Жозефина Батлер

Воспоминания и мысли

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

* * *

Выпуская в свет настоящую книгу, мы сочли уместным предварительно поместить нижеследующее письмо профессора Джемса Стюарта, члена английского парламента, президента аболиционистской Федерации, который так прекрасно характеризует светлую личность Жозефины Батлер, еще мало известной в России и высокочтимой в Западной Европе.

Письмо это профессор прислал на конгресс, который состоялся в Женеве 20 января 1907 г. в память Жозефины Батлер.

«В продолжение полувека я имел счастье быть ближайшим помощником Жозефины Батлер в ее многочисленных и разнообразных предприятиях. Я оплакиваю ее, как, вероятно, никто из ее друзей и сотрудников. Здоровье не позволяет мне быть между вами сегодня, о чем я очень сожалею. Меня охватывает волнение и сердце мое переполняется глубоким горем при мысли о той, в память которой вы сегодня собрались.

Жозефина Батлер была одной из сильнейших индивидуальностей нашего времени. Своим характером, своим влиянием, делом, которое она совершила, она стала в числе тех редких личностей, которые меняют ход событий. Ее существование изменило что-то в жизни мира.

Как большинство избранных умов, она была в полном смысле слова космополитка. Она принадлежала всем нациям и всем временам, статья ее “Голос в пустыне”, переведенная на большинство европейских языков, говорит сердцу каждого народа, как родной голос одного из его сынов.

Жозефина Батлер была руководителем многих мужчин и женщин, искусным и неустрашимым полководцем в сражениях. Словами своими она трогала больше, чем лучшие ораторы, которых мне пришлось слышать. Речь ее отличалась ясностью и определенностью; вокруг предмета, о котором она говорила, группировались всегда другие, причем все вели к одному конечному выводу.

Вслед за Жозефиной Батлер возникали всегда новые мысли, новые цели, новые идеалы. Таким образом возникло в разных странах множество учреждений и движений, которые служат живыми свидетелями ее влияния. Она не только стояла во главе великого крестового похода, но еще подняла на значительную духовную высоту тех, которые последовали за ней.

Говорить об общественной деятельности Жозефины Батлер, не сказав ни слова о ней самой, невозможно, так как это было бы неполное знакомство с этой замечательной личностью.

Жозефина Батлер чувствовала себя совершенно свободно во всех слоях общества. У нее была привлекательная наружность; я думаю, что никто из тех, кто хоть раз видел и слышал ее, не забудет впечатления, которое она производила своим голосом и манерами. Артистка по природе, она хорошо рисовала и прекрасно играла. Несмотря на слабое здоровье, она любила верховую езду и вообще подвижную, деятельную жизнь. Ее трудоспособность не имела пределов. Она была одарена большим умом с некоторой примесью юмора, благодаря чему порой она была очень весела. Одевалась она изящно и чрезвычайно просто.

Ее семейный очаг был ей очень дорог. Мужа своего она любила нежно и глубоко. Он платил ей тем же в полной мере.

Я сказал, что она была крайняя космополитка, и все знавшие ее могут подтвердить, насколько это действительно верно.

Несмотря на это, она была сильно привязана к своей родной стране, особенно к тому клочку земли на границе Англии и Шотландии, где она родилась. Там покоится она теперь на Киркньютонском кладбище, рядом со своими предками.

Жозефина Батлер происходит из старинной фамилии этой местности. Быть может, этому она обязана своей отвагой и боевым пылом, своим возмущением против зла и способностью жертвовать собой.

Она постоянно с большой тщательностью изучала Св. Писание и с великим смирением приближалась к Престолу Господа. Но, несмотря на глубокую веру, в ней не было никакой узости. Имена ее ближайших сотрудников и помощников показывают, насколько широки были ее взгляды. Она близко сходилась с людьми, у которых были с ней совершенно различные убеждения, как религиозные, так и политические.

Ей много пришлось страдать, особенно в начале ее крестового похода, вследствие холодности и равнодушия прежних друзей, а также вследствие грубых нападок невежественных противников. Но в своей высокой цели, в своих обширных планах черпала она духовные силы, которые помогали ей стать выше всех невзгод и сохранить ясность ума и неослабную деятельность.

Теперь все воспоминания о ней сливаются в одну мысль, а именно, что жизнь Жозефины Батлер была большим благодеянием. Каждый из нас, знавших ее, стал лучше, да и мир стал лучше, потому что она жила в нем.

Семя, посеянное ею, нетленно».

Предисловие

Когда Жозефина Батлер узнала о нашем желании написать историю ее жизни, она просила нас отказаться от этого намерения. Заботясь единственно о распространении идей добра и справедливости – чему вся жизнь ее была посвящена – она не хотела, чтобы внимание было обращено на ее собственную личность.

«История нашего крестового похода, – сказала она, – принадлежит обществу; участие, которое я принимала в нем, очерчено в моей книге “Личные Воспоминания”. Что же касается более интимных сторон моей семейной жизни, то разве это не находится в книге, написанной мной в память моего мужа? Я бы желала, чтобы к этому ничего не прибавляли».

Мы преклонились перед желанием Жозефины Батлер, поэтому то, что мы даем теперь публике, не есть ее биография.

Так как не существует более в продаже книги «Воспоминания о Джордже Батлере», то мы поместили несколько отрывков, о которых говорила Жозефина Батлер; в них описана жизнь Джорджа Батлера, а вместе с тем и ее жизнь. Мы считаем себя вправе привести несколько очерков из детства и юности Жозефины Батлер, почерпнутых из ее воспоминаний об отце и сестре. Нами не руководят красота и изящество. Все собранные воспоминания расположены просто в хронологическом порядке. Связи между отдельными очерками нет, комментариями же мы не желали снабжать их. Нравственный облик той, которую мы так глубоко уважаем, просвечивает только сквозь образы дорогих ее сердцу лиц; таково ее желание.

Не имея источников, из которых можно было бы почерпнуть данные относительно последних лет жизни Жозефины Батлер, мы принуждены были бы пройти молчанием этот период ее жизни, если бы не существовало нескольких номеров журнала «The Storm Bell», который в продолжение двух лет ежемесячно помещал ее статьи; в них она обращалась к далеким друзьям, вдохновительницей и советницей которых она оставалась в тиши своего уединения. Издание это стало очень редким. Мы взяли оттуда ряд статей, обрисовывающих еще яснее, чем «Личные Воспоминания», духовный образ той, которую мы хотим представить нашим читателям.

Горячие последователи идей Жозефины Батлер, мы заботимся о возможно более широком распространении их; мы не руководствуемся желанием воздвигнуть ей памятник, а хотим только послужить делу, составлявшему сущность ее жизни, и, распространяя ее идеи, продолжить, так сказать, влияние этой дивной личности, избранной Богом.

Юность

Мне представляется невозможным написать историю жизни моего отца без некоторого беглого очерка страны, где он родился, жил и умер.

Глендейл, прелестное место, где родился мой отец, всю жизнь был ему дорог. Сильна была его привязанность к этому уголку и не только к людям, населявшим Глендейл, но и к самой местности, с ее холмами, долинами и быстрыми речками, всегда и всюду проявлялась эта нежная привязанность. Чувство отца разделяли и мы, дети, нам казалось, что ни одно место на земном шаре не может сравниться с Глендейлом.

Культ родного края более был развит у нас, чем у других, вследствие того, быть может, что семья наша давно уж пустила корни в этой местности; чувство это переходило от поколения к поколению, росло и крепло. С давних пор было много представителей фамилии Грей на окраине Нортумберленда. Им приходилось защищать свои крепости и сторожевые башни от соседей, шотландцев, что делало их жизнь чрезвычайно тягостной и беспокойной.

Глендейл богат историческими воспоминаниями. Нет в окрестностях ни одного места, которое не было бы связано с воспоминаниями о каком-нибудь эпизоде одной из многочисленных войн, о каком-нибудь романтическом приключении или о героическом подвиге, прославляемом в английских балладах и шотландских песнях; о некоторых эпизодах говорит нам сэр Вальтер Скотт в своих поэмах. Друидические памятники и римские развалины также не редкость в наших местах.

Красивая речка Глен, текущая с гор, дала название Глендейлу и носит несколько священный характер благодаря воспоминаниям о святом Паулинии, который, по словам Досточтимого Беды, окрестил в этой речке несколько тысяч бедных британцев. «Паулиний, – говорит Беда, – прибыв в Ад-Гэбрин (теперь Ирвинг), оставался там тридцать шесть дней, в продолжение которых он с утра до вечера безустанно возвещал толпам, приходившим к нему, спасение через Христа. После проповеди Евангелия он крестил их в протекавшей недалеко речке Глен в знак отпущения грехов».

Холмы, окаймляющие Глендейл с востока, очень красивы. Даже самые названия их – Ивринг-Бель, Гертпуль-Бель, Ньютон-Тор, Тета, Геджгоп и Шевиот – казались отцу особенно музыкальными. Против Мильфильд-Гилля, нашего старого жилища, расстилается Мильфильд-Плэн, равнина, бывшая театром бесчисленных сражений между англичанами и шотландцами. Из наших окон можно было бы быть свидетелем знаменитой битвы на Гомбледан-Гилле.

Флудден-Гилль, находящийся на расстоянии одной мили к северу от Мильфильд-Гилля, хранит в недрах своих остатки от великой битвы 1513 года. Взрывая землю плугом или лопатой, не раз находили части доспехов людей и лошадей. Все эти находки сохраняли, как святыню. Отец мой любил вспоминать о знаменитой битве; он рассказывал все перипетии ее нам, детям, во время прогулок с нами пешком или верхом по склонам Флудден-Гилля или во время остановок у Кинг-Иэра и Сибильс-Вэля. Память у него была замечательная; он знал наизусть почти всю поэму Вальтер Скотта «Мармион», а также другие произведения, в которых описаны события этого ужасного дня.

Отец мой ненавидел Стюартов, но с симпатией относился к шотландской молодежи и с большим чувством рассказывал, как погибла эта благородная молодежь.

После Флудденской битвы враждебные отношения на границе обратились в систематические набеги и разбои, что продолжалось еще долгое время. Не так давно еще нортумберлендцы наших мест сторожили со своими собаками места, где можно было переходить реки вброд, чтобы воспрепятствовать шотландцам красть скот. На одном из первых заседаний «Highland Society» отец мой сказал: «Было время, когда нельзя было бы доставить на выставку скот иначе, как под охраной конной стражи, и без этой защиты он мог бы быть изжаренным нортумберлендцами или сваренным шотландцами».

Но вот настал час пробуждения для этой прекрасной страны. Быть может, ни одна местность Англии не изменилась так быстро за эти 80–90 лет, как Нортумберленд. Население продолжало быть в полуварварском состоянии еще долго после того, как в другие места уже проникла цивилизация.

Почва и климат служили большим препятствием развитию возникающей культуры, но суровые жители отличались энергией, благодаря чему Нортумберленд вскоре стал во главе земледельческого прогресса.

Отец мой принимал большое участие в развитии этой страны и в развитии земледелия вообще. Те из нас, которые видели обильные урожаи за последние двадцать лет на берегах Твида и Тилля, могут составить себе понятие о том, как быстро изменилась эта страна и как велика, как значительна перемена. То же самое произошло несколько позже на берегах Тайна. Когда в 1833 году отец поселился там, берега Тайна, поражающие теперь своим плодородием, были покрыты на протяжении нескольких тысяч миль диким кустарником и низкорослой сосной да березой.

Джон Грей родился в 1785 г. Он был сын Джорджа Грэя из Ухт-Орда на берегах Твида и жены его Марии Бёрн. Вот что пишет он сам о своих предках одному из друзей:

– В одной из летописей нашей семьи говорится, что Грэи происходят от Ромгона, дочь которого, Гариетта, была матерью Вильгельма Завоевателя. Я же думаю, что их нормандское происхождение сомнительно. Во всяком случае, верно то, что они потомки многих поколений воинов, из которых одни охраняли Ист-Марчес, другие же были комендантами замков Норгам, Марпет, Ворк и Бервик в те времена, когда на границе происходили постоянные стычки.

Некоторые из наших предков выдвинулись также в войнах на континенте. Сэр Джон Грей из Гитона, родившийся в 1356 г., отличился на службе в армии Генриха V; он захватил несколько замков в Нормандии, за что получил титул Танкервиля, который носят теперь представители одной из ветвей нашего рода. Нам представляют его достойным рыцарем, пользовавшимся большой славой; он отличался широким лбом, что составляло характерную родовую черту. Один из сыновей сэра Джона Грэя, комендант замка Морпет, обесславил себя, женившись на хорошенькой дочери фермера из Анжертона. К этой-то ветви и принадлежит наша выродившаяся фамилия…

Родители моей матери были хорошие, честные люди. Оба они происходили из семей бедных ткачей, изгнанных из Англии в силу Нантского эдикта. Двери их дома были всегда гостеприимно открыты для протестантов, к какой бы секте они ни принадлежали. Одно из самых отдаленных воспоминаний моей матери относится к посещению Джона Веслея. Старик с добрым приветливым лицом и длинными серебристыми волосами посадил ее к себе на колени, положил руки на белокурую детскую головку и произнес торжественное благословение.

Местоположение нашего дома в Диньстоне было дивное. Простая, дикая прелесть местности, исторические и романические воспоминания, связанные с ней, веселый семейный круг, радушное гостеприимство хозяев – всё это привлекало друзей и знакомых. В числе наших самых приятных гостей были шведы, русские и французы, присланные в Англию для изучения земледелия или чего-либо другого. Они проводили у нас иногда по несколько недель. Двери нашего дома были широко открыты для всех этих иностранцев. Бросая взгляд на далекое прошлое, мне кажется, что тогда было вечное лето…

Через низкое окно легко было выскользнуть, в один миг очутиться на дикой лесной тропинке среди папоротников и скрыться в густой тени берез или же спуститься в высохшее ложе горного источника…

Днем и ночью слышен был отдаленный шум водопадов и веселое журчанье прозрачных ручьев; это была дивная музыка, которая во время проливных дождей обращалась в дикий рев…

Семья наша состояла из шести дочерей и трех сыновей. Моя сестра Гарриет и я были связаны неразрывной дружбой. До ее замужества и отъезда в Неаполь мы никогда с ней не расставались, разве изредка на несколько дней. Мы были привязаны друг к другу более, чем это обыкновенно бывает между сестрами, мы положительно сливались в одну душу и в одно сердце. Занятия, прогулки, игры, катанье верхом – все у нас было общее. Если бранили одну, то плакали обе. Когда хвалили которую-нибудь из нас, то обе радовались.

Вспоминая это далекое время, мне кажется, что наиболее характерными чертами моей сестры были ее страсть к жизни на воздухе и ее любовь к природе и к животным. Скажут, что это присуще большей части детей, воспитывающихся в деревне. Но в ней эти чувства были особенно сильно выражены.

У нас было много собак. Одну из них Гарриет особенно нежно любила. Если ее не было в час урока, то можно было с уверенностью сказать, что она сидит у будки Пинчера и дружески разговаривает со своим любимцем. Но вот случилось нечто действительно трагическое. Однажды утром в поле нашли несколько овец из нашего стада, сильно искусанных. Подозрение пало на Пинчера, несмотря на то что в окрестности было много собак, принадлежавших сторожам и фермерам; без сомнения, одна из них и была виновницей преступления. Но хозяева их предпочли свалить вину на нашу собаку. Пинчера судили, приговорили к смерти и казнили. Бедная собака, она до последней минуты ласкалась и протягивала лапу, чтобы показать, как говорила со слезами моя сестра, что прощает своим палачам.

Этот трагический случай сильно подействовал на Гарриет, и она еще долгое время после того плакала по ночам. Уверенность в том, что осуждение было несправедливо, еще более усиливало ее горе.

Часто незначительные случаи остаются у нас в памяти, между тем как что-нибудь более важное забывается. Помню одну сценку, которая произошла вскоре после вышеописанного случая. Мы были в классной и занимались под строгим надзором нашей учительницы. Вдруг среди царившей тишины раздается голос моей сестры: «Мадемуазель, была ли у Пинчера душа?» – спросила сестра, и в голосе ее ясно звучала трагическая нотка. – «Молчите и не задавайте глупых вопросов, лучше работайте!» – вот ответ учительницы. Не раз уже задавали мы себе этот вопрос, присутствуя при смерти наших друзей из мира животных и читая их немой, жалобный призыв, обращенный к тем, которые их любили любовью, казавшейся, быть может, несообразной с их ограниченным мышлением. Решение вопроса – была ли у Пинчера душа – имело большое значение в глазах девочки, но, как очень часто бывает, то, что тревожило ее, волновало и настоятельно требовало ответа, осталось непонятным.

