете крики и пение затихли, в городе воцарилась тишина, которую лишь изредка разрывал отдаленный треск хлопушек. Последние лодочки уносили огоньки свечей. Император Вэй стоял у окна в своих покоях, глядя на неподвижную темную гладь озера, окруженного роскошными домами. В этих домах, на виду у своего господина, наделившего их властью, жили самые влиятельные вельможи. Император мог бы перечислить всех потомков знатных родов, которые, как богато разукрашенные осы, сражались друг с другом за возможность управлять его империей.

Дым и праздничная суета растаяли, словно утренний туман над озерами. При взгляде на прекрасный древний город не верилось, что с запада надвигается угроза. «Войны не миновать. Как жаль, что отец умер», – думал император. Всю жизнь старик жестоко подавлял малейшие признаки неповиновения в самой стране и за ее пределами. Император Вэй многому научился у отца, но сейчас как никогда ощущал свою неопытность. Он уже потерял города, которые принадлежали Цзинь со времен великого раскола, триста лет назад разделившего империю на две части. Предки Вэя жили в золотую эпоху, ему же остаются только мечты возродить былую славу.

Он криво улыбнулся, представив, что бы сделал отец, узнав о монгольском вторжении. Наверняка бы метался в гневе по коридорам дворца, избивая попавших под горячую руку слуг, и созывал войско. Отец не проиграл ни одной битвы, и никто из военачальников не посмел бы его ослушаться.

Еле слышное покашливание вывело императора из задумчивости. Он обернулся и увидел первого министра. Тот застыл в низком поклоне:

– Ваше императорское величество, к вам генерал Чжи Чжун, как приказывали.

– Пусть войдет, и проследи, чтобы нам не мешали, – ответил правитель и сел, забыв о красоте рассвета.

Он обвел взглядом комнату, проверяя, все ли в порядке. Велел убрать со столика для письма груду карт и бумаг. Ничего не выдавало гнева императора, пока он ждал человека, который должен был избавить страну от кочевников. Вэй невольно вспомнил правителя Си Ся и письмо, написанное три года назад. Сейчас он испытывал стыд за свои враждебные слова и злорадство. Кто же знал, что монгольское войско не кучка горластых дикарей, что угроза более чем серьезна? Его народ никогда не испытывал страха перед теми, кого можно уничтожить, едва они начинают причинять беспокойство. Император Вэй до крови закусил губу, размышляя о будущем. Если монголов не удастся разбить сразу, придется подкупить татар, пусть нападут на своих извечных врагов. Цзиньское золото может выиграть столько же битв, сколько копья и луки. Отец часто это повторял, и Вэй вновь пожалел, что его нет рядом.

Генерал Чжи Чжун обладал огромной физической силой и сложением борца. Гладко выбритая и смазанная жиром голова блеснула, когда он поклонился императору. Вэй непроизвольно расправил плечи – сказывались долгие часы, которые юноша провел, упражняясь в военном искусстве. Едва взглянув на массивную голову и жестокое лицо воина, император сразу же почувствовал, как к нему возвращается уверенность, хотя в детстве он Чжи Чжуна побаивался.

Генерал выпрямился, и от его свирепого вида Вэй вновь почувствовал себя мальчишкой. Он с трудом сдержал дрожь в голосе. Император не имеет права показывать слабость.

– Они наступают, генерал. Мне уже доложили.

Чжи Чжун оценивающе посмотрел на безусого юнца, жалея, что стоит не перед его отцом. Старый император уже предпринял бы что-нибудь, но его нет в живых – придется иметь дело с желторотым мальчишкой. Генерал стиснул кулаки и расправил плечи:

– Ваше императорское величество, у кочевников около шестидесяти пяти тысяч воинов, не больше. У них превосходная конница, и все великолепно стреляют из лука. Более того, они знакомы с наукой ведения осады и у них есть мощные орудия. Их войско отличает дисциплина, которой раньше не наблюдалось.

– Я не желаю слышать о достоинствах монгольского войска! – сердито произнес император. – Скажи лучше, как их победить.

Генерал ничего не ответил на грубость. Его молчание само по себе было укором, и император жестом велел ему продолжать. На бледных щеках Вэя алели пятна.

– О Сын Неба, чтобы победить врага, нужно его знать. – Генерал не случайно назвал титул императора – хотел напомнить Вэю о его положении в тяжелую годину. Он подождал, пока у юноши перестанут дрожать от страха губы, и продолжил: – В прошлом мы бы попытались отыскать слабину в союзе племен. Думаю, сейчас эта тактика не сработает.

– Почему? – спросил Вэй.

Неужели Чжи Чжун не скажет ему, как победить кочевников? Мальчишкой ему пришлось выслушать от старого генерала немало лекций, и, похоже, от них никуда не денешься даже теперь, когда у ног Вэя вся империя.

– Раньше монголам не удавалось проникнуть за Великую стену, ваше императорское величество. Они могли только вопить у ее подножия, – начал генерал и пожал плечами. – Сейчас стена – уже не то препятствие, каким была раньше, а монголов нельзя отбросить назад, как когда-то. Они стали сильными и дерзкими. – Чжи Чжун сделал паузу, однако император ничего не сказал. Взгляд генерала немного смягчился. Судя по всему, юнец начинает понимать, когда лучше держать рот на замке. – Мы пытали монгольских лазутчиков, ваше императорское величество. Поймали человек двенадцать за последние несколько дней. Несколько наших воинов погибли, пытаясь захватить их живьем. Впрочем, дело того стоило. Врага нужно знать. – Генерал нахмурился, что-то вспомнив. – Племена объединились. Не знаю, распадется ли их союз со временем, но, по крайней мере, в этом году он крепок. У них есть люди, которые умеют строить метательные машины и стенобитные орудия. И что хуже всего, монголов поддерживает Си Ся.

Генерал снова замолчал, его лицо выражало презрение к бывшим союзникам.

– Когда мы покончим с монголами, повелитель, я с радостью поведу армию в долину Си Ся.

– Так что удалось узнать у лазутчиков? – нетерпеливо напомнил император Вэй.

– Они говорят о Чингисе как о любимце богов, – сообщил Чжи Чжун. – Среди племен нет недовольных, но я продолжу поиски. Раньше племена кочевников всегда можно было разъединить, пообещав власть и богатство.

– Расскажи, как ты собираешься сокрушить монголов, генерал, – сердито перебил император. – Иначе я найду того, кто сможет это сделать.

Чжи Чжун сжал губы в узкую линию.

– Теперь, когда внешняя стена разрушена, мы не сможем защищать селения вдоль Желтой реки, – сказал он. – На равнинах у монголов больше преимуществ. Императорское величество должен смириться с потерей этих городов. – Император Вэй недовольно покачал головой, но генерал настойчиво продолжил: – Нельзя, чтобы они сами выбирали места для сражения. Линьхэ падет, как пали Шамба и Уюнь, Баотоу, Хух-Хото, Цзинин – все они на пути монголов. Мы не спасем эти города. Зато сможем за них отомстить.

Охваченный яростью, Вэй вскочил на ноги:

– Мы лишимся торговых путей, и враги узнают о нашей слабости! Я позвал тебя, чтобы услышать, как спасти унаследованные от отца земли, а не чтобы вместе с тобой смотреть, как они горят!

– Мы не удержим монголов, ваше императорское величество, – твердо произнес генерал. – Когда все закончится, я тоже буду скорбеть о погибших. Совершу паломничество к каждому из городов, осыплю себя пеплом и принесу дары духам. Но эти города будут разрушены. Я уже приказал войскам оставить их. Здесь наши воины будут более полезны императорскому величеству.

Юный император не находил слов, пальцы его теребили край одежды. Он сделал над собой усилие и наконец собрался с мыслями.

– Будь острожен, когда говоришь со мной, генерал. Мне нужна победа, и если ты еще раз скажешь, что мне придется бросить отцовские земли, я велю отрубить тебе голову.

Генерал выдержал гневный взгляд императора. В нем не было ни следа от прежней слабости. На миг Чжи Чжуну показалось, что перед ним отец Вэя, и это порадовало старого генерала. Кто знает, может, война закалит изнеженного юнца?

– Я соберу двести тысяч воинов, ваше императорское величество. Все запасы пищи придется отдать войскам, горожане будут голодать, зато стража сумеет навести в Яньцзине порядок. Я сам выберу место сражения, такое, где монголам не удастся нас победить. О Сын Неба, клянусь, мы их уничтожим. Многих командиров я подготовил сам – они не подведут.

Император сделал знак, и слуга подал ему чашу с холодной водой. Вэю даже не пришло в голову предложить генералу освежиться, хотя возраст военачальника почти в три раза превышал его собственный, а утро было душное. Только члены императорской семьи могли пить воду из Нефритового источника.

– Именно это я и хотел услышать, – заметил император, отпивая из чаши. – И где же произойдет сражение?

– Когда города падут, монголы двинутся на Яньцзин. Они знают, что это столица, где пребывает император. Я остановлю кочевников у горного хребта на западе, возле перевала Юхунь, они называют его Барсучья Пасть. Перевал достаточно узкий, чтобы задержать всадников. Мы сможем их всех перебить. Клянусь, монголы не дойдут до города.

– Им не удастся взять Яньцзин, даже если ты их не остановишь, – уверенно произнес Вэй.

Генерал посмотрел на юного императора. Интересно, он хоть раз уезжал из города? Чжи Чжун осторожно откашлялся.

– Об этом не может быть и речи. Я разобью монголов, а когда зима закончится, мы двинемся на их страну и сотрем с лица земли всех, кто там остался. Больше им не подняться.

От слов генерала настроение Вэя заметно улучшилось. Когда он попадет в царство мертвых и предстанет перед отцом, ему не придется испытать стыд. Не придется отвечать за поражение. На миг он представил себе города, которые займут монголы, пламя и кровь. Вэй глотнул воды, чтобы отогнать страшное видение. Он все отстроит заново. Когда последних кочевников разрубят на куски или распнут на деревьях, он возродит эти города, и народ будет знать, что император по-прежнему могуществен и любим небесами.

– Отец называл тебя молотом своих врагов, – смягчившимся голосом сказал император, затем положил руку на закованное в доспехи плечо Чжи Чжуна. – Помни о сожженных городах, когда получишь возможность покарать монголов. Отомсти им за все.

– Все будет, как пожелает его императорское величество, – с глубоким поклоном ответил Чжи Чжун.

Хо Са в задумчивости шел по улусу. Миновало три года с тех пор, как правитель Си Ся отправил его к монгольскому хану, и порой Хо Са забывал, что когда-то был командиром в тангутском войске. Отчасти потому, что монголы приняли его безоговорочно. Хасар подружился с тангутом, и они провели немало вечеров в юрте ханского брата, распивая арак и развлекаясь с двумя цзиньскими рабынями Хасара. Хо Са улыбнулся. Хасар – щедрый человек, не задумываясь одолжит другу наложницу.

Тангут остановился, чтобы проверить свежевыструганные стрелы, которые связали в пучки и аккуратно сложили под навесом из шкур и шестов. Как он и думал, стрелы были превосходные. Хотя монголы пренебрегали почти всеми правилами, которые он когда-то соблюдал, свои луки они берегли и лелеяли, как родных детей.

Хо Са давно понял, что ему нравятся племена, хотя до сих пор скучал по чаю, который пили на его родине. Тот напиток ничем не напоминал солоноватую бурду, столь любимую монголами, особенно в холода. Ох уж эти холода! Первая зима была самой тяжелой. Хо Са следовал всем советам кочевников, но едва пережил зимние месяцы. Тангут покачал головой, вспомнив свои страдания. Интересно, что он будет делать, если в один прекрасный день государь велит ему возвращаться домой? Послушается приказа? Чингис доверил ему сотню воинов в тумене Хасара, и другие сотники радушно приняли его в свою компанию. Хо Са был уверен, что каждый из его новых товарищей смог бы стать командиром в тангутском войске. Чингис не продвигал по службе дураков, и Хо Са гордился, что служит ему. Он стал частью самой большой армии в мире под началом величайшего полководца. И доверие значило для Хо Са очень много.

Юрта второй жены хана отличалась от других юрт огромного улуса. Стены были обтянуты китайским шелком. Войдя, Хо Са почувствовал тонкий запах жасмина. Непонятно, как за столько лет вдали от родной страны Чахэ сохранила запас духов. Дочь правителя явно не теряла времени зря. Хо Са знал, что супруги других воинов, тангутки и китаянки, часто собирались поболтать в ее юрте. Когда муж одной из них запретил жене ходить на встречи, Чахэ не побоялась рассказать об этом Чингису. Хан вроде бы ничего не сделал, однако с тех пор китаянка могла без помех посещать тангутскую принцессу. Потребовалось всего одно слово, произнесенное в подходящий момент.

Хо Са поприветствовал Чахэ поклоном и улыбнулся, ощутив на плечах проворные руки двух юных невольниц. Девушки помогли ему снять верхнюю одежду. Даже это было новшеством. Монголы одевались как попало, лишь бы не замерзнуть, и не думали о хороших манерах.

– Добро пожаловать к моему очагу, земляк, – произнесла Чахэ, поклонившись в ответ. – Я рада, что ты пришел.

Она говорила по-китайски, но с тангутским акцентом. Хо Са вздохнул, когда услышал знакомую интонацию, понимая, что Чахэ хочется его порадовать.

– Ты дочь моего государя и жена великого хана, – сказал он. – А я твой слуга.

– Хорошо, Хо Са. Но ведь мы еще и друзья. Правда?

Хо Са снова поклонился, в этот раз ниже. Выпрямившись, он принял из рук невольницы чашу темно-зеленого чая и оценивающе вдохнул его аромат.

– Конечно, моя госпожа. О Небо, что это? Я не нюхал…

Хо Са замолчал, втягивая в легкие дивный запах. Вдруг он ощутил такую сильную тоску по дому, что покачнулся.

– Отец каждый год посылает чай вместе с данью. У монголов он часто выдыхается, а этот привезли недавно.

Воин осторожно сел, обхватив чашу ладонями.

– Я не достоин твоей заботы, госпожа.

Он ничего не спрашивал, хотя и не знал, зачем его сюда позвали. Хо Са понимал, что ему нельзя видеться с Чахэ слишком часто. Каким бы естественным ни казалось желание земляков искать общества друг друга, мужчина не должен приходить к ханской жене без веской причины. За два года они встречались раз шесть, не больше.

Прежде чем Чахэ успела ответить, в юрту вошел еще один человек. Яо Шу сложил перед собой ладони и поклонился хозяйке. Хо Са удивленно смотрел, как монах, которому тоже налили чашу настоящего чая, с наслаждением вдыхает его аромат. Только после того, как Яо Шу закончил приветствие, Хо Са нахмурился. Встречаться с ханской женой наедине – опасно. Еще хуже, если их троих обвинят в заговоре. Его тревога усилилась, когда обе невольницы поклонились и вышли из юрты, оставив хозяйку наедине с гостями. Хо Са хотел было встать, забыв о чае, да Чахэ не позволила.

Она положила ему на плечо руку, и он не мог подняться, не сбросив ее ладони. Хо Са неловко сел, и женщина встретилась с ним взглядом. Широко распахнутые глаза казались совсем темными на бледном лице Чахэ. Она была красива, от нее не пахло прогорклым бараньим жиром. От прикосновения холодных пальцев Хо Са невольно вздрогнул.

– Я пригласила тебя, Хо Са. Ты мой гость. Если ты сейчас уйдешь, это будет считаться оскорблением, верно? Ответь мне, ведь я еще не слишком хорошо знакома с монгольскими обычаями.

Ее слова были одновременно и упреком, и ложью. Чахэ прекрасно знала все тонкости монгольского этикета. Она дочь правителя, выросла при дворе. Ей наверняка не чужды интриги и коварство, напомнил себе Хо Са. Он сел поудобнее и заставил себя сделать глоток чая.

– Нас никто не слышит, – весело заметила Чахэ, усилив опасения воина. – Ты боишься заговора, Хо Са, там, где ничего нет. Я вторая жена хана, мать его сына и единственной дочери. Ты человек, которому он доверяет, а Яо Шу учит старших сыновей моего мужа и других мальчишек китайскому языку и боевым искусствам. Ни один человек не посмеет сказать о нас что-либо плохое. А если кто и рискнет, я велю отрезать ему язык.

Хо Са удивленно смотрел на хрупкую женщину, которая так легко бросалась угрозами. Достанет ли у нее сил выполнить их? Сколькими друзьями она обзавелась в улусе, используя свое положение? Кто эти друзья – цзиньские и тангутские рабы? От Чахэ можно ожидать чего угодно. Хо Са через силу улыбнулся, хотя внутри все похолодело.

– Прекрасно. Значит, мы, трое друзей, сидим в юрте и наслаждаемся хорошим чаем. Я допью чашку, госпожа, и уйду.

– Неужели я всегда буду одна? Неужели даже ты меня подозреваешь? – огорченно прошептала Чахэ.

Хо Са никогда бы и в голову не пришло дотронуться до члена королевской семьи, зато Яо Шу ничего не сдерживало. Монах обнял Чахэ за плечи, ее голова покоилась на его груди.

– Госпожа, ты не одна. Дело в том, что твой отец приказал мне служить твоему мужу, – мягко произнес Хо Са. – На миг мне показалось, что ты замышляешь против него недоброе. Иначе зачем было приглашать нас и отсылать невольниц?

Принцесса Западного Ся выпрямилась, поправила выбившийся из прически локон. От ее красоты у Хо Са пересохло в горле.

– Ты единственный, кто напоминает мне о доме, – произнесла она. – И среди всех только Яо Шу не воин.

Из ее глаз исчезли слезы, а голос окреп.

– Я не предам своего мужа даже ради тысячи подобных тебе, Хо Са. Но у меня есть дети, а кто, как не женщины, должны заглядывать в будущее? Неужели мы трое будем сидеть и смотреть, как Цзиньская империя погибает в пламени? Станем свидетелями уничтожения прекрасной страны и ничего не скажем?

Она повернулась к Яо Шу, который внимательно слушал:

– Где же окажется твоя буддистская вера, мой друг? Ты будешь спокойно смотреть, как она гибнет под копытами коней?

– Если бы мою веру можно было сжечь, я бы не стал верить. Моя вера переживет войну с Цзинь, даже если самих цзиньцев сотрут с лица земли. Люди стремятся к власти, хотят быть императорами и царями, только все это пустой звук. Не важно, кого и как называют. Все равно придется работать на полях. В городах по-прежнему будут процветать порок и взяточничество. – Он пожал плечами. – Людям не дано знать, что ждет их в будущем. Твой муж не против, чтобы я обучал его сыновей. Возможно, слова Будды найдут дорогу в сердце хотя бы одного из них. Впрочем, глупо заглядывать так далеко вперед.

– Он прав, госпожа, – тихо сказал Хо Са. – Я понимаю, твои речи вызваны страхом и одиночеством. Раньше я не задумывался, как тебе тяжело.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, что играет с огнем, но близость Чахэ опьяняла его.

– Я навсегда останусь твоим другом, госпожа.

Чахэ улыбнулась, ее глаза блестели от недавних слез. Она протянула Хо Са и Яо Шу руки, каждый из них пожал холодные пальцы тангутской принцессы.

– Наверное, я просто напугана, – призналась она. – Представила, что город моего отца разрушен, а еще у меня болит душа за цзиньского императора и его семью. Как вы думаете, они смогут выжить?

– Все люди умрут, – ответил Яо Шу, опередив Хо Са. – Наша жизнь – всего лишь птичка, которая пролетает через освещенное окно и снова возвращается в темноту. Главное – никому не причинять боли. Чтобы прожить хорошую жизнь, нужно защищать слабых. Если человеку это удастся, он зажжет лампу, и она будет освещать его путь еще много жизней.

Хо Са смотрел на монаха, говорившего с серьезной торжественностью. Чисто выбритая голова Яо Шу блестела. Воин не мог согласиться со словами монаха, его передернуло от одной мысли о безрадостной жизни в трудах и заботах. Хо Са больше импонировала простая философия Хасара: Отец-небо дает силу не для того, чтобы она пропадала зря. Если человек может поднять меч, он должен его использовать, и чем слабее противник, тем лучше. По крайней мере, ему будет труднее выпустить тебе кишки, когда ты отвернешься. Впрочем, Хо Са не стал высказывать свои мысли вслух, увидев, что Чахэ успокоилась и кивнула монаху:

– Ты хороший человек, Яо Шу, я чувствую. Уверена, сыновья моего мужа многому научатся у тебя. Может, когда-нибудь и они станут буддистами.

Она неожиданно встала, и Хо Са едва не пролил остатки остывшего чая. Воин аккуратно поставил чашу рядом с собой и еще раз поклонился Чахэ, радуясь, что странная встреча подошла к концу.

– Мы принадлежим к древней культуре, – тихо сказала Чахэ. – Думаю, мы сможем оказать влияние на новую культуру, которая только зарождается. Осторожность только поможет нам выиграть.

Хо Са моргнул, услышав слова тангутской принцессы, и приступил к обычной церемонии учтивого прощания, после чего покинул юрту. Яо Шу следовал за ним. Выйдя на свежий воздух, мужчины обменялись взглядами – и разошлись.

Глава 18

В казармах императорских войск в Баотоу царили шум и беспорядок – воины сгружали имущество на повозки. Ночью из Яньцзина пришел приказ, и командир гарнизона, Лю Чжан, не терял времени зря. Ему было велено не оставлять монголам ничего ценного, а то, что невозможно взять с собой, – уничтожить. Уже сейчас несколько человек тяжелыми молотами дробили лишние стрелы и копья.

Решение о выводе войск из Баотоу далось Лю Чжану нелегко. Он не спал с тех пор, как получил приказ. Воины, охранявшие Баотоу от преступников и разбойничьих шаек, стояли в городе уже четыре года. Многие обзавелись семьями. В приказе генерала не говорилось ни слова о родных и близких воинов.

Письмо от генерала Чжи Чжуна привез императорский посыльный. Все печати на пакете были целы. Командир прекрасно понимал: за разрешение семейным воинам взять с собой жен и детей ему грозит понижение в должности, а может, и что похуже, однако не мог оставить несчастных на произвол судьбы. Лю Чжан посмотрел на очередную стайку мальчишек, которые, испуганно озираясь, рассаживались по повозкам. Всю жизнь они провели в Баотоу, а теперь им велели все бросить и бежать к ближайшим казармам.

Лю Чжан вздохнул. Невозможно сохранить тайну, если в нее посвящено так много людей. Наверняка воинские жены предупредили подруг, и сейчас новости расходятся по городу, как круги от брошенного в воду камня. Скорее всего, именно по этой причине в приказе не говорилось о вывозе воинских семей.

За воротами шумела собравшаяся у казарм толпа. Лю Чжан покачал головой. Он не сможет спасти всех горожан и не намерен нарушать приказ. Внезапно ему стало стыдно за то, что он рад возможности унести ноги от монголов и старается не слышать растерянные и испуганные крики, доносящиеся с улицы.

Солнце уже встало. Лю Чжан испугался, что слишком затянул с отъездом. Если бы он не послал за семьями воинов, всех людей удалось бы вывести еще ночью. А теперь придется идти сквозь враждебную толпу. Лю Чжан сказал себе, что, раз уж решение принято, он будет безжалостным. Если горожане разозлятся, кровопролития не избежать, его люди не смогут пробиться без боя к крепостным воротам, до которых шагов четыреста. Еще вчера это расстояние не казалось большим. Жаль, что так случилось, но Лю Чжан сделал выбор и вот-вот отправится в путь.

Мимо пробежали двое воинов, видимо с поручениями. Ни один не обратил внимания на командира. Было заметно, что воины встревожены. Ясно, что они из тех, у кого в городе остаются шлюхи или приятели, то есть из большинства. Когда войско уйдет, здесь начнутся беспорядки, будут бесчинствовать разбойничьи банды. «Разбойники похожи на свирепых псов, только силой их и удержишь, – подумал Лю Чжан. – Будут рвать добычу, пока их самих не уничтожит наступающий враг».

От этой мысли Лю Чжану стало немного легче, хотя стыд по-прежнему терзал его душу. Он решил сосредоточиться на том, как без потерь вывести из города воинов и повозки. Лю Чжан уже велел арбалетчикам встать по обеим сторонам колонны и стрелять в толпу при малейших признаках опасности. Если это не поможет, воины пустят в ход пики. Как бы то ни было, Лю Чжан понимал, что при данных обстоятельствах ему гордиться нечем.

К Лю Чжану подбежал один из стражников, охраняющих ворота в казармы. Неужели начались волнения?

– Господин, там какой-то человек хочет поговорить с вами. Я хотел отправить его домой, но он дал мне этот знак и сказал, что вы согласитесь встретиться с ним.

Лю Чжан бросил взгляд на обломок синей раковины с личным клеймом Чена И. Только встречи с главарем тонга сейчас и не хватает! Но повозки уже загрузили, войско строилось у ворот, и командир гарнизона, чувствуя вину, кивнул стражнику.

– Впусти его через маленькую дверь и проследи, чтобы за ним не было хвоста.

Стражник поспешил прочь, а Лю Чжан остался наедине со своими мыслями. Чен И тоже погибнет вместе с остальными, и никто не узнает о его соглашении с командиром императорских воинов, существовавшем много лет. Соглашение было выгодно обоим, однако Лю Чжан нисколько не жалел, что наконец отделается от коротышки. Стражник вернулся с главарем Синего тонга, и Лю Чжан постарался отогнать усталость – с Ченом И лучше держать ухо востро.

– Ничем не могу тебе помочь, Чен И, – начал военачальник, велев стражнику идти к воротам. – Мне приказали вывести воинов из Баотоу и присоединиться к остальным войскам у Яньцзина.

Чен И пристально смотрел на него, и Лю Чжан заметил, что коротышка вооружен – на его бедре висел меч. По правилам посетителям полагалось оставлять оружие у ворот, но сегодня было не до правил.

– А я думал, что ты солжешь, – произнес Чен И. – Скажешь, что отправляетесь на учения. Конечно, я бы тебе не поверил.

– Тебе, наверное, самому первому сообщили, – ответил Лю Чжан, пожав плечами. – Я только выполняю приказ.

– Вы допустите, чтобы Баотоу сожгли? – спросил Чен И. – Много лет вы уверяли, что защитите нас, а теперь, при виде настоящей угрозы, спасаетесь бегством?

Лю Чжан вспыхнул.

– Я всего лишь простой воин, Чен И. Когда мои командиры приказывают мне идти, я подчиняюсь. Извини.

Лицо Чена И раскраснелось, то ли от злости, то ли от того, что он слишком быстро прибежал к казармам – сказать было трудно. Он пристально посмотрел на Лю Чжана, и тот не выдержал, отвел взгляд.

– Вижу, ты разрешил своим людям увезти семьи в безопасное место, – заметил Чен И. – Твои жена и сыновья не пострадают, когда придут монголы.

Лю Чжан отвернулся к колонне из людей и повозок, готовой отправиться в путь по его приказу.

– Разрешив воинам забрать семьи, я превысил свои полномочия, друг мой.

– Не называй человека другом, если оставляешь его на верную гибель, – презрительно фыркнул Чен И, не скрывавший своего гнева. Лю Чжан по-прежнему не мог посмотреть ему в глаза. Чен И продолжал: – Колесо судьбы повернется, Лю Чжан. Твои командиры заплатят за жестокость, а ты – за этот позор.

– Я должен идти, – сказал начальник гарнизона, глядя вдаль. – Ты успеешь вывести жителей из города, если отдашь приказ. Многих еще можно спасти.

– Пожалуй, я так и сделаю, Лю Чжан. Ведь после вашего ухода в городе не останется другой власти, кроме меня.

Они оба знали, что невозможно увести все население Баотоу. Монгольское войско было лишь в двух днях пути от города. Даже если попытаться вывезти людей по реке, в лодках не хватит места для всех. Жителей Баотоу будут убивать на ходу. Лю Чжан представил себе рисовые поля, красные от крови, и протяжно вздохнул. Пора отправляться в путь, он и так задержался.

– Всего доброго, – пробормотал он, встретившись наконец с Ченом И взглядом.

Непонятно почему, в глазах коротышки сияло торжество. Лю Чжан хотел что-то сказать, но передумал. Он направился к голове колонны, где его ждал слуга с лошадью. Ворота отворились, и первые ряды настороженно замерли, глядя на безмолвную толпу.

Люди стояли вдоль дороги и смотрели. Они оставили проход для императорских воинов, стражников и повозок. Лица жителей искажала ненависть. Лю Чжан отдал приказ арбалетчикам нарочито громко, чтобы устрашить толпу. Молчание угнетало, и Лю Чжан ждал, что горожане с минуты на минуту разразятся оскорблениями. Его воины нервно хватались за мечи и пики, избегали взглядов друзей и знакомых, которые стояли в толпе, глядя на покидающее город войско. Точно такая же сцена повторится у других бараков, а потом три колонны встретятся за городской стеной и двинутся на восток, к Яньцзину и перевалу Барсучья Пасть. Впервые в истории Баотоу останется без защитников.

Чен И смотрел, как колонна стражников направляется к крепостным воротам. Лю Чжан даже не подозревал, сколько человек из Синего тонга находятся в толпе, поддерживая порядок и не давая рассерженным горожанам выказывать возмущение. Чен И не хотел отсрочки отступления и все же не мог удержаться, чтобы не взглянуть на позор командира гарнизона. Они не были друзьями, хотя Лю Чжан прикрывал его много лет. Чен И знал, что командиру нелегко выполнять приказ о сдаче города, и наслаждался каждой секундой его унижения. Коротышке стоило большого труда скрывать радость. Никто не помешает ему, когда придут монголы, не будет воинов, которым велели сражаться насмерть. Предательство императора в одночасье отдало Баотоу в руки Чена И.

Коротышка нахмурил брови, увидев, что колонна дошла до крепостных ворот и Лю Чжан скрылся в тени опустевших помостов для лучников. Теперь все зависит от того, хорошо ли два брата-монгола, которым он помог, умеют держать слово. Знать бы, можно ли им доверять! Или любимый город уничтожат прямо на его глазах? Толпа мрачно наблюдала за уходом войска, а Чен И мысленно вознес молитвы духам предков. Вспомнив Квишана, своего слугу-монгола, он обратился к небу, покровителю кочевников, прося защиты и поддержки.

Облокотившись о деревянную загородку загона для коз, Чингис радовался, глядя на Чагатая, который с криками скакал на своей лошадке. Хан подарил десятилетнему сыну сделанные по росту доспехи. Чагатай был еще слишком мал, чтобы участвовать в боях, но подарок привел его в восторг, и сейчас мальчуган носился кругами, вызывая улыбки у старших. Он потрясал луком, то смеясь от счастья, то воинственно вопя.

Чингис выпрямился и погладил плотную белую ткань шатра, который возвели под стенами Баотоу. Он заметно выделялся среди обычных юрт, чтобы жители осажденных городов узнавали его и сдавались без боя. Шатер был раза в два больше ханской юрты, но не такой прочный. Он трепетал на ветру, белый полог двигался, словно от чьего-то дыхания. По бокам стояли бунчужные знамена, белые конские хвосты как живые бились в воздухе.

Баотоу был совсем рядом, и Чингис снова задался вопросом: не ошиблись ли братья насчет этого Чена И? Лазутчики сообщили, что колонна воинов покинула город за день до того, как монголы подошли к его стенам. Кое-кто из молодых воинов даже приближался к колонне на расстояние полета стрелы – убить одного-двух врагов ради забавы. В Баотоу, если донесения верны, не осталось императорских войск, его некому защищать. Чингис благодушно усмехнулся. В любом случае город падет, как все остальные города.

Хан беседовал с бывшим главным каменщиком Баотоу, и тот заверил его, что Чен И помнит об уговоре. Семья Ляна осталась за крепостными стенами, которые он помогал строить, и каменщик хотел, чтобы город покорился без боя. Чингис посмотрел на белый шатер. Баотоу должен сдаться до заката, иначе на следующий день жители увидят красный шатер. И тогда никакие соглашения их не спасут.

По спине Чингиса пробежал холодок. Хан обернулся, увидел по другую сторону загона Джучи и уловил в его глазах вызов. Забыв о данном Бортэ обещании, Чингис с холодным выражением лица глядел в глаза сыну, пока тот не отвел взгляд. Только после этого Чингис заговорил:

– Через месяц будет твой день рождения. Я велю, чтобы тебе тоже сделали доспехи.

– Мне исполнится двенадцать, – усмехнулся Джучи. – Скоро я смогу воевать вместе со взрослыми воинами. К чему мне детские забавы?

Чингис разозлился. Он хотел показать сыну свою щедрость, а тот отказывается от подарка. Хан начал что-то говорить, но ему помешал Чагатай. Мальчик подскакал к загону, спрыгнул на землю, едва удержавшись на ногах, и ловко обмотал поводья вокруг столбика. Испуганные козы с громким блеянием метнулись к другой стороне загона. Чингис не сдержал улыбки при виде простодушной радости сына, хотя вновь почувствовал испытующий взгляд Джучи.

Чагатай махнул рукой в сторону Баотоу, лежащего примерно в двух ли от лагеря монголов.

– Отец, почему мы не наступаем на город? – спросил он, поглядывая на Джучи.

– Потому что твои дяди дали обещание одному человеку, – терпеливо объяснил Чингис. – В благодарность за каменщика, который помог нам завоевать остальные города, мы не будем разрушать Баотоу. – Он на миг замолчал. – Если его жители сегодня сдадутся.

– А что будет завтра? – неожиданно вмешался Джучи. – Следующий город, а потом еще и еще? – Мальчик встал прямо, расправил плечи, когда Чингис повернулся к нему, и продолжил: – Неужели мы всю жизнь только и будем делать, что завоевывать крепости?

От непочтительного тона кровь бросилась в лицо Чингиса, затем он вспомнил свое обещание Бортэ обращаться с Джучи как с остальными сыновьями. Жена, похоже, не понимает, что мальчишка все время пытается вывести его из себя. Впрочем, Чингису дорог мир в собственной юрте. Он совладал с гневом и только потом ответил:

– Мы здесь не в игры играем. Я решил уничтожить цзиньские города не потому, что мне нравятся здешняя жара и мухи. Я пришел сюда – и ты тоже! – потому, что цзиньцы мучили тысячи поколений наших предков. Благодаря их золоту все племена только и делали, что грызлись друг с другом. Едва мы пытались начать мирную жизнь, цзиньцы натравливали на нас татар.

– Больше им это не удастся, мы слишком сильны для них, – возразил Джучи. – Татары разбиты. Все племена, по твоим словам, стали одним народом. Значит, нами движет только жажда мести?

Мальчик не осмеливался посмотреть отцу в глаза, но в его голосе звучал искренний интерес.

– История для тебя лишь песни да сказания, – фыркнул Чингис. – Ты еще не появился на свет, когда племена были разрознены. Ты не застал то время и не понимаешь его. Да, отчасти нами движет чувство мести. Пусть враги запомнят: если они посмеют напасть на нас, то в ответ поднимется буря и сметет их с лица земли.

Хан вытащил отцовский меч и поднял его к небу, солнечные лучи отразились в сверкающем лезвии, золотыми отблесками падая на лицо Джучи.

– Смотри, вот хороший клинок, выкованный мастером. Но если я зарою его в землю, долго ли он останется острым?

– Сейчас ты скажешь, что племена похожи на этот меч, – сказал Джучи, удивив Чингиса.

– Возможно, – ответил Чингис, недовольный, что ему не дали договорить. Мальчишка слишком умен; с ним неприятностей не оберешься. – Однако все, чего я добился, может быть потеряно из-за одного глупого сына, у которого не хватает терпения выслушать отца.

Джучи ухмыльнулся, и Чингис понял, что только что признал его сыном, хотя ему просто хотелось стереть дерзкое выражение с лица мальчишки.

Хан открыл воротца в козий загон и, высоко подняв меч, вошел. Козы пытались убежать от него, пихая друг дружку и бестолково блея.

– Раз ты такой умный, Джучи, скажи, что произойдет, если козы бросятся на меня?

– Ты их всех убьешь, – вмешался Чагатай, пытаясь поучаствовать в этой схватке характеров. Чингис не обернулся. Он хотел услышать ответ Джучи.

– Они собьют тебя с ног, – сказал Джучи. – Значит, мы козы, объединенные в народ?

Мысль, похоже, ему понравилась. Чингис потерял терпение. Он схватил сына и перебросил через шаткую ограду. Джучи упал, раскинув руки и ноги, среди испуганных животных. Козы метались, отчаянно блея. Некоторые делали попытки выпрыгнуть из загона.

– Мы волки, а волк не думает о тех, кого убивает. Он счастлив только тогда, когда его клыки и когти красны от крови, а враги – побеждены и мертвы. И если ты еще раз посмеешься надо мной, я отправлю тебя к ним.

Джучи с трудом поднялся на ноги, выражение его лица стало непроницаемым, как маска. Если бы подобное самообладание проявил Чагатай, Чингис обязательно похвалил бы его, но сейчас он молча смотрел на старшего сына, а тот – на отца, и никто не хотел отвести взгляд первым. Краем глаза Джучи заметил усмешку Чагатая, радующегося его унижению. В конце концов подросток не стерпел, отвел взгляд. Едва сдерживая бессильные слезы, он перелез через деревянную загородку.

Чингис глубоко вздохнул, пытаясь подавить гнев:

– Ты не должен считать войну периодом, предшествующим мирной жизни. Может, разговоры о мечах и волках кажутся тебе чересчур мудреными? Скажу проще: мы воины. Если мне придется всю жизнь уничтожать власть цзиньского императора, я сочту каждый день праздником. Его семья правила слишком долго. Теперь возвысился мой род. Мы больше не потерпим холодных рук Цзинь у себя на горле.

Джучи тяжело дышал, однако собрался с силами и задал еще один вопрос:

– Значит, война никогда не кончится? И ты, став седым стариком, будешь по-прежнему искать врагов?

– Если кто-нибудь из них уцелеет к тому времени, – ответил Чингис. – Нельзя бросить то, что я начал. Если мы смалодушничаем и остановимся, неприятель придет к нам с таким огромным войском, какое тебе и в страшном сне не снилось. – Чингис замолчал, подыскивая слова, чтобы подбодрить мальчиков. – Зато, когда я состарюсь, мои сыновья станут взрослыми, завоюют новые земли и сделаются их правителями. Они будут кушать жирную пищу, носить мечи, украшенные драгоценными камнями, и забудут, что всем обязаны мне.

Хасар и Тэмуге вышли за пределы улуса посмотреть на стены Баотоу. Солнце висело низко над горизонтом, но оба воина вспотели – день был жаркий и душный. Дома, в горах, они никогда не потели, там сухая пыль не приставала к коже, ее сразу сдувал ветер. Здесь же, в Цзинь, тело становилось грязным и вонючим, вдобавок всех донимали полчища мух. Особенно страдал Тэмуге. Бледный и хворый, он вспомнил путешествие в город, и его замутило еще сильнее. В последнее время юноша проводил слишком много вечеров в дымной шаманской юрте, и увиденные в забытьи кошмары терзали его и после пробуждения. У Тэмуге перехватило горло, он закашлялся. Это усилие, казалось, окончательно ослабило юношу, у него закружилась голова.

Хасар смотрел на брата без тени сочувствия.

– Похоже, ты совсем выдохся, братец. Будь ты конем, я бы зарезал тебя на мясо.

– Ты ничего не понимаешь – впрочем, как обычно, – возразил Тэмуге слабым голосом, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Он побледнел, под яркими лучами солнца его кожа казалась восковой.

– Прекрасно понимаю, что ты гробишь себя и целуешь пятки вонючего шамана, – ответил Хасар. – От тебя уже и несет как от него.

Может быть, Тэмуге и не обратил бы внимания на колкость брата, зато заметил в глазах Хасара настороженность. На Тэмуге так смотрели и раньше – считали его помощником ханского шамана. Вряд ли то был страх, скорее, тревога перед неизведанным. Тэмуге не придавал значения подобным взглядам, но сейчас почувствовал странную радость.

– Я многому у него научился, – сказал он. – Временами меня пугает то, что я вижу.

– Люди всякое о нем болтают, да только ни одного хорошего слова я пока не слышал, – тихо произнес Хасар. – Говорят, шаман забирает младенцев, от которых отказались матери. И они пропадают навсегда.

Он не смотрел на Тэмуге, предпочитая разглядывать стены Баотоу.

– Говорят, шаман убил человека одним прикосновением.

Тэмуге наконец совладал с приступом кашля и приосанился.

– Я научился у него призывать смерть, – солгал он. – Вчера ночью, когда ты спал. Это было нелегко, и поэтому я сегодня кашляю. Ничего, плоть выздоровеет, а знание останется.

Хасар украдкой взглянул на брата, пытаясь понять, обманывает тот или нет.

– Наверняка там была какая-то хитрость, – заподозрил он.

Тэмуге улыбнулся. От темной пасты его десны почернели, и улыбка казалась жуткой.

– Не нужно страшиться того, что я знаю, брат, – мягко сказал он. – Опасны не знания, а человек.

– И вот такому детскому лепету он тебя учит? – фыркнул Хасар. – Ты говоришь как наш буддийский монах Яо Шу. Только он, по крайней мере, не превозносит Кокэчу. Они похожи на двух баранов, что бодаются по весне.

– Монах глуп и не должен учить детей Чингиса. Может, кто-то из них будет ханом, а этот самый буддизм сделает их слабыми.

– Вряд ли, если наставник – Яо Шу, – ухмыльнулся Хасар. – Он разбивает доски голыми руками. Твоему Кокэчу такое точно не под силу. Мне нравится монах, хотя он почти не говорит на нормальном человеческом языке.

– «Разбивает доски»! – передразнил Тэмуге. – Ну да, тебя только этим и впечатлишь. Разве безлунными ночами монах отгоняет злых духов от улуса? Нет, он рубит дрова.

Неожиданно для себя Хасар понял, что злится. Ему не нравилась обретенная Тэмуге уверенность, хотя он и не смог бы объяснить причин.

– Я никогда не видел цзиньских злых духов, которых – если верить его словам! – изгоняет Кокэчу. А дрова лишними не бывают.

Хасар презрительно хохотнул, увидев, как покраснел Тэмуге. Настроение старшего брата значительно улучшилось.

– Если бы мне пришлось выбирать, я бы предпочел человека, который умеет драться, как Яо Шу, а с духами умерших цзиньских крестьян я уж как-нибудь и сам бы справился.

Разъяренный Тэмуге замахнулся на Хасара и, к своему удивлению, увидел, что тот дрогнул. Храбрец, который, не задумываясь, бросается в бой с несколькими вражескими воинами, отступил перед младшим братом и схватился за меч. Тэмуге едва не рассмеялся. Он хотел было сказать Хасару, что пошутил, напомнить о былой дружбе, но почувствовал, как холод вползает в сердце, и злорадно ухмыльнулся.

– Не смейся над духами, Хасар, и не потешайся над людьми, которым они подчиняются. Безлунными ночами ты не ходил тайными тропами и не видел того, что открылось мне. Если бы не Кокэчу, каждый раз возвращающий меня на землю, я бы давно погиб.

Хасар понял: брат заметил, как он отпрянул от его руки. Сердце Хасара бешено колотилось. В глубине души он сомневался, что маленький Тэмуге знает что-то неизвестное ему. С другой стороны, на свете столько таинственного! Хасар сам видел, как Кокэчу протыкает себя ножами и раны не кровоточат.

Хасар растерянно посмотрел на брата, затем резко повернулся и пошел к юртам, к миру, который хорошо знал. Оставшись один, Тэмуге чуть не завопил от радости.

Внезапно ворота Баотоу распахнулись, и дозорные протрубили тревогу, предупреждая людей в улусе. Тэмуге подумал, что сейчас все воины бегут к своим лошадям. Ну и пусть бегут, сказал он себе, опьяненный победой над братом. Тошнота исчезла, и Тэмуге уверенно зашагал к открытым воротам. Он не задумывался над тем, что Чен И, возможно, нарушил их уговор и на стенах города ждут лучники. В эту минуту Тэмуге легко ступал по каменистой земле. Он чувствовал себя неуязвимым.

Глава 19

В городе Баотоу было тихо, когда Чен И приветствовал Чингиса у себя дома. Хана сопровождал Хо Са, и Чен И поклонился ему, признавая, что обещание выполнено.

– Добро пожаловать в мой дом, – произнес Чен И на языке кочевников и поклонился еще раз. Он впервые встретился с Чингисом лицом к лицу.

Чингис был намного выше цзиньца, – похоже, даже верзила Хасар уступал брату в росте. Чен И сразу же почувствовал в этом человеке в доспехах и с мечом удивительную внутреннюю силу. Ответив на приветствие кивком, Чингис вошел во внутренний двор. Чен И поспешил вперед, чтобы показать дорогу, и не обратил внимания на взгляд Чингиса, которым тот оценивающе окинул огромную крышу. Хо Са и Тэмуге рассказывали Чингису о своем пребывании в Баотоу, и ему хотелось увидеть своими глазами, как живут богатые горожане. Набравшись решимости, Чингис перешагнул порог.

Город опустел, даже нищие куда-то делись. Жители Баотоу позакрывали дома от кочевников, которые бродили по улицам, заглядывали в ворота и смотрели, что бы стащить. Чингис велел не грабить население, но воины решили, что к запасу рисового вина приказ не относится. Еще им приглянулись фигурки домашних божеств. Справедливо рассудив, что обереги лишними не бывают, монголы забирали все мало-мальски могущественные на вид статуэтки.

Воины из охраны Чингиса, кешиктены, остались ждать у ворот, хотя на самом деле хан мог бы смело разгуливать по городу в одиночку. Единственную опасность представляли люди, которые повиновались ему с полуслова.

Чен И старался не выказывать волнения, пока Чингис ходил по дому, рассматривая убранство. Хану, похоже, было не по себе, и Чен И не знал, как начать разговор. Он отослал своих людей и слуг, и дом выглядел непривычно пустым.

– Я рад, что тебе пригодился каменщик, – наконец нарушил молчание коротышка.

Чингис рассматривал черную лакированную вазу и ничего не ответил. Затем поставил безделушку на место. Хан был слишком велик для комнаты, – казалось, в любую минуту он может задеть головой балку и обрушить весь дом.

«Это людская молва сделала его могучим, в жизни он не такой», – сказал себе Чен И.

Тут бледно-желтые глаза Чингиса уставились на него, и у коротышки похолодело внутри. Хан провел пальцем по вазе, по изображениям людей в саду, затем повернулся к хозяину:

– Не бойся меня, Чен И. Хо Са говорит, что ты сумел многого добиться своими силами, у тебя ничего не было, однако ты выжил и разбогател.

Чен И бросил взгляд на тангутского воина. Тот сохранял бесстрастное выражение лица. Впервые в жизни Чен И растерялся. Ему обещали город, но он не знал, сдержит ли великий хан слово. Коротышка понимал: когда ураган сносит твой дом, тебе остается только пожать плечами и смириться с судьбой. Сейчас он чувствовал то же самое. Все правила, которые он знал, сметены. Одно слово монгольского хана – и Баотоу сотрут с лица земли.

– Да, я богатый человек, – признал Чен И.

Он не успел договорить, почувствовав на себе заинтересованный взгляд Чингиса. Монгол вновь взял вазу, начал крутить в разные стороны. В его руках она казалась еще более хрупкой.

– А что такое богатство, Чен И? Ты человек города, улиц и домов. Что ты ценишь? Вот это?

Чингис говорил быстро, однако Чен И успел собраться с мыслями, пока Хо Са переводил. Коротышка благодарно посмотрел на воина:

– Потребовалась тысяча часов, чтобы сделать эту вазу, повелитель. Когда я смотрю на нее, мое сердце радуется.

Чингис вертел безделушку в руках. Похоже, ответ хозяина дома его разочаровал, и Чен И снова бросил взгляд на Хо Са. Тот поднял брови, показывая, что нужно говорить дальше.

– Но богатство не в этом, повелитель, – продолжил Чен И. – Я голодал и потому знаю цену пищи. Я замерзал и теперь ценю тепло.

Чингис пожал плечами:

– Овцам тоже это знакомо. У тебя есть сын?

Он знал ответ, однако ему хотелось понять человека, чей мир был не похож на его собственный.

– У меня три дочери, повелитель. Моего сына убили.

– Тогда зачем тебе богатство, Чен И?

Чен И успокоился. Он не знал, к чему клонит Чингис, но ответил честно:

– Чтобы отомстить, повелитель. Богатство – это возможность поразить врагов. Это люди, которые убьют за меня или сами пойдут на смерть. Жена и дочери – вот мое богатство.

Чен И осторожно взял вазу из рук Чингиса и бросил ее на пол. Ваза разбилась вдребезги, осколки разлетелись по полированному полу.

– А все остальное ничего не стоит, повелитель.

Чингис ухмыльнулся. Хасар был прав, когда сказал, что Чен И не из тех, кого можно запугать.

– Наверное, если бы я родился в городе, жил бы как ты, Чен И. Правда, на твоем месте я бы не доверял моим братьям.

Чен И не ответил, что доверяет лишь Хасару. Впрочем, Чингис, похоже, прочитал его мысли.

– Хасар хорошо о тебе отзывался. Я не отступлю от слова, которое он дал от моего имени. Баотоу – твой. Для меня он всего лишь шаг на пути к Яньцзину.

– Благодарю тебя, повелитель, – ответил Чен И, сдержав вздох облегчения. – Не выпьешь ли со мной вина?

Чингис кивнул, напряженность исчезла, и Хо Са почувствовал себя свободнее. Чен И оглянулся, тщетно отыскивая взглядом слугу. Вспомнив, что отослал всех людей, сам принес чаши, под его ногами хрустели осколки драгоценной вазы, некогда украшавшей покои императора. Дрожащими руками налил три чаши вина, и только после этого Чингис сел. Хо Са, звеня доспехами, занял другое кресло. Поймав взгляд коротышки, Хо Са едва заметно кивнул, словно показывая, что Чен И выдержал испытание.

Чен И понимал: раз Чингис решил принять приглашение хозяина дома, значит ему что-то нужно. Коротышка внимательно посмотрел на темное плоское лицо гостя, когда тот принял чашу с вином, и вдруг до него дошло, что хан тоже не знает, как начать разговор.

– Должно быть, Баотоу кажется тебе маленьким, повелитель, – рискнул Чен И, когда Чингис отхлебнул рисового вина и замер, определяя, нравится ему новый вкус или нет.

– Раньше мне не доводилось бывать в городах, я их только сжигал, – признался Чингис. – Для меня непривычно, что здесь такая тишина.

Он допил вино и налил себе еще, предложив бутыль сначала Чен И, а потом Хо Са.

– Пожалуй, еще одну чашу, и хватит. Вино слишком крепкое, а мне нужна ясная голова, – ответил Чен И.

– Кобылья моча, – фыркнул Чингис. – Впрочем, мне нравится: хорошо согревает.

– Повелитель, я велю доставить сто бутылей вина тебе в лагерь, – торопливо пообещал Чен И.

Хан монголов посмотрел на него из-за края чаши и кивнул:

– Ты щедрый человек.

– Это совсем немного в обмен на мой родной город, – сказал Чен И.

Чингис, похоже, расслабился, услышав слова Чена И, откинулся на спинку кресла.

– Ты умен, Чен И. Хасар сказал, что ты правил Баотоу даже тогда, когда здесь были императорские воины.

– Он слегка преувеличил, повелитель. Моя власть простиралась не дальше простых людей – портовых грузчиков и торговцев. У вельмож совсем другая жизнь, и мне лишь изредка удавалось на нее повлиять.

Чингис хмыкнул. Ему не нравилось сидеть в доме, который окружали тысячи подобных строений. Он почти физически ощущал давление огромной человеческой массы. Хасар прав: для того, кто вырос на свежем воздухе степей, город пахнет омерзительно.

– Значит, ты ненавидишь вельмож? – спросил Чингис.

Вопрос был не случайный. Чен И ответил не сразу. У кочевников не существовало нужных слов, и потому он заговорил на своем родном языке, попросив Хо Са переводить.

– Большинство вельмож так далеки от меня, что я о них и не думаю, повелитель. Но их судьи требуют соблюдения императорских законов, которые для знати не писаны. Если украду я, мне отрубят руки или забьют палками. А вот если у меня украдет вельможа, справедливости не дождешься. Забери он моих детей – я и тогда ничего не смогу сделать.

Чен И терпеливо ждал, пока Хо Са переведет его слова хану, и по пристальному взгляду Чингиса понял, что выдал свои истинные чувства.

– Да, я их ненавижу, – подтвердил он.

– Въезжая в город, я заметил на воротах казарм десятка два или три повешенных, – сказал Чингис. – Твоя работа?

– До твоего прихода, повелитель, я отдал старые долги.

Чингис кивнул и вновь наполнил обе чаши.

– Настоящие мужчины всегда возвращают долг. И много здесь таких, кто думает, как ты?

Чен И горько улыбнулся:

– Всех не сосчитать, повелитель. Цзиньских вельмож совсем немного, а власти у них куда больше, чем людей. Без войска у них бы ничего не было.

– Если вас больше, почему вы не подниметесь против них? – поинтересовался Чингис, движимый любопытством.

Чен И вздохнул и снова заговорил по-китайски, быстро и горячо:

– Из пекарей, каменщиков и лодочников не сделаешь воинов, повелитель. При малейших признаках неповиновения вельможи безжалостно расправляются с чернью. В прошлом люди пытались что-то сделать, но среди них было много доносчиков. Стражники хватали всех, у кого находили оружие. Если жители какого-нибудь города поднимали восстание, об этом сразу же сообщали императору, он посылал туда свое войско, и весь город сжигали дотла. Я слышал, что это было не так давно.

Коротышка замолчал. Пока Хо Са переводил, ему пришло в голову, что хан вряд ли сочтет действия императорских войск жестокостью. Чен И хотел было поднять руку и остановить Хо Са, однако сдержался. Как бы то ни было, Баотоу пощадили.

Чингис как зачарованный слушал Чена И, прикидывал. Он силой заставил племена объединиться, стать одним народом, но мысль о единении не радует людей, подобных Чену И, по крайней мере пока. Может, цзиньский император и управлял всеми городами, да только они не видели в нем вождя, не чувствовали себя частью его клана. Всю императорскую власть присвоили вельможи. А Чен И ненавидит их за высокомерие, богатство и вседозволенность. Это может пригодиться.

– Они обратили жадный взгляд и на моих людей, Чен И, – сказал он. – Мы стали единым народом, чтобы противостоять цзиньским вельможам. Нет: чтобы сокрушить их навсегда.

– И ты будешь править так же, как они? – спросил Чен И, не сдержав горечи.

Внезапно он понял, что говорит с ханом слишком откровенно. Испытующий взгляд желтых глаз не давал хитрить и лукавить. Однако великий хан рассмеялся, к облегчению Чена И.

– Я еще не думал о том, что произойдет после сражений. Возможно, сам стану императором. Разве это не право завоевателя?

Чен И сделал глубокий вдох и только потом ответил:

– Да, но будет ли твой самый слабый воин вести себя как повелитель среди тех, кого вы покорили? Будет ли он насмехаться над людьми и брать то, чего не заработал?

Чингис посмотрел на него:

– Ваши вельможи принадлежат к императорской семье? Если ты спрашиваешь, будет ли моя семья брать то, что захочет, я отвечу: да. Сильные правят, Чен И, а слабые только мечтают о власти.

Хан замолчал, пытаясь понять Чена И.

– А ты бы хотел, чтобы я ограничил своих людей глупыми правилами? – спросил Чингис.

Чен И еще раз глубоко вдохнул. Всю жизнь он провел среди доносчиков и лжи, защищаясь и всячески отдаляя тот день, когда императорские войска изгонят его из города. Этот день так и не настал. А он, Чен И, сейчас сидит лицом к лицу с человеком, с которым можно разговаривать без обиняков. Кто знает, представится ли еще такая возможность?

– Я понимаю тебя, повелитель. А скажи, перейдет ли право власти к их сыновьям и внукам, еще дальше? Если через сто лет слабый, но жестокий человечишка убьет мальчика, неужели никто не посмеет возмутиться только потому, что в убийце – твоя кровь?

Чингис сидел не шевелясь. Прошло довольно много времени, прежде чем он покачал головой:

– Я ничего не знаю о цзиньских вельможах. Что касается моих сыновей, им суждено править после меня, если у них достанет сил. Возможно, через сто лет власть по-прежнему будет у моих потомков, и они станут такими же, как вельможи, которых ты презираешь. – Хан пожал плечами и осушил чашу с вином. – Большинство людей похожи на овец, – продолжил Чингис. – Они не такие, как мы. – Он жестом пресек ответ Чена И. – Сомневаешься? Кто в этом городе мог сравниться с тобой в могуществе и влиянии еще до того, как пришел я? Многие не хотят и не могут быть вождями даже в мыслях – боятся. А для людей, похожих на нас с тобой, нет большей радости, чем мысль, что помощи ждать неоткуда. Решения принимаем только мы.

Он взмахнул чашей. Чен И распечатал залитое воском горлышко очередной бутыли, вновь налил всем вина. Молчание затянулось, стало напряженным. К удивлению Чингиса и Чена И, его нарушил Хо Са.

– У меня есть сыновья, которых я не видел три года, – сказал тангут. – Когда они вырастут, то станут воинами, как я. Люди, узнав, что они мои дети, будут ожидать от них большего, чем от тех, кого никто не знает. Они быстрее продвинутся по службе. Меня это радует, я готов вынести любые тяготы, лишь бы так все и было.

– Твои сыновья-воины никогда не станут вельможами, – возразил Чен И. – Потомок знатного рода пошлет их на верную смерть, чтобы вытащить из огня, скажем, такую вазу, как я сегодня разбил.

Чингис нахмурился, представив себе эту картину.

– Ты хочешь, чтобы все были равны?

Чен И пожал плечами. Его мысли путались от выпитого. Не отдавая себе отчета, он заговорил на родном языке:

– Я не глупец: понимаю, что император и его родные не подчиняются законам. Все законы исходят от него самого и его войска. Правила писаны для простых смертных, а не для императора. Но все остальные, тысячи прихлебателей, которые кормятся из императорских рук, – почему они считают, что могут безнаказанно убивать и грабить?

Он допил вино, пока Хо Са переводил, кивая, словно соглашаясь со словами коротышки.

Чингис потянулся, разминая затекшую спину, и впервые пожалел, что рядом нет Тэмуге. Уж тот бы поспорил с Ченом И! Чингис явился к цзиньцу, чтобы поговорить с ним и понять странную породу людей, живущих в городах. Но от беседы с Ченом И у него голова пошла кругом.

– Когда мой воин хочет жениться, – сказал Чингис, – он находит врага, убивает его и забирает его скот и другое имущество. Затем отдает лошадей и баранов отцу девушки. Разве это воровство и убийство? Если я запрещу воинам так поступать, они потеряют силу.

Хан уже слегка опьянел, стал благодушен и еще раз наполнил три чаши вином.

– А воин может отобрать все у своих соплеменников? – спросил Чен И.

– Нет. Иначе он станет изгоем, недостойным даже презрения, – ответил Чингис, уже понимая, к чему клонит коротышка.

– А какое племя сейчас твое? После того, как ты их объединил? – поинтересовался Чен И, подавшись вперед. – И что ты станешь делать, когда завоюешь все цзиньские земли?

У Чингиса закружилась голова. Он действительно запретил своим воинам угонять скот друг у друга и велел им дарить семье невесты лошадей и овец из собственных стад. Правда, пока непонятно было, долго ли продержится этот запрет. Чен И предлагал пойти еще дальше и распространить приказы хана по всей огромной Цзиньской империи.

– Я подумаю, – ответил Чингис слегка заплетающимся языком. – Дело слишком серьезное, так сразу не решишь. – Он улыбнулся и продолжил: – Тем более что цзиньский император пока цел и невредим в своей столице, а мое войско – в самом начале пути. Может, к следующему году от меня останутся только кости.

– Или ты уничтожишь вельмож вместе с их крепостями и городами, – добавил Чен И. – Тогда можно будет все изменить. Ты весьма дальновидный человек. Я понял это, когда твое войско пощадило Баотоу.

Чингис покачал головой и посмотрел на хозяина дома затуманенным взглядом:

– Мое слово – железо, что бы ни случилось. Но если бы не уцелел Баотоу, я бы пощадил какой-нибудь другой город.

– Объясни: почему? – потребовал Чен И.

Взгляд хана стал жестким.

– Города не покорятся, не получив выгоды. – Хан поднял кулак. Чен И как зачарованный смотрел на него. – Пойми, я угрожаю им кровопролитием и жестокой смертью. Что может быть страшнее? Когда мы ставим красный шатер, жители города понимают, что все мужчины будут убиты. Черный шатер означает, что пощады не будет никому. – Хан снова покачал головой. – Предложи я им только смерть – и они будут сражаться до последнего человека. У них не останется выбора.

Он стукнул кулаком по столу и взял чашу, которую дрожащими руками наполнил Чен И.

– Если я пощажу хотя бы один город, по стране пойдет слух, что жителям вовсе не обязательно сражаться. Они могут сдать город без боя, как только увидят белый шатер. Поэтому я пощадил Баотоу. Поэтому ты еще жив.

Чингис вдруг вспомнил, что есть еще одна причина, по которой он хотел встретиться с коротышкой. Ум Чингиса, казалось, утратил привычную остроту и ясность, и хан пожалел, что выпил слишком много.

– У вас в городе есть карты? Карты восточных земель Цзинь?

Чен И вдруг застыл, потрясенный. Внезапно он понял, что перед ним великий завоеватель, которого не остановят ни слабовольные вельможи, ни их войска, погрязшие в пороках. Коротышка вздрогнул, представив будущее, объятое пламенем.

– В городе есть библиотека, – слегка запинаясь, произнес он. – Таких, как я, туда не допускали. Полагаю, воины не успели ее уничтожить перед отступлением.

– Мне нужны карты, – сказал Чингис. – Ты поможешь их найти? Поможешь мне уничтожить твоего императора?

Чен И пил наравне с ханом, его мысли затуманились и беспорядочно кружились. Он вспомнил о своем сыне, повешенном по приказу вельможи, который не удостоил бы и взглядом человека низкого происхождения. «Пусть мир изменится, – подумал коротышка. – Пусть они все сгорят».

– Он не мой император. Все в этом городе – твое, повелитель. Я сделаю, что смогу. Если тебе нужны писцы, чтобы записать новые законы, я пришлю их.

Чингис пьяно кивнул.

– Ох уж это письмо! Оно ловит слова, – мрачно заметил хан.

– Только помогает им обрести плоть и сохраниться на долгие годы.

На следующее утро Чингис проснулся с жуткой головной болью и целый день провел в юрте. Выходил он исключительно опустошить разбушевавшийся желудок. Хан не слишком хорошо помнил, что было после шестой бутылки вина. Впрочем, слова Чена И постепенно всплывали в памяти, и позже он обсудил их с Хачиуном и Тэмуге. До сих пор его народ подчинялся лишь закону хана, и это означало, что только один-единственный человек имеет право вершить суд. В сложившихся обстоятельствах Чингис должен был бы проводить все дни напролет, разрешая споры и наказывая виновных, чего ему совсем не хотелось. Однако возвращать власть мелким ханам он тоже не желал, понимая, что они могут выйти из повиновения.

Наконец Чингис отдал приказ трогаться с места. Воинам было странно покидать город, не видя за собой пламени пожарищ. Чен И снабдил монголов картами цзиньских земель, куда более подробными, чем все, которые им попадались раньше. Сам Чен И остался в Баотоу, зато Лян согласился сопровождать Чингиса в Яньцзин. Похоже, каменщик рассматривал крепостные стены императорской столицы как вызов, брошенный его смекалке, потому и предложил хану свои услуги, прежде чем тот успел что-либо сказать. Пока Ляна не было, сын прекрасно справлялся с его работой, и Чингис втайне подозревал, что каменщику приятнее присоединиться к войску завоевателей, чем отойти от дел и тихо сидеть дома.

Великое монгольское нашествие на Цзинь продолжалось, кибитки и повозки медленно двигались вперед в окружении десятков тысяч всадников, ждущих любой возможности заработать одобрение командиров. Чингис разрешил отправить гонцов из Баотоу в другие города на пути к горам на западе от Яньцзина, и это решение сразу принесло плоды. Императорские воины ушли из Хух-Хото; оставшись без поддержки, жители сдали город без единого выстрела, а затем отправили Чингису две тысячи юношей – обучаться искусству осады городов и владения пикой. Чен И первым послал к монголам лучших молодых людей Баотоу для пополнения войска. У цзиньцев не было лошадей, Чингис определил их к Арслану в пехоту, и они безропотно подчинились.

Императорские войска, стоявшие в Цзинине, отказались выполнить приказ об отступлении, и город не открыл ворота завоевателям. На третий день у крепостных стен поставили черный шатер, и Цзинин сожгли дотла. После этого покорились три города. Молодых и сильных юношей монголы забрали в плен, гнали как баранов. В войско их не взяли – опасались, что монголов будет меньше, чем цзиньцев. Чингис не мог оставить их в родных местах – не хотел получить удар в спину. Люди Чингиса поторапливали огромную толпу, обессиленные пленники умирали каждый день. Дорога была усеяна телами несчастных. Ночи становились все холоднее, захваченные цзиньцы сбивались в кучу, тихо переговаривались, и в темноте над улусом разносился зловещий шепот.

Такого жаркого лета никто не помнил. Старики говорили, что зима будет морозной, и Чингис не знал, идти ли ему на столицу Цзинь или подождать еще год.

Вдали уже виднелись горы, за которыми находился Яньцзин. Время от времени монгольские воины замечали вражеских верховых дозорных и бросались за ними в погоню. У цзиньцев были хорошие лошади, но кое-кого из дозорных удалось поймать и допросить. Их рассказы добавили деталей к картине, сложившейся в мозгу Чингиса.

Однажды утром, когда ночные заморозки сковали землю, хан сидел на груде деревянных седел и смотрел на тусклое солнце. Оно слабо светило сквозь туман над крутыми зелеными скалами, закрывающими Яньцзин. По высоте они превосходили горный хребет между Гоби и Си Ся, и даже каменные кручи на родине хана были не такими впечатляющими. Однако все пойманные дозорные говорили о перевале Барсучья Пасть, и Чингис чувствовал, что его хотят туда заманить. Император собрал там огромную армию, значительно превышающую монгольское войско. Кто знает, может, у Барсучьей Пасти все и закончится, а мечты обратятся в пепел?

При этой мысли Чингис усмехнулся. Каким бы ни было его будущее, он встретит его с высоко поднятой головой и мечом наготове. Чингис будет биться, пока хватит сил. А если враги победят – что ж, жизнь свою он прожил достойно. Сердце Чингиса больно сжалось, когда он подумал о том, что в случае его гибели сыновей ждет скорая смерть. Хан отогнал печальные мысли. Сыновья сами построят свою жизнь, как он когда-то. Если их сметет ветер великих событий, значит такова их судьба. Чингис не может защищать своих детей вечно.

В юрте за его спиной заплакал ребенок Чахэ. Чингис не знал, кто именно – сын или дочь. Хан просветлел лицом при мысли о малютке-дочери. Она едва начала ходить и всякий раз, увидев отца, радостно ковыляла навстречу и утыкалась головкой в его колени. Он вспомнил, как ревновала Бортэ, заметив это нехитрое выражение привязанности, и тяжело вздохнул. Завоевывать вражеские города хану было куда легче, чем разбираться со своими женщинами или их детьми.

Краем глаза Чингис увидел Хачиуна. Тот шел к нему по тропинке, освещенной лучами утреннего солнца.

– Что, сбежал от всех сюда? – поинтересовался брат.

Чингис кивнул и хлопнул ладонью по седлам, приглашая его сесть. Хачиун устроился рядом и протянул Чингису кусок горячей баранины, завернутый в пропитанную жиром пресную лепешку. Чингис благодарно принял угощение. В воздухе уже пахло снегом. Хан с нетерпением ждал зимы.

– А где Хасар? – спросил Чингис, отрывая кусок лепешки и отправляя его в рот.

– Вместе с Хо Са учит Волчат сражаться, натаскивает их на пленных, которым раздал пики. Представляешь? Только вчера мы потеряли троих молодых воинов.

– Да, я слышал, – ответил Чингис.

Для обучения новичков Хасар использовал только маленькие группы цзиньцев. Чингиса удивляло, что лишь немногие пленники соглашались сражаться с монголами, хотя им предлагали пику или меч. Разве не лучше умереть в бою, чем в равнодушном бездействии? Он пожал плечами. Юношей нужно учить, ведь раньше племена приобретали боевой опыт в постоянных стычках друг с другом. Хасар знает, что делает, Чингис был в этом уверен.

Хачиун с кривой улыбкой следил за братом.

– Ты никогда не спрашиваешь про Тэмуге, – немного помолчав, заметил он.

Чингис нахмурился. Младший брат в последнее время вел себя странно. Хасар, похоже, вовсе с ним рассорился. По правде говоря, Чингис не понимал увлечения Тэмуге, который обложился захваченными цзиньскими рукописями и читал их даже по ночам, при свете лампы.

– Так почему ты здесь сидишь? – спросил Хачиун, меняя тему разговора.

Брат сердито фыркнул:

– Видел тех людей неподалеку?

– Да, заметил одного из сыновей хана олетов, самого старшего, – признал Хачиун – ничего не ускользало от его зоркого взгляда.

– Я велел им не подходить ко мне, пока не встану. Как только я поднимусь, они сразу же кинутся со своими просьбами и вопросами, и так каждое утро. Будут требовать, чтобы я решил, у кого больше прав на жеребенка: у хозяина кобылы или у хозяина жеребца. Потом кто-нибудь захочет, чтобы я заказал новые доспехи у мастерового, который приходится ему родственником. Их тяжбам конца-краю нет. – Чингис тяжело вздохнул. – Может, ты их задержишь, а я уйду? – с надеждой спросил он.

Хачиун улыбнулся, видя трудности брата.

– А я думал, тебя ничем не испугаешь, – сказал он. – Назначь человека, пусть разбирается. Тебе нужно обсуждать предстоящие сражения с военачальниками.

– Это я уже слышал, – неохотно кивнул Чингис. – Сам подумай, кому я могу довериться? Такой человек сразу же получит власть над всеми людьми.

Ответ пришел обоим одновременно, но первым заговорил Хачиун:

– Тэмуге с радостью возьмется за эту работу, ты же знаешь. – Чингис ничего не ответил, и Хачиун, не услышав возражений, продолжил: – Наш брат в отличие от других не станет у тебя воровать или злоупотреблять властью. Дай ему какой-нибудь титул, вроде «распорядитель торговлей», и через несколько дней он будет управлять жизнью в улусе. – Увидев, что Чингис не слишком впечатлен его доводами, Хачиун избрал другую тактику. – Может, тогда Тэмуге будет проводить меньше времени с Кокэчу.

Чингис задумался, затем посмотрел на людей, ждущих, когда он поднимется. Мысленно вернулся к разговору с Ченом И в Баотоу. В глубине души ему хотелось самому принимать все решения, но он понимал, что нужно думать о предстоящей войне.

– Ну, ладно, – неохотно произнес он. – Скажи Тэмуге, что он будет разрешать споры в течение года. Я пошлю ему троих воинов, искалеченных в боях, пусть помогают. Хачиун, нужно, чтобы один из них был твоим человеком и докладывал тебе обо всем. Нашему братцу представится немало возможностей нагреть руки. Пусть немного поживится, но я хочу знать, если он станет чересчур корыстолюбив. – Чингис помолчал, затем предупредил брата: – Не забудь передать ему, что к новой работе Кокэчу не имеет никакого отношения. – Он еще раз вздохнул. – А что будем делать, если Тэмуге откажется?

– Не откажется, – заверил Хачиун. – Он умен и изворотлив, а новое назначение даст ему власть, о которой он мечтает.

– В Цзинь есть судьи, которые следят за соблюдением законов и решают споры, – сказал Чингис, глядя вдаль. – Интересно, монголы когда-нибудь согласятся, чтобы у них были судьи?

– Не из нашего рода? – спросил Хачиун. – Только очень храбрый человек возьмется улаживать кровные распри, какой бы ни дать ему титул. Отправлю-ка я к Тэмуге еще дюжину нукеров – с наших людей станется выстрелить ему в спину, если что не так. Он ведь не их хан.

– Тэмуге защитят злые духи, поймают стрелу на лету, – усмехнулся Чингис. – Ты же слышал, как о нем говорят? Еще хуже, чем о Кокэчу. Иногда мне кажется, мой шаман сам не понимает, что наделал.

– Мы потомки ханов, брат. И правим везде, где оказываемся.

Чингис хлопнул его по спине:

– Посмотрим, согласен ли с тобой цзиньский император. Может, увидев нас, он велит своему войску сдаться.

– Значит, в этом году, брат? Зимой? Похоже, скоро выпадет снег.

– Здесь нельзя оставаться надолго, нужны хорошие пастбища. Я должен срочно принять решение. Не хочется уходить, так и не потревожив цзиньских воинов у этой Барсучьей Пасти. Во время холодов им придется туго, а мы мороза не боимся.

– Верно. Да только цзиньцы укрепят перевал, воткнут в землю острые колья, выкопают рвы… В общем, сделают все, что можно, – возразил Хачиун. – Нам будет нелегко.

Чингис пристально посмотрел на брата, и тот поспешно перевел взгляд на горы, которые им предстояло преодолеть.

– Цзиньцы слишком самонадеянны, Хачиун. Они уже допустили ошибку, позволив нам узнать, где они находятся, – сказал хан. – Они хотят, чтобы мы пошли в наступление там, где они нас ждут. Меня не остановила их стена. Войско и горы тоже не остановят.

Хачиун улыбнулся: он знал, о чем думает брат.

– Я видел, что ты послал лазутчиков в горы. Странно, если предполагается, что мы примем бой на перевале.

– Они думают, что эти горы непреодолимы, – криво ухмыльнулся Чингис. – Вдоль хребта тянется еще одна стена, но возле самых высоких пиков ее нет. Видно, цзиньцы считают их слишком опасными. – Презрительно фыркнув, хан продолжил: – Может, для цзиньских воинов они и опасны и холодны, только мы-то родились в снегу. Помню, отец выгонял меня голым на мороз, когда мне было всего восемь. Цзиньская зима для нас не помеха, и внутренняя стена – тоже.

Хачиуну и самому доводилось хныкать под дверью отцовской юрты, проситься в тепло. Многие кочевники верили, что этот старинный обычай помогает вырастить детей сильными. Хачиуну вдруг стало интересно, следует ли ему сам Чингис. Мысль еще не успела оформиться в мозгу, а Хачиун уже знал ответ. Чингис не допустит слабости в своих сыновьях, даже если сломает их, закаляя.

Чингис доел мясо с лепешкой, облизал с пальцев застывающий жир.

– Лазутчики найдут кружные тропы, огибающие перевал. Когда цзиньцы будут дрожать от холода в своих шатрах, наши воины нападут на них со всех сторон. И только тогда я поеду через ущелье, гоня перед собой их людей.

– Пленников? – уточнил Хачиун.

– Их нечем кормить, – ответил Чингис. – Но они еще пригодятся – примут вражеские стрелы и копья, предназначенные для нас. – Он пожал плечами. – Все лучше, чем голодная смерть.

С этими словами Чингис встал и посмотрел на тяжелые тучи, которые со дня на день должны были превратить равнины Цзинь в царство снега и льда. Краем глаза он заметил движение: ждущие его суда люди, увидев, что он поднялся, поспешили подойти поближе. Чингис окинул их недовольным взглядом.

– Скажи им, пусть идут к Тэмуге, – велел он брату и зашагал прочь.

Глава 20

Голод мучил двоих лазутчиков. Кашица из сыра и воды в их заплечных мешках превратилась в лед, пока они поднимались по крутому склону над перевалом Барсучья Пасть. К северу и югу, вдоль гор, тянулась вторая Китайская стена. Она была не такая огромная, как та, которую преодолели кочевники, вторгшись в Цзинь, зато и не разрушалась на протяжении веков. Скованная льдом, она серой змеей петляла по долинам, уходила в белую даль. Когда-то монгольские лазутчики смотрели на нее как на чудо, теперь только пожали плечами. Строители не удосужились возвести стену до уровня горных вершин, полагая, что никто не сможет выжить на голых скалах и ледяных откосах, где так холодно, что кровь застывает в жилах. Они ошибались. Разыскивая путь через горы, лазутчики поднялись выше края стены, в мир снега и льда.

На равнины выпал свежий снег, он сыпался из туч, зацепившихся за горные пики и застлавших взор белым маревом. Иногда резкий ветер разрывал белую пелену, и тогда лазутчики видели ущелье и стену, узкой линией убегающую вдаль. Если присмотреться, за ней можно было углядеть темное пятно цзиньского войска. На бескрайней равнине монголов не было видно, но оба воина знали: они там и ждут их возвращения.

– Весак, мы здесь не пройдем! – перекрикивая ветер, окликнул Таран своего спутника. – Может, Бераху и другим повезло больше. Нужно возвращаться.

Холод пробирал до костей, Таран чувствовал ледяные кристаллы во всех суставах. Ему казалось, что смерть близка, и он уже не скрывал страха. Весак, не оглядываясь, что-то проворчал в ответ. Они оба были частью группы из десяти человек, одной из многих, посланных Чингисом в горы, чтобы найти путь в тыл вражеского войска. Хотя ночью они отстали от остальных, Таран верил, что старший воин сумеет найти дорогу, вот только холод стал невыносим.

Весак был уже немолод: ему перевалило за тридцать. Тарану не исполнилось и пятнадцати. Другие воины из их группы говорили, что Весак знает темника Субудая, командира Волчат, и что тот при встречах приветствует его как давнего приятеля. Похоже, не врали – Весак тоже был из северного племени урянхайцев и, казалось, совсем не чувствовал холода. Таран заскользил по обледеневшему склону и едва не скатился вниз. Он успел воткнуть нож в трещину, чуть не выпустив рукоять от резкого рывка. Весак подхватил его за плечо, удержал, а затем вновь зашагал вперед. Таран побрел следом, стараясь не отставать.

Юноша терпеливо двигался вперед, прикидывая, надолго ли ему хватит выдержки, как вдруг Весак остановился. Они шли по восточному хребту, такому скользкому и опасному, что Весак связал их веревкой – упади один, другой удержит. Веревка на поясе тянула Тарана вперед, не давая уснуть. В полудреме он сделал еще пять шагов, прежде чем заметил, что Весак присел на корточки. Со сдавленным стоном юноша опустился на землю, с его халата острыми осколками сыпался лед. На Таране были перчатки из овчины, но пальцы все равно свело от холода, когда он набил рот снегом. Жажда – вот что запомнилось ему из предыдущих вылазок в горы. Когда вода в бурдюке замерзала, спасал только талый снег. Таран глотал его пересохшим ртом и никак не мог утолить жажду.

Он сидел скорчившись и удивлялся: как лошадям удается пережить зиму, сковывающую реки льдом? Дома Таран видел, что животные едят снег. Похоже, этого им вполне хватало. Продрогший и усталый, юноша хотел было спросить Весака, но тот посмотрел на него строго и жестом велел молчать.

Чувства Тарана обострились, оцепенение исчезло. Они с Весаком и раньше натыкались на цзиньских дозорных. Командующий цзиньской армией каждый день отправлял их в горы – наблюдать и докладывать. От бьющего в лицо снега ничего нельзя было разглядеть в нескольких шагах, и крутые подъемы превращались в смертельное противостояние двух сил. Цзиньский дозорный натолкнулся на старшего брата Тарана, едва не сбив того с ног. Брат принес ухо цзиньского воина как доказательство своей победы, чему Таран втайне завидовал. Может, и ему представится случай убить врага и гордо стоять среди остальных воинов? Меньше трети из них успели пролить вражескую кровь, и было известно, что Субудай назначает командиров из их числа, предпочитая тем, кто не успел доказать свою храбрость. У Тарана не было с собой ни меча, ни лука. Юноша крепче сжал остро наточенный нож и покрутил кистями рук, разминая суставы.

Колени Тарана саднили, когда он подполз ближе к Весаку, вой ветра заглушал все шорохи. Юноша вгляделся в белую мглу, пытаясь отыскать взглядом то, что заметил старший воин. Весак застыл как изваяние, и Таран, подражая ему, тоже замер, но тело юноши сотрясала дрожь от пронизывающего холода.

Ага, вот оно! На белом фоне что-то пошевелилось. Цзиньские дозорные носили светлую одежду и на снегу были почти невидимы. Таран вспомнил рассказы стариков о том, что во время снегопада в горах можно встретить не только людей. Наверняка просто страшные сказки, подумал он, однако стиснул нож покрепче. Весак осторожно поднял руку. Таран, проследив за его жестом, тоже разглядел какую-то фигуру.

Она не двигалась. Весак наклонился к юноше – хотел что-то сказать. Вдруг человек резко встал из сугроба и вскинул арбалет.

Весак увидел, как глаза Тарана распахнулись от ужаса, упал на землю и откатился в сторону. Щелкнула тетива, снег внезапно окрасился кровью, и Весак закричал. Юноше стало жарко, он вскочил, не обращая внимания на корчащееся тело товарища. Тарана учили, как действовать против арбалета, и он бросился вперед, думая только об одном: у него есть несколько ударов сердца, прежде чем враг успеет сделать следующий выстрел.

Юноша скользил по предательскому льду, веревка, которой он был связан с Весаком, змеилась за ним. У него не было времени ее обрезать. Увидев, что цзиньский воин сражается с собственным оружием, он прыгнул на него и сбил с ног. Арбалет отлетел в сторону, и Таран схватился врукопашную с человеком сильнее себя.

Они боролись один на один в ледяном безмолвии. Падая, Таран оказался сверху, и теперь отчаянно старался использовать свое преимущество. Он бил локтями и коленями – его руку с зажатым ножом крепко держал враг. Таран посмотрел ему в глаза, изо всех сил ударил головой в нос, что-то хрустнуло, и цзиньский дозорный завопил от боли, не отпуская, однако, руку юноши. Таран наносил удар за ударом, впечатывая лоб в окровавленное лицо воина. Каким-то чудом он просунул свободную руку под подбородок цзиньца, надавил на шею. Тот выпустил руку юноши, державшую нож, и попытался пальцами выколоть монголу глаза. Таран зажмурился и еще раз ударил головой, не замечая, куда бьет.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Таран открыл глаза и увидел, что цзиньский воин уставился в небо незрячими глазами. Из его подбитой мехом одежды торчал нож Тарана – юноша и сам не помнил, когда пустил его в ход. Он лежал, хватая ртом разреженный воздух, не в силах сделать полноценный вдох. До него донесся голос Весака, и юноша понял, что тот уже давно зовет его. Собравшись с силами, Таран придал лицу невозмутимое выражение. Старший воин не увидит его слабости, подумал он.

Вытащив рывком нож, Таран встал. Во время схватки веревка обвилась вокруг лодыжек. Он выпутался, ногой оттолкнул веревку. Весак вновь окликнул его, на этот раз слабее. Таран не мог отвести глаз от человека, которого убил, но мозг юноши работал четко. В считаные мгновения монгол стащил с цзиньца тяжелый халат, надел на себя. Без одежды тело казалось меньше. Таран уставился на покрытый алыми пятнами снег, кольцо кровавых брызг вокруг головы мертвеца. Юноша приходил в себя. Застывающая кровь стянула кожу, и Таран, внезапно почувствовав тошноту, стал яростно тереть лицо. Посмотрел на Весака – тот с трудом принял сидячее положение и следил за юношей. Таран кивнул старшему товарищу, затем нагнулся, чтобы отрезать ухо у своего первого убитого врага.

Спрятав ужасный трофей в мешочек, он побрел к Весаку. Исчезнувший было во время схватки, холод вернулся и с новой силой охватил тело юноши. Теперь он дрожал и клацал зубами.

Весак тяжело дышал, его лицо исказилось от боли. Стрела попала ему в бок, чуть ниже ребер. Из раны торчало черное древко, и кровь уже застывала, словно красный воск. Таран протянул руку, чтобы помочь Весаку подняться, тот через силу покачал головой.

– Не могу встать, – пробормотал он. – Оставь меня здесь, а сам иди дальше.

Таран замотал головой, не желая слушать. Рывком поднял товарища, но не удержал, Весак был слишком тяжел для него. Раненый застонал, и Таран повалился на снег вместе с ним.

– У меня нет сил идти с тобой, – шептал Весак, хватая ртом воздух. – Дай мне умереть. Найди следы этого человека. Он пришел сверху, понимаешь? Там должен быть путь.

– Я потащу тебя на халате цзиньца, как на санях, – предложил Таран.

Он не мог поверить, что товарищ сдался, стал расстилать на снегу мех. Ноги юноши подкашивались, он схватился за скалу, чтобы не упасть, подождал, пока вернутся силы.

– Ты должен найти обходной путь, слышишь? – прохрипел Весак. – Цзинец пришел с другой стороны горы.

Дыхание Весака замедлилось, он закрыл глаза. Таран посмотрел мимо него, на цзиньского воина, лежавшего в крови. От внезапно нахлынувшего воспоминания у юноши свело внутренности, Таран согнулся пополам, и его вырвало. Желудок был пуст, только густая желтая слюна толстой нитью упала с губ, линиями прочертив снег. Злясь на себя, юноша вытер рот рукой. Хорошо хоть, Весак не видел. Юноша перевел взгляд на спутника, на снежные хлопья, падавшие ему на лицо. Схватил за плечи, потряс. Весак был уже мертв. Таран остался один, лишь ветер завывал над скалами.

Через какое-то время Таран поднялся на ноги и побрел к цзиньскому воину. Посмотрел наверх, откуда тот пришел, и почувствовал, как возвращаются силы. Он перерезал ножом веревку и полез вперед, спотыкаясь и скользя. Тропы не было, Таран полз на ощупь. Каждый вдох в разреженном воздухе давался ему с трудом, он всхлипывал от изнеможения, как вдруг оказался на подветренной стороне огромной гранитной глыбы. Вершина горы по-прежнему виднелась далеко вверху, но теперь это не имело значения – Таран заметил на скале веревку, по которой, верно, и поднялся цзиньский воин. Весак был прав. Путь на другую сторону гор действительно существовал, и хваленая внутренняя Великая стена оказалась ничуть не лучшей защитой, чем стена внешняя.

Таран стоял, оцепенев от холода, мысли текли медленно и неохотно. Наконец он кивнул сам себе и пошел назад, к двум мертвецам. Субудай ждет известий, и он, Таран, не подведет.

Падал густой снег, укрывая мертвых белой пеленой и стирая следы кровавой схватки. Вокруг, как и прежде, воцарилось ледяное безмолвие.

В засыпанном снегом улусе было шумно. Темники Чингиса гоняли всадников, отрабатывали подвижность и умение метко стрелять. Воины, смазав руки и лица толстым слоем бараньего жира, часами стреляли на полном скаку в соломенные чучела, расположенные в десяти шагах друг от друга. Чучела дергались от мелких попаданий, мальчишки подбегали к ним за стрелами, прикидывая, успеют ли до того, как следующий всадник поскачет вперед.

Количество захваченных в городах пленников по-прежнему исчислялось тысячами, несмотря на учебные бои, устраиваемые Хасаром. Пленники, сбившись в кучу, сидели или стояли неподалеку от юрт. Лишь несколько пастухов присматривали за истощенными людьми, но никто и не делал попыток убежать. В самом начале некоторые пробовали скрыться, но кочевники, привыкшие отыскивать потерявшийся скот, легко находили беглецов и возвращались с отрезанными головами, которые потом бросали в толпу пленных – как предостережение остальным.

Над юртами поднимался дым очагов: женщины готовили мясо, гнали арак, крепкий напиток из кобыльего молока, чтобы согреть мужчин. Воины ели и пили больше обычного, когда упражнялись в боевых искусствах, старались набрать жир, спасающий от холода. Нелегкая задача, если каждый день проводишь в седле по двенадцать часов. Потому-то Чингис и велел пустить под нож почти треть всех стад, лишь бы кормить воинов досыта.

Выслушав Тарана, Субудай сразу же потащил его в юрту Чингиса. Великий хан был там со своими братьями, Хасаром и Хачиуном. Услышав о приближении Субудая, Чингис вышел навстречу. Он заметил, что парнишка, сопровождавший темника, измучен и шатается от усталости. Под глазами у него залегли круги. Казалось, юноша несколько дней не ел.

– Пойдем со мной в юрту моей жены, – сказал Чингис. – Она накормит тебя горячим мясом, а потом поговорим.

Субудай слегка поклонился. Таран повторил его движение, исполненный благоговейного восторга оттого, что разговаривает с самим великим ханом. Он молча шагал сзади, пока Субудай рассказывал хану о найденном лазутчиками пути. Таран посмотрел на высокие горы, зная, что где-то там лежит заледеневшее тело Весака. Может, весной, когда снег растает, его можно будет найти. Юноша слишком замерз и устал, чтобы думать. Очутившись в теплой юрте, подальше от пронизывающего ветра, он с безжизненным выражением лица взял предложенную миску вареной баранины закоченелыми руками и стал запихивать еду в рот.

Чингис наблюдал за юношей. Хана забавляли его волчий аппетит и завистливые взгляды, которые Таран бросал украдкой на беркута, гордо восседавшего на жердочке. На птице с рыжеватым оперением был кожаный клобучок, закрывавший глаза, но она повернулась к вошедшим и, казалось, смотрела на них.

Бортэ хлопотала вокруг юного лазутчика, подкладывала ему куски пожирнее. Еще она дала ему бурдюк арака и удовлетворенно кивнула, увидев, что щеки Тарана порозовели после того, как он сделал несколько глотков, кашляя и захлебываясь.

– Так вы нашли обходной путь? – спросил Чингис, когда взгляд юноши снова стал осмысленным.

– Весак нашел, повелитель.

Внезапно что-то вспомнив, он достал кожаный мешочек, порылся в нем занемевшими пальцами, вытащил человеческое ухо и с гордостью показал хану:

– Вот, я убил цзиньского воина, который ждал в засаде.

Чингис взял ухо, повертел в руках и вернул юноше.

– Хорошо, – похвалил он Тарана и спросил: – Сможешь показать дорогу?

Таран кивнул, сжимая ухо врага, словно талисман. За короткое время в его жизни произошло слишком много событий. Ошеломленный, он вдруг осознал, что говорит с человеком, который создал единый народ из разрозненных племен. Вот удивятся друзья, когда узнают, что он беседовал с самим ханом, а Субудай смотрел на него с отеческой гордостью!

– Да, повелитель.

Чингис улыбнулся, взгляд его стал мечтательным. Он кивнул Субудаю, заметив на его лице отражение собственной радости.

– Иди ложись спать, Таран. Ешь и спи вволю – силы тебе понадобятся, чтобы показать дорогу моим братьям.

Он хлопнул юношу по плечу, едва не сбив с ног.

– Повелитель, Весак был достойным человеком, – сказал Субудай. – Я хорошо знал его.

Чингис посмотрел на молодого воина, который благодаря уму и отваге стал темником и командовал десятком тысяч всадников. Увидел в его глазах скорбь и вспомнил, что они с Весаком соплеменники. Хотя хан запретил деление по племенам, старые связи были еще крепки.

– Если найдем тело, я велю спустить его вниз и похоронить с почестями, – сказал он. – У Весака остались дети, жена?

– Да, повелитель, – ответил Субудай.

– О них позаботятся, – пообещал хан. – Никто не отнимет у них скот и не уведет насильно его жену к себе в юрту.

Слова хана успокоили Субудая.

– Благодарю тебя, повелитель, – произнес он.

Чингис остался обедать у жены, а Субудай обнял Тарана за плечи с отеческой гордостью и вывел из юрты под пронизывающий ветер и снег.

Прошло два дня, но, когда Хасар и Хачиун собрали своих людей, буря свирепствовала с прежней силой. Братья взяли по пять тысяч воинов, которых Таран должен был перевести через горы. Лошадей монголы оставили внизу, и Чингис не терял времени зря. На освободившихся животных он велел посадить чучела из соломы, дерева и тряпок. Если бы цзиньские лазутчики сумели разглядеть среди снежных вихрей равнину, они бы не заметили, что людей там стало меньше.