Интерес сестры к животным не ограничивался только благородными представителями животного царства, у нее были также экземпляры самых низших видов нашей фауны, например, саламандры, лягушки и другие. Сестра говорила, что все они достойны любви.

Наши кроватки стояли рядом, а над ними находилась этажерка, на которой были расставлены банки с этими живыми сокровищами. Как-то ночью этажерка сорвалась, и банки со всем, что было в них, попадали на наши кровати. Произошедший случай несколько охладил мой пыл к изучению этой отрасли естественных наук. На мою же сестру это ничуть не повлияло. Еще теперь вижу, как она с нежностью стала собирать своих лягушек и саламандр; она наполнила банки свежей водой и положила туда своих любимцев, говоря: «Надеюсь, что падение не повредило им». У нас были друзья также между дикими кошками и совами; в числе сов были великолепные экземпляры: серьезные, молчаливые, с большими круглыми глазами и выражением глубокой мудрости, птицы эти совершенно походили на классического товарища Минервы. У нас были пони. На одном из них, прелестном, белом, как снег, называвшемся Апль-Грей, все мы учились верховой езде. Было время, когда идеалом моей сестры была карьера наездницы цирка. Чтобы подготовиться к этой благородной, по ее мнению, деятельности, она проделывала множество упражнений. Сняв, бывало, башмаки, стоя на спине Апль-Грэя, она пускала его в галоп по полям и лугам, управляя только уздечкой. Благодаря настойчивости, после многих падений сестра моя достигла большого искусства в этих упражнениях. Но вот мысли ее приняли вдруг сразу другое направление, и призвание наездницы было забыто.

Несколько лет спустя она писала по поводу смерти нашего дорогого пони следующее: «Наш старый Апль-Грей был убит сегодня возле ямы, вырытой для него. Говорят, что он умер сразу. Отец не решался отдать распоряжение, а потому слуги сделали это сами. Так как бедное животное не могло больше ни есть, ни подниматься без посторонней помощи, то это самое лучшее, что можно было сделать. Помните ли вы наши скачки, наши падения? Помните ли, как умен был Грей, какие милые штуки он проделывал? Эмми и я достали надгробный камень, на котором каменщик Сортес выгравировал слова: “В память Апля”. Я хочу попросить у Боффона иву, чтобы посадить на могиле Апля. Если наш верный товарищ переселился в страну веселой охоты, то тем лучше для него, нашего дорогого старого друга!»

Не обходилось, конечно, без огорчений. Иногда тучи омрачали ясное небо, и мы шепотом говорили об испытаниях, посылавшихся провидением нашей семье, хотя и не понимали всего их значения. Много рассуждали мы о том, что в мире не все происходит так, как бы, по нашему мнению, следовало.

Мы очень любили одного из наших братьев, Джона, и искренно восхищались им. Рассказы его о приключениях морской жизни приводили нас в восторг. Он погиб в море. Сестра и я были положительно подавлены горем наших родителей и вполне разделяли его. Невольно приходили на память слова из поэмы миссис Гиман «Могила одной семьи»: «Он покоится на дне моря, где лежит жемчуг. Все любили его, но никто не может плакать на его могиле».

Несколько времени спустя наша старшая сестра вышла замуж и уехала в Китай. Письма ее с Дальнего Востока читались вслух в кругу семьи. Наше любопытство было крайне возбуждено описаниями страны, ее населения, обычаев и нравов. Нам чрезвычайно понравилось описание визита к великому мандарину. Тогда казалось, что Китай находится как-то необыкновенно далеко, что еще увеличивало интерес и придавало таинственность этой стране.

Живя в деревне, вдали от городской жизни, в эпоху, которую можно было бы назвать еще дообразовательной, по крайней мере относительно женского образования, мы не пользовались ни одним из преимуществ, предоставленных в наши дни молодым девушкам. Благодаря необыкновенной стойкости нашей дорогой матери мы были подчинены такой строгой дисциплине, умственной и нравственной, что это несколько вознаграждало нас за недостаток более обширных знаний. Все, чтобы мы ни делали, должно было быть сделано хорошо. По требованию матери мы доводили изучение всего, за что брались, до конца, причем не пользовались ничьей помощью; мы должны были стремиться во всем к достижению возможного совершенства. Каждый день мать наша читала нам вслух какую-нибудь серьезную книгу, вслед за чтением она спрашивала нас о прочитанном, чтобы убедиться в том, что мы все поняли.

Участие моего отца в больших политических движениях, как то: в билле о реформе, в уничтожении невольничества и торговли черными, в вопросе о свободном обмене и др. – способствовали тому, что мы рано начали интересоваться общественными вопросами нашей страны и ее историей.

Сестра и я провели два года в школе в Ньюкасле. Гарриет не любила учиться и откровенно признавалась в этом, что очень огорчало нашу учительницу, которая была не особенно строга; она предоставляла нам большую свободу, которою мы, конечно, широко пользовались. Она была добрая, сердечная женщина. Ей удалось, по ее мнению, открыть у сестры большой талант, «искру гения». Талант она увидела в сочинениях и интересных рисунках пером. Мы только позже узнали, что учительница наша собирала и прятала исписанные сестрой листки и, при случае, читала их своим друзьям. Это были материалы для сочинения «История Итальянских Республик». Поля тетрадок, в которых Гарриет писала свое сочинение, были испещрены подходящими к тексту иллюстрациями; рисунки были большей частью юмористические и чрезвычайно оригинальные. Я уже говорила, что в жизни нашей бывали заботы и огорчения. Да могло ли быть иначе в такой многочисленной семье? К тому же почти все мы отличались большой чувствительностью и мягким сердцем, что мало способствует душевному миру и спокойствию.

Годы шли. Отец проводил всех своих дочерей к алтарю нашей деревенской церкви в день их брака. Одна за другой покинули они родительский дом. Глубоко запечатлелся этот день в памяти каждой из них. Утром отец входил в комнату невесты, молча он нежно обнимал свою дочь, сильно билось его сердце и выдавало старательно сдерживаемое волнение. – «Отец, у вас остаются другие дети». – «Дитя мое!..» – начинал отец, и, не будучи в силах продолжать, еще сильнее, еще нежнее обнимал свою дочь. Им руководило не эгоистическое чувство, об этом не могло быть и речи. Страх за будущее своего дитяти овладевал им, как и нашей матерью.

Нелегко говорить о его любви и нежности тем, которых он так сильно любил. Вот несколько строк, написанных моей сестрой, госпожой Мейеркоффер, они дают некоторое понятие о характере нашего отца:

«Трудно передать словами то понятие, которое сложилось у меня о жизни и характере моего отца. Никогда не читал он нам морали; но его прямота, благородство и высокие чувства отражались во всех его словах, делах, во всей его жизни. Разговор его казался мне чистым, прозрачным ручьем, не сознающим благодеяний, которые дают его светлые прохладные воды. В объяснениях отца чувствовалось горячее желание поделиться тем, что он знает, что его самого интересует, им не руководило желание учить. Трогательно было видеть, как этот человек, обладавший огромными познаниями, со вниманием слушал своих собеседников, когда те говорили о чём-либо, ускользнувшем от его наблюдений».

Как теперь помню наши прогулки с отцом, продолжавшиеся иногда от десяти часов утра до самого вечера. Мы посещали фермы и целыми часами наблюдали, бывало, за дренажными работами на каком-нибудь малоплодородном участке, который через год преображался уже в обработанное засеянное свеклой поле; еще через год там сеяли овес.

Иногда мы смотрели, как снимали кору с только что срубленных деревьев; мне кажется, что я еще чувствую аромат веток дикой сосны, благоухающих на свежем воздухе.

Случалось нам проезжать через дворы, наполненные стогами сена, и мимо загонов, где стоит скот. Животные вытягивали свои шеи, чтобы схватить куски репы, приготовленной для них. У меня сохранилось самое приятное воспоминание о том, как сопровождали нас иногда фермеры во время наших объездов. Чувствовалось, что у них полное доверие к советам отца. Они хорошо знали его честность, справедливость и желание быть полезным. Если они не соглашались с его мнением или же он не одобрял их доводов, они никогда не сердились, они понимали, что он вовсе не стремился настоять на своем, а только хотел работать вместе с ними для достижения наилучших результатов. Было так много внимания и доброжелательности в его манере объяснять им, как нужно поступать, что делать, при этом он всегда считался с их затруднениями – в конце концов они уступали его стойкости и прямоте. Его нравственные достоинства, его полнейшее бескорыстие, отсутствие авторитетности, полнейшее отсутствие угрюмости или дурного расположения духа при исполнении своих обязанностей – всё это должно было действовать благотворно на простых необразованных людей, давая им более высокое понятие о том, что честно, благородно и справедливо. Отец мой был праведник в том смысле, в каком говорит текст Св. Писания, то есть у него было нечто более высокое, чем обыкновенная честность.

Помню наше возвращение домой после окончания дневной задачи. Это были веселые, безумные скачки по полям, заросшим высокой травой, возле Гекзаммейра или по равнине Эйдона. Мы наклоняли головы, чтобы град или дождь не попадал нам в лицо, а лошади, подгоняемые непогодой, мчались еще быстрей. Случалось промокнуть до костей: промокшие амазонки становились тяжелыми, замерзшие вуали делались твердыми и, обрисовывая черты лица, походили на маски, под которыми скрывались свежие, розовые щеки. Летними, теплыми вечерами, проезжая по роскошным зеленым долинам, мы умеряли бег наших коней и не спешили возвращаться домой. Пели скворцы. Порой в их пении слышались грустные ноты, находившие отзвук в сердце, точно пророчество страданий звучало иногда это дивное пение, страданий, которые готовит нам жизнь даже тогда, когда молодость и живое воображение заставляет видеть всё в привлекательном виде и освещенным ярким светом.

Я хочу сказать еще несколько слов об удивительной нравственной чистоте моего отца.

Мне больно слышать, когда хорошие, честные женщины говорят вполголоса друг другу, а матери повторяют дочерям, что все мужчины порочны и что иначе быть не может, а потому надо относиться к ним снисходительно и примириться с развращенностью наших мужей, и чем меньше знать об их прошлом, тем лучше. Повторяю, мне больно слушать подобные мнения, высказывая и распространяя их, люди как бы принимают неизбежность такого положения вещей, таким образом, отожествляют последствия с причиной и способствуют возможно большему упадку нравственности. И женщины также опускаются до этого низкого уровня. Теперь обыкновенно всюду, также в литературе, выставлять легкомыслие, слабость и испорченность женщин, мало мужчин настолько благородных, чтобы признать высокую, скромную добродетель, которую большинство из них не в состоянии даже постичь. Когда в обществе, где еще сохранилась семейная добродетель, женщины начинают сомневаться в возможности для мужчин сохранить целомудрие, то нравственный уровень его неизбежно падает. Никогда мужчины не поднимутся на степень нравственности выше той, на которую женщины считают их способными подняться, а после Бога, женщины лучшие судьи мужчин. Совершенно понятно, что сердце наше ищет поддержки в доверии и одобрении тех, кого мы уважаем.

Во всяком случае, пусть никто не представляет себе положения вещей иначе, чем оно есть на самом деле.

Прежде всего надо, чтобы истина стала известной. Но действительно ли нет более нравственных мужчин? Неужели же нет людей, которые своей чистотой свидетельствовали бы о Боге, особенно между нашими братьями по вере? Неужели же все мужчины порочны? Дело в том, что многим из нас недостает широты и верности взгляда, который позволял бы нам видеть дальше того, что показывает опыт собственной жизни; это служит большим препятствием установлению правильного мнения и состояния общества. Редко случается, чтобы мужчины, перенесшие какие-либо испытания, могли бы справедливо судить о женщинах. Точно так же и женщины, видящие безнравственность среди мужчин, близко к ним стоящих, не могут победить в себе неприязненного чувства ко всем мужчинам вообще. Поэтому те, которые знали истинное счастье, должны смело и громко говорить, что в английских семьях можно встретить высокую нравственность и верность в любви не только у женщин, но и у мужчин.

Я имею в виду не только своего отца. Всё же позволю себе привести в пример следующую черту в его характере.

У моего отца была такая высокая и чистая душа, что он положительно не мог равнодушно слышать, когда кто-нибудь при нем говорил о каком-либо проявлении распущенности, безразлично, шла ли речь о грубых пороках или же о тонком разврате, при этом на лице его выражалось такое страдание, что рассказчик невольно умолкал. Ясно было, что отец не понимал даже некоторых выражений и намеков, и одно соприкосновение с чем-либо подобным было для него мучительно. Люди, близко знавшие его, старательно избегали таких разговоров в его присутствии. Если по соседству случалось какое-нибудь скандальное происшествие, мать наша говорила нам всегда, чтобы мы не упоминали о нем при отце, потому что ей тяжело было видеть, как омрачалось его дорогое лицо. Несмотря на эту тонкую чувствительность, у него не было недостатка ни в мужестве, ни в стойкости. Он был способен на глубокую и страстную привязанность…

В записках отца есть следующее замечание: «Следить за своими склонностями, проверять свои самые сокровенные мысли – вот, Христос, работа, за которую Ты вознаграждаешь».

В письмах к своим сыновьям отец говорит о необходимости наблюдать за своими мыслями, быть всегда деятельным, ставить себе всегда достойную цель и быть очень строгим к самому себе. Если бы молодое поколение следовало этим простым советам, то общественная нравственность выиграла бы больше, чем от тонких философских теорий и грандиозных планов социального переворота. Некоторые полагают, что проникать в тайны природы и жизни чрезвычайно достойно уважения. Они завидуют тем, которые занимаются оккультизмом, считая, что это возвышает человеческий ум. Пусть так. По-моему же, нет ничего выше человека, одаренного большим умом и горячим сердцем, который не хочет знать ничего низменного и сохраняет до конца жизни чистоту ребенка в вопросах, возбуждающих любопытство людей и заставляющих их иногда прибегать к очень смелым и рискованным приемам. Без сомнения, необходимо, чтобы некоторые были ближе к земле и порылись даже в грязи, где копошатся несчастные черви, но счастье, что есть люди, которые смотрят прямо перед собой и всегда стремятся вверх. Я убеждена в том, что влияние одного нравственного, чистого человека могущественнее влияния сотни безнравственных и что вся Ниневия с ее развращенным населением могла б быть спасена от неизбежного падения, если бы среди этого населения был один такой человек, как тот, личность которого я стараюсь обрисовать.

Я убеждена в том, что выражаю мнение тысяч женщин моей родной страны, я положительно отрицаю понятие (исходящее от самого «Отца лжи»), будто женщины в глубине души относятся снисходительно и даже с симпатией к мужчинам сомнительной нравственности. С благодарностью и глубоким уважением чту я память отца. Он был чист сердцем, и вся жизнь его была высоконравственная. Если читатели найдут, что я слишком много сказала в его похвалу, то они отнесутся, надеюсь, снисходительно, так как человек этот был мой отец.

Семья

Проходя по обширным залам картинной галереи, где находится бесчисленное количество портретов знаменитых людей – государственных деятелей, героев, монархов, писателей, поэтов, ученых – внимание ваше вдруг привлекается совершенно неизвестным лицом; имя его не пробуждает в вас воспоминания о каком-либо подвиге, оно интересно само по себе. Есть что-то привлекательное во взгляде: выражение искренности, чистоты, доброты сквозит во всех чертах. Все это влечет вас и заставляет постоянно возвращаться к портрету. Впечатление остается долго-долго, оно сохраняется и живет в вашем сознании еще много времени после того, как изгладятся изображения многих героев.

То же впечатление может произвести биография Джорджа Батлера, написанная просто и искренно. Чистота его души, прямота, верность в дружбе – все это следует, по моему мнению, описать для того, чтобы сохранилась память об этой личности.

Μ. Τ. Фалло очерчивает в нескольких строках в журнале «Revue du Christianisme practique» нравственный образ своего уважаемого учителя Христофора Дитерлена, останки которого покоятся в «Ban de la Roche» в Вогезах. Гранитная скала служит ему памятником, это наиболее подходящий памятник для человека такой глубокой веры. На вопрос своего ученика о молитве вообще Дитерлен ответил: «Мне самому достаточно обыкновенно Молитвы Господней. В ней я соединяю заботу о моих личных нуждах с заботами всех людей». Это был исключительный человек, добавляет Фалло, выдающийся христианин, вне всяких партий.