Готовясь к тяжелому восхождению, Хасар с братом намазали лица толстым слоем жира. Их люди в отличие от лазутчиков несли с собой тяжелый груз: луки, мечи и по сотне стрел в двух кожаных колчанах на спине. На все десять тысяч воинов приходился миллион стрел, плод двухлетней работы и самое ценное имущество. Пополнить запасы стрел без березовых лесов не представлялось возможным.

Поклажу завернули в промасленные тряпки, чтобы не отсырела. Толстая теплая одежда мешала идти, воины время от времени притопывали и хлопали рукавицами, пытаясь согреться.

Тарана распирала гордость из-за того, что он показывает дорогу ханским братьям, юноша не мог устоять на месте. Когда все были готовы, Хасар с Хачиуном кивнули Тарану и оглянулись на колонну людей, которым предстояло пешком перейти горы. Воинов ждал быстрый и трудный подъем – нелегкое испытание даже для самых выносливых. Все понимали: если их заметят цзиньские дозорные, нужно будет добраться до тропы прежде, чем вражеским военачальникам сообщат о передвижениях монголов. Тех же, кто упадет и не сможет встать, придется оставить в снегу.

Под свирепыми порывами ветра Таран, впереди остальных воинов, ступил на знакомую тропу. Он волновался, чувствуя на себе сотни взглядов. Хасар ободряюще улыбнулся юноше, Хачиун тоже. Оба брата были в прекрасном расположении духа, несмотря на сильный мороз. Им хотелось только одного – разбить армию, которая ждала по другую сторону хребта. Мысль о том, что они зайдут неприятелю в тыл и прорвут хитроумную оборону цзиньцев, доставляла им огромное удовольствие. Провожая братьев в поход, Чингис сказал:

– У вас есть время до рассвета третьего дня, а потом я поведу людей через ущелье.

Глава 21

К утру второго дня они поднялись до того места в горах, где погиб Весак. Таран вытащил тело друга из сугроба, в благоговейном молчании смахнул снег с его посеревшего лица.

– Надо бы воткнуть ему в руки флаг – пусть показывает дорогу, – шепнул Хасар Хачиуну, вызвав у того улыбку.

Цепочка людей растянулась по склону горы, буря, казалось, стихала. Никто не торопил юного воина, пока он обматывал синей лентой тело Весака, предавая его воле Отца-неба.

Таран встал, склонил на несколько мгновений голову и снова зашагал по обледенелой тропе вверх, торопясь пройти последний отрезок пути перед спуском. Воины вереницей потянулись следом, и каждый шептал слова приветствия или молитвы, посмотрев на застывшее лицо мертвеца.

Подъем остался позади, Таран вел людей почти наугад. Они двигались гораздо медленнее, чем раньше. Блики солнечного света ослепляли, мешали идти точно на восток. Когда ветер разгонял тучи, с обеих сторон виднелись только горы. Хасар и Хачиун вглядывались в даль, примечая особенности рельефа. К полудню братья решили, что прошли примерно половину спуска и до крепостей-близнецов, расположенных в ущелье, еще далеко.

Почти отвесный обрыв глубиной в пять человеческих ростов замедлил продвижение монголов. С края свисали веревки, по которым, видимо, и поднялся цзиньский дозорный, убитый Тараном. После нескольких дней на морозе плетеные шнуры промерзли и стали ломкими, и монголам пришлось закрепить новые, чтобы осторожно спуститься. Те, у кого были рукавицы, сняли их и запихали за пазуху, а закончив спуск, обнаружили, что пальцы побелели и быстро теряют чувствительность. Отмороженные руки – отнюдь не мелкая неприятность для лучников. Воины сжимали и разжимали кулаки, пока шагали по неровному склону, а кое-кто засунул ладони под мышки, и теперь рукава их халатов развевались на ветру.

Люди скользили по заледенелой земле, падали. Те, кто прятал руки, шлепались тяжело и неуклюже. Прищурившись от резкого ветра, они с трудом поднимались на ноги, а другие воины не глядя проходили мимо. Никто не хотел, чтобы его бросили замерзать.

Заметив, что путь раздваивается, Таран предупреждающе крикнул. Под толстым снежным покрывалом вторая тропка казалась едва заметной морщинкой на белой поверхности, но она змеилась в другую сторону, и было непонятно, которую из двух выбрать.

Хасар подошел к юноше, взмахом руки велев остальным остановиться. Цепочка воинов растянулась почти до того места, где лежало тело Весака. Все понимали, что медлить нельзя, но одна-единственная ошибка могла обернуться мучительной смертью в тупике, из которого обессиленные люди уже не найдут выхода.

Хасар кусал потрескавшиеся губы и глядел на Хачиуна, ожидая, что тот предложит что-нибудь стоящее. Брат лишь пожал плечами.

– Нужно идти, как шли, – на восток, – произнес он устало. – Боковая тропа ведет назад, к крепостям.

– Может, это удобный случай ударить сзади, – возразил Хасар, всматриваясь в даль.

Из-за ветра и густого снега ничего нельзя было разглядеть уже за двадцать шагов.

– Чингис хочет, чтобы мы поскорее зашли цзиньцам в тыл, – напомнил Хачиун.

Таран зачарованно следил за их разговором, братья же не обращали на юношу никакого внимания.

– Он не знал, что здесь, возможно, есть еще один путь, прямо к укреплениям, – сказал Хасар. – Думаю, стоит проверить.

Хачиун сердито покачал головой:

– Нам осталась всего одна ночь в этом гиблом месте, на рассвете Чингис выступит в поход. Если заблудишься, можешь замерзнуть насмерть.

Хасар посмотрел на встревоженное лицо брата и ухмыльнулся:

– А с чего ты взял, что туда пойду я? Может, я пошлю тебя?

Хачиун вздохнул. Чингис не назначил из них двоих главного, что, по мнению Хачиуна, было ошибкой, когда дело касалось Хасара.

– Нет, не пошлешь, – терпеливо сказал он. – Я буду придерживаться первоначального плана, а ты поступай как знаешь. Если хочешь, можешь проверить ту тропу.

Брат задумчиво кивнул. Его беспечный тон не обманул Хачиуна. Хасар прекрасно понимал всю опасность задуманного.

– Я подожду здесь и возьму последнюю тысячу воинов. Если тропа никуда не ведет, мы вернемся по своим следам и присоединимся к вам ночью.

Братья коротко попрощались, затем Хачиун с Тараном снова двинулись в путь, а Хасар принялся подгонять остальных.

Чтобы отсчитать девять тысяч медленно бредущих людей, Хасару потребовалось куда больше времени, чем он предполагал. Уже темнело, когда показалась последняя тысяча. Хасар подошел к спотыкающемуся воину, взял его за плечо и велел, перекрикивая ветер:

– Иди за мной.

Не дожидаясь ответа, Хасар шагнул на другую тропу и по колено провалился в свежевыпавший снег. Уставшие воины потянулись за ним, ничего не спрашивая – они словно онемели от холода и мучений.

Оставив брата на склоне горы, Хачиун до самого вечера ни с кем не разговаривал. Таран по-прежнему шел впереди, хотя знал дорогу не лучше других воинов. С этой стороны горы спуск оказался немного легче, да и воздух был не такой разреженный, как на вершине. Хачиун вдруг понял, что больше не разевает судорожно рот, подобно рыбе, и сразу же почувствовал себя лучше, несмотря на усталость. С наступлением ночи метель утихла, и впервые за несколько дней воины увидели звезды, – яркие и недоступные, они светили сквозь рваные облака.

К полуночи мороз усилился, однако монголы не стали делать привал. Подкреплялись на ходу вяленым мясом, которое доставали из сумок. Первую ночь воины провели на склоне, по-волчьи вырыв лежки в глубоком снегу. Хачиун продремал всего несколько часов и сейчас почти выбился из сил, но не мог позволить воинам остановиться на ночлег – никто не знал, далеко ли до цзиньского войска.

Вскоре склон стал более пологим. Белесые березы росли вперемежку с темными соснами, кое-где так густо, что под ногами лежал не снег, а палые листья. Хачиун обрадовался деревьям, которые словно свидетельствовали – конец пути близок. Правда, он так и не понял, удалось ли его людям зайти в тыл к цзиньцам, или они до сих пор движутся параллельно перевалу Барсучья Пасть.

Таран тоже страдал от холода. Хачиун заметил, что юноша время от времени энергично размахивает руками, чтобы разогреть кровь и не дать кончикам пальцев почернеть и потерять чувствительность. Старинная уловка дозорных. Хачиун повторил движения и передал приказ остальным воинам делать то же самое. Затем представил вереницу суровых воинов, машущих руками, словно крыльями, и рассмеялся, несмотря на боль во всем теле.

Над горами поднялась яркая и полная луна, осветив колонну измученных людей, медленно бредущих вперед. Покоренная вершина возвышалась сзади символом другого мира. Сколько воинов пало на ее крутых тропах, чтобы, подобно Весаку, остаться там навсегда? Хачиун надеялся, что выжившие догадались снять с погибших колчаны со стрелами, пока их не засыпало снегом. Нужно было отдать приказ, ворчал он на самого себя. До рассвета еще далеко, – может, еще удастся подойти к цзиньцам прежде, чем Чингис начнет атаку. Хачиун брел по снегу, его мысли текли в такт шагам. На миг он вспомнил о Хасаре, затем о своих детях. Временами Хачиун проваливался в дрему, придя же в себя, видел, что продолжает шагать за Тараном. Когда Хачиун упал, юноша повернул назад, помог подняться. Хачиун благодарно подумал, что воины не дадут ханскому брату умереть на обледенелой тропе, не заберут его колчаны со стрелами.

Хачиуну казалось, что он идет целую вечность, как вдруг деревья закончились и шагавший впереди Таран пригнулся. Хачиун последовал его примеру, а потом на непослушных коленях пополз к юноше. Сзади доносились сдавленные ругательства – из-за внезапной остановки вереница смялась, в призрачном свете луны полусонные люди натыкались друг на друга. Хачиун медленно полз, оглядываясь по сторонам. Они с Тараном были на отлогом склоне белоснежной лощины. На дальнем крае поднимались горы, такие крутые, что ни один смертный не смог бы их преодолеть. Слева Хачиун заметил перевал Барсучья Пасть, перед которым раскинулось широкое поле. В лунном свете зрение Хачиуна обострилось, и за безжизненным пространством он разглядел море шатров и знамен. Поднимавшийся над ними дым смешивался с туманом на горных вершинах. Хачиун почувствовал запах горящего дерева.

Хачиун тяжело вздохнул. Цзиньцам удалось собрать огромную армию. Поле перед ущельем было словно дном гигантской чаши, образованной горными хребтами, дорога из которой вела в императорский город. Цзиньские воины заполнили равнину и дорогу, на сколько хватало глаз. Белые горы скрывали часть войска, но Хачиун уже и так понял, что никогда не видел столько людей сразу. И всего через несколько коротких часов Чингис двинется по ущелью им навстречу.

Неожиданно Хачиун ощутил укол страха: что, если его людей заметят? Вокруг наверняка полно вражеских дозорных, нужно быть глупцом, чтобы оставить лагерь без охраны. А тут он со своими воинами на заснеженном склоне, на самом виду у цзиньцев. Еще немного – и не было бы никакого внезапного нападения. В знак благодарности за бдительность Хачиун похлопал Тарана по плечу. Юноша улыбнулся счастливой улыбкой.

Хачиун принял решение и передал по цепи приказ: отступить подальше и ждать рассвета, пока не заметили зоркие враги. Посмотрел на ясное небо и пожалел, что нет снега – засыпал бы следы. Близился рассвет. Хачиун надеялся, что Хасар в безопасности. Монголы медленно и осторожно повернули назад, к леску на склоне горы. Поднимаясь, Хачиун вспомнил детские годы – он скрывался тогда с семьей в родных горах, в шаге от голода и смерти. Он снова спрячется, только в этот раз бросится на врагов с победным криком, и Чингис будет рядом.

Хачиун мысленно обратился к Отцу-небу, прося, чтобы Хасар выжил, не замерз где-нибудь среди горных вершин, потерянный и одинокий. Представив Хасара, Хачиун улыбнулся. Остановить его братца совсем непросто. Уж если кому и суждено уцелеть, так это Хасару.

Хасар провел ребром ладони по горлу, требуя, чтобы идущие за ним воины замолчали. Метель наконец утихла, и сквозь облака можно было разглядеть звезды. Луна освещала безжизненные склоны. Хасар подошел к краю обрыва и посмотрел вниз. У него перехватило дыхание, когда прямо под ногами он увидел черную башню цзиньской крепости, до которой был всего один прыжок в темноту на острые, как клыки, камни. Вокруг крепости громоздились огромные валуны, скатившиеся с соседних вершин. Хасар сомневался, хватит ли у его людей сил спуститься и проникнуть в крепость, возвышающуюся над ущельем и набитую, вне всякого сомнения, смертоносным оружием, способным уничтожить любого, кто рискнет приблизиться. Впрочем, цзиньцы наверняка не ждут нападения с тыла, со стороны скал.

Хорошо хоть, луна светит, подумал Хасар по дороге в лагерь. Ветер затих и уже не ревел, а еле слышно подвывал, и Хасар шепотом велел всем поесть, немного отдохнуть, а также собрать веревки и передать в голову колонны. Последняя тысяча, которую он увел за собой, была из тумена Хачиуна: Хасар не знал воинов по именам, но командиры шагнули вперед и послушно кивнули, услышав приказ. Вскоре первые десять человек уже связывали веревки и укладывали их кольцами у края обрыва. Руки у воинов закоченели и плохо слушались, и Хасару пришло в голову, что он, возможно, посылает людей на верную гибель.

– Сорветесь – молчите, – шепотом предупредил он первую группу. – Иначе ваши крики перебудят всю крепость. Может, кому и удастся выжить – снег нынче глубокий, падать мягко.

Услышав его слова, двое или трое воинов заглянули в пропасть и лишь усмехнулись.

– Я пойду первым, – произнес Хасар.

Он снял меховые рукавицы и, скривившись от холода, взялся за толстую веревку. «И не с таких круч приходилось спускаться», – сказал он сам себе, признавая, однако, что тогда не был ни замерзшим, ни усталым. Хасар напустил на себя уверенный вид и подергал за веревку, привязанную к стволу упавшего дерева. Веревка казалась вполне прочной. Хасар повернулся спиной к обрыву, стараясь не думать о бездне под ногами. Похоже, оттуда живым не выберешься, решил он.

– Не больше троих на одну веревку, – предупредил Хасар, соскальзывая вниз. Он повис, а затем уперся ногами в обледеневшую скалу. – Спустите еще несколько веревок, иначе провозимся всю ночь.

Он отдавал приказы, чтобы скрыть собственное волнение, прятал страх под маской невозмутимости. Монголы столпились у обрыва, смотрели, как Хасар медленно ползет вниз. Те, кто стоял ближе, готовили еще один спуск, связывали вместе несколько арканов, а один из воинов кивнул товарищам, лег на живот, схватился за дергающуюся веревку, на которой висел Хасар, и тоже исчез за краем обрыва.

Чингис с нетерпением ждал рассвета. Он послал к ущелью своих людей, велев проникнуть как можно дальше, и некоторые вернулись с арбалетными стрелами, застрявшими в кольчугах. Последний лазутчик прискакал в улус на закате, из его спины торчали две стрелы. Одна пробила железные доспехи, кровь из раны текла по ноге воина, капала на вздымающиеся бока лошади. Чингис выслушал донесение и только потом разрешил перевязать рану.

Цзиньский военачальник оставил проход через ущелье открытым. Прежде чем лазутчика ранили, он успел заметить две огромные крепости, нависшие над тропой. Чингис не сомневался – воины в них готовы уничтожить любого, кто дерзнет приблизиться. И все же почему ущелье не перекрыли? Видимо, командующий цзиньской армией уверен, что Чингис бросится в лобовую атаку, монголы попадут в окружение и будут разбиты.

Хан знал, что в самом начале ширина прохода примерно два ли, но потом проход сужается, и под крепостями расстояние между скалами можно измерить парой десятков шагов. От одной мысли, что его войско застрянет в таком узком месте и не сможет прорваться вперед, Чингису стало нехорошо, он с трудом подавил тошноту. Хан сделал все, что мог, и его братья неожиданно нападут на врагов, как только станет светлее. Их уже не отзовешь назад, даже если в последнюю минуту Чингис придумает что-нибудь получше. И Хасар, и Хачиун далеко, скрыты горами и снегом.

По крайней мере, метель стихла. Чингис посмотрел на небо, перевел взгляд на толпу пленников, которых согнал к устью ущелья. Они пойдут перед его войском, примут на себя цзиньские стрелы и дротики. Если из крепостей будут лить раскаленное масло, в первую очередь оно попадет на пленных.

Стояла глубокая ночь, но Чингису не хотелось спать, он несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух и почувствовал, как холод проникает в легкие. Рассвет был уже близок. Хан еще раз мысленно вернулся к своим планам, проверяя, все ли сделано как надо. Люди хорошо накормлены, так сытно они не ели уже несколько месяцев. Сначала в ущелье войдут опытные воины в прочных доспехах. В первые ряды Чингис поставил копьеносцев – они будут гнать пленников. За копьеносцами двинутся Волчата Субудая, потом – тумены Арслана и Джелме, двадцать тысяч закаленных ратников, которые не побегут назад, каким бы жестким ни было сражение.

Чингис вытащил отцовский меч, рукоять в виде волчьей головы блеснула в свете звезд. Крякнув от усилия, хан резко взмахнул мечом. В улусе было тихо, но за происходящим наверняка наблюдали сотни глаз. Чингис начал серию упражнений, которым его научил Арслан, – они помогали растянуть мышцы и укрепляли тело. Похожим образом монах Яо Шу тренировал ханских сыновей, закалял их, подобно клинкам. Чингис взмок, пока выполнял определенную последовательность взмахов. Его движения уже не отличались прежней стремительностью, но тело все еще было гибким, несмотря на застарелые шрамы, и хан стал сильнее и ловчее.

Чингис решил не ждать рассвета, а пойти к женщине, чтобы избавиться от нервного возбуждения. Первая жена, Бортэ, наверное, уже спит у себя в юрте, окруженная сыновьями. Вторая жена еще кормит маленькую дочку. При мысли о белой груди Чахэ, тяжелой от молока, лицо Чингиса прояснилось.

Он вложил меч в ножны и отправился к юрте тангутки, возбуждаясь от предвкушения. Чингис шагал по улусу и усмехался. Горячая женщина и ожидание битвы. Как прекрасно быть живым в такую ночь!

Чжи Чжун у себя в шатре потягивал теплое рисовое вино. Спать ему не хотелось. Стояла зима. Старый военачальник подумал, что сможет провести самые холодные месяцы со своим войском в полевых условиях. Мысль ему понравилась. В Яньцзине у него было три жены и одиннадцать детей, так что дома о покое приходилось только мечтать. Походная жизнь, как ни странно, вовсе не тяготила генерала. Он услышал, как в темноте дозорные тихо обмениваются паролями. На душе стало легко. Чжи Чжун всегда с вечера страдал бессонницей и был в курсе слухов, что ходили в войске: дескать, полководец способен бодрствовать по нескольку ночей подряд. Вероятно, пищу таким слухам давал свет, пробивавшийся сквозь тяжелую ткань шатра. Иногда Чжи Чжун засыпал, не погасив ламп, а его телохранители благоговейно полагали, будто он, подобно высшему существу, не нуждается в отдыхе. Чжи Чжун их не разубеждал. Командовать должен тот, кто не выказывает слабостей, свойственных простым смертным.

Полководец размышлял о своей огромной армии и обо всех предпринятых приготовлениях. Одни только мечники и копейщики численностью превзошли монгольское войско. Потребовалось опустошить все амбары с продовольствием в Яньцзине, чтобы прокормить столько человек. Купцы лишь стенали, не веря своим глазам, когда Чжи Чжун показывал им бумаги, подписанные императором. Генерал улыбнулся своим воспоминаниям. Эти жирные торговцы зерном думали, что в городе никто им не указ. Генерал напомнил, в чьих руках власть. Без войска их роскошные дома ничего не стоят.

Генерал подумал, что придется разорить крестьян на две тысячи ли вокруг, чтобы содержать двухсоттысячную армию всю зиму, и покачал головой. А у него есть выбор? Никто не сражается зимой, но разве можно оставить проход через перевал без охраны? Даже юный император понимает, что до начала боевых действий могут пройти месяцы. Зато когда весной монголы двинутся на Яньцзин, он будет ждать их выхода из ущелья.

«Интересно, а у их хана возникают трудности с продовольствием для войска?» – лениво спросил себя цзиньский полководец. Вряд ли. Возможно, дикари пожирают друг друга и считают человечину лакомством.

Холодный ночной воздух проник в шатер, Чжи Чжун вздрогнул и поплотнее закутал в одеяла свои широкие плечи. Все изменилось с тех пор, как не стало старого императора. Чжи Чжун был ему бесконечно предан, благоговел перед ним. Когда тот умер во сне после долгой болезни, мир содрогнулся. Полководец печально покачал головой. Сын совсем не похож на отца. Для людей из поколения генерала существовал только один император. При виде желторотого юнца на императорском троне Чжи Чжун почувствовал, что его жизненные принципы рушатся. Наступил конец целой эпохи. Наверное, со смертью императора ему, генералу, следовало уйти в отставку. Это было бы правильное и достойное завершение карьеры. А он остался, хотел посмотреть, как справляется новый император. А потом явились монголы. Отставку пришлось отложить по крайней мере еще на год.

Мороз крепчал. Чжи Чжуна уже пробирало до костей. Он поморщился – и вспомнил, что монголы совсем не мерзнут. Они переносят холод подобно лисицам, им достаточно одного слоя меха. Генерал презирал монголов. За свою короткую жизнь они ничего не создали и ничего не добились. При старом императоре дикари знали свое место, однако мир изменился, и теперь они смеют угрожать великому городу. Чжи Чжун решил, что, когда сражение закончится, он будет безжалостен. Если разрешить цзиньским воинам бесчинствовать в стойбищах, монгольская кровь сохранится в тысячах ублюдков. Он не допустит, чтобы они расплодились, как вши, и стали снова представлять опасность для Яньцзина. Не успокоится, пока не убьет всех кочевников до единого и не опустошит их земли. Выжжет их дотла; если в будущем какие-нибудь племена осмелятся восстать против Цзинь, пусть воспоминание об участи монголов удержит их от коварных замыслов. Лучшего дикари не заслуживают. Возмездие будет кровавым и окончательным, и, кто знает, может, благодаря ему генерала Чжи Чжуна запомнят на века. Он принесет гибель целому народу. «Своего рода бессмертие», – подумал военачальник. Мысль генералу понравилась. Лагерь уже давно погрузился в сон, а Чжи Чжун все размышлял. Он сомневался, что вообще заснет этой ночью, и потому решил не гасить светильники.

Едва первый луч рассвета показался за горами, Чингис посмотрел вверх, на облака, окутавшие высокие пики. На равнине все еще лежала тьма, и от этого зрелища у хана поднялось настроение. Толпа пленников, которых он собирался гнать по ущелью перед войском, испуганно молчала. Воины построились за ханскими нукерами, ждали приказа, нетерпеливо барабанили пальцами по копьям и лукам. В улусе оставили только тысячу ратников – охранять женщин и детей. Никакой угрозы из степей не ждали. Все, что могло представлять хоть малейшую опасность, уже уничтожили.

Чингис вцепился в поводья гнедой кобылы. На рассвете барабанщики начали выбивать ритм, который звучал для хана музыкой войны. Несколько сотен юношей с барабанами стояли на флангах, размеренный рокот эхом отражался от гор, заставляя пульс биться чаще. Чингис знал, что где-то впереди ждут братья, замерзшие после перехода по скалистым тропам. А за ними лежит город, жители которого тысячу лет сеяли цзиньское семя среди монголов, подкупали их или истребляли, словно свора диких псов, когда считали нужным. Хан улыбнулся, представив, что бы сказал об этом образе Джучи.

Тучи скрывали восходящее солнце, но вдруг золотой свет залил равнину, и Чингис почувствовал на лице теплое прикосновение. Он посмотрел вперед. Его время пришло.

Глава 22

Хачиун ждал, чтобы рассвет тронул деревья и от них, словно пальцы, протянулись тени. Чингис постарается пройти через ущелье как можно быстрее и встретить основные силы цзиньцев; правда, на это понадобится время. Воины готовили луки, ворошили стрелы, плотно уложенные в колчаны. На крутых склонах погибли двенадцать человек. Их сердца остановились от недостатка кислорода. Несчастные, подобно рыбам, хватали ртами разреженный воздух. Десять сотен ушли за Хасаром. Впрочем, у Хачиуна оставалось еще много людей. Он рассчитывал, что, когда настанет время, почти девять тысяч стрел полетят во врага.

Хачиун долго – и тщетно – искал, где бы расставить своих лучников незаметно для цзиньцев. Долина хорошо просматривалась. Он понял, что только залп стрел сможет сдержать атаку врага. При мысли о сражении он улыбнулся.

Цзиньский лагерь еще спал, объятый утренним холодом. Снег скрыл все следы людского пребывания, шатры, заиндевевшие и прекрасные, выглядели воплощением тишины и покоя, и не верилось, что внутри отдыхают закаленные воины. Хачиун гордился своим острым зрением. Судя по поведению цзиньцев, они еще не знали, выступил Чингис или нет. Дозорные сменились на рассвете, сотни человек вернулись в лагерь, чтобы поесть и отдохнуть, их место заняли другие. Паники пока не было.

Хачиун невольно проникся уважением к полководцу, под началом которого находился этот хорошо организованный лагерь. Перед самым рассветом генерал послал всадников осмотреть долину, они поскакали на юг до края и вернулись. Дозорные явно не ожидали, что враг подберется столь близко. Хачиун слышал их беспечные выкрики и не заметил, чтобы цзиньцы глядели в сторону предгорий. Вне всякого сомнения, воины считали себя везунчиками и рассчитывали перезимовать в тепле и безопасности.

Хачиун вздрогнул: кто-то похлопал его по плечу и сунул в руку мясо, завернутое в лепешку. Хлеб слегка отсырел и хранил тепло чужого тела, но Хачиун сильно проголодался, а потому с благодарностью принял угощение и сразу откусил изрядный кусок. Он понимал: силы ему понадобятся. Даже для прирожденного лучника выпустить сто стрел подряд – дело нелегкое: плечи и руки ломит от боли. Хачиун шепотом отдал приказ разбиться по парам и, используя друг друга как противовес, размяться и отогнать холод. Все монголы знали о пользе подобных упражнений, и никто не хотел вступить в предстоящий бой неподготовленным.

Лагерь цзиньцев по-прежнему был тих. Хачиун сунул в рот остатки хлеба, а следом – пару пригоршней снега, чтобы кусок легче прошел в горло. У Хачиуна не было времени на разработку стратегии. Если его лучники выступят прежде, чем покажется войско Чингиса, цзиньский генерал успеет послать к ним часть своей огромной армии и уничтожит их. Если же Хачиун опоздает, преимущество от неожиданного удара с тыла будет потеряно. Чингис может погибнуть.

Глаза Хачиуна болели от ослепительной белизны, однако он по-прежнему пристально смотрел вдаль.

Пленников погнали в ущелье. Они почувствовали, какая судьба им уготована; раздались причитания и крики. Первые ряды монгольских всадников закрывали путь к отступлению, и несчастным оставалось только шагать вперед. Чингис заметил, что несколько цзиньцев помоложе проскользнули между двумя воинами. Тысячи пленников взволнованно следили за попыткой к бегству, но, увидев, как смельчаков обезглавили быстрыми ударами мечей, отвернулись – выхода не было.

Грохот барабанов, лошадиное ржание, крики людей отражались от высоких скал. Далеко впереди цзиньские лазутчики спешили сообщить своему генералу о приближении монголов. Чингису было все равно – он не рассчитывал застать врага врасплох.

Толпа пленников тащилась по каменистой тропе, со страхом ожидая, когда покажутся цзиньские лучники. Более тридцати тысяч человек брели перед монгольскими всадниками, некоторые в изнеможении падали. Воины поддевали их копьями, не разбираясь, притворяются несчастные или нет. Остальных пленных кочевники гнали вперед словно скотину, с гиканьем и улюлюканьем. Знакомые звуки казались здесь неуместными. Чингис в последний раз оглядел ряды своего войска, примечая, где находятся его верные военачальники, затем устремил жадный взгляд вперед. Ущелье было примерно четыре ли длиной. Хан знал, что не отступит.

Хачиун наконец заметил движение во вражеском лагере. Похоже, Чингис вошел в ущелье и об этом сообщили командующему цзиньской армией. Между шатрами проскакали всадники, их лошади были намного лучше, чем те, которых Хачиун видел у цзиньцев раньше. Возможно, император придержал самых породистых животных для своей гвардии. Высокие, гораздо выше низкорослых степных лошадок, цзиньские кони лоснились в свете утреннего солнца, когда всадники строились в колонны перед ущельем.

Отряды арбалетчиков и копейщиков спешили к передним рядам, и Хачиун нахмурился, разглядев, как их много. Вдруг брат с ними не справится? Он не сможет использовать любимую тактику и окружить врага – проход слишком тесный.

Хачиун повернулся к своим людям, те не сводили с него глаз, ждали.

– Бросайтесь вперед по моему приказу. Разобьемся на три шеренги и подойдем к врагу поближе. Из-за щелканья луков вы не сможете меня услышать, так что передайте остальным: пусть все остановятся после того, как выпустят первые двадцать стрел. Когда я махну рукой, выпускайте следующие двадцать.

– Их всадники одеты в доспехи. Нас сметут, – глядя вдаль, произнес воин, который стоял рядом с Хачиуном.

Они всю жизнь воевали верхом. Даже мысль о том, что придется отражать атаку врага, стоя на земле, казалась им противоестественной.

– Нет, – возразил Хачиун. – Никто в мире не сможет противостоять моим людям, вооруженным луками. Первые двадцать стрел посеют панику среди врагов, и мы подойдем ближе. Если цзиньцы вступят в схватку – а это наверняка произойдет, – каждый из них получит по стреле в горло.

Он снова посмотрел в долину. Цзиньский лагерь напоминал разворошенный муравейник. Чингис наступал.

– Приготовьтесь, – пробормотал Хачиун.

На лбу монгола выступил пот. Главное – правильно рассчитать время.

– Подождем еще немного. Но когда двинемся вперед, нас уже не остановят.

Пройдя половину пути, пленники натолкнулись на первые группы арбалетчиков – те поджидали на уступах скал высоко над землей. Заметив их, пленные отпрянули от каменных стен, сгрудились в середине, замедлили ход колонны. Тут уж не промахнешься. Цзиньские стрелы полетели в толпу. Громкие крики отозвались эхом, и первые три ряда кочевников во главе с Чингисом подняли луки. Каждый из монголов мог попасть в летящую птицу или на полном скаку сразить трех противников подряд. В воздухе засвистели стрелы, и тела арбалетчиков упали прямо на головы наступающих. Окровавленные расщелины в скалах остались позади, а кочевники снова двинулись по тропе, заставив плачущих пленников перейти на тяжелую рысцу.

Чуть дальше проход сужался, над тропой нависали два огромных каменных выступа. Пленники побежали к ним, спотыкаясь и прихрамывая, монголы подгоняли их копьями и криками. Две крепости на уступах возвышались над единственной дорогой. Лазутчикам не удалось миновать этот рубеж – воины Чингиса не знали, что ждет их впереди.

Хасар вспотел. Потребовалось довольно много времени, чтобы спустить по трем веревкам тысячу человек. Пока воины благополучно достигали дна пропасти, он отправился на разведку. Люди утопали в снегу по пояс, и Хасар решил, что обитатели крепости не пользуются тропой, которая привела сюда монголов; впрочем, он мог и не заметить вырезанных в скале ступеней. Его воины сумели пробраться в тыл, а вот как попасть в крепость? Она, подобно своей копии на другой стороне, казалась неприступной для любого, кто попытался бы пройти по ущелью. Не исключено, что цзиньцы использовали не лестницы, а веревки.

Три человека сорвались во время спуска, и, вопреки ожиданиям, один из них уцелел, приземлившись в сугроб, такой глубокий, что оглушенного воина пришлось откапывать. Двум другим не повезло – упали на голые камни. Никто из них не закричал, в ночной тишине было слышно только уханье сов, возвращавшихся в свои гнезда.

Когда рассвело, Хасар и его люди отправились искать вход. Первые шли медленно, утаптывая тяжелый снег. Черная крепость нависала над их головами, и Хасару оставалось только ругать себя за то, что зря увел десятую часть братнина тумена.

Путь им пересекла тропа, и сердце Хасара взволнованно забилось. Неподалеку лежала большая груда поленьев, незаметная со дна ущелья. Похоже, цзиньцы на собственных спинах натаскали дрова с гор, приготовились к долгой зиме. Один воин нашел воткнутый в колоду топор с длинной рукоятью. Ржавчина его почти не коснулась – лезвие покрывал жир. Хасар ухмыльнулся, поняв, что вход в крепость где-то рядом.

Вдали послышался топот бегущих ног и причитания пленников, и Хасар замер. Чингис уже совсем близко, а он ничем не может помочь братьям.

– Хватит осторожничать, – сказал Хасар воинам. – Мы должны попасть в эту крепость. Ступайте и отыщите дверь, через которую заносят дрова.

Ханский брат побежал вдоль стены, воины поспешили за ним, на ходу доставая мечи и луки.

Вокруг полководца Чжи Чжуна мельтешили посыльные; едва получив донесение, он отдавал приказ. Поспать командующему так и не удалось, однако мозг его работал четко, а душу переполнял гнев. Хотя метель улеглась, было очень холодно, слой льда покрывал тропу и скалы по обеим сторонам. Чжи Чжун подумал, что замерзшие руки воинов не смогут удержать мечи, лошади будут скользить и падать, а люди обессилеют от мороза. Генерал задумчиво посмотрел на дрова, которые сложили в костер, чтобы приготовить еду, но так и не подожгли. Жаль, что он не приказал принести горячей пищи – тревогу подняли до того, как войско успело поесть, а сейчас уже нет времени. «Никто не ведет войну зимой!» – передразнил Чжи Чжун сам себя и свою ночную уверенность.

Он ждал у перевала несколько месяцев, пока монголы разоряли страну. Его люди готовы. Когда отряды кочевников подойдут поближе, их встретит тысяча арбалетных стрел; через десять ударов сердца – еще один залп, потом еще… И это только начало. Ветер усилился, с ревом пронесся по лагерю, и командующий вздрогнул от холода. Он заманил врага туда, где невозможно использовать тактику ведения боя на равнинах. Перевал Барсучья Пасть прикроет фланги цзиньского войска от нападения лучше, чем люди, подумал Чжи Чжун. Пусть монголы наступают, он готов их встретить.

Чингис, прищурившись, смотрел на пленников, устремившихся в узкий проход между двумя крепостями. Людей было так много, что хан с трудом различал, что происходит впереди. В морозном воздухе эхом отдавались крики, затем вдали блеснула яркая вспышка пламени. Пленники, теснившиеся в последних рядах, тоже ее заметили, испугались и замедлили свой безумный бег перед монгольскими всадниками. Не дожидаясь приказа, воины пустили в ход копья, стали загонять испуганных цзиньцев в щель между каменными стенами. Лавину из тридцати тысяч человек остановить было невозможно, кое-кто из пленников уже миновал сужение и бежал дальше. Чингис поскакал к крепостям, надеясь, что, когда он окажется под ними, запасы раскаленного масла и стрел иссякнут. Повсюду валялись тела убитых: чем ближе к тесному проходу, тем больше.

Чингис поднял взгляд. Заметил на крепостных стенах лучников. К его удивлению, они стреляли в другую сторону, выпускали стрелу за стрелой в своих соратников. Хан не понимал, что происходит, но встревожился. Чингис не любил сюрпризов, хотя бы и приятных. Особенно нехороши сюрпризы в узком коридоре, где каменные глыбы словно давят со всех сторон.

Подъехав ближе, хан услышал звук знакомый и понятный – глухие удары катапульт. Дымный след прочертил небо над ущельем, и на стене крепости, слева от Чингиса, полыхнул огонь. Охваченные пламенем лучники посыпались с помоста под радостные крики с другой стороны. Сердце Чингиса екнуло. Существовало одно-единственное объяснение происходящему, и хан выкрикнул приказ сузить колонну людей и держаться справа, как можно дальше от левой крепости.

Один из его братьев, Хачиун или Хасар, захватил укрепление. Чингис решил наградить смельчака после битвы, если они уцелеют.

Трупов становилось все больше, ханская лошадь с испуганным ржанием ступала прямо по ним. В тени крепостных стен сердце Чингиса застучало чаще. Он находился в самом центре зоны сплошного поражения, созданной давно умершими цзиньскими вельможами. Тысячи его пленников погибли, ущелье усеяно их телами так плотно, что кое-где не видно земли. Правда, некоторым удалось прорваться, и теперь пленники бегут вперед, охваченные ужасом. Из монголов почти никто не пострадал, с ликованием подумал Чингис. Он проехал под правой крепостью, громкими криками приветствуя своих людей, которым удалось в нее проникнуть. Они его не слышали. Чингис сам себя не слышал.

Чингис пригнулся в седле. В воздухе свистели стрелы, и он с трудом удержал идущую рысью лошадь: та норовила пуститься галопом. Справившись с лошадью, хан выпрямился и поднял руку, успокаивая воинов. Одна крепость пылала, из бойниц вырывались языки пламени. Деревянный помост, охваченный огнем, сорвался и с грохотом рухнул. Лошади отпрянули с испуганным ржанием, а некоторые понеслись вслед за пленниками.

Привстав в стременах, Чингис вгляделся в даль. Тревожно сглотнул, увидев темную линию. Там проход сужался. Превосходное защитное укрепление, созданное самой природой. Выход из Барсучьей Пасти был только один – к цзиньскому войску. Толпа пленников уже приблизилась к нему, издали донеслись звучные хлопки арбалетных залпов, от которых зазвенело в ушах.

Пленники обезумели от ужаса, стрелы сбивали их с ног, несчастные падали, сраженные насмерть. Оставшиеся в живых метались под железным градом арбалетных стрел. Чингис стиснул зубы, зная, что скоро наступит его очередь.

Посыльный командующего Чжи Чжуна был бледен, его трясло от увиденного. Вся предыдущая служба не смогла подготовить его к кровавому побоищу в ущелье.

– Монголы захватили одну из крепостей, господин, – сообщил он генералу, – и обстреляли из катапульт другую.

Чжи Чжун невозмутимо посмотрел на гонца, сердясь на то, что тот не сумел скрыть свой страх.

– Со стен крепостей можно только проредить вражеские войска, – напомнил генерал. – А основные силы монголов мы остановим здесь.

Сдержанное поведение командующего, похоже, придало уверенности посыльному, и он глубоко вздохнул. Чжи Чжун дождался, пока гонец успокоится, затем приказал одному из воинов:

– Выведите этого труса и плетьми спустите шкуру с его спины.

Ошарашенный, посыльный недоуменно уставился на генерала.

– Можете остановиться, когда вобьете в него достаточно храбрости или после шестидесяти ударов, – продолжил Чжи Чжун.

Пристыженный посыльный молча склонил голову. Его увели, и генерал впервые за все утро остался один. Какое-то время он тихо ругался, затем вышел из шатра, желая знать, что происходит. Ему уже сообщили о пленных цзиньцах, которых гонят монголы в надежде, что те примут на себя удар его армии. Генерал не мог не восхититься подобной тактикой, хотя и вынужден был искать способ противостоять ей. Плохо, если десятки тысяч безоружных людей прорвутся к позициям цзиньских войск, подумал Чжи Чжун. Помешают арбалетчикам, отряды которых он расположил напротив выхода из ущелья. Он велел одному из воинов отправить к передовым линиям телеги с запасами арбалетных стрел и молча наблюдал, как повозки едут к проходу меж скал.

Хан умен, однако он сможет прикрываться пленниками, только пока те живы, а он, генерал Чжи Чжун, по-прежнему уверен в себе. Монголам придется биться за каждый шаг. Маневрировать им негде, нужно заманить их подальше и уничтожить.

Командующий ждал, размышляя, стоит ли подойти ближе к месту сражения. Ему был виден дым над захваченной крепостью. Чжи Чжун вновь выругался. Позорная потеря. Впрочем, император не станет огорчаться. Только бы перебить всех кочевников до единого.

Чжи Чжун надеялся, что многих удастся уничтожить прежде, чем его люди разомкнут строй и кочевники вклинятся в цзиньское войско. Монголы будут рваться вперед, но на них нападут с обеих сторон, острие клина завязнет в рядах опытных воинов. Хорошая тактика. Еще можно полностью блокировать ущелье. Командующий подготовился к обоим вариантам развития событий и теперь решал, который предпочесть. Он попытался сдержать бешено бьющееся сердце, сохранить перед своими людьми уверенный вид. Твердой рукой генерал взял кувшин, налил в чашу воды и сделал глоток, не отводя глаз от выхода из ущелья.

Краем глаза он внезапно заметил движение в долине, покрытой снегом. Оглянулся и застыл от неожиданности. Из леска на склоне выходили люди, строились в шеренги.

Разгневанный генерал отшвырнул чашу. Через весь лагерь с донесениями спешили посыльные. Эти горы неприступны, покорить их невозможно, подумал Чжи Чжун. Ошеломленный, он не растерялся, а четко отдавал приказы, едва выслушав гонцов.

– Конные полки с первого по двадцатый! – проревел он. – Отправляйтесь на левый фланг и уничтожьте врага!

Всадники поспешили выполнять приказ. Половина кавалерии откололась от основных сил. Генерал смотрел, как монголы разбились на отряды и приближаются к нему, шагают по глубокому снегу, и с трудом сдерживал страх. Монголы перешли через горы пешком и наверняка устали. Его люди сметут их.

Казалось, двадцати тысячам императорских конников потребовалась целая вечность, чтобы разбиться на отряды на левом фланге. Монголы за это время успели занять позиции и остановились. Чжи Чжун стиснул кулаки, наблюдая, как по шеренгам разнеслись приказы и всадники рысью поскакали на врагов. Монголов было не больше десяти тысяч. Пешим воинам не устоять против правильно организованной атаки, подумал генерал. Всадники их уничтожат.

Всадники пришпорили лошадей, выхватили мечи, готовясь на всем скаку срубать головы. Генерал заставил себя оглянуться на ущелье. В горле у него пересохло. Дикари погнали перед собой пленников, заняли одну из цзиньских крепостей и зашли в тыл его войску, перебравшись через горы. Если это все, что у монголов есть в запасе, он еще может их победить. На миг его уверенность пошатнулась, генерал хотел было отдать приказ блокировать ущелье, однако передумал. Еще рано. Уважение к монгольскому хану возросло, но Чжи Чжун без страха следил за своими всадниками, с громоподобным топотом скачущими по долине.

Глава 23

Цзиньские конники перешли на галоп, когда их с монголами разделяло не больше девятисот шагов. Еще рано, подумал Хачиун. Он спокойно стоял со своими девятью тысячами воинов, смотрел вперед. Долина не слишком широкая, сразу окружить их не смогут. Люди волновались, и Хачиун чувствовал их тревогу. Раньше никому из монголов не случалось отражать атаку, стоя на земле. Теперь они понимали, каково, должно быть, приходится их врагам. Солнце золотило доспехи цзиньских всадников, готовых смять монгольские ряды, играло на высоко поднятых мечах.

– Помните! – прокричал Хачиун. – Эти люди не встречались с нами в бою и не знают, на что мы способны! Одной стрелой сшибаете всадника, другой – добиваете. Выберите себе цели и по моему сигналу выпускайте первые двадцать стрел.

Хачиун натянул тетиву, ощутил силу правой руки. Долгие годы он тренировал руку, и мускулы окрепли, стали как железо. Левая рука Хачиуна была гораздо слабее, – раздетый, он из-за непомерно развитых мышц правого плеча выглядел кривобоким.

Всадники приближались, земля дрожала от ударов копыт. Когда они подъехали на шестьсот шагов, Хачиун окинул взором ряды своих лучников, отважился посмотреть на людей сзади. Все натянули луки, готовясь послать смерть на врага.

Громкие крики цзиньцев наполняли долину, разносились над молчаливыми монголами. Закованные в доспехи всадники держали щиты, прятались от стрел. Хачиун подмечал каждую мелочь, следя за пугающе быстрым продвижением. Цзиньцы приблизились на четыреста шагов, а Хачиун все не отдавал команды стрелять. Триста шагов. Боковым зрением он увидел устремленные на него взгляды. Монголы ждали, когда их темник выпустит первую стрелу.

Двести шагов. Конники мчатся стеной. Хачиун почувствовал укол страха и прорычал:

– Убейте их!

Девять тысяч стрел со свистом рассекли воздух. Атака цзиньцев захлебнулась, словно перед всадниками разверзся глубокий ров. Люди вываливались из седел, лошади падали. Воины из задних рядов на всем скаку врезались в общую свалку. К этому времени Хачиун успел натянуть тетиву во второй раз. Еще один залп стрел встретил нападающих.

Цзиньские всадники уже поняли, что происходит, однако остановить коней не сумели. Первые ряды как подкошенные валились на землю, скакавших следом встречал шквал стрел, выпускаемых с такой скоростью, что они сливались в одну темную тучу. Доспехи и щиты спасали от ранений, а вот перепуганных лошадей люди сдержать не могли – и падали под ударами стрел.

Хачиун громко отсчитывал выпущенные стрелы, целясь в незащищенные лица цзиньских воинов. Если лица не было видно, он стрелял в грудь, надеясь, что тяжелый наконечник пробьет кольчугу. Доставая пятнадцатую стрелу, Хачиун почувствовал, как горят натруженные плечи. Всадникам не удалось приблизиться, словно на всем скаку они врезались в стену. Хачиун полез в колчан за очередной стрелой и обнаружил, что первые двадцать он уже использовал.

– Тридцать шагов вместе со мной! – прокричал Хачиун и бросился вперед.

Его люди последовали за ним, на бегу доставая новые связки стрел. Тысячи цзиньцев, которые никак не могли пробраться через трупы, смотрели на лавину монголов. Перепуганные лошади спотыкались об умирающих людей и животных, падали, сбрасывали седоков. Командиры громко приказывали упавшим вновь взобраться в седло, те что-то кричали в ответ, а противник подходил все ближе и ближе.

Хачиун поднял правый кулак, и монголы остановились. Один из сотников с размаху ударил молодого воина. От увесистой затрещины юноша покачнулся.

– Еще раз увижу, что ты попал в лошадь, – убью собственными руками! – пригрозил командир.

Хачиун усмехнулся.

– Следующие двадцать стрел! Цельтесь в людей! – крикнул он. Приказ пронесся по шеренге.

Цзиньцы немного отошли от неожиданной атаки, офицеры с плюмажами на шлемах подгоняли всадников. Хачиун прицелился в одного из них – тот гарцевал, размахивая мечом.

Стрела Хачиуна воткнулась цзиньцу в горло, за ней полетели еще девять тысяч. На коротком расстоянии монголам было легче целиться, и шквал стрел произвел опустошение в рядах конников. Их разрозненное наступление захлебнулось, началась паника. Несколько человек выбрались из кровавой бойни невредимыми, хотя их кольчуги щетинились стрелами. Как ни тяжело было Хачиуну отдавать подобный приказ, он воскликнул:

– Стреляйте по лошадям!

Раздался треск перебитых костей, и животные упали.

Десять тысяч стрел за шестьдесят ударов сердца, без передышки. Самые храбрые из всадников погибли первыми, в живых остались слабые и напуганные, теперь они тщились повернуть к своим. Обезумевшие лошади понесли, смяли задние ряды, в седлах болтались седоки, утыканные стрелами.

Хачиун выпустил сороковую стрелу и подождал, пока его люди закончат атаку. У него болело плечо. Долина, залитая кровью и заваленная телами, казалось, бурлила от агонии бьющихся на снегу людей и животных. Цзиньские офицеры истошно кричали, призывая воинов в бой. Сделать уже ничего было нельзя.

Хачиун бросился вперед, забыв отдать приказ, его люди бежали рядом. Он преодолел двадцать шагов и вопреки здравому смыслу побежал дальше, опьяненный схваткой. Остановился только в ста шагах от сгрудившихся в кучу людей и лошадей, выпустил еще двадцать стрел, словно разрезал узел. Вражеские воины завопили от ужаса, заметив, что монголы вновь натягивают луки. Цзиньцев охватила паника. Не выдержав очередного шквала стрел, они сдались.

Поначалу отступление было медленным, многие пытались выбраться из побоища, но задние шеренги теснили их прямо на монголов, а те методично всаживали стрелы в живые мишени. Командиров перебили почти сразу. Хачиун победно закричал, увидев беспорядочное бегство врагов. Паника охватила даже тех, кто был в дальних рядах, они обезумели от крови.

– Идите медленнее! – крикнул Хачиун, выпуская пятидесятую стрелу.

Ему хотелось броситься в погоню за отступающими цзиньцами и завершить разгром, однако осторожность взяла верх. «Еще не время», – сказал он себе. Подчиняясь приказу, монголы замедлили ход и стали целиться тщательнее. Сотни вражеских воинов упали, сраженные сразу несколькими стрелами. Каждый кочевник выпустил по шестьдесят стрел, колчаны заметно полегчали.

Хачиун замер. Цзиньской кавалерии нанесли сокрушительный удар, многие всадники, отпустив поводья, спасались бегством. Они еще способны перестроиться и дать отпор, подумал Хачиун. Атаки он не боялся, но решил отогнать вражеских воинов к их позициям. Хачиун знал, что нельзя подходить слишком близко. Цзиньцы еще могут переломить ход битвы, если доберутся до его людей. Он оглянулся, увидел улыбающиеся лица соплеменников и рассмеялся в ответ.

– Пойдете со мной? – предложил он.

Монголы отозвались одобрительными возгласами, и Хачиун шагнул вперед, на ходу вытаскивая стрелу из колчана. Он натянул тетиву, однако не стал стрелять, пока не подошел к первым рядам поверженных врагов. Некоторые были еще живы. Монголы подбирали их мечи, совали за кушаки. Конь без седока, мечущийся по полю битвы, едва не сбил Хачиуна с ног. Хачиун хотел было схватить его за поводья, но промахнулся. Убежать животное не успело – два других монгола остановили его почти сразу. Сотни бесхозных лошадей носились вокруг. Хачиун поймал одну, она захрапела и шарахнулась от лучников. Хачиун успокоил ее, погладив по морде. Вдруг заметил, что цзиньские воины начали перегруппировку. Неважно. Он показал, как сражаются его люди с луками в руках. Похоже, пришло время похвастать, на что они способны верхом.

– Берите мечи – и по коням! – крикнул ханский брат.

Новый приказ прошелестел по рядам воинов. Радостно улыбаясь, монголы прямо по трупам бежали к лошадям, вскакивали в седла. Лошадей хватило всем. Правда, многие животные были напуганы и покрыты кровью бывших владельцев. Хачиун вспрыгнул на коня, поднялся в стременах – посмотреть, что делают враги. Жаль, рядом нет Хасара, подумал он. Брату понравилась бы затея атаковать цзиньцев на их же лошадях. С устрашающим воплем Хачиун ударил коня пятками, посылая в галоп, и пригнулся.

Когда Чингис по трупам добрался до выхода из ущелья, там царило смятение. Цзиньские арбалетчики перебили почти всех пленных, и на земле высились горы железных арбалетных стрел. Все же кое-кому удалось добежать до цзиньских позиций, и теперь несчастные пленные, обезумев от ужаса, окровавленными руками хватали арбалеты, мешая стрелять, цеплялись за сплетенные из прутьев заграждения.

Сотни людей ворвались в первые ряды цзиньских воинов, прокладывая себе путь руками и ногами. Найдя оружие, пленные отчаянно отбивались, пока не падали, сраженные насмерть.

Чингис продвигался вперед под свист арбалетных стрел, пригибаясь к седлу, когда они пролетали слишком близко. Он сделал все, что мог. Впереди ждала огромная цзиньская армия. Хан подъехал к концу ущелья, увидел, что выход не похож на ворота, как он думал раньше, и сплошная каменная стена – только с одной стороны. С другой высилось огромное дерево, от вершины которого тянулись веревки к скале напротив. Стоит цзиньцам опустить его поперек ущелья, и оно разделит монгольское войско на две части, подумал Чингис. Тогда все будет кончено. Лошадь брела по мертвым телам и наконец остановилась перед грудой трупов. Испугавшись, что дерево вот-вот рухнет, Чингис закричал в бессильной ярости. Окликнул воинов впереди, показал на громаду, угрожающую их честолюбивым мечтам. Воины спешились и полезли обрезать веревки.

Чингис вгляделся – и заметил сумятицу в рядах цзиньцев. Там что-то происходило. Чингис даже привстал в стременах. Выжившие пленники пытались пробиться сквозь плетеные заграждения, укрывавшие стрелков, пока те перезаряжали арбалеты. Чингис затаил дыхание, глядя на своих воинов, которые присоединились к измученным пленным. На мечах монголов играли яркие солнечные блики. Цзиньские арбалетчики перестали наконец стрелять, замахали руками. Похоже, у них кончились стрелы. Маленькие, но смертельно опасные железные шипы густо усеяли землю, плотной щетиной торчали из распростертых тел. Еще немного – и монголы пробьют брешь в обороне врага, подумал Чингис. Только бы дерево не перекрыло ущелье. Хан вытащил отцовский меч, и тревога вдруг отступила, словно плотину прорвало. Сзади его люди поднимали мечи и копья, коленями сжимали бока лошадей, заставляя животных перепрыгивать через горы трупов. Остатки плетеных заграждений не выдержали, их отшвырнули в сторону. Чингис проехал под тенью огромного дерева и не смог остановиться: лавина воинов подхватила хана, понесла к императорской армии.

Всадники клином врезались во вражеское войско. Углубляться в ряды противника было опасно: цзиньцы атаковали не только спереди, но и с боков. Чингис без устали кромсал мечом все, что двигалось. Сражаться не на жизнь, а на смерть он мог часами. Вдруг он заметил, что сотни обезумевших от страха цзиньских всадников налетели на собственное войско сзади, сминая ровные ряды. Вокруг мелькали клинки, Чингис отбивался и не мог улучить минуту, чтобы разобраться в происходящем. Только когда еще одна шеренга на скаку ворвалась в самую середину вражеской кавалерии, в лихих наездниках на цзиньских конях хан узнал своих воинов. Почувствовав панику и смятение, Чингис издал хриплый вопль. Сзади его воины продвигались в гущу врагов, методично уничтожая арбалетчиков, уже не представлявших опасности. Тем не менее без поддержки с флангов монголам пришлось бы туго, если бы не лучшие в мире конники, которые неистовствовали среди врагов, сея хаос.

Клинок пропорол горло ханской лошади, струя крови вырвалась из раны, оросила кровью лица воинов, сражающихся рядом. Животное споткнулось, Чингис едва успел спрыгнуть, всем весом упал на двоих цзиньцев и сбил их с ног.

Потеряв возможность следить за ходом сражения, хан продолжил бой на земле. Оставалось надеяться, что все сделано правильно. Его воины выезжали из ущелья, устремлялись в самую середину побоища… Словно бронированный кулак, монгольское войско нанесло цзиньцам сокрушительный удар.

Командующий Чжи Чжун ошеломленно смотрел, как монголы уничтожают передовые отряды его армии. Еще раньше они обратили в бегство цзиньских конников, направив несчастных на собственные позиции. Генерал мог бы удержать их и снова послать в бой, да только проклятые монголы пустились в погоню на украденных лошадях. Дикари владели искусством верховой езды в совершенстве и почти сразу пробили брешь в рядах его воинов, на полном скаку выпуская стрелу за стрелой. Мечники отступили, а потом генерал увидел, что монголы выбрались из ущелья и теснят цзиньцев, как мальчишек.

Генерала не посетила ни одна дельная мысль. Подчиненные ждали его приказов, но все происходило так быстро, что с ним на несколько минут случился столбняк. Еще не все потеряно. Больше половины его войска еще не вступило в сражение, двадцать кавалерийских полков ждут чуть поодаль. Чжи Чжун подозвал своего коня, вскочил в седло.

– Перекройте ущелье! – скомандовал генерал, и посыльные поспешили к передовой.

Его люди выполнят приказ, если еще живы. Лишь бы закрыть врагам дорогу – тогда Чжи Чжун окружит и уничтожит тех, кого занесло в самую гущу императорской армии. Спиленное дерево установили в ущелье по его приказу, на всякий случай. Теперь оно было единственной возможностью выгадать время и перегруппировать войско.

С трудом удерживая испуганную лошадь, Субудай увидел, что Чингис выехал на равнину. Все больше и больше людей прорывались вслед за ханом, и давка в узком ущелье стала понемногу ослабевать. Субудаевы Волчата гикали и улюлюкали, предвкушая встречу с врагом. Всадники теснились так плотно, что почти не могли двигаться, прижатые друг к другу. Некоторых даже развернуло в обратную сторону, и теперь они изо всех сил старались пробиться вперед.

Субудай вдруг заметил, что одна из веревок, привязанных к вершине дерева, натянулась, и поднял взгляд. Цзиньцы пытались свалить дерево, оно угрожающе раскачивалось. Субудай сразу понял: упав, дерево отрежет его от тех, кто успел выбраться из ущелья.

Его люди не замечали опасности, пятками пришпоривали лошадей и весело перекрикивались. Совсем как мальчишки. «Впрочем, они мальчишки и есть», – подумал Субудай. Еще одна веревка вверху натянулась. Субудай выругался. Дерево, конечно, огромное, но, чтобы свалить его, много времени не потребуется.

– Цельтесь вон туда! – вскричал Субудай, первым спуская тетиву.

Его стрела пронзила глотку цзиньцу, который тянул за веревку, он упал, опрокинув двух своих товарищей. Веревка ослабла, но подоспели еще цзиньцы, торопясь выполнить приказ командующего, и дерево закачалось. Волчата ответили шквалом стрел, сразили не один десяток врагов. Поздно. Уцелевшие цзиньские воины столкнули тяжеленный ствол, дерево рухнуло с оглушительным треском. Когда оно упало, Субудай был в двадцати шагах от равнины. Лошадь отпрянула, и ему пришлось изо всех сил натянуть поводья, чтобы сдержать испуганное животное.

Грохот вывел оставшихся в живых пленных из кровавого исступления. Субудай ошеломленно уставился на неожиданное препятствие. В ущелье, битком набитом людьми и лошадьми, на миг воцарилось молчание, разорванное ужасным воплем несчастного воина, которому перебило ноги. Дерево преградило путь на высоте человеческого роста. Ни один конь не смог бы перепрыгнуть его. Тысячи пар глаз невольно обратились к Субудаю, который и сам не знал, что делать.

За импровизированным барьером показались цзиньские пикинеры, и желудок Субудая свело. Шквал стрел отбросил смельчаков, посмевших выглянуть из-за дерева, но пики остались, торчали, словно зубы, по всей длине преграды. Субудай сглотнул пересохшим ртом.

– Топоры! – проревел он. – Несите сюда топоры!

Он не знал, сколько понадобится времени, чтобы разрубить огромный ствол. Одно было ясно: пока монголы не прорвутся на ту сторону, их хан будет в западне.

Глава 24

Чингис увидел, что дерево упало, взвыл от ярости и мощным ударом снес с плеч голову вражеского воина. Его окружало море красно-золотых знамен, они реяли на ветру с шумом, похожим на шорох птичьих крыльев. Чингис сражался один, с одержимостью обреченного. Цзиньцы еще не поняли, что перед ними хан монголов. Лишь те, кто оказался неподалеку, старались сокрушить этого воина, который, свирепо рыча, дрался как безумный. Он кружил и метался между цзиньцами, используя как оружие все, что попадалось под руку, лишь бы остаться в живых. За ним тянулся шлейф боли, но Чингис не останавливался. Любая заминка означала смерть среди полчища вражеских стягов.

Цзиньцы почуяли неожиданное смятение, к ним вернулась уверенность, и они с криками бросились на монголов. Чингис увидел, как по флангу стремительно пронеслись свежие отряды всадников, и потерял Хачиуна из виду. Хана окружали враги, а у него не было даже лошади. В воздухе висела густая пыль. Чингис знал, что смерть близка.

Чингис уже потерял надежду, когда какой-то всадник пробился к нему, расшвыряв вражеских воинов, поднял и усадил позади себя. Хан узнал Толуя, борца. Задыхаясь, поблагодарил багатура, и мечи обоих монголов опустились прямо на тех, кто выкрикивал угрозы. Арбалетные стрелы отскакивали от кольчуг, Толуй только ворчал, когда железные, в палец шириной, пластинки трещали под ударами, а то и отрывались.

– Ко мне! Защитим хана! – взревел Толуй.

Заметив лошадь без седока, он поскакал к ней. Пока Чингис перебирался в пустое седло, вражеский меч скользнул по его бедру, и хан закричал от боли. Ударил ногой, ломая вражескую челюсть. Боль привела в чувство, отогнала отчаяние – в промежутке между взмахами меча хан успел оценить ситуацию.

На поле битвы царил хаос. Похоже, цзиньцы нарушили боевой строй, как будто простого перевеса в числе достаточно для победы. Тем не менее с восточной стороны их командир уже восстанавливает порядок. Еще немного – и отряды цзиньских всадников ударят с фланга по воинам Чингиса, пока те отчаянно бьются с превосходящими силами врага. Чингис дернул головой – стряхнуть кровь, заливавшую глаза. Он не помнил, как его ранили, но кожа на голове саднила, а шлем куда-то исчез. Чингис почувствовал вкус крови, сплюнул, а заодно полоснул по шее еще одного вражеского воина.

– Все к хану! – закричал Толуй. Его голос разнесся далеко вокруг.

Хачиун услышал призыв, взмахнул мечом. Он не мог пробиться к брату, многие из его людей полегли на поле брани, от девяти тысяч осталось не больше пяти. Их колчаны давно опустели, а сами они были слишком далеко от ущелья и хана.

Еще один взмах мечом, и он ранил собственного коня в бок. Брызнула кровь, животное заржало и понеслось вперед, сбивая людей. Хачиун ответил отчаянным воплем, призывая воинов следовать за ним. Вцепившись в поводья, он с трудом направил лошадь в нужную сторону. Поскакал галопом сквозь толпу цзиньцев, поражая мечом всех, кто осмелился встать на его пути. Обезумевший конь наткнулся на какое-то препятствие, затрещала сломанная грудина. От внезапной остановки Хачиун перелетел через голову животного, но успел ударить еще одного врага. Кто-то из его воинов окликнул его, Хачиун схватился за протянутую руку, ослепленный болью, вскочил на коня позади спасителя.

Пять тысяч монголов сражались словно безумные, не думая о себе. Те, кого окружили враги, наносили раны собственным лошадям, пускали их в бешеный галоп, лишь бы вырваться на равнину между горами. Они спешили на помощь Чингису.

Под Хачиуном споткнулся второй конь, и монгол едва не упал. Животное удержалось на ногах, и Хачиун направил его на открытое пространство. Повсюду носились бесхозные лошади, Хачиун перепрыгнул на одну из них и едва не вывихнул руку, ловя поводья. На несколько мгновений вырвался из битвы, успокаивая перепуганное животное, и вновь ринулся в бой. Его люди скакали рядом. После прорыва сквозь цзиньское войско их осталось не больше трех тысяч.

– Вперед! – крикнул Хачиун, тряхнув головой, чтобы немного прояснить мысли.

Он почти ничего не видел, в голове гудело после удара о землю, лицо распухло, но он летел на помощь брату. Впереди, примерно в одном ли от него, двадцать тысяч всадников генерала Чжи Чжуна торопились к ущелью, чтобы перекрыть выход. Двадцать тысяч свежих лошадей и наездников. Их было слишком много, однако Хачиун не остановился. Поднял меч и поскакал навстречу врагу, оскалившись окровавленным ртом.

Всего лишь тысяча монголов успела выбраться на равнину прежде, чем рухнуло дерево. Половина из них уже погибли, остальные взяли в кольцо хана, готовые защищать его до последнего вздоха. Цзиньские воины кружили около них, словно шершни из разворошенного гнезда, но монголы дрались как одержимые. Время от времени Чингис бросал взгляды на дерево, преградившее дорогу его войску. Он гордился своими людьми, рожденными воевать, – любой из них превосходил цзиньских воинов, которые едва держались в стременах и гибли десятками. Колчаны монголов опустели, зато каждый всадник так умело управлял лошадью, что человек и животное казались единым целым. Лошади знали, когда увернуться от меча, а когда лягнуть в грудь смельчака, рискнувшего подойти слишком близко. Как островок в бушующем море, монгольские конники отражали одну волну атаки за другой, и никто не мог их победить. Арбалетные стрелы стучали по кольчугам, да только у изрядно потрепанных отрядов арбалетчиков не хватало сил стрелять залпами. Цзиньцы боялись приближаться к этим свирепым воинам с окровавленными мечами. Кровь покрывала воинов Чингиса, запекалась липкой массой, ладони приклеивались к рукоятям. Было непросто убить этих людей. Они знали: хан с ними, и нужно простоять только до тех пор, пока остальные не прорвутся сквозь преграду. И все же число монголов неумолимо сокращалось, хотя, погибая, каждый забирал с собой один-два десятка вражеских воинов. Все чаще и чаще они оглядывались на вход в ущелье, и в мрачных глазах сквозило отчаяние.

Джелме и Арслан вместе подъехали к дереву, закрывающему проход, увидели бледного от злости Субудая. Юный темник кивнул старшим.

– Нужны еще люди с топорами, – сердито произнес Джелме. – С такой скоростью провозимся несколько часов.

Субудай бросил на него холодный взгляд:

– Принимайте командование. Я просто ждал, пока вы подъедете.

Не говоря ни слова, он развернул коня, глубоко вздохнул и обратился к своим людям:

– Волчата, спешьтесь! Возьмите мечи и луки! Пешком за мной!

Пока старшие темники командовали воинами с тяжелыми топорами в руках, Субудай влез на дерево, держа обнаженный меч, посмотрел на цзиньских пикинеров, отпихнул ногой копье и прыгнул вниз. Его люди поспешили за ним, по дороге опрокинув собственных рубщиков. Волчата не позволят командиру в одиночку спасать хана, они все полны сил и готовы отомстить цзиньцам за их хитрости.

Чингис увидел, что Волчата вступили в бой. Они напали сзади и сразу же пробили брешь в рядах ошарашенных цзиньцев. Казалось, юные монголы не чувствуют боли от ран. Субудай заметил наконец хана, бросился к нему. Волчата бежали за ним. Никто не смог бы их остановить, когда шеренгами по двенадцать человек они ворвались в ряды цзиньцев и пробились к Чингису, оставляя за собой след из мертвецов.

– А я ждал тебя! – окликнул хан Субудая. – Что ты попросишь у меня в этот раз?

Юный темник рассмеялся от радости, что Чингис жив, увернулся от цзиньского меча и вспорол живот его владельцу. С усилием вытащил клинок из тела и побежал дальше, наступив на распростертого мертвеца. Цзиньцы дрогнули, но их по-прежнему было намного больше, чем монголов, огромная армия наверняка поглотила бы и тумен Субудая. На одном из флангов протрубили в рог, подавая цзиньской кавалерии сигнал к атаке, Чингис повернулся и увидел, что цзиньцы расступаются, очищают путь для наступления. Монголы переглянулись, когда вражеские конники пустились в галоп сквозь свое войско. Чингис скроил ухмылку. Тяжело дыша, он бросил своим людям:

– Хорошие кони! Когда закончим, я выберу первым!

Те, кто услышал его, рассмеялись, затем ударили пятками уставших лошадей и легким галопом поскакали навстречу врагу, низко пригнувшись в седлах. Субудай остался удерживать позицию у входа в ущелье. Монголы уже мчались во весь опор, когда две лавины всадников столкнулись.

Командующего отрядами цзиньской кавалерии убили почти сразу. Под топот копыт его людей срубали на полном скаку. Мечи тех, кто пытался дать отпор, рассекали воздух, не находя цели, – монголы ловко увертывались от ударов. Они учились этому всю жизнь. Чингис гнал своего коня в самую гущу вражеских всадников, рука, держащая меч, ныла от усталости. Казалось, цзиньцам нет числа. На бедре Чингиса, под разбитыми доспехами, кровоточила свежая рана. От очередного удара хан покачнулся, увидел над собой бледное небо. Он не упал, просто не мог упасть в самый разгар сражения. Где-то раздались крики – это воины Хачиуна налетели на цзиньцев с тыла. Интересно, успеют ли они с братом встретиться или погибнут раньше, подумал хан. Врагов слишком много. Чингис уже не надеялся остаться в живых, и от мысли о близкой смерти на душе вдруг сделалось легко. Стремительный галоп сквозь вражеские ряды стал наслаждением, принес радость. Чингис представил, что отец скачет рядом. Старик наверняка бы им гордился. О лучшей доле не приходилось и мечтать.

Дерево наконец разрубили на три части, убрали с дороги. Монгольские воины медленно выезжали на заледенелую равнину, мрачные, полные решимости отомстить за своего хана. Джелме и Арслан скакали впереди, оба приготовились к бою. Настороженно смотрели на реявшие вдалеке цзиньские стяги и знамена.

– Знаешь, Джелме, я бы не стал менять свою жизнь, даже если бы мог, – сказал Арслан сыну. – Все равно был бы здесь.

– А куда бы ты делся, отец? – с улыбкой ответил Джелме.

Он натянул тетиву и глубоко вздохнул, прежде чем выпустить первую стрелу.

Чжи Чжун растерянно наблюдал, как расчистили проход, как из ущелья вырвались двадцать тысяч свирепых воинов. Богам было угодно не отдавать монгольского хана в руки цзиньцев. Всадники Чжи Чжуна сражались с небольшим отрядом, окружившим своего хана, а в это время основные силы монголов налетели на цзиньцев, вспороли их ряды – так тигр вспарывает брюхо бегущему оленю. Странно, думал генерал, дикари вроде никак не связываются друг с другом во время битвы, однако действуют сообща, словно единое целое. А ему, Чжи Чжуну, приходится все решать самому, в одиночку командовать целой армией. Чжи Чжун потер глаза, вглядываясь в тучи снежной пыли, клубившейся над местом сражения.

Отряды пикинеров разбиты, кое-кто из воинов покинул поле битвы, только темные точки виднеются вдалеке среди холмов. Есть ли у генерала хоть малейшая возможность победить? Военные хитрости кончились, дело дошло до боя на равнине. Ничего, войско цзиньцев пока превосходит монголов численностью.

Генерал отдал приказы гонцам, посмотрел, как они во весь опор несутся через равнину. Выбравшиеся из ущелья монголы всаживали в его людей одну стрелу за другой, в самой середине цзиньской армии появилась брешь. От безжалостной точности дикарей цзиньцы отступили, сбились в кучу, хотя следовало держаться порознь. Чжи Чжун вытер со лба холодный пот, увидев, с какой легкостью, точно с безоружными, вражеские всадники расправляются с его пикинерами. Монголы разбились на отряды по сто человек, нападали со всех сторон, стреляли, раздирали его войско в клочья.

Казалось, не прошло и пары мгновений, как генерала заметили воины из одной сотни. Их лица оживились при виде тяжелых боевых знамен вокруг командного шатра. Почти сразу дюжина монголов обратили натянутые луки в сторону главнокомандующего, а остальные дергали за поводья, поворачивая лошадей. «Не слишком ли они близко?» – испугался генерал. Его шатер окружали десятки телохранителей, но остановить шквал стрел им было не под силу. Чжи Чжуну вдруг пришло в голову, что эти степняки похожи на злобных демонов. Он перепробовал все уловки, однако не смог их остановить. Многих монголов ранили, но, похоже, они не чувствовали боли, когда окровавленными руками натягивали луки и пятками подгоняли лошадей.

Стрела ударила Чжи Чжуна в грудь, застряла между железных пластин. Из его горла вырвался крик. Громкий вопль словно выпустил на волю тщательно скрываемый страх, самообладание покинуло генерала, он окликнул охрану, рывком повернул коня и пригнулся в седле. Над головой военачальника свистели стрелы, сея смерть в рядах его людей и наводя ужас. Он пришпорил коня, пустил его в галоп и ускакал с поля брани, оставив телохранителей далеко позади.

Генерал не смотрел на воинов, которые округлившимися глазами следили за его бегством. Многие бросали оружие и следовали его примеру. Кое-кто замешкался – и попал под копыта его лошади. От ледяного ветра у Чжи Чжуна слезились глаза, ему хотелось только одного – оказаться как можно дальше от свирепых монголов. Его армия потерпела сокрушительное поражение, началась резня. Монголы убивали императорских воинов до тех пор, пока не устали, а губы их лошадей не побелели от пены.

Командиры цзиньских подразделений трижды пытались сплотить своих людей, но безуспешно. Пользуясь тем, что на равнине уже не так тесно, отряды Чингисхана подоспевали как раз вовремя, чтобы разогнать цзиньцев. Когда последние стрелы Джелме поразили врага, монголы пустили в ход копья. Чингис заметил бегство цзиньского военачальника и больше не чувствовал боли от глубоких ран. Солнце поднималось все выше и выше над полем битвы, и к полудню вся императорская армия полегла грудами окровавленных тел. Уцелевшие воины разбегались, монголы преследовали их, настигали, крушили.

По пути к императорской столице помутнение рассудка, заставившее генерала трусливо бежать, исчезло. Звуки боя затихали вдали. Лишь однажды Чжи Чжун оглянулся на бурлящую массу людей, бившихся не на жизнь, а на смерть, и его охватили стыд и гнев. Некоторые телохранители последовали за генералом. Несмотря на поражение, они были по-прежнему ему верны. Без единого слова суровые воины окружили командующего. К воротам Яньцзина подъехал отряд почти в сотню всадников.

В одном из тех, кто скакал рядом, Чжи Чжун узнал командира гарнизона из Баотоу. Поначалу генерал не мог вспомнить его имени – мысли беспорядочно метались. Небольшой отряд уже приближался к городу, и Чжи Чжун усилием воли заставил себя успокоиться. Лю Чжан. Наконец-то он вспомнил: этого человека зовут Лю Чжан.

При виде высоких стен и крепостного рва генерала бросило в пот. После сумятицы на поле битвы и резни, еще свежих в его памяти, Яньцзин выглядел на удивление мирным, казалось, он медленно просыпается в ожидании нового дня. Чжи Чжун опередил гонцов – император еще ничего не знал о сокрушительном разгроме своей армии всего лишь в сорока ли от города.

– Ты хочешь, чтобы тебя казнили, Лю Чжан? – обратился генерал к воину, скакавшему рядом.

– У меня семья, господин, – ответил тот, побледнев.

Он понимал, с чем придется столкнуться.

– Тогда слушай меня и следуй моим приказам, – велел Чжи Чжун.

Городская стража узнала генерала сразу, и на ров опустили тяжелый подъемный мост. Чжи Чжун повернулся в седле, громким голосом отдавая приказы своим людям.

– Нужно предупредить императора, – сердито сказал он. – Соберем городскую стражу и нанесем ответный удар!

Слова военачальника возымели действие – ошеломленные поражением люди выпрямились, расправили плечи. Они по-прежнему верили, что их генерал изменит ход битвы и спасет Цзинь. Едва Чжи Чжун въехал в город, лицо его приняло бесстрастное выражение. Копыта цокали по мостовой. Он проиграл. Нет, хуже – позорно бежал.

Огромный императорский дворец стоял в центре города в окружении прекрасных садов. Военачальник направился к ближайшим воротам, через которые можно было попасть в зал для аудиенций. Чжи Чжун подумал, что юного императора никогда еще не будили в столь ранний час. «Проснется, как только услышит новости», – решил генерал.

У ворот командующего и его телохранителей заставили спешиться, и они зашагали к дворцу по широкой аллее, засаженной тюльпанными деревьями. Слуги встретили их у входа, провели сквозь анфиладу комнат. Перед залом для аудиенций путь воинам преградила императорская стража.

Чжи Чжун молча отдал стражникам меч, подождал, пока они расступятся, и вошел в зал. Его воинам приказали остаться снаружи. Генерал представил, что в эту самую минуту слуги суетливо будят императора, сообщают о возвращении главнокомандующего. Скоро дворец захлестнет волна слухов. Чуть позже все услышат о страшном поражении, но император должен узнать первым.

– Что за важную новость ты мне принес? – спросил император Вэй сдавленным голосом.

Генерал наконец ощутил спокойствие, глубоко вздохнул и опустился на колени.

– Его императорское величество оказывает мне честь, – произнес он.

Чжи Чжун поднял голову, и от его взгляда из-под нависших бровей юный император испуганно вцепился в свой халат. В глазах военачальника плескалось безумие.

Вэй медленно встал и осмотрелся. Чтобы выслушать главнокомандующего, император выгнал всех министров. Возле стен стояли шесть рабов, но их Чжи Чжун не боялся. Рабы разнесут новости по городу, как обычно. Генерал глубоко вздохнул. Еще недавно он плохо соображал, что делает. Теперь голова была ясная.

– Монголы прошли через ущелье, – сказал он. – Я не смог их удержать.

Император побледнел, в утреннем свете, лившемся из высоких окон, его кожа казалась восковой.

– Что с войском? Оно отступило? – поднявшись, мрачно спросил император и навис над Чжи Чжуном.

– Войско разбито, повелитель. – Генерал долго и неотрывно смотрел в глаза юному правителю. – Я верой и правдой служил отцу вашего императорского величества. С ним бы я одержал победу. А с его сыном, который намного слабее, я проиграл.

Император Вэй изумленно открыл рот:

– Ты принес дурные вести и еще смеешь оскорблять меня в моем собственном дворце?

Главнокомандующий тяжело вздохнул. Меча у него не было, зато он вытащил из-под кольчуги длинный кинжал. Юный император ошеломленно уставился на оружие, его охватил ужас.

– Ваш отец не позволил бы мне подойти к нему, повелитель. Он бы не стал доверять генералу, чье войско разгромили на поле битвы, – произнес Чжи Чжун, пожимая плечами. – Я не оправдал надежд своего государя и повинен в смерти. Разве у меня есть выбор?

Император набрал в легкие воздуха, чтобы позвать стражу. Не успел. Чжи Чжун набросился на него, схватил за горло, заглушая крик. Руки юноши колотили по его лицу и доспехам. Генерал только усилил хватку. Он мог бы задушить тщедушного юнца, но такая смерть – позор для сына великого человека. Поэтому Чжи Чжун нашел нужное место на груди отчаянно отбивавшегося императора и воткнул нож точно в сердце.

Руки юноши бессильно упали, и генерал ощутил боль от царапин на щеках. Кровь проступила сквозь одежду императора. Генерал поднял его и усадил на трон.

Рабы испуганно вопили. Чжи Чжун не обращал на них внимания. Он смотрел на тело юного Вэя.

«У меня не оставалось выбора», – сказал себе генерал.

Двери распахнулись настежь, и в зал вбежали императорские стражи с оружием в руках. Чжи Чжун повернулся и увидел, что в коридоре полно его людей. Лю Чжан выполнил приказ, его доспехи покрывала кровь. Потребовалось совсем немного времени, чтобы прикончить остальных стражников.

Лю Чжан стоял, тяжело дыша, и удивленно смотрел в белое лицо мертвого императора.

– Он убит, – пробормотал он с благоговейным страхом. – Что нам теперь делать?

Военачальник бросил взгляд на измученных, окровавленных людей, которые принесли дух поля битвы в прекрасный и мирный дворец. Возможно, со временем Чжи Чжун будет скорбеть о содеянном и обо всех своих утратах, но только не сейчас.

– Скажем людям, что император мертв и что город нужно закрыть и укрепить. Нам больше ничего не остается – монголы наступают.

– Кто станет новым императором? Один из его сыновей? – спросил Лю Чжан.

Бледный как полотно, он старался не смотреть на тело, распростертое на троне.

– Старшему всего шесть лет, – ответил Чжи Чжун. – После похорон приведите его ко мне. Я буду править от его имени.

Лю Чжан посмотрел на генерала.

– Поприветствуем нового императора, – прошептал он, и его слова повторили все, кто стоял вокруг.

Почти в трансе, Лю Чжан низко поклонился, задел деревянные половицы лбом. Остальные последовали его примеру, и Чжи Чжун улыбнулся.

– Десять тысяч лет жизни императору, – тихо произнес он. – Десять тысяч лет.

Глава 25

Небо над горами стало черным, жирный дым разносился далеко вокруг. Цзиньцы смирились с поражением, но монголы потеряли слишком много людей и теперь не знали пощады. День за днем они преследовали побежденных цзиньских воинов и убивали их безжалостно, словно сурков в родных степях.

Из вражеских знамен и древков пик сложили огромные костры, еду и мертвецов не трогали. Семьи воинов на повозках потянулись через ущелье, привезли кузнечные горны – переплавить наконечники. Цзиньские запасы продовольствия зарыли в сугробы, чтобы не испортились.

Никто не считал мертвых врагов – не было необходимости. Тот, кому довелось увидеть горы трупов, никогда не забыл бы этого зрелища. Женщины и дети помогали снимать с мертвецов доспехи и все остальное, что представляло хоть мало-мальскую ценность. Невыносимое зловоние заполнило долину, и уже на следующий день в воздухе кишели мухи, которые с треском сгорали в пляшущем пламени костров.

На краю долины Чингис ждал своих военачальников. Ему хотелось увидеть город, который послал против него столь многочисленную армию. Хачиун и Хасар поскакали к хану, время от времени оглядываясь на поле огня и крови. Тени от костров плясали на скалах, а скорбящие соплеменники в голос оплакивали мертвых.

Три брата молча смотрели, как рысью приближаются остальные. Первым подъехал Субудай, бледный, но весьма гордый стянутой грубыми стежками раной, которая змеилась на его левой руке. Следом – Арслан и Джелме, они ехали рядом, их силуэты чернели на фоне ярких языков пламени. Последними подскакали Хо Са и каменщик Лян. Только Тэмуге остался с племенами – перенести улус к реке на двадцать ли севернее. Было ясно, что огонь будет тлеть несколько дней, даже если люди не станут его поддерживать. Мухи досаждали еще сильнее, чем раньше, и Тэмуге уже тошнило от их настойчивого жужжания и запаха разлагающейся плоти.

Чингис не мог отвести глаз от равнины. Он был уверен, что стал свидетелем гибели империи Цзинь. Никогда еще он не был так близко к поражению, как в битве у перевала Барсучья Пасть. Сражение оставило неизгладимый след в душе Чингиса, он знал: стоит опустить веки – и волной нахлынут воспоминания. Тела восьми тысяч его людей запеленали в белые саваны и отнесли высоко в горы. Он поднял взгляд, посмотрел вдаль, туда, где на снегу лежали мертвые, застывшие как костяные пальцы. Наверняка их плоть уже терзают хищные звери и птицы. Чингис остался на равнине только для того, чтобы увидеть, как тела предадут небесному погребению, воздать последние почести и вознаградить их семьи.

– Тэмуге распоряжается в улусе, – сказал хан приближенным. – А мы с вами посмотрим на Яньцзин и императора.

Чингис пятками пустил коня вскачь. Остальные, как всегда, последовали за ханом.

Выстроенный на огромной равнине, Яньцзин был намного больше городов, которые монголам доводилось видеть. Глядя на громаду цзиньской столицы, Чингис вспомнил слова цзиньского посла, с которым встречался много лет назад. Посол рассказывал, что люди могут строить города высокие, как горы. Похоже, он говорил о Яньцзине.

Город окружала стена из темно-серого камня, высотой примерно в десять человеческих ростов. Чингис велел Ляну и Хо Са объехать город кругом и посчитать деревянные башни, которые поднимались еще выше стен. Каменщику и воину пришлось отмахать больше десяти ли, они насчитали почти тысячу башен, торчащих над стенами словно шипы. Хан разочарованно выслушал рассказ об огромных, похожих на луки орудиях, которые приводили в действие молчаливые стражники.

Чингис посмотрел на Ляна в надежде, что увиденное не испугало каменщика. Лян только понурился. Подобно монголам, он никогда не бывал в столице и не знал, как разрушить такую громаду.

Чуть поодаль от стен, на углах гигантского четырехугольника, возвышались четыре крепости. Между ними и стенами пролегал широкий ров, еще один находился снаружи. Через город тек гигантских размеров канал, но по нему нельзя было проникнуть за крепостные стены: над тяжелыми решетчатыми воротами из железа нависали помосты для лучников и катапульт. Канал, насколько хватало глаз, простирался на юг. Все в Яньцзине поражало размерами. Чингис даже примерно не представлял, как взломать ворота.

Поначалу Чингис и его спутники держались довольно близко от стен, как привыкли по Иньчуаню и другим городам на западе страны. Вдруг в вечернем воздухе раздался громоподобный удар, и что-то тяжелое пролетело мимо монголов, перепугав лошадь Хачиуна. Чингис едва усидел в седле, когда его собственный конь встал на дыбы, отпрянув от гигантской стрелы, зарывшейся в землю неподалеку. Она больше походила на гладкий ствол дерева, чем на обычную стрелу.

Не говоря ни слова, монголы отъехали на безопасное расстояние. Теперь, когда они узнали о новом страшном оружии цзиньцев, настроение, и без того скверное, резко ухудшилось. Было ясно: стоит подойти к стене ближе чем на пятьсот шагов – и в дерзких полетят бревна с железными наконечниками. Чингис представил, как одно из них попадает в гущу его всадников, и ужаснулся.

Он обратился к человеку, который уже разрушал стены цзиньских городов, хотя и не такие мощные:

– Ну что, Лян? Мы сможем захватить Яньцзин?

Каменщик отвел взгляд, посмотрел на город. Затем покачал головой.

– Стены других городов были не такими высокими и широкими, – сказал он. – Какое бы орудие я ни построил, цзиньские будут бить дальше. Если мы воздвигнем каменное укрепление, я, может, и сумею защитить противовесные катапульты. Но если наши орудия метнут снаряд на нужное расстояние, значит и выстрелы цзиньцев достигнут цели и разобьют метательные машины в щепы.

Чингис сердито посмотрел в сторону Яньцзина. До чего же обидно зайти так далеко и остановиться перед последним препятствием! Лишь вчера он громко хвалил Хасара за взятие крепости в ущелье, а Хачиуна – за отчаянную атаку на позиции цзиньцев. Тогда Чингис поверил, что его люди непобедимы и ничто на свете не сможет их остановить. Его воины тоже поверили. Шептались, что весь мир принадлежит ему – только руку протяни. Сейчас, глядя на Яньцзин, хан почти слышал, как насмехается император над его честолюбивыми мечтами.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, Чингис повернулся к братьям:

– Пусть семьи найдут здесь хорошие пастбища. У нас еще будет время подготовиться к атаке на город.

Хасар и Хачиун неуверенно кивнули. Они оба видели, что стремительное, как лавина, завоевание замерло у стен Яньцзина. Подобно Чингису, братья привыкли брать города с налета. На повозках их людей лежало так много золота и других богатств, что оси не выдерживали и ломались.

– Сколько времени потребуется, чтобы уморить жителей Яньцзина голодом? – неожиданно спросил Чингис.

Лян знал не больше остальных, однако показывать свое неведение ему не хотелось.

– Я слышал, там живет больше миллиона императорских подданных. Трудно представить, сколько еды нужно на всех. Впрочем, у горожан наверняка есть зернохранилища и кладовые. Цзиньцы знали, что мы идем на них, еще несколько месяцев назад.

Чингис нахмурился, и каменщик торопливо продолжил:

– Думаю, потребуется года три или четыре, повелитель.

При этих словах Хасар тяжело вздохнул, зато лицо юного Субудая прояснилось.

– Повелитель, их армия разбита, осаду им не прорвать. Тебе незачем держать всех нас здесь. Мы не можем разрушить стены города, так не позволишь ли ты воинам пойти в набеги? У нас ведь даже нет карты Цзинь дальше столицы.

Чингис увидел в глазах юноши голодный блеск. На душе у хана сразу стало легче.

– Замечательно. Даже если мне самому придется ждать, пока от императора не останутся кожа да кости, по крайней мере, моим темникам не будет скучно.

Хан взмахнул рукой, показывая на огромную страну, простирающуюся далеко вокруг. Никто из монголов не знал, насколько далеко.

– Когда все семьи устроятся на новом месте, приходите ко мне – скажете, в какую сторону поведете своих воинов. Не будем терять время. Монголам не к лицу сидеть на одном месте, заплывая жиром.

Субудай ухмыльнулся, его воодушевление заражало остальных, и вскоре от мрачного настроения не осталось и следа.

– Как прикажешь, повелитель, – ответил он.

Генерал Чжи Чжун в блестящих, покрытых черным лаком доспехах нетерпеливо расхаживал по коронационному залу, ждал императорских министров. Тишину ясного утра нарушал громкий сорочий стрекот. Гадатели наверняка бы усмотрели в шуме горластых птиц какое-никакое предзнаменование.

Похороны императора Вэя длились десять дней, половина жителей города разрывали одежду и посыпали себя пеплом в знак скорби, пока тело покойного не предали огню. Чжи Чжуну пришлось выслушать бесконечные речи вельмож в память об ушедшем повелителе. Ни один из них, впрочем, не упомянул о том, как умер император. А кто бы посмел под мрачным взглядом Чжи Чжуна, окруженного стражниками, которые не выпускают из рук оружия? Генерал обезглавил императорскую розу, снес цветок одним ударом, но прочее осталось прежним.

Первые несколько дней были сущим безумием, зато после того, как трех министров казнили за необдуманные высказывания, все признаки недовольства исчезли, и пышные похороны прошли спокойно, как будто юный император умер во сне.

Оказалось, что церемонию подобного рода в правящих кругах готовят задолго до того, как в ней возникнет необходимость. Перевороты и убийства государей происходили в Цзинь и раньше. После первого всплеска негодования вельможи почти с облегчением вернулись к привычной жизни. А простолюдины знали только, что Сын Неба покинул бренную плоть. Они в голос рыдали на улицах, обезумев от горя.

Сын императора не плакал, когда узнал о кончине отца. Хоть в этом император Вэй хорошо подготовил свою семью. Матери мальчика достало ума понять, что одно лишнее слово может привести к смерти, и во время похорон молодая женщина, бледная и прекрасная, молча глядела, как сгорает тело супруга. Когда погребальный костер, пыхнув пламенем, стал оседать, Чжи Чжуну показалось, что он чувствует на себе ее взгляд, но, повернувшись к ней, генерал увидел, как женщина склоняет голову, смиряясь с волей богов. Вернее, с его волей, подумал он. Впрочем, итог один.

Чжи Чжун расхаживал по залу и скрипел зубами от гнева. Сначала похороны отняли гораздо больше времени, чем он предполагал, а затем ему сказали, что коронация займет еще пять дней. Ужасно! Город погрузился в скорбь, и крестьяне будут бездельничать, пока не пройдут все церемонии. Чжи Чжуну пришлось вытерпеть бесконечные примерки новых одеяний, подобающих положению регента. Он даже хранил молчание, пока испуганные министры суетливо рассказывали ему о новых обязанностях. А все это время монгольский хан рыскал вокруг города, словно волк.

Когда выдавались свободные часы, Чжи Чжун шел к крепостной стене, в разных местах поднимался наверх, смотрел, как омерзительные дикари обустраиваются на императорской земле. Иногда ему казалось, что ветер доносит запах прогорклого бараньего жира и козьего молока. Полководцу было досадно, что его армию разбили простые пастухи. Впрочем, Яньцзин им не взять. Императоры, построившие столицу, хотели явить миру свое могущество и величие. «Город легко не сдастся», – сказал себе Чжи Чжун.