Все это можно также сказать о Джордже Батлере. Его трудно причислить к какой-либо категории партий или личностей. Простой, мягкий, добрый, при этом самостоятельный и стойкий – он стоит совершенно особняком.

Джордж Батлер родился в Гарро, 11 июня 1819 г. Он был старшим сыном в семье, состоявшей из десяти человек детей – четырех мальчиков и шести девочек. В школе он не отличался ни особенными успехами, ни особым рвением. Когда впоследствии его спрашивали, в какой науке он наиболее выдавался, он очень серьезно отвечал, что пользовался особым уважением товарищей за уменье ловко бросать камни. Он возбуждал зависть мальчиков тем, что необыкновенно метко целился в трубы соседних домов и удачно сбивал их. Надо полагать, что владельцы были не особенно довольны таким препровождением времени. Отец Джорджа Батлера, директор школы в Питерборо, писал мне в 1852 г., год нашей свадьбы: «Я чувствовал себя помолодевшим, когда читал ваши воспоминания о детских годах Джорджа. Он был действительно прелестный мальчик, с чудными белокурыми волосами, по крайней мере, он мне казался таким, и я люблю уноситься мыслью в это далекое прошлое. Но что сказать об искусстве бросать камни в трубы домов наших соседей? Почему вспомнили вы об этом? Сознайтесь, не руководил ли вами в этом случае дух лукавства?»

Однако школьные годы Джорджа Батлера не ограничивались одними развлечениями. С раннего возраста он проявил большие способности к классическим языкам и, в числе других наград, получил награду за греческие ямбы. Осенью 1838 года его отправили в Trinity Colledge в Кембридже. В продолжение года, проведенного там, в нем не проснулось еще сознание того, что он обладает большими способностями и что долг его – применить их к делу. Он сам и близкие его благодарили Бога за то, что ему удалось избежать дурных влияний, которые искажают понятия молодого человека в вопросах нравственности. Чувство уважения к женщине и природная чистота предохранили его от соблазнов и поступков, которые оставили бы в нем на всю жизнь неизгладимые следы сожаления.

Время между отъездом из Кембриджа и поступлением в Оксфордский университет, то есть несколько месяцев, Джордж Батлер провел у Августа Шорта, бывшего потом епископом в Аделаиде. Здесь молодой человек проникся действительной любовью к труду, здесь он научился преодолевать встречающиеся в занятиях трудности и понял, какое удовлетворение человек находит в усилии и настойчивости, когда он идет к намеченной цели. В 1843 году он успешно выдержал экзамены и получил диплом первой степени. До 1847 года он сохранил тесное общение с Оксфордом, много трудясь над разного рода работами, а во время продолжительных каникул он устраивал литературные кружки и занимался преподаванием. В 1848 году он был назначен репетитором в Дюргамский университет. Там он оставался более двух лет. В это время я познакомилась с ним.

Следующее письмо, написанное вскоре после нашего обручения, показывает необыкновенную искренность и верный, беспристрастный взгляд на брак как союз, основанный, по его мнению, на началах полнейшего равноправия обоих супругов, с сохранением абсолютной свободы каждого из них в мыслях, в действиях и в возможности развиваться сообразно требованиям своей личности.

«Я не прошу вас писать мне чаще, – пишет Джордж. – Вам нужно в этом, как и во всём, слушаться голоса своего сердца. Знайте только, что всё исходящее от вас мне всегда дорого. Я пишу вам, так как это необходимо для моего счастья. Я недавно открыл вам свое сердце и говорил о моих нравственных страданиях. Душа моя стремится к более возвышенной жизни. В письмах моих будет, быть может, встречаться много мелочей, и вы, пожалуй, скажете: “К чему всё это писать?” А между тем не состоит ли жизнь большей частью из мелочей? К тому же я не хочу быть в ваших глазах вороной в павлиньих перьях, не хочу, чтобы впоследствии для вас оказалось неожиданностью то, что я такой же, как другие, а то, пожалуй, еще более обыкновенный, вот мне и важно, чтобы относительно меня у вас не было никаких заблуждений. Не могу упрекнуть себя в том, чтобы когда-нибудь я старался показать себя иным, чем в действительности. Недостаток искренности всегда мучителен для самого себя, так как теряешь уважение к себе. Всё же я боюсь, не составили ли вы обо мне слишком высокого мнения, которое мне трудно будет впоследствии оправдать. Из любви к вам я хотел бы отстранить все то, что мешает вам видеть меня в истинном свете. Если бы я писал вам только под влиянием моих лучших чувств, вы могли бы составить себе слишком хорошее мнение обо мне. Вот почему я буду писать о разных вопросах и в каком бы настроении я ни был. То, что я высказал вам, ничуть не преувеличено. Не раз случалось мне быть в состоянии духа, которое никоим образом не подходит к молитве. Просьба особых милостей казалось мне не раз оскорблением Провидения в Его бесконечной мудрости. Может ли Господь, думал я, изменить малейшее из своих предначертаний по просьбе такого слабого и ничтожного существа, как я? Между тем Христос говорит: “Просите, и дастся вам”. И вот я вижу, что вся моя ненужная философия, плод гордости ума, более способствовала ослаблению моей веры, чем сознательный грех или растлевающее влияние общества.

Несмотря на мои блуждания в пустыне, вдали от истинного пути, я не отчаивался войти когда-нибудь в землю обетованную. Вы говорите, что можете сделать так мало для меня. Разве мало будет, Жозефина, если вы поддержите меня вашим примером, вашим одобрением, и благодаря этой поддержке я освобожусь от власти тьмы и обращусь к свету? Да благословит вас Господь за радость, которую вы мне дали, за жизнь, к которой вы меня призвали».

Я просила его как-то выразить мне откровенно мнение относительно того, как следует мне поступить в одном случае. Вот что он мне ответил:

«Было бы слишком смело с моей стороны внушать вам что-либо относительно ваших поступков и ваших обязанностей. Тот, кто руководил вами до сих пор, будет и в дальнейшем направлять ваши шаги. Верьте мне, я ценю ваше доверие и расположение более всех драгоценностей в мире, но я не ослепляюсь и не воображаю, будто обладаю достаточно верным суждением, чтобы указывать вам путь, по которому вам следует идти. Изберите сами подходящее направление и держитесь его, это лучше. Я знаю, что вы не одни, помощь тут же, десница Господа направит вас, поддержит, защитит. Я же могу только молиться, чтобы Создатель помог вам все более и более походить на Того, Кто служит нам примером совершенства, и чтобы Бог вселил в мое сердце преклонение перед всем, что есть в вас прекрасного и высокого».

В продолжение 1848 и 1849 годов директор школы в Питерборо часто писал своему сыну, стараясь возбудить его интерес к теологическим наукам, он надеялся, что Джордж примет когда-нибудь священство. Директор был искренне убежден в том, что ничто не должно заставить Джорджа колебаться в принятии такого серьезного решения, по его мнению, обязанности пастора будут иметь благотворное влияние на его характер и составят его счастье. Но Джордж Батлер не разделял взглядов своего отца. Почтительно отвечая ему, что очень ценит и уважает его добрые намерения, молодой человек откровенно сказал, что не может следовать его советам, и в конце концов даже просил не затрагивать некоторое время этого вопроса. Вот что он пишет отцу:

«Благодарю вас, дорогой отец, за ваше ласковое письмо. Я говорил вам, кажется, о том, что у меня нет ни малейшего призвания к деятельности, о которой вы говорите. По моему мнению, преступно браться за дело, которое не влечет вас к себе ни с теоретической, ни с практической стороны. Это относится ко всякой деятельности вообще, а с тем большим основанием, к деятельности пастора. У меня нет никакой склонности к изучению догматики или какой-либо другой отрасли теологии, и я не могу преодолеть своего нежелания пойти по предлагаемому вами пути. Я хочу посвятить себя теперь делу христианского воспитания, оно имеет тесную связь с церковной деятельностью. В этой области у меня будет множество случаев пополнить запас моих знаний, в свою очередь, передать их другим. Поэтому я не вижу необходимости пойти по иному направлению».

Как же, спросят, случилось, что шесть лет спустя Джордж Батлер передался всей душой служению церкви и сделал это, конечно, по своему собственному желанию?

Произошло это благодаря постепенно сложившемуся убеждению, что жизнь его должна быть посвящена делу воспитания. Им овладело желание действовать на молодежь в качестве пастора и в качестве педагога. Он долго взвешивал все «за» и «против», прежде чем принять окончательное решение, но никогда впоследствии не раскаялся в этом. Как бы то ни было, но до конца жизни характер его остался совершенно светским. В 1856 году он пишет:

«Вы знаете, я не люблю духовенства, но вопрос не в этом. Если я когда-нибудь сделаюсь пастором, то не буду таким, каковы вообще пасторы: это значило бы для меня не быть больше человеком. Я никогда не буду носить доверху застегнутого жилета, длинного одеяния и накрахмаленного воротничка, что составляет отличительную одежду пастора. Для меня есть нечто искусственное в одежде и общепринятой манере пастора. Слишком строгое соблюдение внешности мешает истинному благочестию. Хотя все эти приемы могут выражать религиозный дух и заслуживают нашего уважения, всё же они, по моему мнению, дают неверное понятие о нашем отношении к Богу и о наших обязанностях относительно людей. Мне кажется, что быть хорошим пастором значит быть просто хорошим человеком. Прежде всего я хочу быть полезным; нет, мне кажется, деятельности, где можно было бы принести более пользы, чем в деле преподавания, которому я до сих пор посвящал себя…

Благословенна деятельность воспитателя! Несмотря на заботы, разочарования, трудности, дело это приносит истинную радость тому, кто отдается ему всей душой и ищет поддержку и силы у Великого Воспитателя. Никакая деятельность не может дать более полного удовлетворения»…

В 1851 году Джордж Батлер в первый раз посетил Нортумберленд. Впоследствии он так же полюбил это место, как члены семьи, в которую он должен был войти.

Наша свадьба состоялась 8 января 1852 г. в Дальстоне. Вскоре после того мы поселились в Оксфорде, где нам предстояло прожить пять лет…

Разбирая педагогическую деятельность Джорджа Батлера, приходишь к заключению, что он далеко опередил свое время. Есть люди, которые по своим идеям идут впереди века, они словом и пером приносят пользу, подготовляя постепенно почву для проникновения и усвоения новых понятий. Работа Г. Батлера в этом направлении была скорее практической, чем теоретической. Он увидел, что некоторые отрасли наук, представляющие большой интерес, занимают ничтожное место в программах школ и университетов. И вот он поставил себе задачей воплотить свои идеи, применить их к делу. Будучи свободным от всякого тщеславия, он никогда не старался привлечь внимание на проектированные им нововведения и с полным спокойствием, даже равнодушием относился он к критике и насмешкам. Точно так же смотрел он и на серьезную оппозицию, встречающуюся всегда на пути того, кто пытается изменить существующий порядок в какой бы то ни было области.

В Оксфорде он первый отвел подходящее место изучению географии. Лекции его по этому предмету произвели сенсацию. Некоторых это забавляло, других же интересовал вопрос, будут ли эти лекции пользоваться успехом. До этих пор преподавание географии в мужских и женских школах было очень ограничено, за немногими исключениями, никто не придавал этой науке того значения, какое придается ей теперь. Предмет этот был совершенно нов в Оксфорде, по крайней мере для старых членов университета. Несмотря на это, к чести их будь сказано, они присутствовали на лекциях и простодушно слушали совершенно неизвестные для них истины о мире, в котором они жили.

Мы вместе с мужем чертили большие стенные карты, предназначавшиеся для залы, где читались лекции. Как-то я была занята черчением карты Европы, на ней были также изображены северный берег Африки и часть Малой Азии. В это время пришли несколько товарищей мужа. Я продолжала свою работу. В разговоре с мужем коллеги его выразили ему свое удивление тому, что у него явилась странная идея ввести в курс преподавания в Оксфорде такой элементарный предмет, как география. Затем речь зашла о письмах, недавно полученных нами от Артура Стенли и от Теодора Вальронда, путешествовавших в то время по Египту. «Где же находится Каир?» – спросил один из собеседников, поворачиваясь к столу, на котором была разложена карта. Я обратилась с тем же вопросом к сидевшему рядом ученому профессору. Его взгляд беспомощно блуждал по карте, не будучи в состоянии найти местоположение Египта! Я сделала вид, что очень занята работой, чтобы скрыть невольную улыбку.

Мой муж был одним из организаторов преподавания прикладного искусства. Зимой 1852―1853 гг. он получил от университетской администрации разрешение прочесть курс по этому предмету. Лекции его были впоследствии напечатаны отдельным изданием под названием «Principles of Imitative Art». В то же время муж начал помещать критические статьи по искусству в газете «Morning Chronicle» и еще в другой газете. Для этого он посещал в Лондоне картинные галереи и выставки. После первого посещения салона английских художников он писал своей матери:

«Вот было бы забавно видеть, как я в обществе журналистов расхаживаю по залам и записываю свои замечания. Я отправился в Лондон с архитектором Скоттом, пригласившим меня принять участие в митинге его рабочих и прочесть им лекцию “О декоративном искусстве” и “Об уважении к труду”. Жозефина и я заняты теперь оба копированием рисунков Тернера в Taullor Gallery…»

Предаваясь с неутомимой настойчивостью изучению интересовавшего его предмета, Джордж Батлер спешил поделиться с другими приобретенными знаниями. Посреди своих многочисленных занятий он находил еще время для изучения надписей осков при помощи документов, найденных им в Бодлеянской библиотеке в Оксфорде. Он живо интересовался историей этого времени, дошедшей до нас благодаря прекрасным запискам и изображениям памятников, находящихся в музее в Болонье. В этих записках описывается жизнь осков, умбров и этрусков. Джордж Батлер воспользовался своими продолжительными каникулами, чтобы закончить серию больших копий с этих памятников. Моделью ему служили маленькие гравюры, находящиеся в Бодлеянской библиотеке. Копии эти, сделанные сепией, были повешены на стенах залы, где читались лекции; они служили иллюстрацией лекциям о древних расах Италии.

Когда через несколько лет мы посетили Флоренцию, то видели развалины некоторых циклопических памятников. Это доставило нам большое удовольствие, и мы вместе сделали несколько эскизов. В яркий зимний день совершили мы чудную прогулку в экипаже по высотам Фьезоле, где можно видеть гигантские камни, единственные остатки от стен древнего этрусского города.

В то время муж мой вел переписку на латинском языке с некоторыми иностранными учеными, между прочим, с доктором Ритлем в Бонне, профессором древней литературы, затем с профессором того же университета Бернсом, а также с Леопольдом Шмидтом и Филиппом Вагнером, оба они были из Дрездена.

У меня сохранилось много воспоминаний из нашей жизни в Оксфорде, как приятных, так и неприятных. С особенным удовольствием вспоминаю наши прогулки верхом в чудные летние вечера. У меня был прекрасный рыжий конь, подаренный мне отцом. Мы объездили все окрестные холмы. За оградой нашего маленького сада росли огромные вековые деревья, весной в чаще их днем и ночью распевали соловьи. Эти классические певцы с особенным искусством пели в Баллейском лесу. До самого заката катались мы иногда по заросшим травой тропинкам, окаймленным густым кустарником, – любимое убежище соловьев, там-то слышали мы порой дивные концерты.

Другим источником удовольствия было изучение истории и литературы Италии. Россетти собирал тогда материалы для своего сочинения «Dante and his circle». Для этого он переводил на английский язык «Vita nuova» и лирические поэмы Данте, а также сонеты и поэмы предшественников Данте ― Кавальканте, Орланди и Анжиолиери из Сиенны. Россетти показывал нам время от времени части своего перевода чудных сонетов Данте, которые он старался перевести на наш язык как можно лучше. Благодаря своей любви к классикам и верному критическому взгляду муж мой снабжал переводы Россетти полезными комментариями, но обыкновенно ему приходилось делать мало поправок.

Мы посетили мастерскую Россетти в Чельзио. Он показал нам свои папки, где кроме оригинальных эскизов к его большим картинам находилось множество неоконченных рисунков и набросков, исполненных при помощи, так сказать, художественной стенографии, то есть несколькими легкими штрихами. Все эти наброски были удивительны по экспрессии.

В то время жил в Оксфорде Аврелио Саффи. Он был тогда изгнанником. Он составлял вместе с Мадзини и Армеллини триумвират, который правил некоторое время Римом после революции. Затем он был в итальянском парламенте депутатом от своего родного города Форли. Саффи был очень образованный человек, знавший прекрасно литературу своей страны, в особенности поэтов. Как изгнанник, он находился в очень плохом материальном положении. Желая познакомиться с ним, муж мой пригласил его прочесть у нас в доме серию лекций о Данте. Лекции эти получили некоторую известность и способствовали усилению симпатии университетского мира к Саффи.

В 1880 г. Аврелио Саффи вернулся в Италию и председательствовал в Генуе на нашем Конгрессе Федерации, на котором присутствовали также и мы. Обращаясь к моему мужу, сидевшему возле него, он сказал ему с видимым волнением: «27 лет тому назад я, будучи изгнанником, имел счастье быть принятым в вашем доме в Оксфорде. Никогда не забуду я сердечного приема и радушного гостеприимства, оказанных мне вами и вашей супругой. Времена изменились. Много лет прошло с тех пор. Какая радость для меня видеть вас и приветствовать в моей родной стране…»

В 1853 г. нам представился случай познакомиться с Гладстоном. Мы встретились с ним в Exeter College, куда он и госпожа Гладстон были приглашены к завтраку. Мы все собрались после завтрака в одной из гостиных, откуда открывался прекрасный вид на живописные сады колледжа. Разговор затянулся. Я помню рассказ Гладстона о смерти Роберта Пиля. Рассказ этот был полон жизни и драматизма. Гладстон много говорил о характере этого государственного деятеля и о наиболее выдающихся случаях из его жизни. Он говорил с таким чувством и выражением, что все время мы были под очарованием его речи.

* * *

Не все в нашей жизни было светом и счастьем, была также и темная сторона. Я покинула большой семейный круг и деревенскую свободу для жизни в университетском городе. Общество наше состояло почти исключительно из холостяков. В то время Оксфорд не был тем, что он есть теперь, когда профессора женятся и живут со своими семьями, когда в университет открыт доступ женщинам и существует вообще общественная жизнь. Когда я приехала в Оксфорд, то там совсем не было семейной жизни, если не считать нескольких директоров колледжей, которые вели со своими семьями замкнутый образ жизни в стенах своих заведений. Подобные условия создают пристрастность и односторонность в суждениях, преувеличенное значение мужского мнения и чисто условные взгляды.

В доме у нас часто собирались по вечерам и много говорилось о разных вещах. Порой речь шла о чём-нибудь серьезном, порой же разговор оживлялся, блистал весельем и остроумием. Я была единственной женщиной в этом обществе и, конечно, всегда молчала.

Слушая всевозможные рассуждения, у меня иногда сжималось сердце. Ведь все, о чем говорилось, было мной давно уже передумано, все это я прекрасно знала, и относительно многого у меня сложились убеждения, но, к сожалению, я не обладала даром слова, чтобы доказать верность своих взглядов. Некоторые из замечаний, слышанных мной, сохранились еще у меня в памяти; они могут показаться ничтожными, но для меня они имели большое значение, потому что связаны с целым рядом мыслей, способствовавших в эти последние годы образованию многих моих мнений и суждений.

Госпожа Гаскелл издала тогда книгу, возбудившую много споров. Некоторые мнения, высказанные относительно этой книги, показались мне совершенно ложными и вредными.

Нравственное падение женщины осуждалось гораздо строже, чем нравственное падение мужчины. Находили, что даже невозможно сравнение. Повторяли постоянно, что чистая женщина должна быть в полном неведении относительно некоторых общественных язв, при этом забывали, что язвы эти угнетают других женщин. Один молодой человек очень серьезно заявил, что не желал бы, чтобы его родная мать прочла книгу госпожи Гаскелл. По моему мнению, направление этой книги было прекрасное, вполне здравое, несмотря на весь ужас того, о чем говорилось. Общее мнение было за то, чтобы о таких вещах хранилось молчание, это даже вменялось каждому в обязанность.

В то время меня очень беспокоила судьба одной молодой девушки, ставшей жертвой низкого обмана. Я решилась обратиться к одному из членов университета, наиболее уважаемому всеми. Я не имела в виду просить его помочь девушке, но надеялась, что ему придет в голову какая-нибудь счастливая мысль, чтобы привести соблазнителя к сознанию своего преступления. Собеседник мой в очень благосклонных выражениях посоветовал мне хранить полное молчание и быть сдержанной:

«Поднимать такой вопрос, – сказал он, – только вредить. Опасно будить спящего льва». Я была поражена и ушла в полном отчаянии. Как эхо раздавались в ушах моих слова поэта-художника Блэка, которого считали тогда грубым и резким: «Несчастье и проклятье проститутки соткет саван для старой Англии». Пророчество Блэка не сбылось благодаря тому, что совесть народа проснулась. Медленно, конечно, совершилось это пробуждение, но всё же совершилось.

Мои женские инстинкты возмутились против некоторых взглядов, принятых в обществе. И только Богу да моему дорогому спутнику жизни было известно, сколько я тогда выстрадала. Несколько случаев подтвердили еще истину, которую ясно мы чувствовали сердцем, она все более и более проникала в сознание. Одна молодая мать была заключена в ньюгейтскую тюрьму за убийство своего ребенка. Отец ребенка, нарушив обещание, данное женщине, бросил ее и забыл о ней. Он находился под защитой общественного молчания, столь восхваляемого оксфордскими философами. Молчание со стороны общества не есть ли в сущности участие в преступлении? С совершенно спокойной совестью вернулся этот человек к своей прежней жизни в обществе и, быть может, даже получил академические отличия. Мне хотелось посетить несчастную женщину в тюрьме и поговорить с ней о Боге, который видит несправедливость, заставляющую ее страдать. Он, милосердный, жалеет ее. Муж мой написал священнику ньюгейтской тюрьмы, прося его прислать к нам женщину после отбытия наказания. Нам нужна была прислуга, и Джордж думал, что она может взять на себя эту обязанность. Женщина явилась к нам. Это была первая из стольких несчастных, которых мы впоследствии приютили под своей крышей.

Как-то случилось, что странствующий цирк расположился по соседству с нами. Одна из наездниц дала нам знать, уж не помню, каким образом, о своем горячем желании покинуть свой образ жизни. Вероятно, акробатические упражнения составляли только часть ее обязанностей. Стремления ее были гораздо выше, чем можно было бы ожидать: она желала отдать себя на служение Богу. «Я вижу свет, – говорила она, – и хочу следовать за ним». Она тайно посещала часовни и церкви. Однажды она убежала, сама не зная, куда идет, но ее вернули силой.

Как-то вечером в воскресенье, когда спала уже жара летнего дня, я села у открытого окна, чтобы немного подышать свежим воздухом. Вдруг я услышала крик отчаяния, он исходил, казалось, из чащи деревьев и громко раздавался в сгущавшихся сумерках. Да, крик женщины, несомненно. Казалось, она стремится к небу, а ее тянут в ад. Сердце мое сжалось от боли. У меня явилось желание выпрыгнуть из окна и скрыться вместе с несчастной в каком-нибудь убежище. Но вот крик прекратился… Я не могу точно определить впечатление, которое произвел на меня этот случай, знаю одно, что оно было чрезвычайно глубоко и сохранилось до сих пор во всей своей силе. Помню, что во тьме, которая уже окутала землю, мне показался зарождающийся свет, и в самом крике отчаяния слышна была нотка надежды. Свет был далеко, очень далеко, но приближался понемногу, а легкий ветерок, колебавший листву больших деревьев, шептал слова надежды и утомления. Вместе с зарождающимся днем я яснее, чем когда-либо, увидела высокую стену предрассудков, построенную на основании лжи, а за ней скрывался целый мир страданий, горя, несправедливости и преступлений, о которых «не надо говорить», даже шепотом. Казалось, нет сил человеческих для того, чтобы добраться до этих страданий и облегчить их…

И вот я опять присутствовала на наших обычных собраниях в обществе высокообразованных культурных мужчин, и во мне еще более укрепилось решение молчать, говорить мало с людьми и много с Богом.

Нет сомнения в том, что опыт, приобретенный мною во время пребывания моего в Оксфорде, отчасти способствовал выработке более зрелого суждения о том, что такое «мнение образованного общества».

* * *

В этих воспоминаниях я имею в виду описать личность моего мужа не только в его личной деятельности, мне хотелось бы показать как можно яснее удивительное влияние, которое он имел на меня. Особенные свойства его характера давали ему возможность направлять мой образ мыслей и успокаивать мой ум, когда бурный поток разнообразных чувств и впечатлений охватывал меня. Он был для меня не только мудрым руководителем и поддержкой в деле, приписываемом исключительно мне, он принимал непосредственное участие в создании его, осуществляя мои мысли и планы. Если бы дело это было делом только женщины, продуктом одинокого, наболевшего сердца, то ему недоставало бы некоторых элементов для того, чтобы стать полезным и плодотворным. Без помощи моего друга затруднения и неудачи были бы гораздо значительнее. Понятия о равноправности полов, о справедливости по отношению к женщине, о равной ответственности всех без исключения перед законами нравственности были у него природны, инстинктивны. Никогда не приходилось мне убеждать его в этом направлении. Его собственные убеждения были чрезвычайно ясны, определенны, справедливы и непоколебимы. В то время я была очень молчалива вообще, но с ним я говорила много, и каждый наш разговор приподнимал немного завесу, рассеивал тучи, и горизонт мой становился шире и яснее. В тот период неуверенности и сомнений меня не столько поддерживали аргументы в пользу единого нравственного закона для всех, сколько проницательность в оценке людей и их мнений. Этим-то и обладал муж мой. Он с некоторым пренебрежением даже относился к односторонности некоторых своих друзей. Иногда он говорил: «Мне чрезвычайно досадно за такого-то». Меня не более удивило бы, если бы он сказал: «Мне чрезвычайно досадно за Соломона», – потому что у меня было тогда крайне преувеличенное мнение о мудрости людей науки. Муж говорил, что их надо жалеть, так как они знают не более других, бедняки. Бедняки! О, это слово было для меня лучом яркого света. Я составила себе мнение об Оксфорде как о центре учености и мудрости, я думала, что те образованные и хорошие люди, с которыми у нас были постоянные отношения, должны быть авторитетными также в области нравственной. Никогда мне и в голову не приходило, что о них можно сказать «бедняки». Неоценимые качества моего мужа, его необыкновенный здравый смысл восстановили мое умственное равновесие, успокоили мою душу, удрученную беспокойными жизненными проблемами. По вечерам, когда наши гости уходили, мы читали Священное Писание. Мы рассматривали человеческие понятия и теории при свете учения Христа. Сравнительно с истинами нашего времени слова и дела Спасителя в некоторых вопросах казались совершенно революционными. Джордж Батлер не боялся революции – во имя справедливости он даже желал ее. И мы вместе молились, чтобы разразилась эта священная революция и установилось бы на земле царство Божие. Я думала: ведь человек, говорящий это, очень умный, образованный, богато одаренный, ученый между учеными; человек, который высказывает всегда правду такою, какою чувствует ее. Это утешало меня и проливало свет на мои сомнения. И я ясно видела личность его, изображенную в псалме XIV. Теперь, когда я погружаюсь мыслью в прошлое и вновь созерцаю жизнь моего мужа, сходство меня положительно поражает.

Господи! Кто может пребывать в жилище Твоем?

Кто может обитать на святой горе Твоей?

Тот, кто ходит непорочно и творит правду,

И говорит истину в сердце своем;

Он не клевещет языком своим,

Он не делает зла подобному себе,

И не бросает оскорбления на ближнего своего,

Он презирает презренного,

Но он славит тех, кто боится Господа,

Он, когда клянется даже злому, не изменяет.

* * *

Многие, вероятно, с ужасом вспоминают зимние наводнения, случавшиеся часто в Оксфорде в то время, о котором я пишу. Давно уж, я думаю, не существует мельниц, шлюзов и других препятствий, заграждавших прежде реку Айзис. Лихорадки, причиной которых были стоячие воды, исчезли. В то далекое время Оксфорд представлял из себя зимой островок, и вместе со своими башнями и колокольнями, отражавшимися в воде, напоминал несколько Венецию. В январе 1856 г. муж мой пишет: «Вчера весь день лил дождь, и сегодня сыро и холодно. Можно сказать, что после захода солнца атмосфера Оксфорда походит на атмосферу колодца, но все же это лучше, чем испарения болот, образующихся после того, как спадут воды. Тогда является чувство, что только очень здоровый, крепкий организм может противостоять действию этих миазм».

Здоровье мое ослабело. У меня стала время от времени появляться лихорадка. Иногда мы совершали прогулки в экипаже по высотам, окружавшим город. Чтобы добраться до них, нужно было ехать некоторое время по высокому шоссе; по обеим сторонам его находилась вода, что напоминало Голландию с ее плотинами. С высоты наш университетский город, встающий среди затопленных равнин, представлялся чрезвычайно живописным. Звон большого башенного колокола проносился над тихими дремлющими водами и доходил до нас. Торжественный, звучный, гармоничный и нежный, звон этот трогал и волновал, как голос человека, возвещающего приближение ночи. Невольно вспоминались слова Данте:

«Мнится, будто отдаленный звон плачет, потому что день уходит».

Я простудилась, и у меня сделался ревматизм. Пришлось на время покинуть Оксфорд. Это было в 1856 г. Я отправилась с детьми к моим родителям в Дильстон, где решила провести несколько месяцев. Муж мой присоединился к нам, как только его освободили от обязанности экзаменатора, для которой он был приглашен в Лондон. Письма его во время нашей недолгой разлуки указывают на замечательное духовное развитие, которого он достиг за это короткое время. Иногда нам это дается перед приближением какого-нибудь испытания, какого-нибудь горя. Он чувствовал тогда, что счастье наше не будет продолжаться вечно.

Письмо Джорджа Батлера к госпоже Грей, матери Жозефины Батлер:

«Как я счастлив, что те, которых я так сильно люблю, в хороших руках и дышат живительным воздухом ваших мест. Пребывание в Дильстоне покажет, надеюсь, что брак не нарушает связи с семьей и что Жозефина и я сохраняем всегда нежную привязанность к родному очагу и дорогим друзьям Дильстона».

Письмо Г. Батлера к жене:

«Меня очень огорчает ваша болезнь, но письма ваши дышат такой бодростью и такой верой в Того, который исцеляет все наши немощи, что я не смею роптать. Сомневаться во всемогуществе Господа и в Его желании вести нас к благу, это значит, как говорит св. Иоанн, делать Бога лжецом. Поэтому, как бы ни охватывала меня порой грусть при мысли о вас, я буду думать о «богатых милостях», обещанных тем, кто полагается на Господа и с терпением ожидает обещанных благ. У меня есть надежды на то, что мы еще долго будем идти рука об руку, исполняя наше назначение здесь, на земле».

13 июля 1856 г.

«Я только что прочел “Маud” Теннисона и просмотрел мой разбор в “Traders Magazine”. Чтение этих романов, оканчивающихся смертью или разлукой, заставляет меня думать о моем собственном счастье с еще большей благодарностью, чем всегда. Поэтому, нет ничего удивительного, что я во всех обстоятельствах остаюсь оптимистом и верю в то, что Отец Всемогущий любит нас и печется о нас. Не осыпал ли он меня благодеяниями, которых я недостоин? Не дал ли он мне счастье, которое редко кому дается? И у нас есть, конечно, испытания: ваше слабое здоровье и неизвестность будущего. Но любовь наша никогда не поколеблется, напротив, мы будем еще крепче держаться за нее, она есть символ любви Божественной, которая в таком поразительном величии проявлялась на Голгофе. То, что совершилось там, представляет для нас полную реальность и дает нам уверенность в примирении с Создателем, чтобы ни говорили мудрецы мира сего.

Мы созданы с вами для взаимной помощи. Никакими словами не могу я выразить, что вы для меня составляете. Со своей стороны я могу вам быть полезным в минуты отчаянья и грусти, когда мысль о страданиях мира давит вас, когда нет более сил работать, чтобы облегчить эти страдания в той мере, в какой бы вы желали. Благодаря моему крепкому здоровью и легкости, с которой я работаю, я надеюсь помогать вам все более и более в ваших предприятиях. С Божьей помощью планы ваши осуществятся и дадут хорошие плоды. Да поможет нам также Господь в нашей общей задаче воспитания наших детей, чтобы можно было сказать: “Мы не погубили ни одного из тех, которых Ты нам дал”».