По ночам он до сих пор просыпался от кошмаров: ему снилось, что его преследуют, а над головой назойливо свистят стрелы. А что он мог сделать? Никто не предполагал, что монголы перейдут через высокие горы и ударят с тыла. Чжи Чжун уже не стыдился поражения. Боги были не на его стороне и все же отдали город в его руки, сделали его регентом. Он будет смотреть, как вражеские войска впустую бьются о крепостные стены, а когда они обессилеют, возьмет голову монгольского хана и бросит в самую глубокую выгребную яму.

От этой мысли у генерала стало легче на душе, он успокоился. Скоро явится мальчик-император. Вдалеке гудели гонги, извещая подданных о восхождении на трон нового Сына Неба.

Дверь в коронационный зал открыли, и в нее просунулось мокрое от пота лицо первого министра.

– О повелитель! – воскликнул он, увидев Чжи Чжуна. – Вы не облачились в праздничное одеяние! Его императорское величество будет здесь с минуты на минуту!

Казалось, еще немного – и он свалится с ног от усталости, после всей суеты с похоронами и коронацией. Маленький толстый человечек раздражал Чжи Чжуна, он ответил, радуясь, что его слова не понравятся министру:

– Я оставил одеяние в своих покоях. Сегодня оно мне не понадобится.

– Церемония коронации расписана по минутам, мой повелитель. Вы должны…

– Не смей мне говорить, что я должен! – рявкнул Чжи Чжун. – Приведи сюда мальчишку и надень на него корону. Можешь петь, читать молитвы, воскурять благовония – все, что угодно! Но если ты еще раз скажешь мне «должен», я велю тебя казнить!

Министр ошеломленно уставился на Чжи Чжуна, затем в испуге отвел взгляд. Он знал, что человек, который сейчас стоит перед ним, убил императора. Генерал – гнусный предатель, способный пролить кровь даже в день коронации. Министр отвесил низкий поклон и попятился к двери. Генерал услышал приближение процессии – и усмехнулся.

Дверь отворилась, и процессия вошла в зал. Было видно, как напуганы люди из свиты шестилетнего мальчика, будущего императора. Сам он держался хорошо, несмотря на то что мало спал в последнее время.

Процессия прошествовала рядом с Чжи Чжуном и замедлила ход по пути к золотому трону. Монахи размахивали курильницами, наполняли воздух ароматным белым дымом. Они тоже с испугом смотрели на генерала в воинском облачении, единственного человека в коронационном зале, вооруженного мечом. Сын императора Вэя подошел к трону, сел, генерал встал неподалеку. Заключительная часть церемонии только начиналась. Одно лишь перечисление титулов продлится до полудня.

Чжи Чжун недовольно смотрел на министров, которые устраивались поудобнее, рассаживались вокруг, совсем как павлины. От запаха благовоний генералу хотелось спать. Все его мысли занимали монголы, рыскавшие за городскими стенами. Поначалу Чжи Чжун решил, что соблюдение ритуалов поможет ему поддержать порядок после убийства императора. Без жесткой руки правителя город мог выйти из повиновения, и нужно было позволить вельможам найти успокоение в привычных для них традициях. А сейчас он от этого устал. Пока столица замерла в своем горе, монголы строили огромные осадные машины, возводили каменные укрепления для их защиты.

С нетерпеливым возгласом Чжи Чжун встал и шагнул вперед, перебивая монотонное пение монаха. Маленький мальчик, не смея даже пикнуть от ужаса, глядел на фигуру в темных доспехах. Генерал взял с шелковой подушки, расшитой золотом, императорскую корону. Она оказалась на удивление тяжелой, и на миг Чжи Чжуна охватил благоговейный трепет от прикосновения к святыне. Он убил человека, который владел ею последним.

Генерал водрузил корону на голову нового императора.

– Сюань, ты теперь император, Сын Неба, – произнес он. – Смотри, правь мудро.

Не обращая внимания на ошеломленные лица собравшихся, он продолжил:

– Я буду регентом, твоей правой рукой. До тех пор, пока тебе не исполнится двадцать лет, ты должен во всем слушаться меня. Ясно?

Глаза мальчика наполнились слезами. Он едва понимал, что происходит, но, запинаясь, ответил:

– Д-да… Ясно.

– Вот и хорошо. Пусть народ радуется. А я пойду на городские стены.

Оставив изумленных министров наедине с их заботами, Чжи Чжун распахнул двери и вышел. Императорский дворец стоял на берегу озера, которое питало огромный канал, с высоты дворцовой лестницы можно было увидеть город и ждущих новостей подданных. Скоро раздастся звон колоколов и гонгов, и крестьяне будут пьянствовать несколько дней, подумал генерал, глубоко вздохнул и посмотрел на темные стены, за которыми враги искали брешь в обороне столицы. Им ее не найти.

Затуманенным взором Тэмуге смотрел на троих мужчин, которые когда-то были ханами небольших племен. В каждом их жесте сквозила заносчивость, они почти не скрывали презрения к нему, брату великого хана. И когда только люди поймут, что при нынешнем порядке, установленном Чингисом, у них нет власти? Есть только один гурхан, человек, который стоит над всеми племенами. Родной брат этого гурхана сидит перед ними, а они осмеливаются говорить с ним, словно он им ровня.

После того как монголы поставили юрты на равнине вблизи Яньцзина, Тэмуге понял, что ему нравится заставлять людей ждать своего решения. Чингис оказал ему доверие, назначив самым главным в улусе, сам же Тэмуге использовал власть, чтобы подавить недовольных. Его радовало новоприобретенное могущество. Накануне Кокэчу пришлось долго ждать встречи с ним – это воспоминание до сих пор вызывало у Тэмуге улыбку. Шаман побледнел от злости, когда Тэмуге наконец впустил его в ханскую юрту. Разрешив Тэмуге принимать в ней просителей, Чингис выказал свое одобрение, что не ускользнуло от соплеменников. Какой смысл жаловаться великому хану, если они недовольны решением, принятым от его имени? Тэмуге постарался, чтобы они уяснили эту истину. Если Кокэчу нужны люди для исследования древнего храма за двести ли от улуса, он, Тэмуге, выполнит просьбу шамана и лично проверит принесенную добычу.

Тэмуге скрестил руки на груди, почти не слушая людей, которые когда-то были ханами. Старшего из олетов поддерживали двое сыновей, сам он стоять не мог. Следовало бы предложить им присесть, однако Тэмуге был не из тех, кто забывает старые обиды. Олеты все твердили о пастбищах и бревнах, а он рассеянно смотрел вдаль.

– Если ты не разрешишь перегонять стада на новые пастбища без одной из твоих бирок, – говорил старший олет, – нам придется резать здоровых животных, иначе они околеют от голода.

Он сильно располнел с того дня, как Чингис перерезал ему сухожилия ног. Тэмуге нравилось наблюдать, как лицо старика краснеет от гнева, он лениво смотрел на олетов и молчал. Ханский брат с удовольствием напомнил себе, что никто из них не умеет ни читать, ни писать.

Хорошо, что Тэмуге пришло в голову ввести в обиход пайцзы – прямоугольные сосновые дощечки с выжженным изображением волка. Его люди теперь требуют показать пайцзу, когда видят, что кто-то рубит лес или меняет награбленное – в общем, занимается привычным делом. Конечно, система еще не отлажена, но Чингис поддержал брата и отсылает прочь всех жалобщиков – они уходят бледные от страха.

Когда олеты высказались, Тэмуге заговорил с ними тихим, спокойным голосом, словно речь шла о погоде. Он обнаружил, что от вежливого тона просители злятся еще сильнее, и ему нравилось доводить их подобным образом до белого каления.

– За всю историю монголы никогда еще не собирались в таких больших количествах в одном месте, – произнес Тэмуге и с мягким упреком покачал головой. – И если мы хотим благоденствия, нам надо правильно и четко организовать нашу жизнь. Если я позволю беспорядочно вырубать деревья, к следующей зиме их не останется. Понимаете? Сейчас мы возим древесину из леса за три дня пути отсюда. Конечно, это требует времени и усилий, зато в следующем году вы увидите, что я был прав.

Тэмуге получал двойное удовольствие: во-первых, олетов явно бесила его спокойная речь, во-вторых, они ничего не могли противопоставить его логике. Они привыкли к луку и мечу, а не к сложным умозаключениям, и Тэмуге знал: можно разглагольствовать, сколько хочешь, все равно его выслушают.

– Так что насчет пастбищ? – мрачно спросил искалеченный хан олетов. – Мы и козу не можем перегнать без того, чтобы один из твоих людей не потребовал показать пайцзу, знак твоего одобрения. Племена волнуются – таких жестких запретов мы никогда не знали.

Тэмуге улыбнулся рассерженному старику, заметил, что сыновьям тяжело поддерживать грузное тело отца.

– Племен больше нет, олеты, есть монгольский народ. Разве вы не усвоили этот урок? Я думал, вы его надолго запомнили.

Ханский брат махнул рукой, и слуга-цзинец тотчас подал ему чашу с араком. Все слуги Тэмуге были из тех, кого Чингис набирал в городах. Некоторые раньше гнули спину в богатых семействах и знали, как угодить человеку высокого положения. Каждое утро Тэмуге принимал горячую ванну в сделанной по его заказу железной лохани. Кроме него, никто в улусе не мылся. Впервые в жизни Тэмуге почувствовал, как смердят его соплеменники. Вспомнив об этом, он поморщился. «Вот так и должен жить знатный человек», – сказал себе Тэмуге, отхлебывая арак.

– Наступили новые времена. Мы не можем откочевать, пока не падет город, а это значит, что за пастбищами нужно следить. Если сейчас ничего не предпринять, земля к лету оголится, и что нам тогда делать? Или вы хотите, чтобы мой брат отогнал свои стада за тысячу ли отсюда? Думаю, нет. – Он пожал плечами. – К концу лета может понадобиться больше еды. Если не хватает корма, пожалуй, часть скота придется забить. Разве я не послал за солью, чтобы завялить мясо? Император и его подданные умрут от голода раньше нас.

Олеты в молчаливом негодовании смотрели на Тэмуге. О, они многое рассказали бы о том, как он руководит жизнью улуса, да только ханский брат за словом в карман не полезет! Нововведения их возмущали, но возмущаться приходилось молча. Ямы для отхожих мест нельзя копать рядом с ручьями и родниками. Лошадей нужно сводить только в соответствии с кровными линиями, их список Тэмуге составил лично, ни с кем не посоветовавшись. Человек, у которого есть хорошая кобыла и жеребец, не может получить от них приплод без разрешения. Это раздражало всех. По улусу расползалось недовольство.

Никто не смел возмущаться в открытую, во всяком случае, до тех пор, пока Чингис поддерживал Тэмуге. Согласись Чингис хоть раз выслушать жалобы, и авторитет Тэмуге был бы подорван. Тэмуге знал Чингиса гораздо лучше, чем соплеменники. Он понимал, что брат не будет вмешиваться, раз сам отдал власть в его руки. А Тэмуге горел желанием показать, чего может добиться умный человек, когда ему палки в колеса не суют.

– Если у вас все, можете идти. Сегодня мне нужно еще многих принять, – сказал Тэмуге. – Надеюсь, теперь вам ясно, почему меня так трудно увидеть. Всегда находятся досужие болтуны – целый день отнимут, прежде чем поймут, что мы должны делать и какими стать.

Тэмуге ничего не дал олетам и теперь упивался их гневным разочарованием, словно прохладным вином. Не устояв перед искушением, решил уязвить еще глубже:

– Я очень занят. Впрочем, если хотите сказать что-то еще, я обязательно найду для вас время и выслушаю.

– Ты слушаешь, но не слышишь, – устало произнес искалеченный хан.

Тэмуге огорченно всплеснул руками:

– Вижу, что не все, кто приходит сюда, понимают наши трудности. Бывает даже так, что в улусе заключают сделку, а ханскую пошлину с нее не платят.

Он сурово посмотрел на старого хана, опершегося на сыновей, и олет потупился, ярость в его взгляде сменилась страхом. Что именно известно Тэмуге? Поговаривали, будто его шпионы доносят ему о каждой сделке купли-продажи или обмене. Никто не знал, до каких пределов простирается власть ханского брата.

– А я-то надеялся, что вы принесете ее сами, без моего напоминания. Разве не вы послали дюжину кобыл одному из наших цзиньских наемников? – Тэмуге ободряюще улыбнулся и продолжил: – Я слышал, что цену за них дали высокую, хотя кобылы были далеко не лучшие. А я еще не получил ханскую пошлину – двух лошадей, – которую ты доложен моему брату. Впрочем, полагаю, лошади будут здесь до захода солнца. По-моему, разумное предположение, как вы думаете?

Хан олетов отчаянно пытался понять, кто его предал. Через несколько мгновений он кивнул, и Тэмуге лучезарно улыбнулся:

– Вот и отлично. Я должен поблагодарить вас за то, что уделили мне время, отняв его у тех, кто все еще ищет вашей поддержки. Помните, я всегда к вашим услугам.

Он не встал, когда олеты собрались покинуть ханскую юрту. Один из них, который за все время не проронил ни слова, оглянулся на Тэмуге. В его взгляде горела неприкрытая ненависть. Не мешает за ним проследить, решил Тэмуге. Он знал, что олеты боятся его – и как шамана, и как тень Чингиса. Кокэчу был прав. Самое замечательное ощущение на свете – видеть в чужих глазах ужас. От него появляются легкость и уверенность в своих силах, почти такие же, как от темной густой пасты, которой Тэмуге снабжал Кокэчу.

У юрты Тэмуге ждали люди, некоторых он позвал сам. Поначалу он собирался провести вторую половину дня в компании своих приятелей, но потом передумал.

– Приготовь мне чашу теплого арака, приправленного моим лекарством, – бросил он слуге.

Черная паста принесет цветные сны, он будет спать до самого вечера, и пусть все его ждут. При этой мысли Тэмуге потянулся, довольный, что на сегодня работа закончена.

Глава 26

Монголам потребовалось два месяца, чтобы возвести укрепления из камня и дерева для защиты огромных осадных орудий. Метательные машины, которые придумал Лян, построили в восточных лесах. Собранные из огромных бревен, еще липких от живицы, они стояли в двух ли от городских стен, словно задумчивые чудовища. Их собирались перевезти под сень укреплений, как только закончится строительство. Изнурительная работа тянулась медленно, но монголов переполняло чувство уверенности. После разгрома цзиньской армии атаковать их было некому, к северу от города раскинулось пресноводное озеро, и на его берегах гнездилось множество птиц, на которых можно было охотиться. Кочевники чувствовали себя повелителями Цзиньской равнины. Однако со временем они заскучали – привыкли к быстрым победам и новым землям. Из-за неожиданной остановки дружеские отношения между племенами стали портиться. Вспомнились старые обиды, в улусе то и дело возникали драки, которые иногда заканчивались поножовщиной. А однажды на берегу озера обнаружили трех мертвецов: двух мужчин и женщину. Убийц так и не нашли.

Монголы с нетерпением ждали, когда в городе начнется голод. Чингис не знал, насколько надежную защиту для тяжелых катапульт представляют собой каменные укрепления, однако нужно было чем-то занять людей. После изматывающей работы у них не оставалось сил на потасовки. Примерно в дне езды от Яньцзина разведчики обнаружили сланцевый холм, и теперь воины добывали камень с привычным для них воодушевлением, выламывали с помощью молотов и клиньев каменные глыбы, грузили их на повозки. Без опыта Ляна монголам пришлось бы нелегко. Цзинец проводил в каменоломне почти все время. Еще Лян показал, как скреплять камни густым раствором из жженого известняка. Стены росли с каждым днем. Чингис потерял счет повозкам со сланцевыми плитами, когда число их перевалило за тысячу, зато Тэмуге тщательно все записывал на куске пергамента.

Противовесами на огромных фрондиболах, построенных Ляном, служили веревочные сетки с крупными камнями, которые крепились на рычагах. У двоих воинов руки попали в устройство, и несчастные громко кричали от боли, пока Кокэчу проводил ампутацию. Чтобы облегчить страдания искалеченных, шаман втер им в десны густую зернистую массу, однако стоны не прекращались. За работой монголов наблюдали с крепостных стен Яньцзина. И не только наблюдали. Огромные, похожие на луки орудия перетащили на другое место и установили на гребне стены, как раз напротив монгольских осадных машин. Взмокшие от усилий императорские воины соорудили для мощных самострелов новые опоры. Цзиньцы, как и монголы, работали дни напролет.

Несколько сотен сильных мужчин передвинули фрондиболы к укреплениям, установили перед стенами Яньцзина. Чингис стоял на свежевыпавшем снегу и злился, видя, как цзиньцы посылают из семи огромных луков гигантские стрелы с железными наконечниками точно в каменный вал. Монголы пустили в ход метательные машины: два больших камня ударились о стены, не причинив серьезного вреда.

Фрондиболы пришлось перезаряжать долго. Все это время цзиньцы обстреливали укрепления тяжелыми, похожими на бревна стрелами. Вскоре на каменном валу, построенном монголами, появились трещины. После этого дело пошло быстрее. Камни отлетали от ударов, осыпали осколками Ляна и его подручных. Люди падали, закрывали лица руками, хватались за ушибленные места, а обстрел продолжался. Ни один осколок не попал в Ляна. Каменщик угрюмо наблюдал, как рухнула каменная стена, оставив метательные машины без защиты.

Какое-то время казалось, что фрондиболы устоят, но очередное бревно нашло цель, за ним еще три. Команды на крепостных стенах устали и стреляли реже, чем раньше, но каждый удар был ужасен. Те воины, что попытались оттащить фрондиболы подальше, погибли. Одно мгновение – и от кричащих, взмокших от натуги людей остались кровавые ошметки, а воздух наполнился снегом и пылью.

Спасения не было. Глядя на изувеченных людей и разбитые машины, Чингис злобно ворчал. Из-за городских стен раздавались радостные возгласы. «А Лян-то был прав», – с досадой подумал Чингис. Без надежных укреплений его орудия не сравнятся с цзиньскими по дальнобойности. Чингис предложил построить высокие, обшитые железом башни на колесах и подкатить к городу. Ему возразили: дескать, арбалетные стрелы пробьют их с той же легкостью, с какой монгольские стрелы пробивают доспехи. А если велеть кузнецам сделать броню толще, башни не сдвинешь с места. Какой-то замкнутый круг!

Пока Субудай посылал смельчаков вынести раненых из-под обстрела, Чингис сердито ходил взад-вперед. Его люди верили, что он сумеет взять Яньцзин, как брал другие города. А теперь, когда они увидели, что необычные осадные орудия Ляна разбиты в щепы, боевой дух в улусе упадет.

Чингис смотрел на Волчат, рискующих жизнью. К нему подъехал Хачиун и спешился. Он сохранял непроницаемое выражение лица, но Чингис чувствовал: брат раздосадован неудачей не меньше его.

– Те, кто построил этот город, позаботились о безопасности, – заметил Хачиун. – Силой его не возьмешь.

– Тогда я уморю всех жителей голодом! – огрызнулся Чингис. – Я уже поставил черный шатер. Пощады не будет.

Хачиун кивнул и внимательно посмотрел на старшего брата. У Чингиса всегда портилось настроение от вынужденного бездействия. В иные дни темники старались обходить хана стороной. До последнего времени, пока возводились каменные валы, Чингис был весел и доволен. Да что там говорить, все монголы рассчитывали на победу. Теперь-то понятно: цзиньский военачальник просто ждал, когда они перетащат новые осадные машины поближе к городским стенам. Кем бы он ни был, этот человек, терпения ему не занимать, а терпеливые враги – самые опасные.

Хачиун знал, что иногда брат склонен действовать необдуманно. Пока он еще слушает военачальников, но ближе к концу зимы наверняка захочет испробовать все, что угодно, лишь бы проникнуть в город, а в результате пострадают племена.

– Как ты думаешь, может, ночью послать людей на стены? – спросил Чингис, словно отвечая на мысли брата. – Человек пятьдесят – сто? Пусть подожгут город.

– Взобраться-то на стену нетрудно, – осторожно сказал Хачиун. – Да только наверху полно дозорных, кишат, словно мухи. Ты же сам говорил, что люди только зря погибнут.

Чингис сердито пожал плечами:

– Тогда у нас были катапульты. Но попытаться-то можно?

Светлые глаза брата глядели на Хачиуна в упор. Хачиун выдержал взгляд, зная, что Чингису нужна правда.

– Лян сказал, что в городе больше миллиона жителей. Кого бы мы ни послали, их затравят как бешеных псов.

Чингис хмыкнул, угрюмый и недовольный. Хачиун спешно искал способ поднять ему настроение.

– Может, настало время отправить темников в набег, как ты обещал? Быстрой победы ждать не приходится, а в этой стране есть и другие города. Пошли своих сыновей с войсками, пусть учатся военному ремеслу.

Хачиун заметил, что на лице брата промелькнуло сомнение, и понял почему. Чингис доверял своим темникам действовать самостоятельно. Они были преданы хану и телом и душой, хотя до сих пор война велась под наблюдением Чингиса. И теперь ему нелегко принять решение отослать своих военачальников за тысячи ли от улуса. Он не раз соглашался, что это было бы правильно, а вот приказа так и не отдал.

– Неужели ты страшишься предательства? – тихо спросил Хачиун. – Чьего? Арслан и его сын Джелме с самого начала были с нами. Может, ты сомневаешься в Хасаре? Или не веришь Субудаю, который тебя боготворит? Или мне?

Чингис сдержанно улыбнулся. Посмотрел на неприступные стены Яньцзина. Вздохнул, понимая, что не сможет три года удерживать на этой равнине огромное количество привычных к действиям людей. Да они же поубивают друг друга на радость цзиньскому императору!

– А если все войско отослать? Останусь один, может, тогда цзиньцы отважатся выйти.

Хачиун рассмеялся, представив себе это зрелище.

– Честно говоря, они наверняка решат, что ты хочешь заманить их в ловушку, и засядут в городе, – ответил он. – Хотя на месте императора я бы заставлял всех годных для воинской службы мужчин практиковаться каждый день и создал бы целую армию. Нельзя оставлять у стен города слишком мало людей, иначе цзиньцы могут решиться на атаку.

Чингис презрительно фыркнул:

– За несколько месяцев воином не станешь. Пусть практикуются, все эти хлебопеки и торговцы. Я буду только рад случаю показать им, что такое прирожденный воин.

– С громом вместо голоса и молнией вместо члена, – поддержал Хачиун с серьезным лицом.

После минутного молчания оба брата разразились громким смехом. Мрачное настроение, не покидавшее Чингиса с тех пор, как разрушили осадные машины, исчезло. Заметно повеселевший хан говорил теперь о будущем:

– Я же сказал, что пошлю их в набег, Хачиун. Просто еще рано. Может, другие города попытаются освободить Яньцзин, и тогда каждый человек будет на счету. – Он пожал плечами. – Если город не сдастся до весны, я отпущу темников на охоту.

Генерал Чжи Чжун задумчиво стоял у высокого окна в зале для аудиенций. Он почти не разговаривал с юным императором после коронации. Сюань был где-то в лабиринте коридоров и комнат официальной резиденции своего отца, и Чжи Чжун не вспоминал о мальчишке.

Уничтожив монгольские фрондиболы, воины встретили генерала ликующими криками. Они ждали одобрения, и Чжи Чжун коротко кивнул их командиру, затем спустился по лестнице, ведущей в город. Только оставшись наедине с собой, генерал торжествующе стиснул кулак. Конечно, победа слишком незначительная, чтобы навсегда изгнать воспоминания о перевале Барсучья Пасть, но какая-никакая – это победа. Напуганным горожанам требовалось хоть что-нибудь для поднятия духа. Чжи Чжун презрительно усмехнулся, вспомнив доклады о самоубийствах. Четырех дочерей благородных семейств обнаружили мертвыми в их комнатах, как только до города дошли слухи о поражении цзиньской армии. Все четыре девушки были знакомы и, видимо, предпочли достойный уход из жизни неизбежному, как они считали, насилию. В следующие несколько недель еще одиннадцать девушек последовали их примеру, и Чжи Чжун забеспокоился, что город охватит мода на смерть. Заложив руки за спину, он разглядывал дома знатных горожан на другом берегу озера. Сегодня там услышат добрые вести. Может, теперь подумают, прежде чем хвататься за нож из слоновой кости или высмеивать его, Чжи Чжуна, полководческое мастерство.

Генерал-регент вдруг почувствовал, что голоден и очень устал. Он с утра ничего не ел и весь день провел в бесконечной череде встреч с самыми разными людьми. Казалось, всем чиновникам Яньцзина нужны его совет и одобрение. Как будто Чжи Чжун лучше их знает, чего ждать в предстоящие месяцы. Он нахмурился при мысли о продовольствии, бросил взгляд на столик, заваленный свитками. С каждым съеденным куском жители города приближают поражение. Генерал сам опустошил городские кладовые, чтобы прокормить армию, – чем не повод для насмешек? Одна мысль о том, что монголам достался годовой запас еды, собранный им для своего войска, приводила Чжи Чжуна в ярость, но что толку жалеть о содеянном? В конце концов, они с императором верили, что остановят монголов на подступах к городу.

Генерал поджал губы. Кого-кого, а купцов дураками не назовешь. В осажденном городе уже строго следили за распределением съестного. Даже торговля из-под полы прекратилась, когда купцы поняли, что осада будет долгой. Только несколько человек еще продавали еду втридорога. Остальные приберегали запасы для собственных семей. Надеялись, как все, подобные им, переждать бурю и вновь разбогатеть.

Чжи Чжун решил, что велит привести к себе самых богатых торговцев. Он знал, как заставить их открыть тайные кладовые. В противном случае не пройдет и месяца, как горожане съедят всех кошек и собак, и что потом? Генерал устало хрустнул шеей. Потом Чжи Чжун окажется в ловушке вместе с миллионом голодающих горожан. Даже представить страшно.

Оставалось только надеяться, что монголы не будут ждать под стенами города всю оставшуюся жизнь. Чжи Чжун полагал, что они устанут от осады и отправятся к другим городам, не столь хорошо укрепленным. Радуясь, что никто, кроме рабов, не видит его слабости, командующий потер глаза. Честно говоря, он еще никогда столько не работал, сколько в последнее время. Он почти не спал, и даже в редкие минуты отдыха ему грезились военные планы и стратагемы. Предыдущей ночью Чжи Чжун вообще не ложился – был на стене, с лучниками.

Генерал слегка усмехнулся, вспомнив, как разбили осадные машины монголов. Жаль, что в ту минуту он не видел лица хана. Может, созвать министров на совет? Нет, решил генерал-регент, он не будет собирать советников до тех пор, пока в их взглядах не останется ничего, кроме уважения и страха. Пусть закончат этот день, думая о том, как он, Чжи Чжун, развеял ореол непобедимости, созданный вокруг монгольского хана.

Чжи Чжун отошел от окна и темными коридорами отправился в купальню покойного императора Вэя. У двери он помедлил, вздохнул. Рабы уже подогрели воду для ежевечернего ритуала. Генерал еще раз хрустнул затекшей шеей, предвкушая избавление от дневных забот.

Пока рабы с привычной расторопностью раздевали генерала, он глядел на двух юных девушек у бассейна. Они ждали Чжи Чжуна, чтобы умастить его тело. Он мысленно воздал хвалу покойному императору за хороший вкус в выборе невольниц. Сыну Вэя придется ждать еще несколько лет, прежде чем он сумеет оценить их прелести по достоинству.

Чжи Чжун медленно погрузился в воду, наслаждаясь ощущением простора в огромном зале с высокими потолками. Под журчание воды девушки мягкими мочалками намылили генерала, и его усталость исчезла. Нежные прикосновения возбудили Чжи Чжуна, и он вытащил одну рабыню из бассейна, уложил спиной на прохладные плитки. Соски девушки сразу же затвердели от холода, горячая вода омывала ее ноги до колен. Чжи Чжун молча овладел ею. Руки вышколенной рабыни скользили по генеральскому телу, она постанывала под тяжестью человека, который правил городом. Какое-то время другая невольница наблюдала за любовной игрой с бесстрастным интересом, затем начала мылить генералу спину, прижимаясь к нему грудью. Закрыв глаза, Чжи Чжун глубоко вздохнул от удовольствия, взял руку девушки и направил туда, где тела сливались, чтобы она почувствовала, как он проникает в лоно ее подруги. От умелых прикосновений девушки генерал улыбнулся. Пока его напряженное тело ритмично двигалось, мысли стали спокойнее, а разум – яснее. «Не так уж и плохо быть правителем Яньцзина», – подумал генерал.

Спустя три ночи после того, как цзиньцы уничтожили монгольские катапульты, два человека незаметно спустились с городских стен по веревкам и бесшумно спрыгнули на землю. Стражники тотчас втянули веревки наверх.

С трудом сдерживая волнение, один из двоих взглянул в темноте на другого. Ему не нравилась компания убийцы, и он с нетерпением ждал, когда их пути разойдутся. Самому лазутчику предстояло заняться тем, чем он промышлял еще при императоре Вэе: он с удовольствием представлял, как спрячется среди соотечественников, перешедших на вражескую сторону. По его мнению, предатели заслуживали смерти, но он решил, что будет улыбаться и работать наравне с ними, пока не соберет сведения. Лазутчик считал, что его ремесло не менее важно, чем служба воинов, несущих дозор на стенах. Генералу-регенту нужна любая информация о племенах.

Лазутчик не знал имени убийцы, – скорее всего, тот тоже держал его в секрете. Человек, одетый в черное, не проронил ни слова, когда стоял на стене рядом с лазутчиком. Тот не удержался от соблазна и краем глаза подсмотрел, как убийца проверяет свои орудия смерти. Наверняка Чжи Чжун отдал немало золота за службу, выполнение которой будет стоить жизни самому убийце.

Было странно ползти по-пластунски рядом с человеком, который не выказывал страха перед лицом близкой смерти. Лазутчик слегка вздрогнул. Он не хотел бы поменяться местами со своим спутником; он даже не представлял себе ход его мыслей. Что может вдохновить на столь фанатичное повиновение? Какими бы опасными ни были его прошлые задания, лазутчик всегда надеялся вернуться домой, к хозяевам.

В черной одежде убийца казался чуть плотнее тени. Его спутник знал: даже если он осмелится задать шепотом вопрос, ответа все равно не получит. Убийца сосредоточился, собственная жизнь ему уже не принадлежала. В полном молчании два человека шагнули в маленькую деревянную лодку и, отталкиваясь шестами, переплыли ров. За веревку, привязанную к корме, плоскодонку сразу же оттащили назад и спрятали, а может, затопили. На берегу не осталось ни единого следа, который вызвал бы подозрение утром.

Раздалось позвякивание конской сбруи, и двое припали к земле. Монгольские дозорные славились бдительностью, однако даже они не могли проверить каждое озерцо тьмы. Вдобавок воины не ждали, что кто-то попытается тайно проникнуть в улус. Лазутчик знал, где цзиньские перебежчики поставили свои юрты, бессовестно скопировав дома новых хозяев. А вдруг его обнаружат и убьют? Лазутчик отогнал эту мысль – он ведь понимал, на что идет, и надеялся на свою ловкость. Он снова бросил взгляд на убийцу, и в этот раз спутник повернул к нему голову. Цзинец поспешно отвел глаза. Он с детства слышал о секте убийц, о людях, которые днями напролет практикуются в искусстве убивать. У них нет понятия о воинской чести. Сам лазутчик не раз притворялся воином и знал, что это такое. Внезапно им овладело презрение к человеку, который живет только для того, чтобы приносить смерть. Лазутчик видел, как убийца прячет в одежде пузырьки с ядом, заметил петлю-удавку, обвивавшую его запястье.

Рассказывали, что убитые приверженцами страшного культа есть не что иное, как жертвы их жестоким и злобным богам, а смерть самого убийцы – главное доказательство веры, обеспечивающее перерождение в высшем мире. Лазутчик недовольно поежился от мысли, что по роду службы вынужден сталкиваться с подобными злодеями.

Цокот копыт затих вдали, и лазутчик вздрогнул, почувствовав легкое прикосновение. Удивленно посмотрел на спутника, когда тот сунул ему в руку маленький липкий сосуд, воняющий прогорклым бараньим жиром.

– Намажься, – прошептал убийца. – От собак.

Лазутчик понял, посмотрел на спутника. Тот уже бесшумно шагал прочь, мгновение – и черный силуэт исчез в темноте. Втирая жир в кожу, шпион благодарил предков за нежданный подарок. Он решил было, что убийца проникся к нему жалостью, но потом понял: тот просто не хотел, чтобы на лай собак сбежался весь улус, боялся не успеть сделать свое дело. Лазутчику стало стыдно – как же он сам не подумал? Ну и ладно, лишь бы обошлось без других неожиданностей.

Собравшись с духом, цзинец встал и пошел в темноту, к цели, которую наметил еще при свете дня. Теперь, в отсутствие мрачного спутника, уверенность вернулась к нему. Еще немного – и он окажется среди цзиньских перебежчиков, будет с ними смеяться и болтать, словно со старыми знакомыми. Лазутчик уже выполнял подобное задание, когда император поручил проверить, верен ли ему губернатор одной из провинций. Внезапно лазутчик понял, что нужно добраться до места прежде, чем убийца нанесет удар, иначе его самого поймают. Он торопливо зашагал по спящему улусу, окликнул воина, который вышел помочиться. Тот сонно пробормотал приветствие на своем гортанном языке, не заботясь, поймут его или нет. Собака подняла голову, но только тихо заворчала, почуяв запах жира. Лазутчик улыбнулся, незаметный в темноте. Он пришел.

Убийца неслышной тенью скользил по спящему улусу, приближаясь к огромному ханскому шатру. Правитель монголов – настоящий глупец, если о том, что он здесь живет, знают все, включая стражников на стенах Яньцзина. Подобную ошибку совершают раз в жизни, – видно, хану ничего не известно о Черном тонге. Убийца не думал о том, вернутся ли монголы к родным степям и горам, когда хан умрет. Ему было все равно. На специальной церемонии учитель вручил ему свиток, перевязанный черной шелковой лентой. Теперь его жизнь ему не принадлежит: что бы ни случилось, он никогда не вернется к своим братьям. И живым в руки монголов не дастся, убьет себя сам, чтобы не раскрыть тайны учения. Убийца сжал губы в мрачном предвкушении. Он исполнит обет. Монголы – простые пастухи, которые неплохо управляются с луками, но что они могут сделать против человека его умений? Пожалуй, немного чести – быть избранным для убийства хана этих смердящих дикарей. В следующую секунду убийца отогнал ненужные мысли. Его честь в том, чтобы повиноваться, и в идеальной смерти.

Никто не заметил, как убийца добрался до белевшей в темноте ханской юрты. Он пополз вокруг нее, высматривая кебтеулов – ночных стражей. Заметил двоих. Убийца слышал их дыхание, воины стояли молча, скучали и ждали, когда их придут сменить. Со стен Яньцзина было невозможно разглядеть все подробности, и он не знал, сколько раз за ночь меняют караул. Нужно действовать быстро, ведь он принес сюда смерть.

Убийца замер, наблюдая, как один из воинов пошел вокруг ханской юрты. Монгол совсем забыл о бдительности, и когда понял, что в тени кто-то прячется, было уже поздно. Удавка обвила шею, впилась в горло, оборвав крик. Только хрип вырвался из открытого рта, и второй кебтеул спросил что-то шепотом, не подозревая об опасности. Убийца осторожно опустил труп на землю, прижался к краю повозки и покончил со вторым воином, едва тот подошел поближе. Монгол умер почти беззвучно, убийца бросил его тело, подошел к лестнице и поднялся к юрте. Ни одна ступенька не скрипнула под тяжестью невысокого худощавого цзиньца.

В темноте раздавалось размеренное дыхание человека, погруженного в глубокий сон. Больше никого в юрте не было. Убийца неслышно подполз к низкому ложу, осторожно наклонился над спящим. Вытащил острый кинжал с лезвием, покрытым жирной сажей, – чтобы случайно не блеснуло.

Опустил руку, чувствуя ровное дыхание, нащупал рот. Спящий дернулся, и убийца быстро полоснул его клинком по горлу. Стон оборвался, не успев прозвучать, и бьющееся в агонии тело замерло. Убийца дождался, пока в юрте воцарится тишина, стараясь не вдыхать смрад от вскрытых внутренностей. В кромешной тьме было невозможно разглядеть лицо убитого, он ощупал его руками и нахмурился. От человека пахло не так, как от воинов снаружи. Ладони убийцы дрожали, когда он прикоснулся к открытому рту, глазам, тронул волосы.

Нащупав смазанную маслом косичку, характерную для цзиньцев, убийца выругался. Наверняка перед ним слуга – предатель, который заслужил смерть за то, что продался монголам. Убийца сел на пятки рядом с ложем, решал, что предпринять. Хан наверняка где-то неподалеку. Вокруг самой большой юрты стоит много юрт поменьше. В одной из них скрывается человек, который ему нужен. Убийца собрался с силами, повторил приносящую успокоение мантру. Он еще не заработал право на смерть.

Глава 27

Прокравшись в другую юрту, убийца услышал сонное дыхание. Разглядеть что-либо в кромешной тьме было трудно, и он закрыл глаза, сосредоточился на звуках. В тесной юрте спали пять человек, никто из них не подозревал, что рядом – чужой. Четверо дышали неглубоко, и убийца поморщился. Дети. Похоже, их мать – пятая, но без света наверняка не скажешь. Одной вспышки от удара кремня по кресалу будет достаточно, только стоит ли рисковать? Если они проснутся, он не успеет убить всех прежде, чем поднимется тревога. Убийца быстро принял решение.

Легкий удар – и юрту осветила вспышка, слабая, но вполне достаточная, чтобы увидеть пятерых спящих. Судя по росту, взрослого мужчины среди них не было. Где же хан?

Убийца повернулся к выходу, прекрасно понимая, что времени совсем мало. Скоро найдут убитых кебтеулов, и тихая ночь огласится шумом и криками.

Один из ребятишек всхрапнул во сне, задышал часто. Убийца замер. Казалось, прошла целая вечность, пока дыхание вновь не стало ровным. Цзинец скользнул к двери. Она отворилась без единого звука: предусмотрительный убийца заранее смазал петли.

Цзинец осторожно прикрыл за собой дверь, выпрямился и осмотрелся, выбирая следующую юрту. Все они – кроме вызывающего черного шатра, обращенного к городу, и большой белой юрты на повозке – походили одна на другую.

Сзади послышался шорох, и убийца понял: кто-то глубоко вдохнул, чтобы закричать. Цзинец нырнул в густую тень. Крики эхом отзывались в ночи. Убийца не разобрал ни слова, но улус проснулся почти сразу. Из всех юрт, спотыкаясь, высыпали воины, с луками и мечами.

Кричал Джучи – он внезапно проснулся, когда в юрту проник незнакомец. Вопль мальчика разбудил его братьев, и теперь все трое испуганно спрашивали, что случилось.

– Вы чего всполошились? – спросила Бортэ, откидывая одеяла.

Джучи уже поднялся на ноги.

– Здесь кто-то был! – сказал он. – Нужно позвать стражу!

– Ты перебудишь весь улус! – сердито ответила мать. – Тебе просто приснился дурной сон.

Она не видела лица Джучи в темноте.

– Нет, это был не сон.

Чагатай встал рядом с братом. Вдали тревожно затрубили рога, и Бортэ тихо выругалась:

– Молись, чтобы ты оказался прав, Джучи, иначе отец спустит с тебя шкуру.

Не удостоив мать ответом, Джучи распахнул дверь и вышел. Воины рыскали вокруг юрт, искали незваного гостя, даже не зная, был ли он на самом деле. Мальчик с усилием сглотнул, надеясь, что незнакомец в юрте ему не приснился.

Голый по пояс, в одних штанах, Чагатай выскочил за братом. Звезды светили слабо – пару раз воины в суматохе хватали сыновей Чингиса и, узнав, отпускали.

Джучи увидел отца с мечом.

– Что тут происходит? – спросил он, глядя Джучи в глаза.

Подросток заробел под бесстрастным взглядом отца, внезапно почувствовав, что зря переполошил людей. Тем не менее он отогнал страх, не желая осрамиться.

– В юрте был человек. Я проснулся и увидел, как он открывает дверь.

Чингис фыркнул, однако прежде, чем он успел что-либо сказать, неподалеку раздались крики:

– Здесь убитые!

Хан сразу же потерял интерес к сыновьям, злобно выругался при мысли, что в улусе прячется враг.

– Найти! – прорычал он.

Подбежал Хачиун, сжимая длинный меч. Следом торопился Хасар, и вскоре три брата стояли рядом, пытаясь понять в поднявшейся суматохе хоть что-нибудь.

– Рассказывай, – обратился к Чингису опухший ото сна Хачиун.

Чингис пожал плечами, напряженный, как натянутая тетива.

– Джучи увидел человека в юрте, а еще нашли убитых кебтеулов. Среди нас чужак, и я хочу, чтобы мне его доставили.

– Чингис!

Хан повернулся на голос Бортэ. Краем глаза заметил, как при звуке его имени метнулась темная тень.

В следующую секунду убийца бросился к Чингису. Хан взмахнул мечом. Незнакомец отпрянул, перевернулся через голову и вскочил, сжимая в руках ножи. Чингис понял, что не успеет опередить убийцу, тот метнет оружие раньше, чем он взмахнет мечом. Хан прыгнул на человека в темном, сбил его с ног. Вспышка боли пронзила горло хана, в тот же миг братья налетели на убийцу, их клинки насквозь протыкали тело, застревая в земле. Незнакомец не издал ни единого крика.

Чингис попытался встать, но все вокруг словно замедлило движение, расплылось перед глазами.

– Меня ранили… – удивленно пробормотал он, падая на колени.

Хан слышал, как стучат по земле ноги убийцы, бьющегося в агонии, – братья переломали ему ребра. Чингис тронул шею, моргнул, увидев на пальцах кровь. Рука вдруг налилась тяжестью, и хан грузно осел на землю, не понимая, что произошло.

Чингис увидел над собой лицо Джелме, темник двигался медленно, как во сне. Хан не слышал, что он говорит. Джелме присел рядом, обнажил рану на шее хана. Когда темник снова что-то сказал, Чингису показалось, что голос Джелме громом отдается в его голове, почти перекрывая шепот вокруг. Джелме поднял нож убийцы и выругался, заметив на лезвии темное пятно.

– Нож отравлен, – произнес он, его страх отражался на лицах Хачиуна и Хасара, которые стояли рядом, ошеломленные.

Не говоря больше ни слова, Джелме приник губами к ране на шее Чингиса, отсосал кровь. Она была горячая и горькая, воин едва не поперхнулся, сплевывая ее на землю. Снова и снова Джелме наклонялся к шее хана, хотя тот отталкивал его ослабевшими руками.

Младшие сыновья хана тихо всхлипывали, не сводили глаз от отца, который боролся со смертью. Джучи и Чагатай молча следили за Джелме. Он сплевывал отравленную кровь до тех пор, пока перед его халата не покрылся темной липкой массой.

Сквозь толпу протиснулся Кокэчу, потрясенно замер, увидев распростертого на земле хана. Опустился на колени рядом с Джелме, положил на грудь Чингиса руки – пощупать, как бьется сердце. Оно бешено колотилось, и какое-то время Кокэчу не мог различить отдельные удары. На теле хана выступил пот, кожа пылала от жара.

Джелме по-прежнему отсасывал кровь, не давая ей остановиться. Его губы занемели. «Верно, и мне яду досталось». Джелме было все равно. Он не думал о себе, словно наблюдал со стороны. Кровь капала с его губ, он тяжело дышал.

– Нельзя, чтобы он потерял слишком много крови, – предупредил Кокэчу, не убирая костлявых ладоней с ханской груди. – Иначе он не сможет сопротивляться оставшемуся яду.

Джелме посмотрел на шамана невидящими глазами, кивнул и снова припал к обжигающей коже Чингиса. Щеки воина горели, однако он продолжал спасать своего хана от смерти.

Кокэчу почувствовал, как сердце сбилось с безумного ритма, испугался, что оно остановится под его руками. Не хотел терять человека, благодаря которому получил почет и уважение среди монголов. Особенно теперь, когда Тэмуге отстранился от него. Шаман начал молиться вслух, призывал духов, бормоча древние имена. Перечислил предков и умерших родичей Чингиса. Звал Есугэя и даже Бектера, брата, убитого самим Чингисом. Пусть удержат Чингиса в этом мире, не пустят в свою обитель. Кокэчу слышал, как они спешат на его зов, кружатся, шепчут что-то.

Сердце вновь дернулось, Чингис застонал, широко открытые глаза невидяще смотрели вверх. Вдруг трепещущий пульс выровнялся, стал размеренным, как будто внутри закрыли дверь. Шаман поежился, похолодев при мысли о том, что несколько долгих мгновений будущее монгольских племен было в его руках.

– Хватит, Джелме. Его сердце успокоилось, – хрипло произнес он.

Джелме сел. Скатал шарик из слюны и пыли, залепил порез, словно раненую лошадь пользовал. Кокэчу придвинулся ближе, заметил с облегчением, что кровь почти остановилась. Лезвие не задело основные кровеносные сосуды, и радость охватила шамана. «Похоже, хан выживет», – подумал он.

Кокэчу снова затянул молитву, просил духов мертвых приглядеть за человеком, который объединил племена. Наверняка духи не захотят забрать его к себе, пока он ведет людей вперед. Шаман вдруг с пугающей отчетливостью понял, что это правда. Соплеменники благоговейно следили за тем, как шаман водил руками над распростертым на земле телом, собирая невидимые нити, словно его чуткие пальцы опутывали хана паутиной из духов и веры.

Шаман посмотрел на Бортэ. Глаза женщины покраснели, она чуть пошатывалась. Оэлун была рядом, смертельно бледная – вспомнила, как много лет назад умирал другой хан. Кокэчу жестом подозвал обеих.

– Сейчас его поддерживают духи, – сообщил он женщинам, блеснув глазами. – Здесь Есугэй со своим отцом, Бартаном. Бектер тоже здесь, помогает хану, своему брату.

Кокэчу вздрогнул от холода, его взгляд на миг потускнел.

– Джелме отсосал большую часть яда, но сердце хана бьется неровно: иногда слишком быстро, а иногда – медленно. Ему нужен отдых. Когда хан проголодается, кормите его молоком с кровью, для прибавления сил.

Кокэчу уже не чувствовал леденящего прикосновения духов, они больше не теснились вокруг него плотным кольцом. Ничего, они сделали свое дело. Чингис пока жив. Хачиун сбросил с себя оцепенение, приказал обыскать весь улус – вдруг где-то притаились враги? Затем вместе с Хасаром взвалил на плечи обмякшее тело брата и отнес в юрту Бортэ.

Джелме стоял на коленях, страдальчески тряс головой. Его отец, Арслан, едва успел поддержать сына, когда молодого темника вырвало на окровавленную землю.

– Помогите мне, – приказал Арслан, с трудом поднимая сына на ноги.

Лицо Джелме утратило всякое выражение, он бессильно оперся на отца. Двое воинов шагнули вперед, подхватили темника под мышки.

– Что с ним случилось? – спросил Арслан у Кокэчу.

Шаман отвел взгляд от юрты Чингиса. Пальцами приоткрыл Джелме веки, заглянул в глаза. Увидев, что зрачки воина расширились и потемнели, Кокэчу выругался.

– Должно быть, он проглотил немного крови. Часть яда попала ему в желудок, – пояснил шаман, засовывая руку под мокрую от пота одежду, чтобы проверить сердце. – Джелме сильный, а яда было немного. Не давай ему спать. Води его туда-сюда. Я принесу снадобье из древесного угля, пусть выпьет.

Арслан кивнул. Приблизился к одному из воинов, поддерживающих Джелме, встал на его место, закинув руку сына себе на шею, словно в объятии. Потом вместе с другим монголом начал водить Джелме между юрт, что-то ему говоря.

Увеличивающаяся с каждой минутой толпа воинов, женщин и детей стояла молча. Никто не хотел уходить, не зная точно, выживет ли хан. Кокэчу не обращал на них внимания, думал о том, как бы побыстрее приготовить кашицу из древесного угля, которая впитает весь яд, попавший в желудок Джелме. Чингису она вряд ли поможет, но на всякий случай нужно будет принести чашу снадобья и хану. Кокэчу подошел к толпе, люди расступились, и только тогда шаман увидел Тэмуге. Ханский брат устремился к нему. В глазах Кокэчу вспыхнула злоба.

– Ты пришел слишком поздно, – тихо произнес он, когда Тэмуге приблизился. – Ханские братья расправились с наемным убийцей, а мы с Джелме спасли хану жизнь.

– С наемным убийцей? – воскликнул Тэмуге.

Он оглянулся на соплеменников, увидел искаженные горем и страхом лица. Затем перевел взгляд на тело человека в черном, распростертое на земле, и с ужасом сглотнул.

– Кое с чем приходится справляться по старинке, – насмешливо пояснил Кокэчу. – Не все можно пересчитать и занести в твои списки.

Тэмуге дернулся, словно от удара.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? – рассердился он.

Кокэчу пожал плечами и пошел прочь. Он не смог удержаться от издевки, хотя понимал, что позже о ней пожалеет. Этой ночью смерть пришла в улус, и он, Кокэчу, был в своей стихии.

Людей становилось все больше, опоздавшие протискивались вперед, расспрашивали остальных. В ожидании рассвета зажгли факелы. Тело убийцы, изломанное и растерзанное, лежало на земле, люди смотрели на него с ужасом, боялись подойти.

Кокэчу вернулся с двумя чашами густой черной жидкости, посмотрел на людей и подумал, что они похожи на стадо яков в день забоя – такие же несчастные, с потемневшими глазами, и такие же бестолковые. Арслан придерживал голову сына, пока шаман вливал ему в рот горькое снадобье. Джелме давился и кашлял, черные брызги летели отцу в лицо. За то время, пока Кокэчу растирал древесный уголь, воин немного пришел в себя, и шаман не стал возле него задерживаться. Сунул Арслану наполовину пустую чашу, понес другую хану. Чингис не должен умереть здесь, под стенами Яньцзина. Кокэчу подумал о будущем, и ему сделалось жутко до оцепенения. Шаман подавил страх и вошел в невысокую юрту, нагнув голову, чтобы не задеть притолоку. Уверенность – часть ремесла шамана. Никто не должен видеть, что он, Кокэчу, тоже в отчаянии.

С приближением рассвета Хасар и Хачиун вышли из юрты, словно не замечая тысяч пар глаз, неотрывно за ними следивших. Хасар выдернул из груди мертвеца меч и, прежде чем засунуть его в ножны, пнул голову убийцы.

– Хан жив? – раздался чей-то голос.

Хасар устало посмотрел на толпу, не зная, кто задал вопрос.

– Жив, – сказал он.

По толпе пробежал шепот. Слова Хасара повторяли до тех пор, пока известие не обошло всех до единого.

Хачиун поднял с земли свой меч, взглянул на перешептывающихся людей. Он ничем не мог помочь раненому брату и, верно, именно поэтому рассердился.

– Думаете, наши враги будут спать, пока вы здесь толпитесь? – недовольно сказал он. – Не будут. Возвращайтесь к себе в юрты и ждите новостей.

Воины первыми повернулись под его свирепым взглядом, пошли к юртам, расталкивая детей и женщин. Те потянулись следом, время от времени оглядываясь.

Хачиун встал рядом с Хасаром, словно они несли караул у юрты, где лежал Чингис. Прибежала вторая жена хана, Чахэ, бледное лицо ее застыло от ужаса. Мужчины посмотрели на Бортэ, не зная, как она себя поведет, но Бортэ только кивнула тангутке, разрешая ей остаться. Хачиун молча слушал напевное бормотание Кокэчу. Ему не хотелось возвращаться в душную юрту – слишком много туда набилось народу, слишком многие любили его брата. Казалось, присутствие этих людей умаляет его собственное горе. Хачиун глубоко вдохнул морозный воздух, прочищая мысли.

– Здесь мы уже ничем не поможем, – сказал он. – Скоро рассвет, и нам надо кое-что обсудить. Пойдем, Хасар, прогуляемся немного.

Хасар последовал за ним – искать укромное место подальше от любопытных ушей. Братья шагали довольно долго, замерзшая трава хрустела у них под ногами.

– Ну и что тебе нужно? – наконец спросил Хасар, жестом останавливая брата.

Лицо Хачиуна потемнело от гнева.

– Сегодня мы потерпели поражение. Не смогли защитить улус. Я должен был предвидеть, что император подошлет наемных убийц. Следовало поставить больше людей наблюдать за стенами города.

Хасар слишком устал, чтобы спорить.

– Сейчас уже ничего не изменишь, – ответил он. – Насколько я тебя знаю, ты больше такого не допустишь.

– Одного раза вполне достаточно, – резко возразил Хачиун. – А если Чингис умрет?

Хасар покачал головой. Он не хотел об этом думать. Видя, что брат медлит с ответом, Хачиун схватил его за плечи, слегка встряхнул.

– Я не знаю! – буркнул Хасар. – Если он умрет, вернемся домой, в Хэнтэйские горы, оставим его тело хищным птицам. Что еще я должен сказать?

Хачиун опустил руки:

– Если мы это сделаем, император объявит, что победил нас.

Казалось, он разговаривает сам с собой, и Хасар не перебивал. Он пока не мог представить себе будущее без Чингиса.

– Император увидит, как мы отступаем, – мрачно продолжил Хачиун. – Через год в каждом городе будут знать, что наше войско повернуло восвояси.

Хасар по-прежнему молчал.

– Неужели ты не видишь, брат? Мы все потеряем.

– А кто нам помешает вернуться? – зевнул Хасар.

Он не мог вспомнить, спал ли этой ночью. Кажется, нет.

Хачиун фыркнул:

– Через два года они нападут на нас. Император видел, на что мы способны, и не повторит своих ошибок. Такой возможности, как сейчас, у нас больше не будет, Хасар. Нельзя ранить медведя и убежать. Он бросится вдогонку.

– Чингис выживет, – произнес Хасар упрямо. – Он слишком силен, чтобы умереть.

– Открой глаза, брат! – воскликнул Хачиун. – Чингис может умереть, как всякий человек. Если он погибнет, кто возглавит племена вместо него? Или мы увидим, как они отделяются друг от друга? Мы здорово облегчим жизнь цзиньскому войску, когда оно начнет за нами охоту!

Хасар увидел, как вдали, за Яньцзином, блеснули первые розовые лучи рассвета, и обрадовался. Ему казалось, эта ночь никогда не кончится. Хачиун прав. Если Чингис умрет, единый монгольский народ распадется. Старые ханы вновь обретут власть над враждующими племенами. Он встряхнул головой.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказал он Хачиуну. – Не дурак. Ты хочешь, чтобы я признал тебя ханом.

Хачиун замер. Другого пути нет; если же Хасар этого не поймет, новый день начнется с крови – племена будут биться за право выбора: уйти или сохранить верность. Чингис объединил их. Однако стоит дать слабину, как ханы почувствуют вкус свободы, и тогда их не удержать.

Хачиун глубоко вздохнул, стараясь говорить спокойно.

– Ты прав, брат. Если Чингис сегодня умрет, нужно, чтобы племена почувствовали тяжелую руку на своей шее.

– Я старше, – тихо произнес Хасар. – И у меня столько же воинов, сколько у тебя.

– Ты не сможешь возглавлять целый народ. И сам это знаешь.

Сердце Хачиуна бешено колотилось. Он так хотел, чтобы брат его понял!

– Если ты не сомневаешься в своих силах, я принесу тебе клятву верности. Остальные темники последуют моему примеру, приведут за собой ханов. Я не буду сражаться с тобой, Хасар, слишком многим мы рискуем.

Хасар потер усталые глаза кулаками, думая о словах брата. Знал, чего стоило Хачиуну предложить ему ханство. Мысль о власти над племенами пьянила, он никогда не думал об этом раньше. Заманчиво, что и говорить! Тем не менее Хасар понимал, что еще не видел всех трудностей, подстерегающих непрочный союз племен. Представил, как темники станут приходить к нему в надежде, что он поможет им, даст дельный совет. Ему придется обдумывать предстоящие битвы, и победа или поражение будут зависеть от его слова.

Гордость Хасара боролась с признанием простой истины: брат справится с ханством лучше его. Хасар не сомневался: стань он ханом, Хачиун полностью его поддержит. Он, Хасар, будет править монголами, и никто никогда не узнает о сегодняшнем разговоре. А ему, как Чингису, придется быть отцом для всех своих людей. Не дать им погибнуть, когда могущественная империя спит и видит их поражение.

Хасар закрыл глаза, отгоняя соблазн.

– Если Чингис умрет, я поклянусь в верности тебе, братишка. Ты будешь ханом.

Хачиун с облегчением вздохнул. Будущее его народа только что висело на волоске, зависело от того, верит ли Хасар в младшего брата.

– Если он умрет, я сожгу дотла все города в Цзинь, начиная с Яньцзина, – сказал Хачиун.

Братья посмотрели на видневшийся вдали город. Жажда мести сплотила их.

Чжи Чжун стоял один на помосте для лучников, высоко над равниной и монгольским улусом. Дул холодный ветер, руки генерала онемели: он несколько часов провел на сторожевой башне, напряженно вглядываясь в даль. Ему нужно было знать, что убийца достиг цели.

Всего несколько минут назад надежды генерала-регента оправдались. Между юрт забегали огоньки, и Чжи Чжун сжал деревянную планку ограждения так, что костяшки побелели. Генерал-регент, прищурившись, смотрел на монгольский улус. Темные тени перепрыгивали через мерцающие лужицы света, Чжи Чжун представлял, как вражеский лагерь охватывает паника, и радовался.

– Сдохни! – прошептал он.

Глава 28

Чингис открыл налитые кровью глаза, увидел обеих жен и мать у своей постели. Он чувствовал ужасную слабость, а еще – дергающую боль в шее. Поднял руку, но Чахэ перехватила ее, сжала запястье, не давая сорвать повязку. Мысли ворочались медленно. Чингис с недоумением уставился на жену, пытаясь вспомнить, что произошло. Вроде он стоял возле юрты, а вокруг озабоченно сновали воины. Была ночь, и лишь маленький светильник разгонял царящий в юрте мрак. Сколько же прошло времени? Растерянный, хан медленно моргнул, не понимая, что с ним. Лицо Бортэ было бледным и встревоженным, под глазами – черные круги. Она улыбнулась мужу.

– Почему… я здесь? – спросил он слабым голосом, слова давались с трудом.

– Тебя отравили, – ответила Оэлун. – Цзиньский наемный убийца ранил тебя, а Джелме отсосал яд. Спас твою жизнь.

Оэлун не стала говорить про Кокэчу. Ей пришлось вытерпеть его монотонное бормотание, но она не позволила шаману остаться. И никому не разрешила входить в юрту. Соплеменники не должны видеть ее сына слабым и больным, подобное зрелище может подорвать его власть. Оэлун, жена и мать хана, слишком хорошо знала людей.

Хан с усилием приподнялся на локти. Головная боль словно ждала этой минуты, стиснула череп.

– Ведро, – простонал Чингис, наклоняясь.

Оэлун успела пододвинуть ему кожаное ведро, и хана несколько раз вырвало черной жижей. Его тело сотрясали болезненные спазмы, от которых головная боль стала невыносимой, но Чингис не мог остановиться, хотя в желудке уже ничего не было. Наконец он обессиленно откинулся на одеяла, закрыв глаза ладонью – тусклый свет казался ему ослепляющим.

– Выпей это, сынок, – попросила Оэлун. – Ты ослаб от раны.

Чингис посмотрел на миску, которую мать поднесла к его губам. Сделал два глотка молока, перемешанного с кровью. Смесь кислила, и он оттолкнул чашу. Хотя у хана щипало в глазах, а сердце бешено стучало, мысли немного прояснились.

– Помогите мне подняться и одеться. Не могу лежать в неведении.

Чингис попробовал встать и страшно рассердился, когда Бортэ насильно уложила его в постель. Он слишком ослаб, чтобы оттолкнуть жену. Хан решил позвать кого-нибудь из братьев. Неприятно чувствовать себя беспомощным, а Хачиун не посмеет возражать его приказам.

– Ничего не помню, – хрипло пробормотал хан. – Того, кто меня ранил, поймали?

Три женщины переглянулись. Ответила мать Чингиса:

– Он мертв. Прошло уже два дня, сынок. Все это время ты был на волосок от смерти.

Глаза Оэлун наполнились слезами. Чингис недоуменно смотрел на мать, с трудом понимая сказанное. Внезапно хана охватила злость. Он был здоров и силен и вдруг проснулся еле живой. Кто-то его ранил, этот наемный убийца, о котором ему рассказали. Ярость переполняла хана, и он снова попытался встать на ноги.

– Хачиун! – позвал Чингис, но только слабый хрип сорвался с его губ.

Женщины захлопотали вокруг него, заставили лечь на одеяла, положили на лоб влажную холодную тряпицу. Хан следил за ними недовольным взглядом. Раньше он и представить себе не мог, что когда-нибудь увидит обеих жен в одной юрте. Он чувствовал себя неловко: вдруг они станут его обсуждать? Нужно…

Чингис не успел додумать мысль до конца – внезапно провалился в сон. Женщины немного успокоились. За два дня хан просыпался трижды, каждый раз задавал одни и те же вопросы. Хорошо, хоть не помнил, как женщины помогали ему мочиться в ведро или меняли одеяла, когда опорожнялся его кишечник, исторгая черную жижу, выводящую яд. Может, испражнения потемнели из-за снадобья с древесным углем, которым Кокэчу напоил Чингиса. Моча хана тоже была темнее обычной. Когда ведро наполнилось в первый раз, женщины чуть не перессорились. Ни Чахэ, ни Бортэ не сдвинулись с места, чтобы вылить нечистоты, только обменивались сердитыми взглядами. Одна была дочерью правителя, другая – первой женой самого Чингиса. Ни одна не хотела уступать. В конце концов ведро вынесла Оэлун, недовольно посмотрев на невесток.

– Похоже, ему немного лучше, – заметила Чахэ. – Глаза стали яснее.

Оэлун кивнула, вытерла лицо рукой. Все три женщины сильно устали, однако выходили из юрты только затем, чтобы выкинуть мусор или принести миски со свежим молоком и кровью.

– Чингис выживет. И те, кто напал на него, пожалеют об этом. Моему сыну знакомо милосердие, но их он не пощадит. Для заказчиков убийства было бы лучше, если бы Чингис умер.

Лазутчик торопливо шагал сквозь тьму. Луна спряталась за облака, и у него было мало времени. Как он и думал, место среди цзиньских перебежчиков отыскалось без особого труда. Никого не заботило, откуда эти люди: из Баотоу, Линьхэ или откуда-то еще. Лазутчик мог бы сойти за жителя любого из этих городов. Несколько монголов обучали бывших горожан военному искусству, не видя, впрочем, в этом особой чести. Лазутчик легко пристал к группе соотечественников. Монгольский сотник не глядя вручил ему лук и отправил к дюжине других лучников.

Лазутчик вспомнил, как поначалу встревожился, увидев, что монголы обмениваются деревянными бирками-пайцзами. Решил, что таким образом они контролируют все, что происходит в улусе. Потом успокоился. А вот в цзиньское войско так просто не попасть, даже просто подойти поближе не дадут – сначала все выспросят, да не один раз. Цзиньские воины понимают, как опасны шпионы, и придумали способы их обнаружить.

Лазутчик усмехнулся. Здесь нет никаких паролей или шифров. Труднее всего оказалось притвориться таким же неуклюжим, как остальные цзиньцы. Он едва не ошибся в самый первый день, пробил стрелой середину мишени. Тогда он не знал, с какими неумехами придется иметь дело. Один за другим они стреляли мимо мишени, ни один не попал в цель. Лазутчик сильно испугался, когда монгол подозвал его и велел выстрелить еще раз. Он специально промахнулся, и монгол сразу же утратил к нему интерес и окинул подопечных цзиньцев презрительным взглядом.

Хотя никому из воинов не нравилось ходить в дозор по ночам, неудачное покушение на жизнь хана не прошло бесследно. Командиры настояли на том, чтобы стража стояла вокруг всего улуса, включая ту часть, где жили цзиньские перебежчики. Лазутчик вызвался караулить ночью, с полуночи до рассвета. Это означало, что он останется один на краю улуса. Конечно, лазутчик рисковал, отправляясь к стенам Яньцзина, но он должен был встретиться с хозяином, рассказать, что выведал. Именно за этим его и отправили к монголам. Шпиона не интересовало, как хозяева распорядятся добытыми им сведениями.

Цзинец бежал в темноте босиком, отгоняя мысль о монгольском сотнике, который может проверить, не спят ли его дозорные. Надеялся на удачу. Если в лагере поднимется тревога, он наверняка услышит. Лазутчик знал, что очень скоро ему сбросят со стены веревку и он окажется в безопасности, среди своих.

Заметив, что кто-то приближается к нему справа, лазутчик упал и затаился, стараясь дышать как можно тише. С момента покушения на монгольского хана верховые дозорные наблюдали за Яньцзином ночи напролет. Конечно, уследить в темноте за огромным городом было невозможно, но лазутчик понимал: попадись он в руки бдительным всадникам, пощады не будет. Вжимаясь в землю, лазутчик прикидывал, подошлют ли к хану еще одного наемного убийцу.

Всадник ничего не заметил. Некоторое время цзинец слышал, как он причмокивает, погоняя лошадь, потом звуки затихли вдали. Лазутчик вскочил и со всех ног бросился к стенам города. «Лишь бы успеть!» – думал он.

Крепостные стены чернели под бегущими по небу тучами. Чтобы найти нужное место, лазутчику пришлось поднапрячь память. Он отсчитал десять сторожевых башен от южного угла и поспешил ко рву. Лег животом на край, пошарил и улыбнулся, нащупав тростниковую лодку, которую здесь оставили специально для него. Лазутчик осторожно – чтобы не намокнуть – залез в лодку и переплыл на другой берег, где привязал утлое суденышко к камню. В темноте все приходилось делать на ощупь.

Вода не касалась крепостных стен – между ними и рвом была довольно широкая, вымощенная камнем дорожка. Сырая и скользкая от плесени, она огибала весь город. Лазутчик сам видел, как в летние дни знать устраивала здесь скачки. На лошадей ставили огромные деньги. Лазутчик быстро пересек дорожку, потрогал стену – короткое прикосновение к родному городу, месту, где он всегда чувствовал себя в безопасности.

Лазутчик знал: за краем стены, прямо у него над головой, притаилось около десятка человек. Они поймут его, хотя сами будут молчать. Впервые за несколько дней он, пусть на короткое время, сможет расслабиться.

Лазутчик пошарил по земле в поисках камешка. Нашел, посмотрел наверх. По темному небу стремительно бежали облака. Цзинец определил положение луны. Скоро она выглянет из-за пелены туч, и к тому времени он должен подняться наверх, иначе его заметят. Лазутчик постучал камешком по стене, в ночной тиши звук получился громкий. Услышал шорох спускаемой веревки раньше, чем увидел ее. Лазутчик стал подниматься, люди наверху изо всех сил тянули за веревку, и дело шло быстро.

Уже через несколько мгновений лазутчик оказался на самом верху стен Яньцзина. Несколько лучников сворачивали веревку, готовились бросить ее обратно. Рядом стоял еще один человек, и лазутчик обратился к нему.

– Говори, – потребовал человек, глядя вдаль, на монгольский улус.

– Хан ранен. Я не мог подойти поближе, но знаю, что он еще жив. По улусу распространяются слухи. Впрочем, неизвестно, к кому перейдет власть, если хан умрет.

– К одному из его братьев, – тихо заметил хозяин, и лазутчик удивленно замер. Интересно, сколько еще человек, кроме него, добывают сведения?

– Возможно. Или к старым ханам, если союз племен распадется. Сейчас самое время напасть на них.

Хозяин прошипел что-то, рассердился:

– Мне не нужно твое мнение, говори только о том, что узнал. Неужели ты думаешь, что, если бы войско уцелело, наш правитель отсиживался бы за стенами?

– Прошу прощения, – ответил лазутчик. – Провизии у монголов хватит на несколько лет, особенно после того, как они захватили припасы нашего войска у перевала Барсучья Пасть. Я нашел несколько человек, недовольных тем, что хан пока не хочет атаковать городские стены, но таких мало, и они не имеют влияния среди монголов.

– Что еще? Скажи что-нибудь, о чем можно доложить правителю, – настаивал хозяин, крепко сжимая плечо лазутчика.

– Если хан умрет, монголы вернутся в свои горы. Все так говорят. А если выживет, они могут остаться здесь на несколько лет.

Хозяин выругался, тихо проклиная лазутчика. Тот молчал, потупив взгляд. Знал, что задание выполнил. Было велено собирать правдивые сведения, вот он и собрал.

– Найди человека, с которым можно договориться. Пообещай золото, напугай, в общем, что угодно. Лишь бы он смог заставить хана убрать черный шатер. Пока он стоит под стенами города, мы бессильны.

– Хорошо, господин, – ответил лазутчик.

Хозяин отвернулся, и шпион понял, что может идти. Веревку уже перекинули. Лазутчик спустился почти так же быстро, как поднялся, и через несколько минут уже привязывал тростниковую лодку на другой стороне рва. Затем изо всех сил побежал к улусу. Кто-нибудь из цзиньцев подтащит суденышко к городским стенам, и монголы ничего не заметят.

Следить за облаками и одновременно наблюдать за тем, что происходит вокруг, было трудно. Лазутчик считался мастером своего дела, иначе ему никогда бы не дали столь важное поручение. Он бежал без оглядки, однако стоило луне выглянуть из-за туч и осветить равнину – сразу же падал ничком или прятался в колючих кустах. Он думал о людях, которые окружают хана. Только не Хасар и не Хачиун. И никто из других темников. Больше всего на свете они хотят разрушить Яньцзин, чтобы камня на камне не осталось. Может, Тэмуге? По крайней мере, он не из воинов. Лазутчик мало знал о распорядителе торговлей. Облака вновь закрыли луну, вокруг потемнело, и лазутчик метнулся к внешней линии постов вокруг улуса. Встал на свое место, словно никуда и не уходил, поднял с земли лук и нож, надел пеньковые сандалии.

Услышав шаги, лазутчик замер на миг и выпрямился, как положено стражнику.

– Что-нибудь произошло, Ма Цинь? – спросил Субудай по-китайски.

Лазутчик, с трудом сдерживая тяжелое дыхание, ответил:

– Ничего, господин. Все спокойно.

Лазутчик молча дышал носом, ждал. Знает ли Субудай о его отлучке?

Субудай что-то буркнул в ответ и пошел к следующему часовому. Только когда лазутчик остался один, его бросило в пот. Монгол назвал его по имени. Неужели его подозревают? Вряд ли. Скорее всего, молодой темник выяснил имена дозорных у сотника, командующего цзиньцами. Лазутчик подумал, что другие дозорные наверняка поразятся памяти темника, и улыбнулся. Слишком хорошо знал воинскую жизнь, чтобы попасться на уловки командиров.

Он ждал, когда успокоится сердце, размышлял о полученном приказе. Ясно как день, что Яньцзин хочет сдаться. Для чего еще генералу-регенту нужно, чтобы монголы убрали черный шатер? Чжи Чжун хочет предложить им дань. Если бы хан это услышал, он обрадовался бы. Вспомнив об осаде, лазутчик печально покачал головой. Цзиньское войско опустошило все кладовые в городе, а потом оставило все припасы врагу. Яньцзин голодал с самого начала осады, и командующий Чжи Чжун был в отчаянии.

Лазутчика охватила гордость. Его выбрали для этого задания потому, что он так же искусен в своем ремесле, как наемный убийца или воин. Но он принесет больше пользы своему господину, чем любой из них. Еще есть время, чтобы найти человека, которому золото дороже своего повелителя. Таких людей всегда хватает. Всего за несколько дней лазутчик узнал о недовольных ханах, чью власть отобрал Чингис. Возможно, одного из них можно убедить, что выгоднее получать дань, чем уничтожать все подряд. Цзинец снова вспомнил о Тэмуге, задумался: может, чутье подсказывает правильно? Потом кивнул в темноте своим мыслям, радуясь сложному и опасному поручению.

Когда Чингис проснулся на третий день, Оэлун не было в юрте – вышла за едой. Хан повторил вопросы, которые уже задавал раньше, но в этот раз не заснул. Переполненный мочевой пузырь болел, поэтому хан отбросил одеяла, опустил ноги на пол и с трудом встал. Чахэ и Бортэ подвели его к шесту в центре юрты, помогли взяться за него, следя, чтобы хан не упал. Затем пододвинули ведро для мочи и отошли.

Хан, прищурившись, глядел на жен. Было странно видеть их обеих вместе.

– Что, так и будете смотреть? – хмуро спросил он.

По непонятной ему причине обе женщины улыбнулись.

– Выйдите! – велел хан.

Он едва дождался, когда они выйдут. Поморщился от зловония. Моча была нездорового цвета.

– Хачиун! – внезапно закричал Чингис. – Иди сюда!

В ответ раздался радостный крик, и Чингис улыбнулся. Несомненно, бывшие ханы ждали его смерти. Он стоял, крепко схватившись за шест. Необходимо показать племенам, что он, Чингис, по-прежнему силен. Так много нужно сделать!

Дверь распахнулась, и Хачиун, не слушая возмущенных голосов ханских жен, вошел в юрту.

– Чингис меня звал, – повторял он, осторожно протискиваясь между женщинами.

Увидев, что брат наконец встал с постели, Хачиун замолчал. На Чингисе были только грязные штаны. «До чего он худ и бледен», – подумал Хачиун.

– Помоги одеться, Хачиун, – попросил Чингис. – Сам не справлюсь – руки ослабли.

Глаза Хачиуна наполнились слезами, и Чингис моргнул.

– Ты что, плачешь? – удивленно спросил он. – Похоже, вокруг меня одни женщины!

Хачиун рассмеялся, вытер глаза, не желая, чтобы Бортэ или Чахэ заметили его слезы.

– Рад, что ты поднялся, брат. Я уж было махнул на тебя рукой.

Чингис фыркнул. Его шатало от слабости, и он по-прежнему держался за шест, не хотел упасть и опозорить себя.

– Пошли кого-нибудь за моими доспехами и едой. Мои жены едва не уморили меня голодом.

Братья слышали, как за войлочными стенами юрты люди передают друг другу новости, радостно кричат. Он проснулся. Он жив. Гул голосов становился все громче и громче, долетел до стен города, перебив на полуслове Чжи Чжуна, который проводил совет со своими министрами.

Генерал-регент замер, услышав многоголосый рев, почувствовал тяжелый ледяной ком в груди.

Когда Чингис наконец покинул юрту после ранения, все монголы собрались, чтобы поприветствовать хана, кричали, колотили луками по доспехам. Хачиун шагал рядом, чтобы подхватить брата, если тот споткнется, однако Чингис медленно добрел до большой юрты и поднялся на повозку, ничем не выказав своей слабости.

Он вошел в юрту и почти упал, позволив силе воли ослабить власть над изнемогшим телом. Хачиун отправился за темниками. Чингис остался в одиночестве.

Пока все занимали свои места, Хачиун обратил внимание, что Чингис по-прежнему неестественно бледен, а его лоб, несмотря на холод, покрылся испариной. Шею хана обматывала свежая повязка, похожая на воротник. Чингис сильно похудел, его кожа плотно обтягивала череп, но глаза хана горели лихорадочным блеском, когда он приветствовал каждого темника.

Хасар ухмыльнулся при виде ястребиного выражения на лице брата и сел рядом с Арсланом и Субудаем. Джелме вошел последним, и Чингис жестом велел ему приблизиться. Он не знал, сможет ли встать. Джелме опустился перед ханом на колени, и Чингис положил руку ему на плечо.

– Хачиун сказал, что ты сильно отравился ядом, который высосал из моей раны, – сказал хан.

Джелме покачал головой:

– Ничего страшного.

Хасар улыбнулся, Чингис был серьезен.

– У нас с тобой теперь одна кровь, Джелме, – сказал он. – Ты стал моим братом, как Хасар, Хачиун и Тэмуге.

Джелме ничего не ответил. Рука хана дрожала на его плече, он видел, как глубоко запали глаза Чингиса. Ничего, главное – хан выжил.

– Жалую тебе пятую часть своих стад, сто рулонов шелка и по дюжине самых лучших мечей и луков. Я воздам тебе почести перед всеми племенами, Джелме, за то, что ты сделал для меня.

Джелме склонил голову, чувствуя на себе гордый взгляд Арслана. Чингис снял руку с плеча воина, окинул взором людей, которые собрались по его зову:

– А если бы я умер, кто бы стал править племенами?

Все взгляды обратились к Хачиуну, тот кивнул. Чингис улыбнулся, думая о том, сколько разговоров он пропустил, пока спал как убитый. Ему казалось, что его приемником станет Хасар, но в глазах брата не было ни злости, ни обиды. Хачиун сумел с ним совладать.

– Зря мы не обсудили этот вопрос загодя, – сказал Чингис. – Считайте это предупреждением. Любой может погибнуть, и тогда Цзинь почувствует нашу слабость и нанесет удар. Каждый из вас должен назвать человека, который, по вашему мнению, сможет занять ваше место, если вы умрете. Он в свою очередь должен сделать то же самое. И следующий тоже. Пусть все, до последнего воина, знают, что у них есть командир, и не важно, сколько людей гибнет. Таких промахов, как со мной, больше не будет.

Чингис замолчал, борясь с приступом слабости, охватившей все тело. Подумал, что в этот раз беседа с темниками будет недолгой.

– Что касается меня, я согласен с вашим выбором и назначаю своим преемником Хачиуна. За ним последует Хасар. Если мы погибнем, племенами будет править Джелме, он отомстит за нас.

Те, кого называл Чингис, по очереди кивали, соглашаясь с новым порядком и находя в нем успокоение. Хан и не подозревал, как близко племена были к раздору, пока он лежал раненый. Старые ханы собрали вокруг себя своих соплеменников, прежние родовые связи оказались сильнее страха перед темниками. Одним-единственным ударом наемный убийца вернул монголов в прошлое, где все решали узы крови.

Хотя тело Чингиса ослабло, он не утратил ясность мысли и прекрасно знал племена. Мог с ходу назвать человек пятьдесят нойонов, которые были бы рады избавиться от его власти. Все темники молчали, пока Чингис рассуждал о будущем, – понимали, что нужно восстановить деление войска на тумены, иначе союз племен распадется и их всех постепенно уничтожат.

– Мы с Хачиуном много раз говорили о том, чтобы отправить вас в набеги на другие цзиньские города. Раньше я считал, что время еще не пришло, но сейчас необходимо разделить племена. Кое-кто их них забыл клятву верности, которую они принесли мне и своим темникам. Нужно им напомнить.

Чингис обвел взглядом военачальников. Они сильные, хотя по-прежнему нуждаются в нем, в его поддержке. Возможно, Хачиун сумел бы удержать их вместе, а там кто знает?

– Прежде чем отправиться в путь, выстройте тумены на равнине, перед стенами города. Пусть цзиньцы увидят нашу силу, а когда вы уйдете – наше презрение. Пусть трепещут при мысли о том, что вы сделаете с их городами.

Чингис повернулся к Субудаю, увидел в его глазах радостное волнение.

– Возьмешь с собой Джучи, Субудай. Он тебя уважает, – сказал Чингис, затем, немного подумав, добавил: – Не хочу, чтобы с ним обращались как с принцем. Он дерзок и самонадеян, и это нужно из него выбить. Не бойся наказывать Джучи от моего имени.

– Как прикажешь, повелитель.

– Куда отправишься? – спросил Чингис.

Субудай ответил сразу. Он много раз думал об этом после битвы у перевала Барсучья Пасть.

– На север, повелитель. Через охотничьи угодья моего старого племени, урянхай, и еще дальше.

– Хорошо. А ты, Хачиун?

– Я останусь, брат. Хочу увидеть, как падет этот город, – отозвался Хачиун.

Чингис усмехнулся – уж очень безжалостное было у брата лицо.

– Буду рад. А ты, Джелме?

– На восток, повелитель, – ответил темник. – Я никогда не видел океана, и мы ничего не знаем о тех землях.

Чингис вздохнул. Он родился среди моря трав, и ему тоже захотелось увидеть бескрайние морские просторы. Только сначала нужно было покорить Яньцзин.

– Возьми с собой Чагатая, моего сына. Может, он станет ханом, когда вырастет.

Воин молча кивнул, все еще ошеломленный от той чести, которую ему оказал Чингис. Всего лишь днем раньше он вместе с другими темниками с тревогой ждал, что произойдет с племенами, если придет известие о смерти Чингиса. Теперь, когда Джелме слушал ханские приказы, к нему возвращалась былая уверенность. Правильно говорят монголы: Чингис и в самом деле любим духами. Джелме переполнила гордость, и он не сдержал улыбку.

– Я хочу, чтобы ты, Арслан, остался со мной. Подождем, пока голод не заставит жителей Яньцзина сдаться, – продолжил Чингис. – А потом, возможно, мы с тобой потихоньку поедем домой и еще несколько лет проведем в тишине и покое на родных просторах.

Хасар неодобрительно поцокал языком:

– Ты так говоришь потому, что еще не выздоровел, брат. А когда поправишься, наверняка захочешь поехать со мной на юг и брать цзиньские города один за другим, словно спелые фрукты. Помнишь посла, Вэня Чао? Хочу посмотреть на его лицо. Я пойду на Кайфын.

– Пусть будет юг, Хасар. Моему сыну Угэдэю всего десять лет, но он научится в походе тому, чего никогда не узнает под стенами города. Оставлю только Толуя. Он в восторге от буддийского монаха, которого привели вы с Хо Са и Тэмуге.

– Хо Са я возьму с собой, – ответил Хасар. – Вообще-то, я бы мог забрать и Тэмуге, увезти куда-нибудь подальше, где от него не будет неприятностей.

Чингис задумался. Он был в курсе поведения младшего брата, хотя и делал вид, что не слышит жалоб.

– Нет. Тэмуге мне нужен. Он подобен стене между мной и тысячами вопросов, которые задают глупцы, а это дорогого стоит.

Хасар лишь презрительно фыркнул. Чингис вновь заговорил, неторопливо, пробуя новые идеи, словно болезнь освободила его разум, сделала более гибким.

– Тэмуге давно хотел послать небольшие отряды людей изучать новые земли. Возможно, он прав, и добытые сведения нам пригодятся. По крайней мере, ожидание скрасит скуку этого проклятого места. – Он кивнул своим мыслям. – Я сам подберу людей, они поедут вместе с вами. Мы будем двигаться во всех направлениях.

Силы оставили Чингиса так же неожиданно, как и появились, он закрыл глаза, борясь с головокружением.

– А теперь уходите все, кроме Хачиуна. Собирайте свои тумены, прощайтесь с женами и наложницами. Со мной они будут в безопасности, конечно, если они не слишком соблазнительны.

Чингис слабо улыбнулся, довольный, что сейчас его люди куда увереннее в себе, чем в начале разговора. Когда в юрте остался только Хачиун, хан словно постарел, перестал притворяться, что снова крепок и силен.

– Мне нужно отдохнуть, Хачиун, но не хочу возвращаться в юрту, где пахнет болезнью. Поставь у дверей стражу, чтобы я мог есть и спать здесь. Меня не должны видеть таким.

– Конечно, брат. Может, прислать Бортэ, чтобы она раздела тебя и покормила? Худшее она уже видела.

Чингис пожал плечами, его голос звучал еле слышно:

– Тогда уж присылай обеих жен. Не знаю, как они поладили, но, если я предпочту одну другой, перемирие долго не протянется.

Его взгляд потускнел. Встреча с темниками сильно утомила Чингиса, он в изнеможении опустил трясущиеся руки. Хачиун повернулся к двери.

– Как тебе удалось заставить Хасара согласиться, что моим преемником будешь ты? – тихо спросил Чингис.

– Сказал ему, что, если хочет, пусть сам будет ханом, – ответил Хачиун. – Думаю, он испугался.

Глава 29

Шесть дней темники собирали свои тумены, готовились. По сути, каждый тумен представлял собой отряд воинов, только очень большой, в десять тысяч человек. Такой размах требовал четкой организации, и потому Тэмуге и его помощники-калеки с утра до вечера занимались съестными припасами, племенными лошадьми, оружием – все заносили в списки. В кои-то веки командиры не возражали. Впереди их ждали земли, где никто из монголов не бывал. Воины смотрели в сторону, выбранную их темником, мечтали скорее отправиться в путь.

Настроение у тех, кто оставался у стен Яньцзина, было не столь радужное. Пока Чингис болел, Хачиуну пришлось наводить порядок среди племен. Его тактика оказалась на удивление действенной: стоило Хачиуну посмотреть в сторону ханской юрты, как спорщики умолкали. Никто не хотел тревожить Чингиса, мешать ему набираться сил. Он выжил, одного этого было достаточно, чтобы старые ханы растеряли начавшее возвращаться влияние. Тем не менее старый хан олетов потребовал встречи с Чингисом, не думая о последствиях. Хачиун пришел к нему в юрту, и после этой встречи хан олетов больше ни с кем не разговаривал. Его сыновья должны были отправиться на юг с Хасаром, старика ждало одиночество.

Всю предыдущую ночь шел снег, но утром перестал, и небо над Яньцзином было ослепительно синее. Воины выстроились на замерзшей равнине огромными прямоугольниками, ожидая приказов, а их лошади щипали добытую из-под снега траву. Командиры проверяли снаряжение, хотя забывчивых оказалось немного – от того, что воины брали с собой в поход, зачастую зависела их жизнь. Люди смеялись и перешучивались. Они привыкли к кочевой жизни – задержка у Яньцзина изрядно всем надоела. Впереди были другие города, не такие неприступные, как этот, и с каждым туменом ехала дюжина повозок с катапультами. Из-за повозок воины передвигались медленнее, чем могли бы. Впрочем, все помнили осаду Иньчуаня в Западном Ся. Им больше не придется бессильно кричать под крепостными стенами. Нет, теперь они прорвутся через городские ворота и сбросят мелких властителей со сторожевых башен. Повсюду царило веселье, словно в летний праздничный день.

Напоследок Тэмуге выдал каждому темнику по белому, красному и черному шатру. Монголы возликовали, увидев, как свернутые, обвязанные длинными веревками полотнища грузят на повозки. Шатры были свидетельством того, что их войско намерено покорить всех, кто встанет на пути. По праву сильного.

Вместе с туменами Чингис отправил десять групп по двадцать воинов – разведывать новые земли. Поначалу он думал, что эти подразделения будут чем-то вроде дозорных отрядов, однако Тэмуге убедил брата снабдить их повозками с золотом и дорогими дарами. Тэмуге лично поговорил с командирами, объяснил, что их задача – наблюдать, изучать, возможно, подкупать. Тэмуге назвал своих людей посланниками, используя слово, которое услышал много лет назад от Вэня Чао. Брат Чингиса понимал преимущества своего очередного нововведения, хотя мало кто из монголов мог его оценить. Люди, которых он выбрал для этого задания, веселились гораздо меньше своих соплеменников, мечтавших о сокрушительных победах.

Чингис снял повязку. На затянувшейся ране остались желто-черный синяк и толстый струп. Хан глубоко вдохнул холодный воздух, закашлялся, закрыл рот рукой. Его одолевала слабость, но он жалел, что не может отправиться в поход вместе с другими воинами, хотя бы с теми, кому предстояло вести переговоры и шпионить. Он бросил сердитый взгляд в сторону Яньцзина – город расположился на равнине, словно огромная жаба. Цзиньский император сейчас наверняка стоит на крепостной стене, смотрит на странные перемещения людей и лошадей. Хан сплюнул в сторону города. Его жители прятались за спинами воинов, когда те погибали у перевала Барсучья Пасть, а теперь прячутся за высокими стенами. Кто знает, сколько времени они продержатся? У Чингиса испортилось настроение.

– Люди готовы, – сообщил Хачиун, подъехал к хану и спешился. – Тэмуге больше ничего не придумал, чтобы их разозлить, спасибо духам. Ты сам протрубишь в рог?

Чингис посмотрел на отполированный рог, висевший на шее брата, и покачал головой.

– Вначале я попрощаюсь со своими сыновьями, – сказал он. – Приведи их ко мне.

Он показал на расстеленное одеяло, на котором стоял жбан с араком и четыре чаши.

Хачиун кивнул, прыгнул в седло и пустил коня в галоп, через ряды воинов. Ехать за племянниками было довольно далеко – каждый монгол брал с собой по паре запасных лошадей, и в утреннем воздухе разносились храп и ржание огромного табуна.

Чингис терпеливо ждал, когда Хачиун вернется с Джучи, Чагатаем и Угэдэем. Брат подвел к нему сыновей, сам отошел в сторону. Краем глаза Хачиун смотрел на Чингиса, сидевшего на грубом одеяле, скрестив ноги, и троих мальчишек, стоявших перед ним. Хан молча налил каждому сыну огненного напитка, и мальчики взяли чаши в правую руку, по обычаю придерживая локоть левой – чтобы было видно: они не прячут оружие.

Хан окинул сыновей придирчивым взглядом, отметил, как хорошо они держатся. На Джучи были новые доспехи, немного ему великоватые. Чагатай был в старых, тех, которые Чингис подарил ему несколько месяцев назад. Только Угэдэй надел традиционный стеганый халат – дээл. Для десятилетнего мальчика не нашлось кольчуги по размерам даже среди доспехов, которые достались монголам после битвы в ущелье. Младший сын взял чашу арака неохотно, но сделал глоток вместе с братьями, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Мои волчата, – произнес Чингис, улыбаясь. – К тому времени, как я вновь вас увижу, вы станете взрослыми мужчинами. Вы попрощались с матерью?

– Да, – ответил Джучи.

Хан посмотрел на сына и удивился враждебности в его глазах. Разве он, Чингис, заслужил ее?

Бросив на Джучи хмурый взгляд, Чингис обратился ко всем троим:

– С вами не будут обращаться как с ханскими сыновьями. Я попросил об этом ваших темников. Мои сыновья не должны выделяться. Будете скакать вместе с остальными воинами, а когда настанет час битвы, никто не бросится вас спасать только потому, что вы дети хана. Понятно?

Радостное настроение, похоже, покинуло мальчиков, улыбки исчезли с их лиц. Сыновья по очереди кивнули отцу. Джучи осушил чашу, поставил ее на одеяло.

– Вас сделают командирами, только когда докажете, что вы сообразительнее, сильнее и отважнее других воинов, – продолжал Чингис. – Никто не захочет быть под началом у дурака, даже если этот дурак – мой сын. – Он замолчал, дав сыновьям обдумать его слова, посмотрел на Чагатая. – И все же вы мои дети. Я надеюсь, что вы это докажете. Другие воины будут думать о предстоящем сражении или о прошедшем. А вы должны думать о племенах, которые поведете за собой. Надеюсь, что вы отыщете людей, достойных доверия, и завоюете их преданность; что вы будете добиваться повышения, не жалея себя. Если испугаетесь – прячьте свой страх. Его причина со временем исчезнет, и никто не узнает, что вы боитесь. Вас запомнят по тому, как вы себя держите. – Чингису нужно было многое сказать сыновьям. Он радовался, видя, что даже Джучи внимает каждому его слову. Кто научит их править людьми, если не отец? Это его последний долг перед сыновьями, пока они еще не стали взрослыми. – Когда устанете – никому не говорите об этом, и люди подумают, что вы выкованы из железа. Не позволяйте другим воинам высмеивать вас, даже в шутку. Люди часто задирают друг друга, чтобы увидеть, у кого хватит сил противостоять насмешкам. Покажите, что вы не из пугливых. А если вам придется вступить в драку – деритесь.

– А если насмехаться будет командир? – тихо спросил Джучи.