Нужна большая решимость для того, чтобы привести выдержки из писем, носящие столь интимный характер. Я сделала это, потому что мне хотелось хоть слабо обрисовать внутренний мир этого человека. Просто удивительно, сколько в нем было глубокой нежности. Образ моего мужа будет неясен, если оставить в стороне такие отличительные черты его характера, как сильную привязанность к жене и неизменное соединение этого чувства со стремлениями своего духа. Любовь к жене составляла часть его жизни. По мере того как уходили годы, она становилась все глубже и нежнее. Я уж раньше говорила о верности в дружбе Г. Батлера. Удивительна была сила его дружеских привязанностей. Те же чувства вносил он в более близкие отношения нашей семейной жизни. В юношеском возрасте человек мечтает о любви, говорит о ней. Он описывает ее восторги, воспевает всю прелесть зарождения этого чувства. Но не в молодости можно измерить глубину любви, судить о верности и постоянстве в любви. Есть любовь, которая преодолевает все трудности, все препятствия, становится выше дрязг и мелочей жизни, остается непоколебимой в горе, в несчастии, в самых ужасных потрясениях. При всяком новом испытании такая любовь растет и крепнет; она становится всё чище и прекраснее по мере приближения к вечной жизни, к которой она неизменно стремится.

Таким именно чувством была полна душа человека, о котором я говорю. До конца жизни, до последнего вздоха она становилась все сильнее и глубже, чтобы предстать наконец совершенной перед лицом Создателя.

Муж мой приехал к нам в Дильстон. В то время священник Корбриджа собирался на некоторое время уехать. Муж предложил ему исполнять во время его отсутствия обязанности священника и просил разрешения занимать на это время пасторский дом.

Несмотря на то что тогда существовали несогласия между приверженцами различных вероисповеданий, церковь все же очень посещалась во время пребывания моего мужа в Корбридже. Приходило много веслеянцев, раньше никогда не бывавших в этой церкви, я видела также семьи зажиточных пресвитерианцев, убежденных, стойких, способных в теологическом споре отстоять свои мнения. Всех их привлекало, быть может, родство нового служителя церкви с моим отцом, который сам был хорошим прихожанином, отчасти же они были довольны, что нашли человека, возвещавшего просто евангельское учение – они в этом чувствовали потребность, и вот нашли возможность удовлетворить ее.

Мы вместе посещали прихожан, очень быстро к нам привязавшихся. Настоящей нужды у них не было, они были довольно обеспеченны.

В обращении моего мужа к бедным людям вообще не было ни малейшего оттенка снисхождения, что так часто замечается у людей с менее деликатными чувствами. В самой скромной хижине он держал себя так же, как с людьми своего общества. С бедными и старыми людьми, особенно с женщинами бедного класса, он был так же вежлив и предупредителен, как с высокопоставленными лицами. Эти добрые, простые люди, желая выразить свое высокое мнение о нем, обыкновенно говорили: «Это настоящий джентльмен». Он избегал вопросов, касавшихся их частных дел, и не пытался никогда проникать в их совесть или религиозные убеждения, потому что христианская скромность не допускала его до этого. А все же люди эти открывали ему охотно свои сокровенные мысли, и не раз случалось многим облегчать свою обремененную совесть добровольной исповедью.

Возвращение наше в Оксфорд совершилось при неблагоприятных условиях. Был конец осени, погода стояла сырая и холодная. Решено было, что я отправлюсь в Лондон к доктору сэру Джемсу Кларку, чтобы посоветоваться относительно моей болезни, которую принимали тогда за начало чахотки.

Муж мой окружал меня самыми нежными заботами во время моего путешествия, а старый добрый доктор оказал мне ласковый и внимательный прием. У меня едва стало сил подняться ему навстречу, когда он вошел. По окончании осмотра он сказал просто: «Бедное дитя, бедное дитя! Она не должна оставаться в Оксфорде». Мы собирались тотчас вернуться, чтобы приготовиться к переезду из Оксфорда, но доктор воспротивился. «Нет, – сказал он, – она не должна более подвергаться влиянию вредных испарений, даже на один день!..»

Это было тяжелое испытание. Пришлось проститься с нашим уютным уголком, отказаться от планов и надежд, столь дорогих нам. Муж мой нанял было большой дом и приспособил его для общежития студентов. Это много стоило и теперь всей тяжестью отразилось на его делах.

Продолжать одному это предприятие и жить некоторое время врозь было для нас почти немыслимо. Другого выхода не было. Муж мой спокойно, хотя с глубоким сожалением, подчинился неизбежному.

В это же время отец мой понес крупную денежную потерю вследствие банкротства банка, где он был одним из главных акционеров. Наше положение стало поэтому еще затруднительнее, так как отец не мог помочь нам, между тем он всегда поддерживал всех членов своей семьи. Его потеря была значительна. Спокойствие, с которым он перенес этот удар, еще более увеличило уважение к нему лиц, уж и до того глубоко уважавших его.

В этот период заботы у нас сменялись одна другой. Муж мой страдал еще от того, что упрекал себя за неосторожность и недальновидность. Главным предметом его беспокойства было мое здоровье. К счастью, тучи рассеялись и горизонт прояснился.

Благодаря любезному посредничеству своего друга, Пауэльса, моему мужу предложили взять на себя обязанность пастора в одной часовне, в Блекгейте. Это место доставило ему полезную деятельность, вполне отвечавшую его вкусам, вместе с тем он мог продолжать свои литературные занятия. Он уехал в Блекгейт один, чтобы приготовить для нас помещение. Я писала ему тогда в день рождения его, 11 июня:

«Да благословит вас Бог на сей день и навсегда. Пусть поможет он вам стать “сыном утешения” для многих душ, как вы были для моей! С этих пор мы не будем более стремиться к успехам мирским. Более всего желаю я для вас исполнения следующего обетования: “Мудрые будут блистать, как свет небесный; кто будет учить справедливости, будет блистать, как звезды, во веки веков”. У меня был разговор с госпожой… разговор, сделавший мне много добра, потому что он соответствовал течению моих мыслей относительно вас и меня. Она говорит, что знает много случаев, когда за каким-либо тяжелым испытанием следовала необыкновенно полезная и плодотворная деятельность, хотя тот, на кого обрушивался удар судьбы, думал, что жизнь его погибла и ему ничего не остается, как безропотно покориться. Она говорила, что те, которым испытание посылается в более молодом возрасте, должны благодарить Господа, потому что они тогда лучше подготовлены для служения другим и со смирением идут по пути, указанному им Богом. Пусть так будет также для нас! Проснувшись утром, дети вспомнили о вашем рождении и, чтобы отпраздновать его, решили совершить экскурсию “Nightingale Valley”».

Наши дружеские отношения с М. Пауэльсом были светлой точкой пребывания в Блекгейте.

Отрывок из письма, написанного в Дильстон:

«Мы встретили вчера Фрауда и Кингслея у Пауэльса. Вечером у них был горячий спор о предмете, по-видимому, особенно близком Кингслею. Спор продолжался довольно долго.

Все мои симпатии были на стороне Кингслея, потому что независимо от предмета спора он был так убежден, так искренен! Чем более он горячился, тем все более терял самообладание. Чем сильнее он волновался, тем аргументы его становились менее убедительными. Очевидно, он потерпел неудачу. Фрауд же был совершенно спокоен, он был, пожалуй, индифферентен к сущности вопроса. Очень легко оставаться хладнокровным и улыбаться при виде волнения своего противника, когда вас ничуть не трогают принципы, за которые ведется спор. Кингслей посетил нас накануне. Какое наслаждение говорить с ним или, вернее, слушать его! Это замечательный человек, откровенный, милый и доброжелательный ко всем, но он поражает вас иногда своей горячностью и резкими выходками».

Тесная дружба, соединявшая Фрауда с моим мужем, не раз интересовала меня, тем более что они совершенно расходились во мнениях относительно многих значительных вопросов. Спустя несколько лет тайна разъяснилась.

Мы как-то посетили Фрауда. Он жил на своей вилле «The Molt» близ Салькомба, в Девентейре. Однажды вечером сидела я у себя в комнате у окна, выходившего в сад. Под окном стояла скамейка, там в этот вечер сидели оба друга. Они, казалось, были совершенно погружены в свой разговор, продолжавшийся уже довольно долго и лишь изредка прерывавшийся коротким молчанием. Я невольно услышала то, о чем они говорили, и, признаюсь, была этому довольна: таким образом, случай дал мне возможность совершенно неожиданно проникнуть в тайну этой дружбы. Разговор их не касался ни философии, ни науки, ни политики; они говорили о… мухах, как о приманке для рыб. Я осторожно нагнулась и увидела их наклоненные головы, оба внимательно рассматривали тетрадки с фланелевыми листами, на которых было наколото много искусственных мух. Они были разной величины, разноцветные и блестящие. У мужа моего было много ловкости в руках, и он сам сделал большое количество этих насекомых. Друзья говорили не только о качестве сделанных мух, но также о птицах, из перьев которых они были сделаны, о том, где водятся эти птицы и в какое время совершают перелет. Всё это иллюстрировалось примерами их долголетнего опыта.

Надо иметь душу рыболова, чтобы вполне понять весь интерес такого разговора.

По-видимому, дружба носила характер «en plein air».

* * *

Осенью 1857 года мой муж взял место помощника директора в Челтенхемском колледже, куда и я переехала в том же году. Это было началом продолжительной педагогической деятельности Джорджа Батлера, которой он посвятил себя в течение двадцати пяти лет. Энергия и настойчивость его никогда не ослабевали.

Сначала он был в Челтенхеме, от 1857 г. до 1865 г., затем в Ливерпуле, от 1865 года до 1882 г. Пребывание наше в Челтенхеме было очень счастливо. Благодаря хорошему климату мое здоровье восстановилось, наши материальные затруднения окончились.

Мы занимали большой дом и имели учеников колледжа пансионерами. Муж мой находил, что физические упражнения играют большую роль в воспитании юношества.

По странной случайности из нашего пансиона вышли лучшие чемпионы в различных играх, где требуется проворство и ловкость.

Мы проводили обыкновенно в Дильстоне большую часть наших каникул. Но как-то случилось нам совершить путешествие по Швейцарии. Наш старший сын был также тогда с нами. Мы посетили Люцерн и его окрестности, долину Рону, Шамони и Большой Сан-Бернард, где провели одну ночь в знаменитом монастыре. Там подружились мы с дивными монастырскими собаками. Одна из них, старый ветеран Бруно, родоначальник целой линии породистых собак, не отходила от нас и служила нам проводником в нашей прогулке среди уединенных скал, окружающих монастырь.

На следующее лето мы отправились в Шотландию с двумя старшими детьми. Целью нашего путешествия было озеро Килларни.

По дороге мы остановились у брата моего, Карла Грея, жившего в Баликистене. Он занимал дом, принадлежавший лорду Дерби, в Золотой долине Типперери. Мой муж сделал там много интересных эскизов и набросков.

Окаймляющие озеро Килларни серые утесы, покрытые вечнозелеными кустарниками и яркими цветами, представляли чудный пейзаж, богатый по колориту и разнообразию, что невольно влекло и очаровывало художника.

* * *

Мой отец был другом Кларксона и принимал активное участие в пользу уничтожения невольничества. Джордж Батлер находился в числе тех, которые стояли за эмансипацию черных, все симпатии его были на их стороне. Когда в Америке разразилась война, он тотчас понял, что в основании этого ужасного конфликта лежит жизненный вопрос – вопрос справедливости. Часто, очень часто мы оказывались на стороне меньшинства, бывало, мы с нашими единомышленниками составляли такую ничтожную группу, что нас никто и не слушал, однако последующие события служили нам обыкновенно оправданием. Плыть против течения – прекрасное упражнение, конечно, но если нельзя плыть, то можно по крайней мере противостоять ему некоторое время. При этом надо относиться с состраданием и любовью к нашим противникам и к толпе, плывущей по течению. В деле уничтожения рабства наше изолированное положение было довольно тягостно, но это было полезно. Впоследствии нам очень часто приходилось мириться с подобным положением в различных вопросах, в которых совесть указывала, чего надо было держаться.

Гольдвин Смит был один из тех немногих людей оксфордского общества, которые поняли настоящее значение американского конфликта. Он посетил нас в Челтенхеме. Во время нашего разговора относительно царившего в то время мнения он высказал несколько метких замечаний, мы обратились к нему с просьбой напечатать какую-нибудь статью в опровержение мнения, будто Св. Писание оправдывает рабство. «Библия, – сказал Смит, – всегда приводилась в подтверждение всевозможных мерзостей, оскверняющих землю». Он ничего не обещал нам, но мысль запала ему в голову, и спустя короткое время он прислал нам замечательный памфлет:

– Санкционирует ли Библия невольничество?

Это было прекрасное изложение закона Моисея о теократическом управлении и воспитании древнего еврейского народа. Речь шла о рабстве, а также и о других вопросах.

Само собой разумеется, что сочинение это не имело успеха в то время; теперь же, я думаю, издание давно уже вышло…

* * *

Известие об убийстве президента Линкольна произвело внезапный и полный переворот в умах. Помню быструю перемену фронта газеты «Times», помню угрызения совести у тех, которые благодаря своему уму и прямоте составили себе собственное мнение, но не исполнили своего долга. «Punch», изощрявшийся в остроумии относительно противников невольничества, покаялся. Вышел траурный номер, в котором помещен был рисунок в черной кайме, изображавший британского льва, распростертого перед гробом Линкольна.

Любимым изречением моего мужа был следующий текст Св. Писания: «Почему не разбираете вы сами, что истинно?»

Но он не любил спорить, он был миролюбив и избегал вмешиваться в страстную полемику. В тех случаях, когда нужно было выразить порицание или направить какое-нибудь поверхностное мнение, молчание его имело, пожалуй, более действия, чем слова.

Политические события, волновавшие тогда Италию: революция в Неаполе, перемена династии, карьера Гарибальди, – все это возбуждало наше внимание, тем более что сестра моя, госпожа Мейеркоффер, и ее муж жили тогда среди всех этих волнений. Моя сестра сменила Джесси Уайт Марию в госпитале, где ухаживала за ранеными; она знала лично некоторых участников ужасной драмы, разыгрывавшейся в то время. Я писала сестре, что муж мой дал своим ученикам написать конкурсное сочинение на тему: «Объединение Италии». Сестра передала об этом Гарибальди, высказав при этом наши симпатии к его личности и сочувствие делу, которому он был предан. Великий патриот написал тотчас же внизу письма несколько строчек и просил сестру передать этот автограф тому из учеников, который лучше всех напишет сочинение о предмете, столь дорогом для него.

Каникулы наши, в 1862 и 1863 годах, мы провели у наших милых друзей – Генри Маршаль, живших на острове Дервенте; затем у Гильсланд, в Форде, на границе Шотландии и, наконец, мы отправились в Липвуд, где поселился мой отец, с тех пор как вышел в отставку и покинул Дильстон.

Последние недели лета в 1864 году протекли очень весело в Конистоне. Мы занимали дом, предоставленный Джемсом Маршалем в наше распоряжение. Лето было чудное. Имение Маршаля, расположенное на холме, возвышавшемся над озером, и вся окрестная местность очень подходили к разным развлечениям на воздухе.

Не прошло и нескольких дней после нашего возвращения в Челтенхэм, как нам было послано жестокое испытание. Совершенно неожиданно горе обрушилось на нас. Мы лишились той, которая составляла наше счастье, вносила свет и радость в наш дом[1]. Как описать весь ужас того, что случилось. Казалось, все кончено, все ушло, и нас окружает непроницаемый мрак. Будет лучше, если я приведу письмо, написанное мной одной из моих подруг несколько недель спустя после смерти нашего ребенка.

Челтенхэм. Август 1864 г.

Нет слов, да и не выразить того, что чувствуешь. Пусть никогда не знаете вы такого горя. Слова мои скорее скрывают его, нежели выражают. Но Бог милостив. По своей великой милости он пролил наконец луч света в мою измученную душу. Он рассеял мрак, окружавший меня. Со смирением простерлась я во прахе перед Ним и возблагодарила Его за этот свет, как никогда в жизни не благодарила ни за одно благодеяние. Тяжел был страшный удар. Голубка чистая! Самая легкая смерть должна была; казалось, быть для нее ужасна. Никогда не забыть мне этих минут: падение, внезапный крик, потом молчание, мертвая тишина! Как больно было видеть малютку на руках отца. Головка покоилась у него на плече. Мертвенная бледность покрывала ее лицо. Чудные золотистые волосы смешались с кровью. Будь на то воля Создателя, с какой радостью умерла бы я вместо нее. Хоть бы малейший признак сознания, какое-нибудь движение, прощальный взгляд! Но сознание не вернулось, хотя жизнь еще чуть заметно теплилась в маленьком теле. Мы звали ее, но она не слышала отца и мать, которых так нежно любила. Скоро всё кончилось. Светильник погас. Это была наша единственная дочь, свет очей наших. Живая, веселая, как бабочка порхала она по дому, оживляя все и всех. В течение своей короткой жизни она никогда не была больна. Никогда не доставила она нам ни забот, ни беспокойства. Жизнь ее протекала в любви и радости. В день своей смерти она утром сказала мне только что выученные ею наизусть строки:

Каждое утро встает солнце яркое и радостное,

Но приходит вечер, а за ним холодная и темная ночь.