Чингис строго посмотрел на сына:

– Я видел, как люди в ответ улыбаются, или опускают голову, или начинают дурачиться, вызывая смех других. Вы никогда не сможете командовать, если будете поступать как они. Выполняйте приказы, сохраняя достоинство. – Он на миг задумался. – С этого дня вы уже не дети. Ты тоже, Угэдэй. Если вам придется драться – даже с другом, – постарайтесь свалить его с ног как можно быстрее и бейте изо всех сил. Убейте, если потребуется, или пощадите, однако опасайтесь сделать человека своим должником. Люди ненавидят тех, кому должны. Тот, кто осмелится поднять на вас руку, должен помнить, что ставит на кон свою жизнь, – и проиграет. Если не сумеете победить сразу – отомстите позже, даже если это будет последним делом в вашей жизни. Вы идете в поход с людьми, которые уважают только тех, кто сильнее и выносливее их. А больше всего они уважают успех. Помните об этом. – Взгляд хана перебегал с одного сына на другого. Угэдэй вздрогнул, ощутив в словах отца холод. Чингис продолжил напутственную речь: – Никогда не позволяйте себе слабость, иначе в один прекрасный день найдется человек, который отнимет у вас все. Слушайте тех, кто мудрее вас, а в беседе говорите последними, если только окружающие не ждут ваших слов. Опасайтесь слабых людей, которые хотят примкнуть к вам из-за вашего имени. Выбирайте сподвижников не менее тщательно, чем жен. Именно это умение привело меня к власти. Я вижу разницу между хвастливыми воинами и людьми, подобными Субудаю, Джелме или Хасару.

Тень насмешки пробежала по губам Джучи, прежде чем он отвел взгляд, и Чингис не стал скрывать недовольства.

– И еще кое-что, пока вы не отправились в поход. Не изливайте зря свое семя.

Джучи покраснел, а Чагатай удивленно открыл рот. Только Угэдэй, похоже, ничего не понял. Чингис продолжил:

– Молодые люди, которые каждую ночь занимаются рукоблудием, становятся слабыми и одержимыми телесными потребностями. Не трогайте свое тело, относитесь к вожделению как к любой другой слабости. Воздержание укрепит ваш дух. У вас будут и жены, и наложницы – всему свое время.

Мальчики смущенно молчали. Чингис снял с пояса меч и ножны. Он не собирался этого делать, но вдруг понял, что сейчас подходящая минута. Сыновья запомнят ее на всю жизнь.

– Возьми, Чагатай, – сказал он, вручая меч сыну.

Радостный Чагатай взял меч почти с благоговейным восторгом. Поднял повыше, чтобы солнце заиграло на рукояти в виде волчьей головы, медленно вытащил из ножен. Отец носил этот меч почти всю жизнь. Джучи и Угэдэй завистливо смотрели на сверкающее лезвие.

– Мой отец Есугэй не расставался с ним до самой смерти, – тихо произнес Чингис. – Его отец получил этот меч в те времена, когда племя Волков было врагом всех других племен. Этот меч забирал жизни и видел рождение монгольского народа. Не посрами его.

Чагатай кивнул, чувства переполняли мальчика.

– Не посрамлю, великий хан, – тихо сказал он.

Чингис не смотрел на побледневшего Джучи.

– А теперь идите. Как только вы вернетесь к своим темникам, я протрублю в рог. Увидимся вновь, когда вы станете взрослыми, – я встречу вас как равных.

– Я буду ждать этого дня, отец, – неожиданно произнес Джучи.

Чингис поднял на него взгляд светлых глаз, однако ничего не сказал. Мальчики в молчании поскакали к своим туменам. Ни один не оглянулся.

Чингис заметил пристальный взгляд Хачиуна.

– Почему ты не отдал меч Джучи? – спросил Хачиун.

– Татарскому ублюдку? Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу его отца.

Хачиун грустно покачал головой. Как может Чингис быть слепым во всем, что касается Джучи, и прозорливым в остальном?

– Мы странная семья, брат, – сказал он. – Если нас не трогать, мы вырастаем слабыми и изнеженными. А если вызвать у нас ненависть – становимся сильными, чтобы ответить на удар.

Чингис недоуменно посмотрел на Хачиуна, и тот, вздохнув, пояснил:

– Если ты в самом деле хотел ослабить Джучи, нужно было отдать меч ему. Теперь он будет считать тебя врагом и сделает все, чтобы стать крепким как железо. Совсем как ты в свое время. Ты этого добиваешься?

Чингис мигнул, ошеломленный словами брата. Хачиун видел все с болезненной отчетливостью, и хан не нашелся, что возразить.

Хачиун откашлялся.

– А советы были хороши, брат, – сказал он. – Особенно про рукоблудие.

Чингис не обращал на него внимания – он провожал взглядом сыновей, которые уже доскакали до своих туменов.

– А вот нашему Хасару оно не повредило, – заметил Хачиун.

Чингис тихо рассмеялся и взял у Хачиуна рог. Поднялся на ноги, дунул. Над равниной разнесся трубный рев. Он еще висел в воздухе, когда тумены зашевелились и тронулись с места – завоевывать новые земли. Больше всего на свете Чингису хотелось скакать вместе со своими воинами, но сперва нужно было взять Яньцзин.

Тэмуге слегка постанывал, когда слуга разминал его плечи, прогоняя дневные заботы. «Похоже, цзиньцы понимают, что такое культура, гораздо лучше монголов», – подумал он. Затем сонно улыбнулся, представив, что было бы, если бы он попросил какого-нибудь воина натереть ему голени маслом. Наверняка тот бы оскорбился или мял бы мышцы, как кусок войлока.

Поначалу Тэмуге сожалел о потере первого слуги. Цзинец говорил мало и совсем не знал монгольского языка. Зато приучил Тэмуге к четкому распорядку дня, благодаря которому казалось, что события проходят легко и без задержки. Тэмуге привык вставать на рассвете и принимать ванну. Затем слуга помогал ему одеться и приносил легкий завтрак. После завтрака Тэмуге до полудня читал донесения своих людей, а потом приступал к серьезным делам. Смерть бесценного слуги от ножа убийцы сильно расстроила Тэмуге.

Пальцы нового слуги усердно разминали мышцы Тэмуге, массировали кожу. Монгол вздохнул от удовольствия. Пожалуй, потеря не слишком велика. Старый Сен ничего не знал об ароматических маслах и массаже, и, хотя его присутствие успокаивало, с новым слугой зато можно было побеседовать о жизни в Цзиньской империи. Он охотно удовлетворял любопытство Тэмуге, однако говорил, только когда разрешали.

– Великолепно, Ма Цинь, – пробормотал Тэмуге. – Боль почти прошла.

– Рад услужить хозяину, – ответил лазутчик.

Ему не нравилось разминать чужую спину, но он почти год был прислужником в притоне и знал, как девицы обихаживают гостей.

– Сегодня утром войска собрались и куда-то ушли, хозяин, – осторожно заметил он. – Я никогда не видел столько людей и лошадей в одном месте.

– Оттого, что они убрались, – фыркнул Тэмуге, – моя жизнь станет только легче. Мне надоели их ссоры и жалобы. Полагаю, моему брату тоже.

– Наверняка они привезут хану много золота, – продолжал лазутчик.

Он прошелся кулаками по мускулистой спине Тэмуге, нащупал болезненный участок и стал разминать его пальцами.

– А зачем нам золото? – отозвался Тэмуге. – В улусе и так полно повозок с монетами, которые, похоже, интересуют только цзиньских наемников.

Лазутчик замолчал. Он не мог понять ход мыслей монголов, как ни пытался. Мышцы Тэмуге уже достаточно расслабились, но цзинец продолжал массаж.

– Это правда, что вам не нужны богатства? – спросил он. – Мне так сказали.

– Что нам с ними делать? Брат собрал золото и серебро только потому, что есть люди, которые завидуют его запасам. А какой прок от этих мягких металлов? Настоящее богатство вовсе не в них.

– За золото и серебро можно купить лошадей, оружие, даже землю, – настаивал шпион.

Он почувствовал, как Тэмуге пожал плечами.

– У кого? Если человек хочет получить кучку монет за своих лошадей, мы можем забрать их даром. Если у него есть земля, она и так наша.

Лазутчик поморщился. У Тэмуге не было причины лгать ему, значит, раз он говорит правду, подкуп будет нелегким делом. Ма Цинь сделал еще одну попытку, заведомо безнадежную.

– В цзиньских городах за золото можно купить огромные дома у озера, изысканные кушанья, тысячи слуг.

Помолчал, думая, о чем бы еще сказать. Он вырос в стране, где деньги использовались повсеместно, и не знал, как объяснить монголу простые истины.

– За деньги легко купить влияние и услуги людей, обладающих властью, хозяин. Редкие и ценные вещи в подарок женам. Деньги могут все.

– Я понял, – сердито ответил Тэмуге. – А теперь помолчи.

Лазутчик почти сдался. Брат хана никак не мог понять, зачем нужны деньги. Цзинец вдруг осознал искусственность собственного мира. Золото действительно слишком мягкий металл, из него ничего не сделаешь. Почему люди стали считать его ценным?

– Хозяин, а если бы тебе понравилась лошадь одного из твоих соплеменников? Скажем, она была бы лучше всех остальных?

– Если тебе дороги твои руки, не смей разговаривать! – разозлился Тэмуге.

Какое-то время лазутчик молча массировал его тело, потом Тэмуге вздохнул и сказал:

– Я бы дал ему пять лошадей похуже, или двух рабов, или шесть луков, или меч, выкованный искусным мастером, – смотря, что ему нужно. – Тэмуге усмехнулся, почти засыпая. – Если бы я предложил ему кошель с ценным металлом, на который можно купить другую лошадь, он посоветовал бы мне поискать дурака в другом месте. – Он сел, зевнул, глядя на ясное вечернее небо. Сегодня пришлось много работать – нелегко отправить в поход столько людей сразу. – Ма Цинь, думаю, мне нужно принять несколько капель моего лекарства, чтобы уснуть.

Лазутчик помог Тэмуге переодеться в шелковый халат. Претенциозность ханского брата смешила Ма Циня, а беседа его разочаровала. Власть мелких ханов закончилась, когда Чингис велел племенам разбиться на тумены и отправляться в поход. Для лазутчика это не стало серьезной потерей. Старые ханы утратили влияние. Он приложил все силы и заменил убитого слугу Тэмуге. Подобное перемещение было чревато опасностями, с каждым днем шпиону становилось все тяжелее. Он по-прежнему считал Тэмуге тщеславным и поверхностным, однако до сих пор не нашел способа склонить его к предательству. Другого подходящего человека – тоже. Меж тем нужно было срочно заставить монголов убрать черный шатер, но Чингис не знал о том, что Яньцзин на грани голодной смерти. Лазутчик решил, что цзиньский генерал-регент дал ему невыполнимое задание.

В задумчивости шпион подогрел арак, добавил в чашку темной смеси, приготовленной шаманом. Когда Тэмуге отвернулся, понюхал сосуд с остатками смеси. Не иначе опиум. В цзиньских городах вельможи часто его курили. Похоже, не могли обходиться без своих трубок, совсем как Тэмуге – без своего питья.

– У нас почти не осталось лекарства, хозяин, – сказал цзинец.

– Придется попросить у шамана еще, – вздохнул Тэмуге.

– Я сам схожу к нему. Хозяину незачем отвлекаться по пустякам.

– Верно, – ответил довольный Тэмуге. Он взял у слуги чашу, отпил глоток и закрыл глаза от удовольствия. – Сходи к шаману, только не говори, что лекарство для меня. Кокэчу – неприятный человек. Смотри не проболтайся о том, что слышал и видел в этой юрте.

– Гораздо проще, хозяин, было бы купить снадобье за деньги, – заметил лазутчик.

Тэмуге ответил, не открывая глаз:

– Кокэчу не нужно золото. По-моему, его интересует только власть.

Он выпил арак, морщась от горечи осадка, однако повернул чашу вверх дном, чтобы ни капли не пропало. Мысль о том, что в сосуде не осталось больше темной густой массы, тревожила Тэмуге. Он знал, что снадобье понадобится утром.

– Иди к шаману сегодня, Ма Цинь. Если получится, узнай, как он делает это лекарство, – сам будешь готовить. Я уже спрашивал, да он не хочет говорить. Думаю, ему просто нравится, что я завишу от него, хотя бы и в такой малости. Если узнаешь секрет Кокэчу, я тебя отблагодарю.

– Как прикажете, хозяин, – ответил лазутчик.

Ночью ему нужно было подняться на городскую стену, рассказать обо всем, что узнал. Он решил, что успеет встретиться с шаманом. Любой пустяк может принести пользу. Ведь он пока ничего не добился, а голод в Яньцзине с каждым днем все тяжелее.

Глава 30

На памяти Чингиса еще не бывало такого спокойного лета. Хан даже назвал бы его мирным, если бы не город, очертания которого смутно вырисовывались вдали. Хан пытался восстановить силы, но ему мешал надсадный кашель, усиливавшийся по мере приближения холодов. Кокэчу зачастил в ханскую юрту, приносил снадобья из меда и трав, такие горькие, что Чингис глотал их с трудом. Лекарство давало лишь временное облегчение, и Чингис сильно похудел, под бледной кожей хана просвечивали кости.

Всю осень и зиму Яньцзин стоял перед монголами непоколебимой твердыней, словно насмехаясь над Чингисом. Прошел почти год с тех пор, как монголы выиграли сражение у перевала Барсучья Пасть. Порой Чингис был готов отдать что угодно, лишь бы вернуться домой и набраться сил среди чистых рек и гор.

Чингис, вялый от вынужденного безделья, отдыхал в главной юрте и едва поднял взгляд, когда в дверях показался Хачиун. Увидев лицо брата, хан с трудом встал.

– Тебя как будто распирает от новостей, Хачиун. Что-то очень важное?

– Думаю, да, – ответил брат. – Дозорные на юге заметили, что сюда движется войско, похоже, на подмогу императору. Примерно пятьдесят тысяч воинов. Они гонят огромное стадо превосходного скота.

– Значит, Хасар цзиньцев не увидел, – сказал Чингис, заметно повеселев. – Или они пришли с другой стороны.

Братья знали, что войска легко могут разминуться, пройдя соседними долинами. Огромная страна цзиньцев пробуждала яркие мечты, особенно у тех, кто вынужден был оставаться на одном месте дольше, чем привык.

Хачиун смотрел на оживившегося брата и радовался. Яд попал в кровь Чингиса, ослабил его, и все это видели. Чингис хотел что-то сказать, но зашелся кашлем и вцепился в шест посредине юрты. Лицо хана покраснело.

– Цзиньцы пойдут на все, лишь бы попасть в город, – заметил Хачиун под надрывный кашель брата. – Может, мы зря отправили в поход половину войска?

Чингис молча покачал головой и вдохнул наконец без помехи. Подошел к двери, выплюнул сгусток слизи, поморщился, прочищая горло.

– Смотри, – произнес он хрипло, взяв цзиньский арбалет, из тех, что достались монголам после битвы у перевала Барсучья Пасть. Бросил взгляд на соломенную мишень примерно за четыреста шагов от юрты. Каждый день Чингис подолгу стрелял в цель, чтобы обрести былую силу. Устройство цзиньского оружия восхищало хана. Он прицелился, нажал на спусковой крючок, украшенный резьбой, и черная стрела со свистом рассекла воздух. Она упала на землю, не долетев до мишени, и Хачиун улыбнулся – понял, что имел в виду брат. Без единого слова он взял один из Чингисовых луков, выбрал стрелу, натянул тетиву до уха и попал точно в яблочко.

Кровь отхлынула от лица Чингиса. Он кивнул брату:

– Запасы провианта не дадут цзиньцам ускорить ход. Возьми своих воинов, скачи навстречу. Обстреляйте цзиньцев со всех сторон, только не подъезжайте слишком близко. Обескровь цзиньское войско, а когда оно подойдет сюда, я с ним покончу.

Хачиун галопом поскакал через улус, но соплеменники уже знали о цзиньском войске от дозорных. Воины собрались в считаные минуты: всего-то нужно было схватить со стены юрты оружие и добежать до коня.

Командиры расставляли своих людей по местам, подчиняясь приказам Хачиуна. Новый боевой порядок был еще довольно примитивен, однако уже прослеживалась четкая организация: войско делилось на группы по десять человек. Сейчас они собирались вокруг командиров, слушали указания. Кое-кому из воинов пришлось вернуться в юрты и взять еще по колчану с пятью десятками стрелами, а потом спешить к остальным. Десятитысячное войско строилось огромным квадратом. Хачиун лично проверил последние шеренги, объехал вокруг колонны. За ним развевалось длинное военное знамя из золотистого шелка.

Темник еще раз выслушал дозорных, увидевших цзиньское войско, отдал трепещущий флаг знаменосцу, мальчишке лет двенадцати. Окинул взглядом строящиеся ряды и удовлетворенно кивнул. У каждого воина за плечами виднелись по два тяжелых колчана. Еду монголы брать не стали – стычка обещала быть короткой, – взяли только луки и мечи, которые хлопали всадников по бедрам, а лошадей – по крупам.

– Если мы пропустим цзиньцев в город, придется ждать еще целый год, – крикнул Хачиун. – Остановите войско, а когда хан возьмет свою долю, забирайте цзиньских лошадей и оружие.

Те, кто услышал его слова, ответили одобрительным ревом. Хачиун резко махнул правой рукой, и войско выступило. Монголы ехали ровными рядами – сказались месяцы муштры на равнине перед осажденным городом. Командиры по привычке выкрикивали приказы, хотя строй был безукоризненный. Кочевники наконец научились держать в узде ненасытную жажду войны, даже несмотря на столь долгое ожидание.

Монгольские дозорные заметили цзиньское войско, когда оно было в восьмидесяти ли к югу от Яньцзина. Пока Хачиун собирал свой тумен, расстояние между городом и колонной людей и животных сократилось до двадцати четырех ли. Зная, что их обнаружили, цзиньцы изо всех сил подгоняли стадо. Вдруг они увидели вдалеке клубы пыли – монголы приближались.

Командир цзиньского войска, Сун Ли Сен, тихо выругался – он впервые столкнулся с врагами. Он привел почти пятьдесят тысяч воинов из провинций к северу и востоку от Кайфына, чтобы освободить императорскую столицу. Огромная неповоротливая колонна людей, повозок и скота растянулась по дороге. Сун Ли Сен прищурился, окинул взглядом всадников на флангах и кивнул командующему кавалерией. Ждать боя оставалось недолго.

– Приготовиться! – крикнул он.

Команда эхом пронеслась по рядам усталых воинов.

Перед тем как отправиться в путь, Сун Ли Сен получил предельно ясный приказ: никаких привалов до самой столицы. Если нападет враг – отбиваться на ходу и ни в коем случае не останавливаться. Сун Ли Сен нахмурился. Он бы предпочел, чтобы ему велели сначала уничтожить дикарей и только потом обеспечить Яньцзин съестными припасами.

Колонна людей, растянувшаяся по дороге, словно огромная змея, ощетинилась пиками. Сун Ли Сен удовлетворенно кивнул, когда тысячи воинов подняли арбалеты. Монгольская конница приближалась, и он выпрямился в седле, дабы служить примером храбрости для своих людей. Почти никто из них не бывал так далеко на севере страны. О кочевниках они знали лишь одно: из-за них император потребовал помощи у южных городов. С возрастающим любопытством Сун Ли Сен смотрел, как ровная линия всадников разделилась на две части, будто цзиньская колонна – острый наконечник копья, к которому они не смеют приблизиться. Сун Ли Сен понял, что монголы расступаются перед его войском, и скупо улыбнулся. Его это вполне устраивало. Дорога на Яньцзин открыта, никто его не остановит.

Хачиун сдерживал коня до последнего, наконец пустил галопом, пригнувшись от ветра и крича во весь голос. Вокруг грохотали копыта, и он наслаждался громом – даже в стременах встал. Поначалу казалось, что колонна приближается невыносимо медленно, а затем все словно понеслось Хачиуну навстречу. Сердце монгола громко колотилось, когда он подскакал к цзиньцам и выпустил первую стрелу. Вражеские арбалетчики стреляли в ответ, да только их стрелы не долетали, падали в траву. Хачиун, недосягаемый для врагов, мчался вдоль бесконечной шеренги и хохотал от радости, посылая в них одну стрелу за другой. Он почти не целился – пять тысяч воинов с каждой стороны ни на миг не опускали луков, и Хачиун вклинивался между их выстрелами, хлестко щелкая тетивой.

Цзиньских всадников уничтожили прежде, чем они успели перейти на галоп. Хачиун усмехнулся – ни одна из вражеских лошадей не пострадала. Его люди действовали осторожно, особенно после того, как увидели, что всадников мало.

Когда с кавалерией было покончено, Хачиун стал целиться тщательнее, выбирая командиров. За шестьдесят ударов сердца его тумен выпустил в колонну сто тысяч стрел. Лакированные доспехи не спасали цзиньцев, воины падали, сраженные на месте, идущие сзади спотыкались об их тела.

Испуганное стадо с отчаянным ревом бросилось бежать и, прежде чем сбиться в кучу, смело на своем пути больше сотни цзиньских воинов. В их рядах образовалась брешь. Хачиун доскакал до хвоста колонны и повернул коня, готовый мчаться назад. Арбалетные стрелы со стуком отлетали от его панциря. После долгих месяцев утомительных упражнений было невыразимо прекрасно встретиться с врагом, особенно с таким, который не мог причинить вреда. Хачиун пожалел, что не захватил с собой больше колчанов. На ощупь он определил, что один уже пуст, и принялся за последние пятьдесят стрел. Первым же выстрелом он сбил цзиньского знаменосца.

От ветра слезились глаза, и Хачиун несколько раз моргнул, чтобы лучше видеть. Его воины проредили колонну цзиньцев. Теперь сквозь просветы можно было разглядеть другие пять тысяч всадников, которые атаковали с восточного фланга. Они тоже скакали вдоль колонны, наслаждаясь собственной безнаказанностью и выбирая жертвы себе по вкусу. Еще шестьдесят ударов сердца – и очередные сто тысяч стрел последовали за остальными. Цзиньским воинам было негде укрыться, стройные ряды смешались. Те, кто брел рядом с повозками, прятались под ними от стрел, их соплеменники умирали рядом. Пикинеры громко кричали от ужаса – среди них не осталось командиров, некому было сплотить воинов для ответной атаки или подгонять их по дороге к Яньцзину.

Хачиун вновь поскакал вдоль колонны. В этот раз он держался чуть дальше и целился внимательнее. Монголы развернулись с легкостью, отработанной за долгие часы тренировок, и запасные колчаны начали быстро пустеть. Хачиун несся во весь опор, изредка оглядываясь на длинный след из мертвецов, который остался за цзиньской колонной, пробивавшейся сквозь град стрел. Цзиньские воины соблюдали порядок, но двигались медленнее, чем раньше. Убитых командиров сменили. Новые командиры выкрикивали приказы, понимая, что паника приведет к полному уничтожению.

Хачиун одобрительно хмыкнул, восхищенный против желания. Он встречал немало противников, которые не выдержали бы подобной атаки, разбежались бы в страхе. Он доскакал до головы колонны и еще раз повернул назад. Плечи его горели. Хачиун представил, какое лицо будет у брата, когда остатки цзиньской колонны увидят подарок, который им приготовили у стен Яньцзина. Хачиун хрипло рассмеялся, шаря стертыми до крови пальцами в полупустом колчане. Осталось штук десять стрел, не больше, зато цзиньцы, похоже, дрогнули, их ряды охватил страх. Однако арбалетчики продолжали стрелять, и Хачиун понял, что надо принимать решение. Он чувствовал взгляды своих людей, ждущих приказа вытащить мечи и в клочья изрубить врагов. У всех почти закончились стрелы, еще один, последний, залп – и можно считать, что его тумен справился с заданием. Воины знали о приказе Чингиса, но смотрели на темника с надеждой.

Хачиун стиснул зубы. До цзиньской столицы далеко, и Чингис, конечно, простит его, если он сам расправится с колонной. Хачиун видел, что цзиньцы вот-вот сдадутся: все, чему ханский брат научился за долгие годы войны, говорило об этом.

Он скривился, закусил щеку, не зная, на что решиться. Наконец Хачиун махнул кулаком, описав широкий круг. Его жест повторили командиры, и монголы отступили от потрепанных остатков колонны.

Тяжело дыша, разгоряченные всадники построились рядами под внимательным взглядом Хачиуна. Те, у кого оставались стрелы, тщательно целились в цзиньцев. Сдерживая лошадей, монголы разочарованно смотрели, как удаляется колонна. Некоторые гладили конские шеи, выжидающе смотрели на командиров, злились, что им не дали прикончить врага, и не могли понять почему. Хачиуну пришлось делать вид, будто он не слышит возмущенных криков.

Колонна цзиньцев уходила все дальше, многие воины в страхе оглядывались – боялись, что монголы нападут сзади. Хачиун немного подождал, затем поехал шагом. Он приказал правому и левому крылу двигаться вперед, словно гоня перед собой колонну к Яньцзину.

За ними тянулся длинный след из мертвецов, развевающихся знамен и сваленных в кучи пик. Хачиун послал сотню воинов – обобрать мертвых и добить раненых. Сам не сводил глаз с колонны, бредущей навстречу его брату.

Бедствующий город предстал перед потрепанными цзиньцами только во второй половине дня. Те, кто выжил в страшной бойне, шагали, опустив головы: их дух был сломлен после встречи со смертью. Несчастные издали вопль ужаса при виде еще одного тумена – им преградили дорогу десять тысяч воинов, вооруженных луками и длинными копьями. Колонна дрогнула, цзиньцы знали, что не смогут пробиться к городу. Они замерли, не дожидаясь сигнала. Хачиун жестом остановил своих людей, подъехавших слишком близко. В надвигающихся сумерках он ждал брата. Заметив, что Чингис отделился от своего тумена и скачет к нему, Хачиун обрадовался. Хорошо, что он не лишил брата победы!

Цзиньские воины, измученные долгой дорогой, смотрели на хана безжизненными глазами. Повозки с продовольствием откатили назад сквозь толпу монголов, и Хачиун послал людей исследовать груз.

Чингис окинул колонну оценивающим взглядом и проехал по ее краю. Хачиун слышал, как перешептываются его люди, видя ханскую отвагу. Еще существовал риск, что выпущенная из арбалета стрела выбьет Чингиса из седла, но Чингис не смотрел на цзиньских воинов, не замечал тысяч людей, провожавших его хмурыми взглядами.

– Не так уж много врагов ты мне оставил, братец, – сказал Чингис.

Хачиун видел, что от езды верхом брат побледнел и покрылся испариной. Подчиняясь порыву, Хачиун слез с коня и приложился лбом к ноге Чингиса.

– Жаль, что ты не видел лица их командиров, брат. Мы настоящие волки в мире овец.

Чингис кивнул: он слишком устал, чтобы разделить радость брата.

– Я не вижу здесь запасов еды, – сказал хан.

– Их оставили сзади, включая стадо великолепных быков.

Чингис оживился:

– Давно я не ел говядины. Мы зажарим быков под стенами Яньцзина, пусть ветер донесет до жителей запах мяса. Ты все сделал правильно, брат. Ну что, прикончим цзиньцев?

Братья посмотрели на колонну понурившихся воинов. Их было вполовину меньше, чем в начале пути.

Хачиун пожал плечами:

– Мы их не прокормим. Конечно, если ты не решишь отдать цзиньцам еду, которую они привезли. Позволь мне сначала их разоружить, иначе они будут сражаться.

– Думаешь, они сложат оружие? – спросил Чингис.

Глаза хана блеснули, когда он услышал предложение Хачиуна, который явно гордился собой. Больше всего на свете монголы уважали военачальников, способных одержать победу при помощи хитрости, а не только силы.

Хачиун еще раз пожал плечами:

– Посмотрим.

Он позвал дюжину людей, знавших китайский язык, и приказал им проехать вдоль колонны и пообещать пощаду всем, кто сложит оружие. Цзиньцы были измучены, ведь целый день их преследовал жестокий враг. Их боевой дух упал, и Чингис только улыбнулся, услышав стук брошенного оружия.

Уже почти стемнело, когда пики, арбалеты и мечи унесли подальше от притихших цзиньцев. Чингис прислал Хачиуну тысячи колчанов, полных стрел, и монголы замерли в предвкушении. Равнину золотили лучи заходящего солнца.

Когда померк последний луч, раздался трубный рев рога, и двадцать тысяч монголов натянули луки. Цзиньские воины в ужасе кричали, потрясенные предательством. С каждым залпом их вопли становились тише. Бойня продолжалась до тех пор, пока совсем не стемнело.

Поднялась луна, монголы зарезали сотни быков и зажарили их на равнине перед Яньцзином. Генерал Чжи Чжун стоял на городских стенах, сглатывая горькую слюну. Его переполняло отчаяние. В Яньцзине уже ели мертвецов.

Пиршество было в самом разгаре, когда лазутчик увидел, как шаман встал и, пьяно спотыкаясь, куда-то побрел. Цзинец украдкой пошел за ним, оставив уснувшего Тэмуге переваривать огромный кусок полусырой говядины. Воины пели и плясали вокруг костров под громкий барабанный бой, который заглушил легкий шорох шагов лазутчика. Кокэчу остановился, чтобы помочиться на тропинку, неловко повозился с одеждой и тихо выругался – струя угодила ему на ноги. Затем отправился дальше и вдруг исчез в густой тени между повозками. «Наверное, завернул в свою юрту, к цзиньской рабыне», – решил лазутчик и не стал его искать. Цзинец шел по улусу, размышляя о том, что скажет шаману. Когда он в последний раз поднимался на стену, ему сообщили, что по велению генерала-регента в городе уже бросают смертельный жребий среди простолюдинов, и тех, кто вытащил из глубокого горшка белый камешек, убивают, чтобы накормить остальных. Каждый день разыгрываются душераздирающие сцены.

Погруженный в свои мысли, лазутчик обогнул юрту и едва успел заметить метнувшуюся тень – его с силой толкнули назад. Он ударился о стенку и вскрикнул от боли и неожиданности. Плетеный остов юрты скрипнул. Лазутчик почувствовал у горла холодное лезвие ножа.

Кокэчу заговорил низким, совершенно трезвым голосом – от недавнего опьянения не осталось и следа.

– Ты всю ночь не сводил с меня глаз, раб. А потом пошел за мной.

Лазутчик в страхе поднял руки, и шаман громко шикнул.

– Тсс! Одно движение – и я перережу тебе глотку, – прошептал он в ухо цзиньца. – Стой смирно, раб, пока я буду тебя обыскивать.

Ма Цинь неохотно подчинился, и костлявые руки шамана обшарили его тело. Шаман все еще держал нож у горла лазутчика и потому не мог дотянуться до его лодыжек. Нашел небольшой кинжал, отбросил, не глядя. Еще один, спрятанный в обуви, Кокэчу не заметил, и Ма Цинь облегченно вздохнул.

Они стояли между юрт в полной темноте – сюда не проникал ни лунный свет, ни случайные взоры пирующих воинов.

– Интересно, зачем тебе понадобилось следить за мной? Всякий раз, приходя ко мне за снадобьем для хозяина, ты шаришь глазами по юрте и все выспрашиваешь. Чей ты лазутчик – Тэмуге? Или, может, тебя подослал наемный убийца? Кто бы ни был твой настоящий повелитель, он ошибся в выборе.

Слова шамана уязвили самолюбие лазутчика, он ничего не ответил, только стиснул зубы. Цзинец прекрасно помнил, что почти не смотрел в сторону шамана, и сейчас не мог понять: каким нужно обладать складом характера, чтобы постоянно быть начеку? Лезвие глубже впилось в кожу, и Ма Цинь выпалил первое, что пришло в голову:

– Если ты убьешь меня, то ничего не узнаешь.

Ему показалось, что шаман, обдумывая услышанное, молчит целую вечность. Цзинец скосил глаза, пытаясь рассмотреть его лицо. Оно выражало любопытство, смешанное со злобой.

– И что же ты можешь поведать, раб?

– То, что не предназначено для посторонних ушей, – ответил лазутчик.

Ма Цинь отбросил привычную осторожность, понимая, что жизнь его висит на волоске. Кокэчу вполне способен на убийство. Заодно и Тэмуге насолит.

– Выслушай меня – не пожалеешь.

От сильного толчка в спину лазутчик чуть не упал. Шаман стоял над ним, лазутчик чувствовал его даже в кромешной темноте. Он подумал было о том, чтобы разоружить шамана, не убивая его, однако сдержался, положил руки на голову и побрел к юрте, подгоняемый Кокэчу.

Лазутчик собрал все свое мужество, чтобы пригнуться перед входом в юрту, – нож шамана упирался ему в спину. Цзинец понимал: притворяться, что пошутил, и все отрицать – поздно. Он должен выполнить приказ. Генерал-регент лично говорил с лазутчиком, когда тот в последний раз поднимался на стены города. Со вздохом он толкнул низенькую дверь.

У самого входа стояла на коленях девушка изумительной красоты. Она подняла голову, и на ее лицо упал свет лампы. Сердце лазутчика дрогнуло при мысли, что изысканная красавица должна ждать шамана, подобно собаке. Когда Кокэчу жестом велел ей оставить их одних, цзинец с трудом подавил гнев. Девушка бросила прощальный взгляд на соотечественника и вышла из юрты.

– Думаю, ты ей понравился, раб, – усмехнулся шаман. – Мне она уже поднадоела. Возможно, я отдам ее цзиньским наемникам. Ты тоже мог бы воспользоваться девчонкой, когда они научат ее покорности.

Лазутчик ничего не ответил. Он сел на невысокое ложе, свесив руки. Если что-либо пойдет не так, он успеет выхватить нож, убить шамана и добраться до стен города прежде, чем в улусе поднимут тревогу. Эта мысль придала ему уверенности, которая не ускользнула от внимания Кокэчу. Шаман нахмурился:

– Теперь мы одни, раб. Имей в виду: мне не нужен ни ты, ни твои сведения. Говори быстрее, иначе завтра я скормлю тебя собакам.

Лазутчик медленно вздохнул, подбирая слова. Малейшая ошибка – и он умрет мучительной смертью еще до рассвета. Он не сам выбрал время для разговора, за него это сделали яньцзинские мертвецы. Или Ма Цинь окажется прав насчет шамана, или погибнет – третьего не дано.

Цзинец выпрямился, положил руку на колено и окинул Кокэчу суровым, чуть недовольным взглядом. Шаман злобно отметил, что испуганный раб в одно мгновение превратился в гордого воина.

– Я пришел из Яньцзина, – тихо произнес лазутчик. – Меня послал император. – Глаза Кокэчу удивленно расширились. Лазутчик кивнул. – Теперь моя жизнь на самом деле в твоих руках.

Повинуясь внезапному порыву, цзинец вытащил из гутула кинжал и положил его на пол. Кокэчу кивнул, однако свой нож опускать не стал.

– Похоже, ваш император в отчаянии или сошел с ума от голода, – негромко заметил Кокэчу.

– Императору всего семь лет. Городом правит генерал, которого победил ваш хан.

– Это он тебя послал? Зачем? – с неподдельным интересом спросил шаман и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Потому что наемному убийце не удалось завершить свое дело. Генерал хочет, чтобы племена ушли от Яньцзина, пока его жители не умерли с голоду или не сожгли город дотла.

– Ты прав, – согласился лазутчик. – Но даже если бы генерал захотел откупиться – под стенами раскинут черный шатер. Разве у нас есть выбор? Нам осталось только защищать город еще два года, а может, и дольше.

Лицо Ма Циня ничего не выражало, хотя он лгал шаману. Яньцзин протянет еще месяц, в лучшем случае – три.

Кокэчу наконец убрал нож. Как расценить его поступок, цзинец не знал. Его словно послали на переговоры к волкам. Он мог рассчитывать только на собственное чутье, которое подсказывало: хотя Кокэчу и с племенами, но к ним не принадлежит, держится особняком. Лазутчик искал именно такого человека, однако сейчас почувствовал страх, понимая, что может умереть в любую минуту. Стоит Кокэчу вспомнить о верности хану, закричать – и все закончится. Чингис узнает, что сопротивление Яньцзина сломлено, и жемчужина империи будет потеряна навсегда. Хотя в юрте было холодно, лазутчик вспотел от волнения. Не давая Кокэчу ответить, он продолжил:

– Если снова поставят белый шатер, мой император заплатит такую огромную дань, которая посрамит сокровищницы сотни правителей. Столько шелка, что хватит выстлать всю дорогу до вашей страны, драгоценные каменья, рабов, рукописи великих чародеев, ученых и целителей, слоновую кость, железо, лес… – Он увидел, что глаза Кокэчу вспыхнули при упоминании о магии, но решительно продолжил: – Бумагу, нефрит – тысячи тысяч повозок, нагруженных сокровищами. Добра хватит, чтобы хан построил собственную империю, если захочет. Возвел новые города.

– Все добро и так достанется Чингису, – пробормотал Кокэчу.

– Если поражение станет неминуемым, Яньцзин сожгут. Увидишь, что я говорил правду, когда после двухлетнего ожидания твой хан не получит ничего, кроме золы и пепла, – уверенно возразил цзинец.

Он замолчал, тщетно пытаясь понять, что думает Кокэчу. Тот замер, словно изваяние, даже дышал чуть слышно. Потом спросил:

– А почему ты не говорил об этом с самим ханом?

Ма Цинь покачал головой, на него внезапно навалилась усталость.

– Шаман, мы с тобой давно уже не дети. Давай начистоту. Чингис поставил у стен города черный шатер, и все монголы знают, что это означает только одно – смерть. Гордость хана будет уязвлена, если он согласится принять дань от императора. Насколько я могу судить, Чингис скорее спалит Яньцзин, чем пойдет на это. Вот если бы человек из тех, кого хан уважает, поговорил с ним о предложении императора наедине! Сказал бы, что, согласившись принять дань, хан явит милосердие ко всем безвинно страдающим жителям города.

К его удивлению, шаман громко рассмеялся:

– Милосердие? Чингис счел бы это слабостью. Ты не найдешь никого, кто лучше моего хана понимает, что такое страх во время войны. Чингису жалость неведома.

От насмешливого тона собеседника цзинец невольно разозлился.

– Тогда сам посоветуй, как заставить хана пощадить Яньцзин, или убей меня на корм для своих псов. Я сказал все, что знал.

– Я бы мог уговорить его, – мягко произнес шаман. – Хан знает, каковы мои умения.

– В улусе тебя боятся! – Ма Цинь схватил Кокэчу за костлявую руку. – Скажи, ты ведь тот человек, который мне нужен?

– Да, – подтвердил шаман и поморщился, увидев облегчение на лице лазутчика. – Теперь тебе осталось только назвать плату за мою помощь. Интересно, как высоко ценит император свою столицу? Какую цену я должен запросить за его собственную жизнь?

– В дани для хана будет все, что пожелаешь, – ответил цзинец.

Думать, что шаман играет с ним, Ма Циню не хотелось. Впрочем, разве у него был выбор?

Кокэчу помолчал, взвешивая слова человека, который неестественно прямо сидел на его постели.

– В мире есть настоящая магия, раб. Я сам ее чувствовал и пользовался ею. Если ваши люди знакомы с этим искусством, его тайны наверняка хранятся в бесценном городе юного императора, – наконец произнес он. – Человеку всегда не хватает знаний, даже если он будет учиться сотню жизней подряд. Я хочу узнать все секреты твоего народа.

– У нас много секретов, шаман: от выделки бумаги и шелка до горючего порошка, компаса и фарфора. Что именно тебя интересует?

– Не торгуйся, – фыркнул Кокэчу. – Мне нужно все. В городах есть люди, владеющие этими ремеслами?

Лазутчик кивнул.

– Заставь их открыть мне свои секреты в знак доброй воли. И пусть ничего не утаивают, иначе я скажу хану, что у меня было кровавое видение, он вернется и сожжет ваши земли до самого моря. Ты понял?

Неподалеку раздались голоса, и лазутчик, ослабевший, как после тяжелой работы, поспешил ответить:

– Да, я все сделаю. Когда поставят белый шатер, император сдастся.

На миг он задумался, потом вновь заговорил. Голоса снаружи стали громче.

– Если ты предашь, шаман, то все, что ты хочешь узнать, погибнет в пламени. У нас достаточно горючего порошка, чтобы не оставить от Яньцзина камня на камне.

– Смелые слова, – усмехнулся Кокэчу. – Интересно, хватит ли у ваших людей духу решиться на такое? Я слышал твои слова, раб. Ты сделал свое дело, теперь возвращайся в город и вместе со своим императором жди белого шатра. Его возведут, когда придет время.

Лазутчик хотел было поторопить шамана, попросить, чтобы он начал действовать как можно быстрее. Из осторожности он промолчал. Какое шаману дело до того, что с каждым днем все больше жителей города умирает от голода?

– Что там происходит? – неожиданно воскликнул Кокэчу, встревоженный криками, которые раздавались за стенами юрты.

Он жестом велел цзиньцу выйти и последовал за ним. Все смотрели в сторону города. Шаман и Ма Цинь тоже уставились на крепостные стены.

По каменным ступеням медленно поднимались молодые женщины в одеждах белого цвета – цвета смерти. Болезненно исхудавшие, босые, они не дрожали от ночного холода. Похоже, совсем его не чувствовали. Воины на стене расступились перед ними в суеверном страхе, и никто не осмелился преградить им дорогу. Тысячи девушек собрались над городом. Десятки тысяч. Воцарилась полная тишина, умолк даже ветер над Яньцзином.

Далеко внизу под ногами женщин белела замерзшая каменная дорожка. Почти одновременно все молодые жительницы Яньцзина подошли к самому краю стены. Некоторые держались за руки, другие стояли поодиночке, смотрели в лунную ночь.

Лазутчик затаил дыхание, стал шептать молитву, которую не вспоминал уже много лет, с тех пор как забыл свое настоящее имя. Его сердце разрывалось от боли за свой народ и родной город.

Вдоль всей стены виднелись белые, почти призрачные фигуры. Увидев, что там одни женщины, монгольские воины окликали их грубо, смеялись и глумились над несчастными. Лазутчик помотал головой, чтобы отогнать хриплые голоса, в его глазах блестели слезы. Многие девушки держались за руки, глядя на врагов, которые подошли к стенам императорского города.

Застыв от горя, Ма Цинь смотрел на девушек. Они сделали шаг вперед. Потрясенные воины замолчали в благоговейном страхе. Издали казалось, что падают белые лепестки, и даже Кокэчу изумленно покачал головой. Тысячи других девушек заняли их место на краю стены и без единого крика шагнули навстречу смерти, разбились о камни.

– Если ты предашь, шаман, город сожгут дотла, – прошептал лазутчик, в его голосе звучала скорбь.

Кокэчу больше не сомневался.

Глава 31

Зима продолжалась, в юртах рождались дети, у многих отцы были в походах с темниками или посольскими группами, снаряженными Тэмуге. Теперь, когда монголы захватили колонну с продовольствием для осажденной столицы, еды было вдоволь, и огромный улус наслаждался невиданным ранее миром и благоденствием. Хачиун не давал воинам заплывать жиром, заставлял их практиковаться в боевых искусствах на равнине. Все понимали: спокойствие – ненадолго, и каждый монгол по нескольку раз на дню бросал взгляды в сторону Яньцзина.

Впервые в жизни Чингис страдал от холода. У хана почти не было аппетита, но он через силу ел говядину с рисом и немного поправился. Он уже не напоминал обтянутый кожей скелет, однако все еще сильно кашлял. Приступы жестокого кашля душили его, вызывали ярость. Раньше хан никогда не болел и теперь злился, ведь его предало собственное тело. Чингис чаще других смотрел на город, больше других мечтал о его падении.

В одну из холодных вьюжных ночей к нему пришел Кокэчу. Кашель почему-то усиливался перед рассветом, и Чингис уже привык, что шаман приносит ему горячее питье. Юрты в улусе располагались близко друг от друга – ханский лающий кашель многих будил по ночам.

Услышав, как бдительные кебтеулы расспрашивают Кокэчу, Чингис сел на постели. После неудачного покушения на жизнь хана каждую ночь его юрту охраняли шестеро крепких воинов. Кокэчу вошел и зажег светильник под потолком. Чингис хотел было заговорить с шаманом, но не смог – помешал сильный кашель. Спазмы сотрясали грудь хана, к лицу прилила кровь. Потом приступ миновал, как обычно оставив Чингиса задыхаться и хватать ртом воздух.

– Добро пожаловать, Кокэчу, – прохрипел хан. – Какие травы ты принес сегодня?

Ему показалось, что шаман сильно волнуется. Глядя на покрытый испариной лоб Кокэчу, Чингис решил, что шаман, должно быть, тоже болен.

– Повелитель, у меня нет новых снадобий, я испробовал все, что мог, – ответил шаман. – Похоже, что-то мешает выздоровлению.

– Что-то мешает? – переспросил Чингис.

В горле у него неприятно свербело, и он привычно сглотнул. Теперь ему приходилось сглатывать очень часто.

– Император подослал к тебе убийц, повелитель. Возможно, он нашел другой способ избавиться от тебя – нечто такое, чего нельзя увидеть и уничтожить.

Чингис задумался:

– Намекаешь, что в городе есть колдуны? Если они не способны наслать ничего тяжелее кашля, я их не боюсь.

Кокэчу покачал головой:

– Проклятие может убить тебя, повелитель. Я должен был догадаться раньше.

Чингис устало откинулся на постели:

– Что ты задумал?

Кокэчу жестом велел хану встать, а сам отвернулся – не хотел смотреть на его усилия.

– Если ты пойдешь в мою юрту, повелитель, я призову духов и увижу, стал ли ты жертвой черной магии.

Чингис прищурился, но кивнул:

– Хорошо. Отправь кого-нибудь из воинов за Тэмуге, пусть идет с нами.

– В этом нет необходимости, повелитель. Твой брат не слишком сведущ в подобных делах.

Чингис разразился долгим кашлем, который перешел в свирепое рычание от злости на ослабевшее тело.

– Делай, что я сказал, шаман, или убирайся прочь.

Кокэчу поджал губы и коротко кивнул.

Он привел хана к маленькой юрте, нырнул внутрь, а хан остался ждать на ветру, под снегом. Вскоре подошел Тэмуге в сопровождении разбудившего его воина. Чингис отвел брата в сторону, чтобы Кокэчу не услышал их разговор.

– Похоже, он собирается камлать и окуривать меня дымом. Ты ему доверяешь, Тэмуге?

– Нет, – буркнул Тэмуге, недовольный, что его разбудили.