Далеко, далеко та страна, где царит вечный день.

«Холодная и темная ночь» настала для нее слишком рано. В тот же день, в 7 часов вечера, она упала.

Последний раз, что я с ней говорила, было по поводу хорошенькой гусеницы, которую она нашла. Придя ко мне в комнату, она просила коробочку, чтобы положить туда свою находку. Я дала ей коробочку и сказала: «Теперь уходи скорее отсюда, иначе я опоздаю к столу». Что бы я дала теперь, чтобы побыть с ней какие-нибудь пять минут. Иногда ей приходилось бороться с собой, и это нелегко ей давалось. Всего неприятнее были для нее уроки немецкого языка. Как-то ее учительница, фрейлейн Блюмке, позвала ее на урок. Девочка сидела у своего маленького стола. Схватившись за ручки кресла, она серьезно и решительно сказала: «Ш-ш… подождите минуту, я борюсь». Несколько мгновений пробыла она так, храня полное молчание, затем встала и побежала заниматься. Когда фрейлейн Блюмке спросила, что всё это значит, она ответила: «Я боролась с собой». Во время урока я слышала, как учительница сказала: «Работай, Ева, работай!» Ева ответила с живостью: «I am arbeiting изо всех сил». (Слово «arbeiting» немецкое с английским окончанием).

Прошлой осенью я вошла как-то в ее комнату, когда она была уже в постели. Мы были одни. «Мама, – сказала она, – если я уйду на небо раньше тебя, то, когда двери рая отворятся, чтобы впустить тебя, я быстро выбегу тебе навстречу, и когда ты возьмешь меня в свои объятья, и мы будем целовать друг друга, все ангелы остановятся и будут смотреть на нас». И, выражая горячо чувства, которыми было полно все существо ее, она приподнялась. Всё лицо ее светилось, сердце билось от волнения. Она вся трепетала, представляя себе картину, созданную воображением. Еще теперь вижу я ее взгляд: это не было ее обычное веселое выражение, нет, это была тихая радость, отражавшая любовь и нежность, переполнявшие ее душу. Она легла, но не могла оставаться спокойной. Поднявшись снова, она сказала: «Мне хочется еще молиться». Она уже помолилась раньше. И мы вместе молились, молились за то, чтобы состоялась эта радостная встреча на небесах.

Никогда мне и в голову не могло прийти, что она уйдет раньше меня. Казалось, смерть не коснется этого ребенка, полного жизни и радости! Любовь ее всегда проявлялась активно. Мы представляли себе всегда, сколько добра может сделать создание, в котором вполне разовьется такое чувство. Она страстно любила отца. Когда он возвращался домой, она кидалась ему на шею, ласкала его, называла самыми нежными именами. Затем вырывалась из его объятий, убегала в свою комнату и наскоро готовила какой-нибудь сюрприз (Ее маленькие ручки отличались ловкостью.). И вот она вскоре приносила какую-нибудь подушечку для булавок, покрышку для чайника или что-либо в этом роде. Таким образом, она делала отцу подушечки, поддонники для ваз – розовые, голубые, полосатые. Подарков было так много, что он никогда не нашел бы применения всем им. Теперь эти маленькие вещицы стали ему дороже всех сокровищ мира. Если у меня болела голова, она без устали смачивала мне лоб в продолжение целого часа. Ева, дорогое дитя мое! Спаситель сказал бы: «Таковых ибо есть царство небесное».

Это была натура в высшей степени правдивая, чистая и искренняя. Как Бог был милостив ко мне в лице ее!

Смотря на эту удивительную девочку, созерцая ее чистоту, ее невинность, я отдыхала душой от гнета мрачных мыслей и окружавшего меня зла. И вот радость моя исчезла… Я беспокоюсь за мужа. Какое глубокое горе! Он страдал безмолвно. Сколько терпения, сколько смирения! Он вообще любит детей и все, что свежо, молодо. Но любовь его к Еве была особенно сильна и глубока.

Убитые горем, стояли мы у кроватки, где она лежала. Личико ее выражало счастье и удивление, точно она хотела сказать: «Теперь я вижу Бога!» И в очаровании вечного сна она, казалось, посылала нам упрек за нашу грусть. У нее были длинные каштановые волосы с золотистым оттенком; они рассыпались на белой подушке вокруг бледного лица; проникавшие в комнату лучи солнца освещали их, точно ореолом окружали они дорогую головку.

Это неожиданное тяжелое испытание дало совершенно новое направление нашим занятиям, да и всей нашей жизни. Первое время мы были неутешны… Можно сказать, что причиной смерти нашей девочки был случай. Но разве слова «случай», «неожиданность» существуют для тех, кто вверил себя и своих близких Богу любви и милосердия? Тут-то, из самого горя нашего, возникла трудная задача для ума. Стало овладевать отчаяние, появился упадок духа. Все это страшные призраки, царящие в «долине тьмы и смерти». Мрак кругом. Трудно пройти через все эти ужасы. Одни приходят к сомнению в милосердии и справедливости Господа, к совершенной даже утрате веры в Бога. Другие же, напротив, милостью Божьей еще более укрепляются в вере и смотрят на свое испытание как на новое доказательство любви Создателя.

Как-то вошла я в кабинет мужа. Он был один. Меня поразил вид его. Страдание отражалось не только на его лице, но на всей фигуре и в самой позе его. Руки были совершенно холодные, и он был мертвенно бледен. Я страшно перепугалась, думая, что ему дурно. Я стала подле него на колени и, взяв верх над оцепенением, овладевшим было мной, я начала его успокаивать, говорить радостно и весело о счастье нашей девочки, о светозарной чистоте этой краткой жизни, о горестях и испытаниях, которые ей несомненно предстояли, если бы она не умерла. Он поддавался моим утешениям; усилие, которое мне пришлось сделать, принесло мне также большое облегчение. С этого дня я каждый вечер отправлялась к мужу, и мы вместе говорили о нашем ребенке, о пребывании его у Бога. Наконец отчаяние несколько утихло, горе стало менее острым.

Вот несколько строк из дневника, который я вела последние месяцы этого тяжелого года:

Октябрь, 30. «Прошлую ночь я плохо спала. Мне снилось, что я держу на руках свою умирающую крошку. Она боролась со смертью из любви ко мне. Через несколько мгновений она умерла. Тут я услышала вдруг какой-то шум у самой моей двери, затем слабый голос. Я поспешно вскочила и бросилась к двери. Там стоял мой меньшой сын, Стенли, полусонный и весь в жару. Я схватила его на руки и понесла в постель. На другой день мальчик стал жаловаться на боль в горле и не мог глотать. Доктор Кэр констатировал дифтерит. У меня замерло сердце. Неужели Господь хочет отнять у нас еще одно дитя? Болезнь оказалась очень серьезной, и в продолжение нескольких дней мальчик был между жизнью и смертью. Но удар миновал нас. Когда Стенли оправился, мне посоветовали повезти его за границу. Отчасти это было сделано для того, чтобы избежать зимних холодов, отчасти же – чтобы удалить меня из дому, где все было полно ужасными воспоминаниями. Муж мой и старшие сыновья проводили нас до Лондона. Мы наняли экипаж, который должен был доставить нас в Геную, куда пригласили нас родственники, постоянно жившие там».

* * *

Зимой 1865 года муж мой получил из Ливерпуля от Паркера телеграмму с предложением принять место директора колледжа в этом городе, так как прежний директор, доктор Гоусон, получил назначение в Честер. Муж мой увидел в этом промысел Божий и тотчас отправился в Ливерпуль, чтобы увидеться с Паркером, а также с администраторами колледжа и некоторыми лицами, имевшими голос в выборе нового директора. Так как ни с одной стороны не было колебания, то мой муж был вскоре после того выбран. Вся наша семья переехала в Ливерпуль в январе 1866 года.

Ливерпуль – один из важнейших портов мира. Трудно представить себе больший контраст, как тот, который существует между Ливерпулем, этим огромным, шумным городом, и академическим Оксфордом или тихим Челтенхемом. Многочисленное население Ливерпуля, масса иностранцев, двенадцать тысяч доков, масса складов, бесчисленные суда, моряки всех стран, вечное движение, столкновение интересов, бьющее в глаза богатство и ужасающая нищета, разнообразие религиозных верований, представленных множеством церквей, – всё это способствует тому, что Ливерпуль есть чисто интернациональный город, шумный и беспокойный.

Колледж отражал на себе космополитический характер города, посреди которого он находился. В числе 800 или 900 учеников, посещавших колледж, были греки, армяне, евреи, негры, немцы, французы, испанцы, американцы, а также англичане, шотландцы и ирландцы. Легко угадать, что в такой разношерстной толпе были представители всевозможных религий и верований. Человек с узкими религиозными взглядами не чувствовал бы себя счастливым во главе такого учреждения. Простая и твердая вера, прямой и широкий ум, снисходительность и доступность – вот качества, которыми должен был обладать администратор этого мирка, где соприкасались такие разнообразные элементы. Согласно правилам колледжа, управление им должно было быть вверено члену англиканской церкви, и администраторы счастливы были найти человека, отвечавшего всем требуемым условиям, а потому вполне подходящего для выполнения этой задачи.

В числе учеников колледжа были сыновья двух африканских полуцивилизованных царей, Око Юмбо и Ях-Ях. Отцы их были когда-то смертельными врагами. Сыновья, унаследовав враждебные чувства отцов, питали друг к другу инстинктивную неприязнь и при первом же знакомстве подрались. Между тем это были хорошие мальчики. Один из них стал убежденным истинным христианином и впоследствии сделался миссионером среди своих соплеменников, несмотря на противодействие и далее, как говорят, преследования своего отца.

* * *

В числе вопросов, в которых муж мой далеко опередил своих современников, нужно указать на вопрос о высшем женском образовании. Нынешнему поколению трудно представить себе, какое упорное сопротивление встретили всего четверть века тому назад пионеры этого дела, с какими ужасными предрассудками им приходилось бороться!

Быстрота и успех этого движения невольно заставляют забывать иногда о том, что женские колледжи и проверочные экзамены по предметам высшего образования создались очень недавно. Недавно также открыт доступ для женщин к различным поприщам, и не раз они успешно конкурируют с мужчинами.

Мисс Клок, много занимавшаяся вопросом о женском образовании, посетила нас в 1867 г. с целью узнать мнение директора Ливерпульского колледжа о задуманном ею плане реформ. Надо сказать, что план этот задуман был прекрасно. По мере того как он зрел в уме мисс Клок, он принимал все более определенный образ, и наконец получилось нечто цельное, последовательное и разумное, к великому благу женщин. Мисс Клок чувствовала себя хорошо у нас. Она была, казалось, счастлива, что находится среди людей, которые ей сочувствуют. Она видела, что ей не приходится бороться с какими бы то ни было предрассудками или же ломать себе голову над какими-либо разъяснениями. Муж мой пошел еще дальше ее в своих надеждах. Ему представлялось, что скоро мальчики и девочки будут сравнены в образовании.

Распространению этих идей много способствовал профессор Trinity College в Кембридже Джемс Стюарт, который выбрал центральным пунктом своей деятельности Ливерпуль. Тут он организовал первые лекции для женщин. Впоследствии из этой первоначальной скромной организации выработалось так называемое University Extеnsiоn (распространение, расширение университетского образования). Первая серия должна была образовать цикл, заключавший в себе четыре наиболее замечательных города северной Англии. Необходимо было подыскать человека с известным положением, опытного в чтении лекций. Он должен был произнести речь в каждом из четырех городов при открытии или же прочесть вступительные лекции. При этом надо было иметь в виду аудиторию, состоящую из разнообразных элементов. Муж мой взялся за эту задачу. Он начал с Шеффилда. Не раздражая напрасно оппозицию, тем более что имелось в виду справиться с ней впоследствии, он тщательно составил свою речь так, чтобы нанести удар царившим в то время предрассудкам. Общество представляло себе, что интеллектуальное развитие женщины делает ее педанткой, отнимает известную долю женственности и мягкости и отвлекает от семейных обязанностей. Враги же, со своей стороны, да и разные другие пророки предсказывали массу бед и несчастий: они уверяли, что здоровью женщины грозят страшные опасности, если только она вступит на этот опасный путь. Муж мой закончил свою речь следующим образом:

«До учреждения Анжелой Брошия в 1837 г. ордена урсулинок не существовало христианской общины, которая бы занималась специально воспитанием девочек. Всякое начинание для организации систематического женского образования было почти немыслимо. Когда Франсуаза де Сентанж вздумала основать в Дижоне такого рода учреждение, то ее освистали на улицах города, а отец ее советовался с четырьмя учеными, чтобы убедиться в том, что дьявол не принимал участия в этом ужасном предприятии. Даже дав дочери свое согласие, он не осмеливался всё же поддерживать ее. И Франсуаза без чьей-либо помощи или участия открыла школу, которую должна была поместить на чердаке. Двенадцать лет спустя Франсуазу де Сентанж понесли с триумфом по улицам города при звоне колоколов и осыпали цветами. Причиной энтузиазма был успех предприятия. Процветало же оно потому, что оно было правое, справедливое.

Итак, милостивые государыни, побольше смелости. Вы боретесь теперь за право развивать во всей полноте те способности, которыми наделил вас Господь. Продолжайте мужественно бороться. Во все времена реформы в социальном положении женщины осуществлялись только благодаря усилиям самих женщин, тех именно, которые брали в свои руки защиту своих женских интересов.

Всегда женщины подавали сигнал, мужчины же только следовали за ними».

Призвание

В 1866 г. мы поселились в Ливерпуле. Муж мой и наши мальчики начали вновь правильно посещать колледж, проводя там целые дни. Я оставалась дома одна. У меня не было никакого определенного дела, а потому я слонялась из комнаты в комнату, не зная, как убить время. Понемногу мной стала овладевать тоска. Я всё чаще стала думать о моей девочке. Как бы наполнила она мою жизнь. Как дорого было бы для меня ее присутствие! Те, которые прошли через подобные испытания, поймут, если я скажу, что страдание имеет приливы и отливы. Иногда вода убывает, волны уходят после нескольких недель отчаяния и горя, наступает некоторое успокоение; это просто утомление, реакция, являющаяся следствием большого напряжения физических и духовных сил, которые человек истрачивает в борьбе с охватывающим его отчаянием. Затем волны начинают прибывать. Вдали где-то, в самой глубине собрали они разрушающие силы, чтобы мощно удариться о берег. Но как анализировать самое горе? Кто откроет тайну его, кто объяснит все кажущиеся противоречия, крайности, силу, слабость?

Как я страдала первые месяцы нашего пребывания в Ливерпуле! Музыка, чтение, искусство – всё, что я так сильно любила, не облегчало моего горя, даже не возбуждало моего интереса. И вот меня охватило непреодолимое желание найти какое-нибудь страдание, которое превосходило бы мое собственное, найти людей несчастнее меня. Всем известно, что их тысячи. Я не преувеличивала своего горя, я знала только, что сердце мое тоскует день и ночь, и мне казалось, что единственным облегчением для меня будет найти людей, которые тоже страдают день и ночь и у которых, быть может, на то есть более серьезные причины. Вне этого я не имела никакого ясного представления о том, каким способом прийти на помощь другим. В то время я желала только одного: погрузиться в какую-нибудь людскую скорбь и сказать тем, кто страдает: «Я вас понимаю, потому что я сама страдаю».

В Ливерпуле было нетрудно найти и скорбь, и страдание. Между прочим там был рабочий дом; это был положительно маленький город: в то время там находилось пять тысяч человек. В этом громадном учреждении был госпиталь, имевший счастье быть под руководством Агнессы Джонс. Ее можно назвать ангелом доброты, она полна была самоотвержения. Жизнь этой женщины и ее замечательная деятельность были описаны после ее смерти. Кроме прекрасного госпиталя, рабочий дом не отличался идеальным устройством в то время. Несколько лет спустя было уже введено много улучшений. Существовали также палаты для бедных больных женщин и девушек. Эти жалкие одинокие создания напоминали осенние листья, гонимые холодным ветром. Многие умирали от чахотки, от истощения сил. Они находили здесь приют, но были по-прежнему нравственно одиноки, так как добрый гений Агнесса Джонс не заведовала этой частью госпиталя. В нижнем этаже рабочего дома помещалось исправительное заведение для женщин. Оно состояло из ряда обширных сводчатых подвалов, с обнаженными стенами и без всякой мебели. Пол был выложен большими каменными плитами. Это помещение называли «мастерскими». Несчастные женщины, гонимые голодом, холодом, пороком или просто одиночеством, добровольно приходили сюда, прося приюта на несколько дней или просто обращаясь за куском хлеба, взамен чего они обязывались щипать паклю. Некоторые же находились здесь в заключении. Как-то отправилась я в этот «исправительный дом» и попросила разрешения войти. Меня ввели в большую полутемную залу. Там было около двухсот женщин. Я села между ними на полу и начала щипать паклю. Они стали смеяться и говорили, что мои пальцы не созданы для этой работы; это было совершенно верно. Я тоже смеялась и в конце концов мы подружились. Я предложила им выучить несколько текстов Св. Писания и ответить мне их при моем следующем посещении. Еще теперь помню одну красивую молодую девушку. Она стояла возле кучи старых насмоленных влажных канатов, работала и прекрасно, без запинки ответила мне своим звучным голосом чудную XIV главу из Евангелия Св. Иоанна, где приведены следующие слова Христа: «Мир оставляю вам, мир даю вам, не так, как мир дает, даю вам. Да не смущается сердце ваше и не устрашается». Девушка сама выбрала этот текст. Сосредоточенно слушали ее эти женщины, несчастные, в лохмотьях, невежественные; были между ними и преступные; сердце их полно было чувством возмущения и какой-то дикой жестокости. Молодая девушка подготовила мне почву. Я воспользовалась царившим спокойствием и сказала: «Теперь станем на колени все вместе и обратимся с молитвой ко Христу. Он произнес те слова, которые вы только что слышали». Все упали на колени, некоторые простерлись на холодных каменных плитах. Одни повторяли за мной слова молитвы, другие плакали. Слышались жалобы и стоны, несмелые, прерывистые; они поднимались из глубины измученных душ и сливались в один глубокий горестный вопль; он пронизывал сырую атмосферу подвала, проносился под мрачными сводами, чтобы подняться к престолу Самого Господа.

Не буду более распространяться. Скажу только, что следствием моих посещений было то, что масса женщин, самых несчастных, осаждали наш дом. Я ходила не только в «исправительный дом», но также в больницу и в порт. Все эти бедные женщины были благодарны за всякое маленькое участие, за самую ничтожную помощь. Число их росло, и мне надо было предпринять что-нибудь для оказания им. постоянной поддержки. В Ливерпуле не существовало в то время никаких благотворительных учреждений, которые занимались бы этими отверженными. Существовало, правда, католическое убежище «Добрый Пастырь», расположенное в некотором расстоянии от города, но это был исправительный дом старинного типа, носивший скорее характер тюрьмы. Затем было еще одно убежище, меньше предыдущего. И, наконец, «Home», недавно открытый госпожой Круппер. Ошибочно думать, что мои друзья из мастерской рабочего дома охотно искали приюта в подобных учреждениях. Многие из них, особенно ирландки, гордились своей добродетелью, и действительно, они имели на это право, особенно если принять в расчет то обстоятельство, что они большей частью были из плохой среды, затем страшно мало зарабатывали продажей песка на улицах или же торговлей бракованным товаром в самых бедных кварталах города. Они обыкновенно ходили босиком и с непокрытой головой. Женщины из Ланкашира отличаются силой и смелостью. Те из них, которых присылали в исправительный дом для отбытия наказания, были обыкновенно осуждены за нанесение оскорблений и побоев, за воровство, за пьянство. Между ними можно было бы найти деятельных работниц для какого-либо полезного дела. Те же, которые родились от родителей-преступников или алкоголиков, были существа совершенно непригодные, но сами по себе не вполне ответственные; несчастные, чахлые растения, без сил, без жизненной энергии, без каких бы то ни было нравственных понятий, просто человеческие руины. С этими женщинами было почти невозможно прийти к каким-нибудь результатам.

Одна из моих сестер, госпожа Мейеркоффер, осталась вдовой. Она приехала в Ливерпуль повидаться с нами. Вопреки своему слабому здоровью, она смело взялась помогать нам. Мы поместили у себя в мансарде и в сутерренах довольно значительное число девушек, совершенно покинутых и полных желания начать новую жизнь. Это оказалось в конце концов очень неудобно, и мы решили нанять дом по соседству. Не было сомнения в том, что дом наполнится несчастными, одинокими девушками. Мы надеялись найти средства для содержания его. Этот «Дом Отдохновения» просуществовал несколько лет и был затем преобразован в приют для неизлечимых, субсидируемый городом. Туда впоследствии перевели женщин с неизлечимыми болезнями, которых трудно было лечить у нас на дому и нельзя было долго оставлять в больницах, где они должны были уступать место другим.

Несколько месяцев спустя мы наняли еще один хорошо построенный большой дом с участком земли. Это было возможно сделать благодаря поддержке нескольких щедрых негоциантов, кое-кто из наших друзей обещал нам помощь. Целью нашей было устроить «убежище» для женщин-ремесленниц. Предназначалось оно для здоровых девушек, способных работать и не находящих применения своим силам, как и те несчастные босоногие и полуодетые торговки, о которых я уже говорила; вообще имелись в виду одинокие, бесприютные, отверженные обществом. Муж мой совершал богослужение при открытии нашего нового учреждения. Присутствовало много друзей и знакомых.

В своей прекрасной речи Джордж говорил о сострадании и любви к тем обездоленным, которым мы хотели дать приют. Дом наш быстро наполнился. Во главе поставлена была прекрасная женщина, мать семейства, она отлично вела дело. Кроме обычных работ по хозяйству, которыми занимались женщины, устроена была для них маленькая фабрика конвертов. Помещалась она в самой большой из комнат дома. Приготовление конвертов требовало много ловкости и тщательности в работе; девушки занимались этим делом охотно. Многие магазины стали покупать у нас конверты по оптовой цене. Кое-кто из наших друзей следовал их примеру.

В обоих наших скромных учреждениях муж мой был и духовником, и советчиком, и другом. Он всей душой отдавался своей обязанности, как, впрочем, всякой, которую брал на себя, будь то по собственному желанию, или же вследствие каких-либо обстоятельств. Он говорил, что посещение по вечерам наших милых питомиц служило ему отдыхом. В «Доме Отдохновения» мы принимали больных, так называемых «неизлечимых», многие из них выздоравливали. В этом доме царили довольство, тишина и мир, что вполне оправдывало его название. Молодые вносили даже веселость и оживление. Покой и довольство почти не омрачались частыми случаями смерти, так как она являлась большей частью желанной гостьей и избавительницей для страдалиц. Оставшиеся в живых смотрели на ушедших, как на новые узы, все теснее соединявшие семью на небесах с семьей на земле.

Незадолго до основания наших двух убежищ нас посетила моя сестра, госпожа Мейеркоффер. Они приехали с мужем из Неаполя. С ними была их маленькая дочь, Жозефина. Сначала они отправились к отцу в Нортумберленд, где пробыли некоторое время. До отъезда из Неаполя у них умерла дочь, Беатриса, которую они нежно любили. Причиной смерти была холера, свирепствовавшая в то время в Неаполе. Родители были в большом горе. После смерти сестры маленькая Жозефина стала тосковать, что повлияло дурно на ее здоровье. По дороге к нам она заболела и, не доехав до Ливерпуля, умерла. Малютка не вынесла разлуки с сестрой и последовала за ней. Убитые горем родители привезли к нам только тело любимого дитяти.

Вместе с сестрой посещали мы больных, преступниц и женщин дурной жизни; вместе бывали мы в больших госпиталях Ливерпуля. Любовь и сочувствие, которыми полно было сердце моей сестры, привлекали к ней несчастных, обездоленных и помогали обращать их к добру. Для меня она была также большой поддержкой, так как уверенность ее в том, что мы можем облегчить тяжелое бремя этих бедных женщин, передавалась и мне.

В числе девушек, которых мы приютили у себя еще в самом начале и из которых многие умерли, находилась одна, замечательная по своим духовным достоинствам. Ее звали Марион. Она была как бы первым плодом жатвы, в собирании которой мы принимали участие.

Привожу письмо, написанное мной одной из моих подруг после смерти Марион:

«Впервые увидела я эту девушку в большом зале, наполненном народом. Ее лицо привлекло мое внимание; не то чтобы оно было красиво в общепринятом смысле, но в нем было нечто более привлекательное, чем красота. Задумчивое и вместе с тем открытое выражение ее больших умных глаз проникало вам в душу и влекло к себе. Иногда на лице Марион являлся вопрос: “Кто укажет нам путь к добру?” Она была серьезно больна: у нее были задеты легкие. Я подошла к ней и просто сказала: “Хотите жить со мной? У меня была дочь когда-то”. Она вскрикнула от удивления и, схватив мою руку, так сильно сжала ее, будто хотела навсегда удержать в своей. Я повела ее к себе. Муж мой помог ей взойти на лестницу, и мы поместили ее в хорошенькой комнате, выходящей окнами в сад и предназначавшейся для гостей. Марион проболела три месяца и умерла».

Каким благословением была бы эта девушка для окружающих. Сколько света и тепла она внесла бы, сколько бы слез осушила. Как ужасно, что она так рано покинула этот мир! До нашей встречи Марион совершенно не знала Священного Писания. Во время же своей болезни она до такой степени прониклась духом Евангелия, что ее умные вопросы и тонкие замечания поражали моего мужа, который проводил обыкновенно часть вечера у ее изголовья. Он много говорил с ней, многому поучал ее. У Марион являлись затруднения в некоторых сложных вопросах, над которыми иногда задумываются серьезные люди науки. Я была свидетельницей тому, какую внутреннюю борьбу приходилось порой выдерживать ей. Часто она говорила: «Спрошу сегодня господина Бетлера, что он думает об этом». Но иногда вопросы принадлежали к разряду тех, на которые может ответить только Бог. Марион сама это хорошо знала. Сиделка ее слышала, как она в бессонные долгие ночи молилась и призывала Господа. Мой муж говорил, что некоторые ее рассуждения об истинной вере поразительно сходились со взглядами одного известного современного мыслителя, сочинений которого она, без сомнения, никогда не читала, потому что бедная Марион никогда ничего не читала. Все, что я говорю, касается ее ума. Что же сказать о ее сердце? О, какое благородство, какой запас любви, какая чуткость! Один служитель церкви, прекрасный человек, узнав о нашей больной, пожелал посетить ее. Мы решили не говорить ему ничего о прошлом Марион, чувствуя, что, несмотря на его благочестие, у него не станет достаточно веры, чтобы отнестись к ней справедливо после того, как он узнает истину. Мало людей, у которых вера настолько высока. Когда он вернулся от Марион, лицо его сияло. Он не сказал нам ничего о словах любви и утешения, которые, вероятно, говорил больной; он сказал только о том, какую нравственную поддержку получил он сам после получасовой беседы с ней. По его словам, для него было счастьем это короткое общение с девушкой, которую он считает святой. «Такая молодая и так близка к Богу, ей все ясно!» – добавил он. Никогда не забуду я смерти Марион.

Был холодный мартовский день. Шел снег. Утром, до ухода в колледж, муж мой пошел навестить больную. Она едва говорила, но остановила на нем свой глубокий взгляд и, как бы желая поблагодарить за то, что он многое открыл ей, сказала, угадывая его мысль: «Да, господин Бетлер, Господь со мной, в душе моей мир». Агония продолжалась более двенадцати часов. Марион все время сохраняла радостное спокойствие и ясность, что глубоко тронуло всех. Несмотря на холод, она прошептала умоляющим голосом: «Отворите, прошу вас, окно». Ее длинные черные волосы, отброшенные назад, были совершенно мокры от предсмертного пота. Все время она двигала руками, как человек, который погружается в воду. Взор ее померк, чудные глаза беспокойно блуждали по комнате, стараясь найти меня. Вечером она вздохнула и тихо, тихо сказала: «Христос, Бог, приди скорей!» Затем голова ее склонилась на грудь. Еще один вздох, последний… жизнь ушла.

Муж мой и дети только что вернулись из колледжа. Они вошли в комнату покойной. Все мы собрались у ее кровати, она была другом нашего дома. Было что-то трогательное в этой молодой головке, склоненной на бок, и в нежном личике, на котором лежала печать утомления; вместе с тем черты ее выражали полный покой.

Несколько дней до смерти Марион я телеграфировала ее отцу, по ее же просьбе. Пять лет уж он не имел о дочери никаких сведений. Это был честный фермер, стоявший во главе большого имения в одной из богатых местностей Мидланда.

Мы были удивлены, увидев красивого деревенского жителя, настоящего джентльмена. Высоким ростом и манерой держать себя с достоинством он напоминал моего отца. Мы проводили его в комнату дочери и оставили их одних. Лучше было, чтобы один только Бог был свидетелем их встречи. Через два часа я тихонько отворила дверь. Он лежал на кровати и спал глубоким сном. Вероятно, волнение утомило его более, чем дорога. Марион приложила палец к губам, будто призывая к молчанию, и тихо прошептала: «Отец спит».

Мать Марион приехала уже только на похороны. Я украсила гроб белыми камелиями. Покойная была очень хороша в своем белом платье, со сложенными на груди руками. Мать стояла на коленях у гроба. Ею овладело отчаяние. Душа ее полна была возмущения. Она раскачивалась взад и вперед и все повторяла: «О, если бы он мог видеть ее теперь! Нельзя ли послать за ним?» Потом, несколько успокоившись, она сказала: «Какая разница в Англии между людьми! Подумать, что одна семья послужила падению этой девушки, другая же была для нее спасением!»

Да, конечно, тому человеку, о котором говорила мать Марион, следовало бы спуститься с высоты своего общественного положения, чтобы увидеть свою жертву, понять в какую пропасть он увлек ее в то время, когда ей было всего 15 лет. Марион рассказала мне незадолго до своей смерти, через какие горькие и тяжелые испытания прошлось ей пройти. Она сказала, что я сама увижу все эти ужасы, что это неизбежно в борьбе моей со злом, жертвой которого она сама стала. Я вспоминаю с восторгом и каким-то бодрящим чувством ее слова: «Если вы почувствуете, что дух ваш слабеет при виде всё еще возрастающего зла, вспомните обо мне, дорогая, и идите смело вперед. Бог послал меня вам для того, чтобы вы никогда не отчаивались ни в одной из таких, как я».

Глубокий снег покрывал землю, когда мы опускали гроб Марион в могилу. Вернувшись с кладбища, я хотела было утешить несколько бедную мать, но она прервала меня словами: «О, я совсем не та, что была час тому назад. Горечь и злоба покинули меня, надеюсь, навсегда. Все дурные чувства рассеялись сразу, когда я увидела господина Батлера у могилы моего дитяти и услышала его слова. Да, когда я увидела его в одеянии, чистом и белом, как снег, покрывавший землю вокруг нас, когда я увидела взор его, обращенный к небу, в то время как он благодарил Господа за спасение моей дочери, которая теперь на небе среди блаженных, – я хотела упасть к его ногам, я видела в нем ангела, посланника Божия. Я почувствовала себя счастливой, я полна была гордости за мою дочь. Не могу выразить вам всего, что я испытала, смотря на лицо вашего мужа! Мое сердце преисполнилось благодарности к Богу и к нему».

Много еще умерло у нас в доме из тех несчастных, которых мы тогда приютили. Все они лежат рядом, на том же кладбище. Об одной из них воспоминание сохранилось у меня до сих пор. Это была молодая семнадцатилетняя девушка, обладавшая большой силой духа. Все время ее пребывания у нас было для нее тяжелой борьбой со страданьями и с горькими воспоминаниями. Иногда слабая надежда несколько умеряла силу борьбы. Последние часы были ужасны. Как-то вечером нас позвали к ней. Она умирала, но, собрав остаток сил, приподнялась на кровати. Она звала нас умоляющим взглядом. Мы приблизились. Она подняла руку, сделала странный торжественный жест и с выражением геройского отчаянья вскричала: «Я буду бороться и бороться за свою душу с бесчисленными легионами!» Глаза ее, смотревшие куда-то вдаль, где уж нет никаких неприятельских легионов, потускнели, она замолчала.