Чингис усмехнулся, глядя на сердитое лицо брата:

– Я так и думал, потому и велел послать за тобой. Ты пойдешь со мной, брат, проследишь за шаманом, пока я буду у него в юрте.

Хан махнул стоявшему неподалеку воину, тот поспешил на зов.

– Сторожи юрту, Куюк, пусть нам никто не мешает.

– Будет исполнено, повелитель, – ответил воин, склонив голову.

– Если я или Тэмуге не выйдем, убей шамана. – Чингис почувствовал взгляд Тэмуге и пожал плечами. – Ты же знаешь, брат, я не слишком доверчивый человек.

Вдохнув напоследок морозного воздуха и с трудом сдерживая кашель, он вошел в юрту. Тэмуге последовал за ним. Братья сели на выстланный шелком пол, задевая друг друга коленями, и стали смотреть на Кокэчу.

Шаман поставил на пол золотые плошки с каким-то порошком и поджег его. Порошок искрил и шипел, юрта наполнилась густым дурманящим дымом. Едва Чингис вдохнул первые струйки, его скрутил жестокий приступ кашля. С каждым вдохом он усиливался, и Тэмуге испугался, что хан потеряет сознание. Наконец Чингису удалось вдохнуть без помех, и он улыбнулся, почувствовав в горле приятную прохладу, словно родниковой воды в жаркий день глотнул. Он сделал новый вдох, еще один и еще. Хан наслаждался охватившим его онемением.

– Так лучше, – признал хан, глядя на Кокэчу налитыми кровью глазами.

Шаман был в своей стихии и даже не обращал внимания на сердитый взгляд Тэмуге. Достал сосуд с темной пастой, протянул руку ко рту Чингиса и вздрогнул от неожиданности – тяжелая ладонь легла на его запястье.

– Что это? – подозрительно спросил хан.

Кокэчу сглотнул:

– Зелье поможет тебе освободиться от оков плоти, повелитель. Без него я не сумею показать тебе путь.

– Я его пробовал, – внезапно вмешался Тэмуге. – Оно не причиняет вреда.

– Сегодня ты ничего не будешь пробовать, – ответил Чингис, проигнорировав разочарование Тэмуге. – Я хочу, чтобы ты наблюдал за нами, и только.

Хан открыл рот, и шаман пальцами с почерневшими ногтями втер в его десны зелье. Поначалу Чингис ничего не почувствовал, но не успел он об этом сказать, как тусклая шаманская лампа вспыхнула ярче. На глазах у изумленного хана золотистый свет заливал маленькую юрту.

– Возьми меня за руку, – прошептал Кокэчу, – и следуй за мной.

Тэмуге подозрительно смотрел на брата. Глаза Чингиса закатились, он обмяк. Кокэчу опустил веки, и Тэмуге вдруг почувствовал себя на удивление одиноко. Он поморщился при взгляде на распахнутый рот Чингиса, потемневший от снадобья. Молчание затянулось, и Тэмуге немного расслабился, вспомнив собственные видения в этой крошечной юрте. Он покосился на сосуд с черной массой, затем взял его, закрыл крышкой и спрятал под халат. Никто не заметил – Чингис с шаманом были в глубоком наркотическом оцепенении. Слуга Тэмуге, Ма Цинь, бесперебойно снабжал хозяина опиумом, пока не исчез. Тэмуге давно уже не думал о том, куда он мог деться, но подозревал, что к его исчезновению приложил руку шаман. Тэмуге особо не расстраивался – среди цзиньских пленных хватало хороших слуг, хотя и не столь искусных, как Ма Цинь.

Тэмуге потерял счет времени. Казалось, в полной тишине прошла целая вечность, когда хриплый голос Кокэчу вырвал ханского брата из грез. Юрту наполнила бессвязная речь, и Тэмуге отпрянул от потока бессмысленных звуков. Чингис, потревоженный шумом, открыл глаза и остекленевшим взглядом уставился на шамана, который говорил все громче и быстрее.

Внезапно шаман упал, отпустив руку Чингиса. Тот почувствовал, как разжались костлявые пальцы, и медленно моргнул, все еще под воздействием опиума.

Кокэчу лежал на боку, с его губ капала слюна. Тэмуге неприязненно посмотрел на шамана. Внезапно бессмысленное бормотание прекратилось, и Кокэчу, не открывая глаз, заговорил уверенным низким голосом:

– Я вижу у стен города белый шатер. Вижу, как император обращается к своим воинам. Люди показывают на него, о чем-то просят. Император – маленький мальчик, в его глазах стоят слезы.

Шаман замолчал. Тэмуге придвинулся к нему, опасаясь, что сердце Кокэчу не выдержало. Тэмуге тронул шамана за плечо, и тот дернулся от прикосновения, забился в судорогах, бормоча всякую бессмыслицу. Снова замолчал, а после заговорил низким голосом:

– Я вижу несметные богатства – дань нашему повелителю. Тысячи повозок и рабов. Шелк, оружие, слоновая кость. Горы нефрита, достающие до неба. Как сверкают эти сокровища! Их хватит, чтобы построить целую империю!

Тэмуге немного подождал, однако больше ничего не последовало. Его брат прислонился к плетеному остову юрты и тихо похрапывал. Дыхание Кокэчу стало спокойнее, кулаки разжались, он тоже спал. Один Тэмуге бодрствовал в благоговейном трепете. Вспомнят ли Кокэчу с Чингисом эти слова, когда проснутся? Обычно он помнил свои видения лишь обрывками, но в этот раз Кокэчу сам не пробовал черное зелье. Несомненно, он расскажет хану обо всем, что ему привиделось.

Брата теперь не добудишься, подумал Тэмуге. Будет спать еще очень долго – даже после того, как поднимется весь улус. Тэмуге покачал головой. Чингис устал от осады, которая длится уже почти два года. Наверняка хан ухватится за любую возможность с ней покончить. Тэмуге поморщился. Если видение Кокэчу окажется правдой, Чингис будет слушать его во всем.

Не худо бы перерезать шаману глотку, пока он спит, подумал Тэмуге. Смерть человека, занимающегося черной магией, не вызовет особых подозрений. Он представил, как рассказывает Чингису о том, что на горле шамана внезапно появилась красная линия, а он, Тэмуге, ничего не мог сделать, только смотрел с ужасом. А потом сам поведает хану о видении Кокэчу.

Стараясь не шуметь, Тэмуге вытащил нож. Рука слегка дрожала. Он склонился над шаманом, и в тот же миг Кокэчу открыл глаза, почувствовав неладное. Резким движением руки шаман отвел нож, и лезвие застряло в складках его одежды.

– Так ты жив, Кокэчу? – торопливо спросил Тэмуге. – А я испугался, что тобой завладел злой дух, и хотел его убить.

Кокэчу сел, окинул Тэмуге пронзительным и настороженным взглядом. Легкая насмешка тронула его губы.

– Ты слишком боязлив, Тэмуге. Ни один дух не может причинить мне вреда.

Оба знали правду. У обоих были причины ее скрывать. Они враждебно смотрели друг на друга, наконец Тэмуге кивнул:

– Прикажу охране отнести хана обратно в его юрту. Думаешь, он перестанет кашлять?

Кокэчу покачал головой:

– Я не нашел на нем проклятия. Поступай, как решил. Я должен в одиночестве подумать над тем, что поведали духи.

Тэмуге хотел уязвить самолюбие шамана ехидным замечанием, но в голову не пришло ни единой удачной фразы. Он кликнул телохранителя. Дюжий воин взвалил Чингиса на плечи под недовольным взглядом Тэмуге. Ничего хорошего ждать от возвышения Кокэчу не приходилось – в этом ханский брат был уверен.

Генерал Чжи Чжун проснулся от звука шагов по твердому полу. Потряс головой, чтобы отогнать сон, стараясь не обращать внимания на чувство голода, которое стало уже привычным. Даже императорский двор страдал от недостатка еды. За весь предыдущий день генерал съел одну-единственную миску водянистого супа, убедив себя, что плавающие в нем кусочки – остатки мяса императорских лошадей, заколотых несколько месяцев назад. Тяготы военной жизни научили генерала не отказываться от пищи, даже протухшей.

Он откинул одеяла, встал и схватился за меч, глядя на вошедшего слугу.

– Кто ты такой, что посмел потревожить меня в этот час? – мрачно спросил генерал.

Еще не рассвело, и генерал никак не мог прийти в себя после беспокойного, изнурительного сна. Увидев, что слуга бросился на колени и коснулся лбом каменного пола, Чжи Чжун опустил меч.

– Сын Неба хочет видеть господина регента, – ответил посыльный, не поднимая взгляда.

Генерал удивленно нахмурился. Раньше юный император не осмеливался приглашать его к себе. Чжи Чжун решил сдержать гнев, пока не узнает причину, и кликнул слуг, чтобы те помогли ему принять ванну и одеться.

Слуга вздрогнул от волнения, услышав зов.

– Повелитель, император велел не медлить.

– Сюань будет ждать, сколько понадобится! – сердито сказал Чжи Чжун, еще сильнее испугав несчастного. – Выйди вон!

Слуга встал, и Чжи Чжун едва сдержался, чтобы не дать ему пинка.

Вошли слуги, и Чжи Чжун, несмотря на резкий ответ посыльному императора, приказал им торопиться. Он решил не принимать ванну, а его волосы просто собрали сзади под бронзовой застежкой. Длинные пряди свешивались на доспехи. Генерал чувствовал запах собственного пота. Настроение испортилось, едва он подумал, что за вызовом к императору могут стоять министры.

Он вышел из своих покоев, императорский слуга семенил перед ним. За открытыми окнами уже серел рассвет – любимое время генерала. Желудок снова скрутили голодные спазмы.

Император ждал в том самом зале, где Чжи Чжун убил его отца. Проходя мимо стражников, генерал задался вопросом: сказал ли кто-нибудь мальчику, что он сидит на троне, где отец его нашел смерть?

Министры толпились в зале, словно стая птиц с ярким оперением. Первый министр стоял по правую руку от юного императора, который казался крошечным по сравнению с массивным троном. Рюн Чу смотрел с тревогой и вызовом одновременно. Любопытно, подумал Чжи Чжун, приблизился к трону и опустился на одно колено.

– Я прибыл по велению Сына Неба, – отчетливо произнес он.

Чжи Чжун заметил, что Сюань не сводит глаз с его меча, и спросил себя, знает ли мальчик, что случилось с отцом. Если да, то выбор зала для встречи неслучаен. Чжи Чжун совладал с нетерпением, решив выяснить, чем вызвана непривычная самоуверенность императорских пташек-министров.

К его удивлению, первым заговорил Сюань:

– Мой город голодает, генерал-регент. – Голос мальчугана дрогнул, но император справился с чувствами и продолжил: – Погибла пятая часть жителей, включая тех, кто сбросился с крепостных стен.

Упоминание о скорбном событии разъярило Чжи Чжуна, однако он удержался от резкого ответа, понимая, что мальчишка не посмел бы вызвать его только из-за самоубийства молодых горожанок.

– Мертвецов не хоронят, в городе слишком много голодных ртов, – продолжал император. – Мы все стоим перед выбором: либо покрыть себя позором, поедая тела людей, либо умереть от голода.

– Для чего меня сюда позвали? – неожиданно спросил Чжи Чжун, устав от разглагольствований мальчишки.

Рюн Чу открыл рот от дерзости генерала, посмевшего перебить императора. Нисколько не беспокоясь, Чжи Чжун бросил ленивый взгляд в сторону первого министра. Мальчик собрал всю свою храбрость и подался вперед:

– Хан монголов еще раз возвел у стен города белый шатер. Твой лазутчик добился успеха, и мы наконец сможем откупиться от дикарей.

Ошеломленный Чжи Чжун сжал правый кулак. Не такой победы хотел генерал. Впрочем, еще немного – и город станет гробницей для всех жителей. С огромным усилием генерал заставил себя улыбнуться.

– Значит, его императорское величество выживет. Я пойду на стены, взгляну на этот белый шатер, затем отправлю к хану гонца. Мы еще поговорим.

Генерал заметил насмешки на лицах министров. Он их ненавидел. Понимал, что они винят его в бедствии, постигшем Яньцзин. Вскоре жители города испытают стыд от поражения, смешанный с облегчением. Все, от верховного судьи до нищего рыбака, узнают, что император вынужден заплатить дань. Зато горожане выйдут живыми из крысоловки, которой стал осажденный Яньцзин. Едва монголы получат свой кровавый выкуп, императорский двор уедет на юг, наберется сил и найдет союзников. Возможно, удастся заручиться поддержкой империи Сун, которая лежит далеко на юге, и вместе с близким по крови народом разбить армию завоевателей. Грядут новые битвы с монголами, но цзиньцы никогда больше не допустят, чтобы их император оказался в ловушке. Так или иначе, они выживут.

В зале для аудиенций было холодно, и Чжи Чжун вздрогнул, внезапно осознав: он молча стоит под взглядами императора и министров. У него не находилось слов, чтобы облегчить боль от предстоящего поступка, и он попытался умалить тяжесть потери. Какой смысл всем горожанам умирать от голода, если монголы потом спокойно поднимутся на стены, не встретив сопротивления у мертвецов? Со временем Цзинь вновь обретет былую силу. Генерал подумал о теплой роскоши юга, настроение немного улучшилось. Там будет достаточно и еды, и воинов.

– Сын Неба принял правильное решение, – сказал генерал с глубоким поклоном и вышел.

После его ухода один из стоявших у стены слуг шагнул вперед. Юный император посмотрел на него с совершенно другим выражением лица: вместо прежней робости на нем читались злоба и гнев.

Слуга выпрямился, его манера поведения неуловимо изменилась. На голове мужчины не было ни единого волоска, даже бровей и ресниц, кожа блестела, смазанная какой-то мазью. Он посмотрел вслед генералу, словно мог видеть сквозь закрытую дверь.

– Пусть живет, пока не выплачен выкуп, – произнес Сюань. – А потом он должен умереть, и чем страшнее будет его смерть, тем лучше. За поражение, за моего отца.

Глава Черного тонга наемных убийц почтительно кивнул маленькому правителю империи:

– Будет исполнено, ваше императорское величество.

Глава 32

Было странно видеть ворота Яньцзина открытыми. Чингис застыл в седле, наблюдая, как выкатывается первая тяжелогруженая повозка. О бедственном положении в городе свидетельствовало то обстоятельство, что вместо тягловых животных ее тащили люди. После долгих месяцев ожидания хан едва сдерживался, чтобы не поскакать вперед – в атаку. Он сказал себе, что принял верное решение, и посмотрел вправо, на Кокэчу, который восседал на одной из лучших лошадей во всем улусе.

Кокэчу не мог сдержать улыбки – его пророчество сбылось. Шаман сообщил Чингису о своем видении, и тот пообещал Кокэчу часть дани, если город ее заплатит. Он, Кокэчу, стал могущественным и влиятельным человеком среди племен, и его ждут неслыханные богатства. Совесть шамана молчала, когда он смотрел, как из ворот вывозят сокровища империи. Он солгал хану, возможно, лишил его радости кровавой победы, но Яньцзин все-таки сдался, и монголы победили только благодаря Кокэчу. Тридцать тысяч воинов приветствовали повозки с данью радостными криками, пока не охрипли. Они знали, что нарядятся в зеленые шелка еще до конца дня, и для людей, всю жизнь промышляющих грабежами и набегами, это будет событием, о котором не стыдно рассказать внукам. Императора заставили покориться, и теперь неприступный город изрыгал свои богатства.

Через открытые ворота темники, замершие в ожидании, впервые увидели внутренний город, вернее, дорогу, которая к нему вела. Повозки тянулись длинной, похожей на язык, вереницей, вокруг колонны суетились люди, соблюдая почти военный порядок. Многие цзиньцы сильно исхудали и походили на скелеты. Они спотыкались, падали. При каждой заминке цзиньские воины пускали в ход плети и яростно хлестали несчастных, пока те не трогались с места – или не испускали дух.

Повозки выкатили на равнину и поставили ровными рядами. Их было несколько сотен. Изможденные, обливающиеся по́том люди вернулись в город за новой порцией дани. Тэмуге заставил нескольких воинов сосчитать богатства, но все перепуталось, и Чингис весело смеялся, наблюдая, как брат, разгоряченный, раскрасневшийся, выкрикивает приказы, суетливо бегая меж повозок.

– Что будешь делать с данью? – спросил Хачиун.

Чингис пожал плечами:

– Сколько может унести человек, чтобы ноша не тяготила его в бою?

Хачиун рассмеялся:

– Тэмуге хочет, чтобы мы построили свою столицу. Он тебе уже говорил? Собирается возвести город, у которого будет весьма много общего с цзиньскими городами.

Чингис фыркнул – и перегнулся через седло в приступе жестокого кашля, задыхаясь и хватая ртом воздух. Хачиун продолжал разговор, будто не заметив слабости брата.

– Нельзя просто зарыть золото. С ним нужно что-то делать.

К тому времени, когда Чингис смог ответить, он успел забыть предназначенные Хачиуну резкие слова.

– Мы с тобой бывали на цзиньских улицах с большими домами, Хачиун. Помнишь, как там воняло? Я при мысли о доме представляю чистые реки и долины с густой, свежей травой. Не желаю походить на цзиньского вельможу, что прячется за высокими стенами. Разве мы не доказали, что стены делают людей слабыми?

Он махнул на вереницу повозок, выезжающих из Яньцзина. Уже больше тысячи стояло на равнине, но движущаяся темная линия тянулась до самых ворот и уходила дальше, вглубь города.

– Значит, у нас не будет стен, – заметил Хачиун. – Нашими стенами станут воины, те, кого ты видишь вокруг. Они сильнее и надежнее любых сооружений из камня.

Чингис испытующе посмотрел на брата.

– Похоже, Тэмуге умеет убеждать, – сказал он.

Хачиун отвел взгляд, смущенный:

– Меня не интересуют его мечты о рыночных площадях и банях. Однако наш меньшой брат говорит также о местах, где получают знания, о лекарях, которых учат исцелять раны воинов. Тэмуге думает о времени, когда мы прекратим воевать. У нас никогда не было ничего подобного, но это не значит, что и не должно быть.

Братья помолчали, глядя на ряды повозок. Даже если нагрузить всех свободных лошадей, им едва ли удастся сдвинуть с места эти несметные богатства. Вполне естественно думать о том, что с ними делать.

– Не могу представить мир, – произнес Чингис. – Никогда его не знал. Я хочу только вернуться домой и излечиться от мучительной болезни. Целый день ездить верхом и вновь набраться сил. Неужели ты заставишь меня строить города на моих равнинах?

Хачиун покачал головой:

– Не города. Мы кочевники, брат, и всегда будем кочевниками. Построим столицу, один-единственный город для народа, который мы создали. Со слов Тэмуге я представляю себе огромные площади, где можно обучать наших воинов; место, где наши дети смогут жить, не зная страха, который в свое время довелось испытать нам.

– Они вырастут изнеженными, – возразил Чингис. – Будут такими же слабыми и никчемными, как цзиньцы. А в один прекрасный день прискачут всадники, крепкие, поджарые и безжалостные. Что тогда станет с нашими людьми?

Хачиун окинул взором десятки тысяч воинов, которые ездили верхом или ходили по обширному улусу. Улыбнулся и покачал головой:

– Мы волки, брат. Но даже волкам нужно логово. Мне не нравятся каменные улицы, о которых говорит Тэмуге, однако мы можем создать город из юрт, который легко перенести на другое место, когда оскудеют пастбища.

Чингис слушал с большим интересом.

– Это уже лучше, брат. Я подумаю. У нас будет достаточно времени на пути домой. Ты прав: нельзя зарыть все золото.

Тысячи рабов вышли из города вместе с повозками и стояли понурившись. То были юноши и девушки, которых маленький император отдал победителю-хану. Хачиун махнул в их сторону:

– Вот они бы и построили город. Тогда под старость у нас с тобой будет тихое место, где можно умереть спокойно.

– Я же сказал: подумаю. Кто знает, какие земли нашли Субудай, Джелме и Хасар? Может, мы отправимся с ними в поход и нам, кроме седел, для сна ничего не понадобится?

Хачиун улыбнулся, зная, что не стоит настаивать на своем.

– Посмотри на эти сокровища. А ведь когда-то у нас ничего не было.

Его слова не нуждались в пояснении. Миновало то время, когда смерть ходила за братьями по пятам, когда в каждом человеке им мерещился враг.

– Я помню, – ответил Чингис.

После мыслей о детстве равнина, запруженная повозками и толпами воинов, казалась чем-то нереальным, вызывала восторг и восхищение. Любуясь зрелищем, Чингис вдруг заметил фигуру императорского первого министра, который торопливо семенил к ним. Хан вздохнул, подумав об очередном натужном разговоре с цзиньцем. Представитель императора притворялся доброжелательным, хотя ненависть к племенам сквозила в каждом его взгляде. Еще он боялся лошадей, и его волнение передавалось животным.

Под пристальным взглядом Чингиса цзиньский министр отвесил низкий поклон и развернул свиток.

– Что это? – спросил Чингис по-китайски, прежде чем Рюн Чу успел что-либо сказать. Чахэ учила его своему языку, весьма изобретательно поощряя за успехи.

Министр, похоже, растерялся, но быстро пришел в себя.

– Это перечень всей дани, великий хан.

– Отдай его моему брату, Тэмуге. Он знает, что с ним делать.

Министр покраснел и начал сворачивать список в тугой рулон.

– Великий хан, я подумал, ты захочешь проверить, вся ли дань доставлена.

Чингис нахмурился:

– А я даже не предполагал, что найдется глупец, который дерзнет утаить обещанное. Ты хочешь сказать, у цзиньцев нет чести?

– Н-нет, великий хан… – запинаясь, пробормотал Рюн Чу.

Чингис жестом велел ему замолчать:

– Тогда этим займется мой брат.

Хан задумался, глядя поверх головы министра на ряды груженых повозок.

– Твой господин еще не встречался со мной, чтобы признать поражение, Рюн Чу. Где он?

Первый министр покраснел еще сильнее, придумывая достойный ответ. Генерал Чжи Чжун не прожил и ночи после того, как объявили о сдаче города. Тучного первого министра позвали в его покои на рассвете. Рюн Чу передернуло, когда он вспомнил об изуродованном теле генерала. Чжи Чжун умер мучительной смертью.

– Генерал Чжи Чжун не смог пережить трудные времена, великий хан, – сказал наконец первый министр.

Чингис равнодушно посмотрел на него:

– Мне нет дела до ваших воинов. Я не видел императора. Неужели он думает, что я заберу золото и уеду восвояси, даже не посмотрев на него?

Рюн Чу открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни звука.

Чингис шагнул к нему:

– Возвращайся в Яньцзин, министр, и приведи сюда императора. Если до обеда он не появится, никакие богатства мира не спасут ваш город.

Перепуганный Рюн Чу сглотнул. Он надеялся, что монгольский хан не захочет встречаться с семилетним мальчиком. Удастся ли маленькому Сюаню пережить эту встречу? Рюн Чу не знал. Монголы безжалостны и способны на любую подлость. Впрочем, выбора не было, и потому первый министр поклонился еще ниже:

– Мы исполним твою волю, великий хан.

Солнце успело подняться высоко, когда поток сокровищ остановился и рослые рабы вынесли на равнину императорский паланкин. По бокам его сопровождала сотня вооруженных стражей. Они шагали в суровом молчании, и монголы тоже притихли, глядя, как процессия медленно движется к месту, где ждал Чингис с темниками. Монголы не стали возводить специальный шатер для встречи юного Сюаня, но хан все же не смог сдержать благоговейного трепета, глядя на императорский кортеж. Конечно, мальчик не играл никакой роли в истории племен, однако был единственным символом всего, что они, объединившись, преодолели. Хан взялся за рукоять меча. Арслан выковал этот меч, когда Чингис командовал от силы пятью десятками человек в заваленном снегом и заледеневшем улусе. В те времена он и не мечтал, что ему покорится сам цзиньский император.

Сверкающий в лучах солнца паланкин бережно опустили на землю. Рабы-носильщики выпрямились. Чингис зачарованно смотрел, как Рюн Чу раздвинул занавески и на траву ступил маленький мальчик, одетый в длинный, богато украшенный кафтан зеленого шелка и черные штаны. Высокий жесткий воротник не давал мальчику опустить голову. В глазах Сюаня не было страха, когда он встретился взглядом с Чингисом, и хан невольно почувствовал уважение к храбрости ребенка.

Чингис шагнул вперед, и цзиньские воины уставились на него тяжелыми взглядами.

– Вели им отойти, Рюн Чу, – тихо произнес хан.

Министр кивнул и отдал приказ. Чингис стоял неподвижно, пока стражники отходили, бросая сердитые взгляды и ворча. Конечно, они не смогли бы защитить мальчугана в самом сердце монгольского улуса, но Чингис почувствовал в воинах свирепую преданность государю и не хотел, чтобы, напуганные неверным жестом, они бросились на его защиту. Стоило им отступить, как он забыл об их присутствии и приблизился к императору.

– Добро пожаловать в мой улус, – произнес Чингис по-китайски.

Мальчуган молча смотрел на великого хана. У него дрожали руки.

– Ты получил все, что хотел, – произнес вдруг Сюань высоким ломким голосом.

– Я хотел, чтобы закончилась осада, – ответил Чингис. – Она закончилась.

Юный император поднял голову еще выше. Он стоял в лучах солнца, словно сверкающее изваяние.

– Теперь ты нападешь на нас?

Чингис покачал головой:

– Мое слово – железо, маленький человек. Хотя, если бы сейчас передо мной стоял твой отец, я бы подумал о нападении. Многие из моих воинов сочли бы это замечательной тактикой.

У него запершило в горле, и он замолчал, сглатывая слюну. Зашелся кашлем. К досаде хана, когда он снова заговорил, в его голосе отчетливо слышался хрип.

– Я убивал волков, но не охочусь на кроликов.

– Я не всегда буду маленьким, великий хан, – ответил Сюань. – Может, ты еще пожалеешь, что оставил меня в живых.

Чингис улыбнулся, глядя на не по годам дерзкого мальчишку, а Рюн Чу вздрогнул. Быстрым движением Чингис выхватил меч и положил на плечо императору, острием касаясь воротника.

– У всех великих людей есть враги, император. Твои враги узнают, что я держал меч у твоего горла и никакие войска или города Цзиньской империи не могли убрать лезвие. Со временем ты поймешь, что я получил куда больше удовлетворения, чем мне дала бы твоя смерть.

Хан зашелся очередным приступом кашля, затем вытер рот свободной рукой.

– Я предложил тебе мир, мальчик. Не буду утверждать, что не вернусь или что мои сыновья и их темники не подойдут вновь к стенам твоего города. Ты купил мир на год, может, на два или три. Это самый большой срок, который вы когда-либо давали моему народу.

Он со вздохом вложил меч в ножны.

– У меня осталось всего одно условие, мальчик. Выполни его – и я спокойно вернусь в страну, где родился и вырос.

– Что еще тебе нужно? – спросил Сюань.

Он сильно побледнел, когда от его горла убрали меч, но глаза юного императора были холодны.

– Встань передо мной на колени, император, – и я уеду, – сказал Чингис.

К его удивлению, глаза мальчика наполнились злыми слезами.

– Нет!

Рюн Чу подошел поближе, в тревоге наклонился к императору.

– Сын Неба, так нужно! – прошептал он.

Чингис молчал. Наконец мальчик покорно ссутулил плечи. Опускаясь на колени, он слепо смотрел перед собой.

Чингис стоял на ветру, наслаждаясь долгим молчанием. Затем кивнул Рюн Чу, чтобы тот помог императору подняться.

– Когда вырастешь, не забудь этот день, император, – тихо произнес Чингис.

Мальчик не ответил. Рюн Чу отвел его к паланкину, бережно усадил. Императорские стражи заняли свои места, и колонна тронулась в обратный путь.

Чингис смотрел вслед императорскому эскорту. Цзиньцы выплатили дань, его войско ждало приказа отправляться в путь. Ничего больше не держало хана на этой проклятой равнине, на которой его с самого первого дня ждали слабость и разочарование.

– Возвращаемся домой, – сказал он Хачиуну.

Над равниной раздался трубный рев рогов, и огромная масса людей пришла в движение.

За первые недели пути болезнь Чингиса усилилась. Его тело пылало от жара, хан постоянно потел и мучился от сыпи в паху и под мышками, где обильно росли волосы. Он с трудом дышал, хрипел и никак не мог откашляться. Хан мечтал о прохладном чистом горном ветре своей родины и вопреки здравому смыслу каждый день проводил в седле, вглядываясь в даль.

В месяце пути от Яньцзина показалась пустыня, и племена сделали привал у реки, чтобы набрать воды для перехода. Там их и нагнали последние дозорные, оставленные Чингисом в Цзинь. Двое из них, не успев поприветствовать собравшихся у костров друзей, подъехали к повозке, на которой стояла ханская юрта.

Хачиун и Арслан были с Чингисом, и все трое вышли послушать последнее донесение. Оба дозорных, покрытые пылью и грязью после долгого пути, спешились. Чингис сглотнул, пытаясь избавиться от боли в измученном горле, и переглянулся с братом.

– Великий хан, – начал один из воинов.

Его шатало, и Чингису стало любопытно – что побудило человека не вылезать из седла до полного изнеможения?

– Император покинул Яньцзин и направился на юг. Более тысячи человек уехали с ним.

– Он сбежал? – недоверчиво переспросил Чингис.

– Сбежал на юг, повелитель. Оставил город открытым. Я не стал смотреть, сколько людей выжило. Император взял с собой много повозок и рабов, а также министров.

Все молчали, ждали, пока Чингис откашляется в кулак.

– Я дал ему мир, – сказал наконец Чингис, отдышавшись. – А он заявил, что мое слово для него ничего не значит.

– Какая разница, брат? – начал Хачиун. – Там, на юге, – Хасар со своим войском. Ни один город не посмеет дать приют…

Чингис прервал его сердитым жестом:

– Я не собираюсь туда возвращаться, Хачиун. Однако все имеет цену. Император нарушил предложенный мною мир и сбежал на юг, к своим войскам. Теперь ты покажешь ему, чем это закончится.

– Ты уверен, брат? – переспросил Хачиун.

– Да, Хачиун! Хватит с меня игр. Вернись со своими людьми на равнину и сожги Яньцзин дотла. Это и будет цена его бегства.

Под яростным взглядом брата Хачиуну оставалось только кивнуть.

– Будет исполнено, великий хан, – сказал он.

Историческая справка

Каждый был бы тираном, если бы мог.

Даниэль Дефо

О точной дате рождения Чингисхана можно только гадать. Из-за того что монгольские племена вели кочевой образ жизни, никто не знает, когда и где он появился на свет. Небольшие племена вели отсчет времени по ведомым только им событиям, которые трудно совместить с современным летоисчислением. Достоверные факты его жизни известны с того времени, как о Чингисхане услышали за пределами родных степей. Он завоевал государство Си Ся, что располагалось к югу от пустыни Гоби, в 1206 году, и в том же году его провозгласили ханом всех племен. По китайскому календарю тогда шел год Огня и Тигра, заканчивалась эра Тайхэ. На момент объединения кочевых племен Чингисхану могло быть как двадцать пять, так и тридцать восемь лет. Я не стал подробно останавливаться на годах, когда он вел войны и заключал союзы, медленно собирая племена под свою власть. Каким бы интересным ни был этот период жизни Чингисхана, он требует более детального освещения. Всем, кто хочет узнать о нем больше, я рекомендую книгу «Секретная история монголов» в переводе Артура Вейли[10].

Найманское ханство стало последним союзом племен, которые сопротивлялись вхождению в новую нацию. Хан найманов действительно поднимался по склону горы Наху-гун, спасаясь от монгольского войска. Чингис предложил пощадить его родичей, но найманы отказались и были убиты. Оставшиеся воины и их семьи смешались с племенами Чингиса.

Кокэчу считался сильным шаманом. Его также знали под именем Тэб-Тенгри. Почти ничего не известно о том, как он добился влияния среди монголов. Время от времени и Бортэ, и Оэлун жаловались на него Чингису – шаман оказывал на него сильное влияние, что не могло не тревожить приближенных великого хана. Сам Чингис верил в Отца-небо – деизм, подкрепленный миром духов шаманизма. Кокэчу по-прежнему остается своего рода загадкой. Один из монгольских законов запрещал проливать кровь царствующего рода или служителей культа. Я еще не закончил рассказывать историю шамана.

Когда все племена собрались по призыву Чингиса, хан уйгуров написал клятву верности, почти такую же, как в этой книге. Инцидент, когда Хасара избили, а Тэмуге принудили встать на колени, произошел на самом деле, хотя виновниками были не олеты, а хонхотаны.

Чингис действительно затопил долину Си Ся, после чего ему самому пришлось спасаться бегством. Не совсем приятная ситуация для полководца. Зато наводнение уничтожило посевы, вынудив правителя Си Ся пойти на переговоры с монголами, в результате чего Чингис приобрел вассала. Монголы не в первый раз получали дань от поверженных врагов, но никогда еще она не была столь значительной. Можно только строить предположения, что Чингис сделал с богатствами Си Ся, а впоследствии – с сокровищами императора Цзинь. Его не интересовали материальные блага – кроме тех, которые можно было возить с собой на лошади. Несметная дань поражала воображение племен, свидетельствовала о могуществе их хана, хотя почти не находила практического применения.

Возможно, судьба государства Си Ся сложилась бы иначе, если бы цзиньский император Вэй отозвался на просьбу о помощи. Однако его послание гласило (в переводе): «Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться?»

Чингис обогнул Великую стену совершенно случайно. Его путь в Яньцзин проходил через земли Си Ся, вокруг стены. Тем не менее необходимо понимать, что стена представляла собой серьезное препятствие только в горах вокруг Яньцзина – города, который позже стали называть Бэйцзин, а в настоящее время зовут Пекином. В других местах от разрушенной стены остался лишь земляной вал с редкими сторожевыми башнями. Позже стену починили, создав внушительную преграду для завоевателей.

Стоит упомянуть, что западное произношение китайских географических названий всегда приблизительное, трудно использовать иностранный алфавит для обозначения звуков китайского языка. Таким образом, название государства Си Ся (Xi Xia) иногда пишут как Tsie-Tsia или Hsi-Hsia, а название империи Цзинь (Chin) может встречаться как Jin или даже Kin. В некоторых текстах Сун (Sung) пишут как Song. Я нашел двадцать один вариант написания имени Чингис (Genghis): от экзотических Gentchiscan и Tchen-Kis до более прозаических Jingis, Chinggis, Jengiz и Gengis. Монгольское слово «орда» (Ordo) означает «лагерь» или «ставка хана». От этого слова произошло английское слово «horde» – «орда», «полчище». В некоторых словарях говорится, что слово «шаман» (Shaman) монгольского происхождения; возможно, что название воинственного племени гуркасов (Gurkhas), завоевавших в XVIII веке Непал, происходит от монгольского слова «гурхан» (Gurkhan), что означает «хан ханов».

У Чингиса было четыре законнорожденных сына. У их имен, как и у других имен монгольского происхождения, несколько вариантов написания. Точно так же как имя Shakespeare (Шекспир) иногда пишут Shaksper, а Boadicea (Боадицея) – как Boudicca. Имя Jochi (Джучи) иногда встречается как Juji, имя Chagatai (Чагатай) пишут как Jagatai, Ogedai (Угэдэй) – как Ogdai. Последним сыном Чингисхана был Tolui (Толуй), его имя иногда пишут как Tule.

Что касается тангутской принцессы, Чингис часто брал в жены девушек из покоренных народов. Одним из последних указов он признал законнорожденными всех своих детей, но, по-видимому, это не повлияло на право наследования среди его сыновей.

Города, окруженные стенами, всегда нелегко давались Чингису. Когда он напал на Яньцзин, город был окружен укрепленными поселениями с зернохранилищами и складами оружия. Городские стены опоясывали рвы, а сами стены достигали пятидесяти футов в основании. В городе насчитывалось тринадцать прекрасно спроектированных ворот, через него проходил самый длинный канал древности, который простирался на тысячи миль с востока на запад до самого Ханчжоу. Большинство мировых столиц зарождалось на берегах великих рек. Пекин построили вокруг трех великих озер: Бейхай на севере, Чжунхай посредине и Нанхай на юге. Возможно, это самое древнее поселение в мире, так как там найдены останки существа, жившего полмиллиона лет назад, – синантропа, или «пекинского человека».

К тому времени, как Чингис напал на Цзинь, Яньцзин пережил период бурного развития, в результате чего городские стены достигали в окружности пяти миль, а в самом городе насчитывалось около четверти миллиона семей, или приблизительно около миллиона человек. Можно предположить, что примерно полмиллиона человек не вошли в официальную перепись. Знаменитый Запретный город с императорским Летним дворцом, уничтоженный в 1860 году британскими и французскими военными, тогда еще не был построен. Сегодня в Пекине проживают примерно пятнадцать миллионов человек, и можно проехать по ущелью, которое стало местом одной из самых кровавых битв в истории. Ее дата известна точно – 1211 год. К этому времени Чингис уже пять лет возглавлял монгольский народ. Он был в расцвете сил и сражался вместе со своими воинами. Скорее всего, ему не исполнилось и сорока лет, хотя, как я уже писал, он мог быть и моложе тридцати.

Победа у хребта Ехулин считается одной из самых великих побед Чингиса. Цзиньская армия значительно превосходила численностью монгольское войско, лишенное вдобавок возможности маневрировать. Чингис велел своим людям перейти через горы, которые цзиньцы считали непреодолимыми, и ударить с фланга. Монголы развернули цзиньскую кавалерию, заставив ее смять подразделения собственной армии, и даже десять лет спустя кости убитых покрывали землю на тридцать миль вокруг. В ранних источниках перевал называют Юхунь, что можно перевести как «барсук».

Проиграв сражение, генерал Чжи Чжун действительно вернулся в город, убил молодого императора и стал регентом при его сыне.

Город Яньцзин строили неприступным, на его стенах возвели почти тысячу сторожевых башен. Каждую из них защищали огромные арбалеты, которые могли пускать гигантские стрелы почти на две трети мили. Кроме того, там были установлены фрондиболы, способные метать тяжелые камни на сотни ярдов. Порох уже изобрели и начали использовать в военных действиях, большей частью для обороны. При помощи катапульт во врагов метали глиняные сосуды, наполненные очищенной нефтью. Нападение на столь хорошо защищенный город могло стоить монголам войска, и потому они предпочли опустошать селения вокруг столицы, пока голод не заставил ее сдаться.

Осада Яньцзина длилась четыре года. В 1215 году, когда жители открыли ворота и покорились, в городе уже ели мертвецов. Чингис согласился пощадить город за огромную дань, а затем, как обычно, вернулся в родные степи. После снятия осады император бежал на юг. Сам Чингис не стал возвращаться, чтобы отомстить, а послал часть своего войска. Некоторые кварталы Яньцзина горели целый месяц.

Несмотря на всю свою ненависть к империи Цзинь, Чингис так и не сумел завоевать ее полностью. Это удалось его сыновьям и внуку Хубилаю. На вершине успеха Чингис покинул Китай и отправился на запад. Исламские правители действительно отказались признать его власть, но Чингис был слишком дальновидным полководцем, чтобы поступать необдуманно. Тем не менее он оставил Китай, когда империи Цзинь и Сун были готовы пасть к его ногам – странный поступок, который исторические источники обычно обходят молчанием. Кто знает, возможно, хан просто не мог не принять вызов хорезмшаха Мохаммеда Ала ад-Дина. Чингис был не из тех, кто не отвечает на вызовы. Похоже, он ими наслаждался.

Он имел представление о государстве и законах, создал свой собственный свод законов – Великую Ясу[11].

«От добротности, строгости прочность государства. Если у детей множества государей, которые явятся после этого (его), вельможи, богатыри и беки, находящиеся у них, не будут крепко соблюдать закон, то дело государства потрясется и прервется. Опять будут охотно искать Чингисхана и не найдут» (Чингисхан).

В этих словах перед нами предстает провидец, который мечтал создать единый народ из разрозненных племен и понимал, как трудно править обширной страной.

Чингис действительно использовал белый, красный и черный шатры во время осады городов, как и описано в настоящей книге. Это была своего рода пропаганда, благодаря которой напуганные жители быстрее сдавали города. Вопрос пастбищ всегда оставался насущным для монголов из-за большого количества скота, и потому они старались избегать длительных осад. Долгое ожидание противоречило складу характера монголов, а также манере Чингиса вести боевые действия, где основное внимание уделялось скорости и маневренности. Здравый смысл можно найти и в тактике нападения под прикрытием пленных, имевшей целью истощить ресурсы врага. Во многих отношениях Чингис был чрезвычайно прагматичен. Стоит упомянуть еще одну особенность монгольского войска – мстительность. Фраза «мы потеряли много хороших воинов» часто служила поводом для неожиданной атаки после отступления.

Чингис охотно испытывал новые методы ведения боя и виды оружия, например длинное копье. Монгольские всадники всему предпочитали лук, однако использовали копье так же, как средневековые рыцари, – в качестве чрезвычайно эффективного средства против пехоты и конницы.

Многие победы монгольского войска можно объяснить использованием разного рода хитростей. Чингис и его люди презирали честный бой, считая его постыдным. Победы, одержанные благодаря коварству, ценились куда выше. Монголы искали разные способы одурачить врага: от притворного отступления и скрытых в засаде войск до соломенных чучел на запасных лошадях – для создания у противника ложного впечатления о размерах своей армии. Возможно, некоторые сочтут интересным, что похожий прием использовал Роберт Баден-Пауэлл для обороны Мафкинга семь веков спустя, во время Англо-бурской войны: бутафорские минные поля, незаметные заграждения из колючей проволоки и другие уловки. Кое-что в мире остается неизменным.

Очень интересный эпизод – когда Джелме отсасывает кровь из раны на шее Чингиса. Ни в одном источнике не упоминается яд, но как еще объяснить поступок темника? Из раны на шее не нужно отсасывать свернувшуюся кровь – это не поможет лечению, а только сильнее повредит стенку артерии. Данное событие реально; оно произошло несколько раньше, чем упомянуто в книге. Впрочем, оно настолько необычно, что я не мог его пропустить. Подобные факты обычно искажаются историей, вероятно, потому, что неудачная попытка убийства считалась позорной.

Я не стал использовать еще один достоверный факт – когда изгнанный из племени и умирающий от голода кочевник схватил Толуя, младшего сына Чингиса, и вытащил нож. Трудно сказать, каковы были намерения этого человека – Джелме и другие сподвижники хана убили его почти сразу. Возможно, подобные происшествия послужили причиной того, что, столкнувшись позже с арабскими убийцами-ассасинами, или хашишинами, монголы не остановились ни перед чем, чтобы их уничтожить.

Конечно, Чингис не был неуязвимым, его много раз ранили в сражениях. Однако ему везло, и он раз за разом оставался в живых, что только укрепляло веру племен в его избранность и особое предназначение.

Теперь о расстояниях, которые преодолевали монголы. Одним из главных преимуществ монгольского войска было то, что оно появлялось практически из ниоткуда и неожиданно атаковало противника. Имеются достоверные сведения, что монголы могли проскакать шестьсот миль за девять дней, двигаясь со скоростью семьдесят миль в день, а некоторые всадники могли проскакать за день сто сорок миль и, если понадобится, продолжить путь. Марко Поло сообщает о монгольских гонцах, способных от рассвета до заката покрыть расстояние в двести пятьдесят миль; правда, в подобных случаях приходилось менять коней. Зимой необычайно выносливых лошадей отпускали на свободный выпас. Они утоляли жажду снегом; из-под снега же добывали корм. Когда францисканский монах Иоанн де Плано Карпини приехал в монгольские степи для встречи с Хубилай-ханом в Каракоруме, монголы посоветовали ему взять неприхотливых местных лошадок и не бояться, что во время путешествия они погибнут от бескормицы. При выведении новых пород на Западе основной упор делался на грубую силу, как у суффолкских лошадей, или на скорость. На выносливость особого внимания не обращали.

История о «падающих лепестках» – правда. Почти шестьдесят тысяч девушек Яньцзина бросились с городских стен, предпочтя смерть неволе.

Примечания

1

Грут – твердый сушеный творог. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Улус – родо-племенное объединение с определенной территорией, подвластное хану. (Примеч. ред.)

3

Бабки – специально обработанные кости нижних надкопытных суставов ног коров, свиней, овец. (Примеч. ред.)

4

Алд – примерно полтора метра.

5

По «Сокровенному сказанию» – взятого в плен.

6

Имеется мнение, что глаза у Тэмучжина были зеленые, а волосы – рыжие.

7

Гутулы – бахилы грубой работы, с толстой подошвой.

8

Ли – китайская мера длины, равна примерно 576 м. (Примеч. перев.)

9

Китайский циклический календарь использует шестидесятилетний цикл. Состоит из комбинации циклов по 10 лет («небесные стволы») и по 12 лет («земные ветви»). «Небесные стволы» носят названия пяти элементов: Дерево, Огонь, Земля, Металл, Вода. «Земные ветви» носят названия зодиакальных животных.

10

«Юань-Хао би-ши», или «Сокровенное сказание монголов» (перевод С. А. Козина), – древнейший литературный памятник, имеющий отношение к истории монгольского народа. Считается, что «Сказание» было создано в 1240 году в правление Угэдэй-хана. Оригинал не сохранился. «Сокровенное сказание» представляет собой бесценный источник сведений по истории, языку и этнографии монголов. Европейские ученые познакомились с «Сокровенным сказанием» благодаря архимандриту Палладию, служившему в Русской духовной миссии в Пекине. В 1866 году Палладий опубликовал перевод «Сказания». Также существует перевод Б. И. Панкратова, озаглавленный «Секретная история монголов».

11

Великая Яса, состоящая из Билика и собственно Ясы, дошла до нас в виде отрывков. Данный отрывок приводится по тексту Рашид ад-Дина (в переводе Н. И. Березина, по Н. В. Рязановскому и Г. Лэму).

Content

Конн Иггульден
Волк равнин. Повелители стрел

Волк равнин

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Послесловие автора

Повелители стрел

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Историческая справка

Примечания