«Бедное мое дитя, сколько отваги и силы! – вскричала я. – Вы найдете на том берегу того, кто боролся за вас со всеми врагами. Он будет для вас не тем, чем были люди».

Люди втоптали ее в грязь, таскали с улицы в тюрьму, из тюрьмы на улицу, ее, несчастную сироту, о которой никто не заботился, разве только неумолимая полиция. Несмотря на это, мы с первого же дня ее прибытия к нам заметили, что в ней в высокой степени развито чувство собственного достоинства, но вместе с тем у нее было глубокое сознание своего падения. И вот это уважение к себе, к своему истинному «я», бессмертному и неизменному, оно то и выразилось в непреклонном решении умирающей: «Буду бороться и бороться за свою душу с бесчисленными легионами!»

* * *

Веселые летние каникулы составляли эпоху в нашей семейной жизни. Обыкновенно мы проводили их на континенте. Различные обстоятельства придавали этим поездкам особую прелесть. Многие из членов моей семьи жили за границей, что давало нам возможность знакомиться с разными странами. Одни жили во Франции, другие в Швейцарии, в Италии.

Вообще, путешествующий англичанин не интересуется населением тех стран, по которым странствует, большей частью он не знает их истории, их политического и социального устройства; он довольствуется красотами Швейцарии, Тироля, Италии, не стараясь ближе узнать их жителей. Для путешественника, желающего ближе познакомиться с обычаями и нравами страны, открывается богатое поле для наблюдений. Муж мой всегда руководствовался этой целью. Он не удовлетворялся поверхностным обзором страны, а основательно знакомился с современной историей ее. Легкость в изучении языков давала ему возможность вести разговор с людьми разных национальностей. И вот благодаря семейным отношениям и дружбе с людьми, занимавшими видное общественное положение, наше летнее пребывание на континенте представляло всегда новый интерес. Интерес этот увеличивался еще тем, что у моего мужа и у детей была страсть к географическим и геологическим изысканиям. К этому можно также присоединить наши скромные художественные работы. По личному опыту мы знали, что очень трудно рисовать горы и скалы, не имея некоторых сведений об их геологической формации. Как-то Рескин посетил нас в Ливерпуле. Мы показали ему портфель с акварельными рисунками моего мужа. Он остановился на двух-трех эскизах, изображавших острые вершины, возвышающиеся над Меr de glace, и скалы в окрестностях Шамони. Эскизы понравились Рескину, он сказал: «Эти рисунки исполнены в совершенстве; очертания гор поразительно верны, это положительно портреты. Мало художников, которые могут передать с такой точностью формы, быть может, они не прилагают достаточно старания, большей частью хотят создать эффектную картину, не заботясь о более точной передаче природы. Рескин хорошо был знаком с горами, так как с любовью изучал их во время своих многочисленных путешествий.

Мои сыновья унаследовали от своего отца любовь к экскурсиям и жизни на воздухе. А потому наши путешествия были для них источником большого наслаждения. Мы экономничали зимой, чтобы иметь возможность постранствовать летом, и всегда с нетерпением ожидали каникул, заранее предвкушая прелесть их. Это был луч солнца, освещавший и согревавший нашу полную труда жизнь в Ливерпуле.

В Евангелии написано, как однажды ученики Христа находились «посреди озера». Дул сильный ветер, и сделалось волнение. Становилось темно. Они подвигались с трудом, а Иисус не приходил к ним. Он наблюдал за ними с берега.

Таково иногда положение человека. Он стоит за правду, он полон искренней веры, но дует противный ветер и кругом вздымаются волны. Внешняя борьба, внутренний страх и смущение слишком тяжелы, и вот он с трудом подвигается вперед. Духовные силы слабеют, взор его омрачен; нет учителя, который поддержал бы его. «Старый сатана слишком силен для молодого Меланхтона», – сказал один из реформаторов ХѴІ века; с тех пор тот же враг часто оказывался слишком сильным для многих борцов. Задачи жизни представляются нам временами такими сложными, такими беспокойными, что разрешение их кажется невозможным; границы между добром и злом, между истиной и ложью, светом и мраком стушевываются, ослабевший и угнетенный дух теряет общение с высоким идеалом, поддерживавшим его до сих пор, и без которого не выбраться из мрака и тоски, не найти пути к свету и упованию.

Моисей должен был допустить смягчение строгости Божественного закона, потому что сердце его народа было ожесточено; это попустительство привело к тому, что нравственный уровень евреев понизился. Было время, когда мне казалось, что сердца людей еще более ожесточены, чем то было во времена Моисея, и строгая мораль Христа – Божественный закон – казалось, сделался недостижимым. Не зная, что делать, у меня являлось искушение отказаться от совершенного высшего идеала. Вот как по недостатку веры можно спуститься до компромиссов, впасть в заблуждение, в грех, примириться с несправедливостью. Неверие закрадывается сначала в души отдельных людей, затем распространяется постепенно на семью, на общество, проникает в законодательство и в правительство. В конце концов бывает так, как это было в нашей стране, что общественное мнение заключает «союз со смертью», как говорит еврейский пророк, и «договор с адом». Подобное соглашение с пороком, открыто принятым, и есть признак того, что народ потерял веру, это начало нравственного упадка, при котором чистота и непорочность считаются невозможными для человека.

Нужно большое усилие, чтобы говорить о том времени своей жизни, когда все неясно, смутно, все во власти какой-то тревожной неопределенности. Но желание остаться верной памяти моего мужа и делу, которому я пыталась служить, заставляет меня говорить. Многие из тех, которые не забыли еще нашего возмущения против ужасной несправедливости, совершенной всей нацией, до сих пор видят во всём этом деле пустую мечту, и участие их представляется им не только оплошностью, но даже пятном, лежащим на их безупречной карьере; по их мнению, они должны теперь вечно оправдываться в своем необдуманном участии. Но есть и такие личности, которые сразу поняли истинную цену движения и его последствия в отдаленном будущем; быть может, они воображали, что мужчины и женщины, призванные вести это дело, были всегда одушевлены непобедимой настойчивостью, основанной на силе твердого убеждения. Что касается меня, то я должна сознаться, что мое нравственное состояние не было таково. Часто я бывала в положении робкого, хотя и преданного ученика, который, отважившись идти по воде, отвернулся вдруг на один миг от Христа, чтобы взглянуть на окружающие его бурные волны, и тотчас «стал погружаться».

Да, я должна открыто сознаться в своей слабости, тем более что мысль моя возносится к тому, кто был мне дороже жизни, дороже собственной души, был, есть и будет. Я должна воздать честь тому, кому следует, я должна сказать, что Господь одарил его великой мудростью, что он ободрял и поддерживал меня эти несколько тревожных мучительных лет, меня, слабую и нерешительную, которая, несмотря на все, пыталась стать на защиту дела, способного поколебать стойкость и веру самых сильных и смелых.

Живая, глубокая вера в Христа, вера не в силу традиций, а как результат личной внутренней работы, при этом редкая сила духа как плод этой веры соединялись у моего мужа со всеми качествами, необходимыми для выполнения нашей задачи. Я знала многих ученых-теологов и людей глубокой веры, которые также обладали большой силой духа и высокоразвитым умом, к тому же они были наделены блестящим красноречием и замечательной способностью убеждать своих слушателей; у мужа моего этого не было. Но кто из них обладал таким терпением, такой снисходительностью, такой скромностью, полной достоинства. У него было настолько развито уважение к личности, что он никогда не позволял себе проникать в измученное сердце человека или судить его действие и побуждения. Такое же отношение было у него и ко мне, соединившей жизнь свою с его жизнью. Осторожно и нежно приближался он к моей беспокойной душе, полной горечи и возмущения. К этому присоединялась неистощимая любовь. Под влиянием этого человека рассеялся мрак, окутывавший мое сердце и туманивший ум. Джордж неустанно молился за меня. Так солнце рассеивает мрачные тучи и гонит тьму холодной, грустной ночи.

Помню, тогда звук его голоса при чтении Евангелия или во время домашнего богослужения производил на меня необыкновенно глубокое впечатление. Меня охватывало сильное волнение, проникавшее в самую глубь моей непокорной, полной отчаяния мысли. Были моменты, когда все существо Джорджа принимало в моих глазах какой-то строгий, даже суровый характер. Это было несвойственно ему, и сам он об этом, конечно, не знал. Беспокойное состояние моего ума выражалось порой в потоке горьких слов, не приносивших мне, разумеется, никакого облегчения. Тогда я останавливалась и ждала, чтобы он начал говорить. И вот по мере того, как лилась его речь, мне казалось, что он становится все выше и выше и наконец далеко превосходит не только мой нравственный и умственный уровень, но и уровень других людей. В такие моменты он превосходил себя самого. Покойно и мягко приводил он меня к самому источнику истины, ставил меня перед лицом Господа, указывал на необходимость терпеливо подчиняться воле Создателя и неустанно стремиться вверх; пусть подъем становиться все уже и круче, а путь будет долгим и темным. Чрезвычайно редко давал он мне советы, основанные на личном мнении, никогда почти не предостерегал ни в чем и не убеждал. Он просто показывал мне все в истинном божественном свете. Он сам был светом в своей искренности, прямоте и справедливости. Своим личным отношением ко всему подымал он меня и исправлял в моей душе всякое отклонение. И меня охватывало чувство если не самого покоя, то предшествующее ему. В самом тайнике моего сердца возникал ответ и несся навстречу этому человеку: «Дорогой мой, любимый мой, когда-нибудь я, быть может, достигну той высоты, на которой стоите теперь вы в божественном свете». И я мысленно падала ниц перед ним и простиралась у ног его. Он не любил наружного проявления моего благоговения, это заставляло его страдать. Он умел также говорить с силой и твердостью, если при нем выражали мысли и чувства, которые достойны были порицания. Если ему случалось говорить просто: «Мне кажется, что вы ошибаетесь», – это имело на меня несравненно больше действия, чем могли бы иметь самые ужасные обвинения, произносимые с высоты кафедры, или даже неотразимое доказательство моего заблуждения. Но когда он порицал, то и тогда его уважение к личности и его любовь никогда не изменяли ему.

Он знал на память большую часть псалмов, и эти вдохновенные слова, произносимые им, имели для меня гораздо больше силы в его устах, чем в чьих-либо других. В его религиозных верованиях и в манере утешать, успокаивать, не было философских тонкостей. Ему особенно удавалось ободрять меня, потому что он никогда не пытался проникнуть в лабиринт моих неясных мыслей и сомнений, да это, пожалуй, было невозможно. Тогда я была точно утопающая; я чувствовала, что он, как опытный, ловкий пловец, держит меня своей сильной рукой и энергичным усилием возвращает на землю.

И когда благодаря ему я наконец стала на твердую почву, то поняла во всей полноте восклицание благодарности псалмопевца:

«Ты спас душу мою от смерти, ты осушил от слез очи мои, предохранил от падения мои ноги».

Я не сказала еще ничего о том, в какую глубину несчастья и порока приходилось нам спускаться. Умолчу здесь об этом. Если бы я стала говорить, то читатели не удивлялись бы тому, что я страдала. Они бы поняли, какой ужас может или, вернее, должно вызвать созерцание этой страшной пропасти.

Данте говорит, что, когда он в своих видениях проник в ад, когда увидел и услышал, что там делается, то упал «как мертвый». Одна из моих подруг укоряла меня в том, что я употребляю резкие выражения, и спрашивала о причине этого. Я ей ответила следующее: «Ад открылся передо мной. Злые силы теснят меня. Что вижу я, что слышу? Страшный удушливый дым подымается из бездны. Жестокие пытки, которым одни люди подвергают других, стоны преданных проклятию, жалобы невинных и смех демонов». Скажут, быть может, что это просто риторика. Возможно, но эти слова прикрывают, маскируют истину, которую передать невозможно. Не ищите ее ни в сновидениях, ни в поэтических описаниях страдания и скорби – она здесь, она реальна, она существует на земле, но скрыта, быть может, от мудрых и счастливых мира сего. Господу же она открыта и ясна.

Какое неизъяснимое облегчение составляет для меня возможность отвлечь мой взор от этих страшных страданий, от бездны порока и нравственного падения, и обратить его на дорогое, полное спокойствия лицо моего мужа, моего дорогого друга. От него веет миром. И вместе с тем какое выражение духовной силы! Теперь, когда я иду одна по своему земному пути[2], мне достаточно посмотреть на его портрет, чтобы перенестись в присутствие Бога. Там обитает он, мой дорогой, вместе с «душами праведников, достигших совершенства». И опять тогда является у меня надежда на скорое разрешение великой тайны греха и страдания.

Я люблю вспоминать о следующем случае, происшедшем в Виндзорском соборе. Случай незначительный, но он запечатлелся в моей памяти как пример того, что я всегда находила поддержку в моем муже. Это было в воскресенье, во время богослужения. Я почувствовала вдруг крайнюю слабость, что являлось следствием усталости после напряженного труда всей недели. Желая быть незамеченной и не обеспокоить присутствующих, я воспользовалась тем, что все наклонили головы во время молитвы, встала и направилась к выходу, стараясь держаться за резные спинки скамеек. Я едва подвигалась. В глазах у меня потемнело. Еще минута, и я бы упала… Вдруг яркий луч света промелькнул у меня перед глазами, что-то белое, как снег, и нежное, как крыло ангела. Что-то охватило меня. Чья-то рука приподняла меня, и я почувствовала, что меня несут к западной двери; там прохладный ветер освежил меня, и я пришла в сознание. Я увидела подле себя моего мужа… Во время богослужения он сидел на своем месте, среди других служителей церкви, у входа в алтарь. Тонкий слух его различил звук моих шагов. Он тихонько встал, подошел ко мне и взял меня на руки. Никто этого даже не заметил. Ослепительный свет, крыло ангела – это было быстрое движение широкого рукава его белого, тонкого одеяния, осветившегося лучом солнца в тот момент, когда он привлек меня к себе.

В одной из зал Луврского музея в Париже находится знаменитая картина Рафаэля, изображающая Св. Маргариту, попирающую дракона. Это – воплощение совершеннейшей чистоты. Святая изображена во весь рост. Ее обнаженные, белые, как снег, ноги покоятся на отвратительном чудовище, побежденном ею; оно извивается от бешенства и боли. Ни ядовитое дыхание, ни острые когти животного не могут повредить ей. Она точно и не знает, какая нечистая, жестокая тварь находится под ее ногами. Ее ясный взгляд обращен не к небу – она смотрит прямо перед собой, она видит что-то, чего горячо желает, к чему смело и решительно подвигается. Ни малейшего следа грязи на ее ногах и на белой одежде, несмотря на то, что она касается липкой брони гнусного чудовища.

Я вижу в этой картине символ того дела, которому мы имели счастье служить, я вижу, как оно подвигается вперед к победе над ужасным злом.

Первое, что побудило меня взять это дело в свои руки, было предложение нескольких врачей которые, к чести их будь сказано, энергично боролись против введения в Англии регламентации разврата. Работая в этом направлении, они пришли к заключению, что для достижения цели нельзя ограничиваться аргументами, основанными исключительно на науке, как бы ясны они ни были. Они поняли, что женщины должны избрать представительниц, которые бы протестовали в парламенте против оскорбления, нанесенного им; надо добиться прекращения страшной несправедливости. Женщины главным образом страдают от этой Наполеоновской системы, которой так восторгаются наши законодатели, а потому им самим следует действовать.

Высадившись в Дувре в 1869 г., после одного из наших путешествий, мы узнали, что одна партия деятельно стала работать в парламенте за успех ужасного дела, воплощения тьмы и жестокости. Люди эти пользовались жаркими августовскими днями, или, вернее, ночами, когда зал заседаний обыкновенно пустует, к тому же большая часть членов Парламента была еще очень мало осведомлена о том, в чём собственно состоит предлагаемая мера.

Три месяца, последовавшие за этим известием, были для меня сплошным страданием. Я не могу рассказать, до чего я была несчастна. Борьба и испытания последующих лет показались мне ничтожными в сравнении с этим первым столкновением с жестокой реальностью и со страхом, охватившим меня при мысли, что мне придется вступить в борьбу с этой реальностью.

Подобно Ионе, который не мог решиться взять на себя миссию, поручаемую ему Богом, «я скрывалась от присутствия Господа».

Я работала с жаром, бралась за дела, казавшиеся мне хорошими, и надеялась втайне, что Бог будет доволен моими трудами и не потребует, чтобы я бросилась на угрожающий мне обнаженный меч. Но десница Господня была на мне, каждый день бремя делалось тяжелее. Вот заметка из моего дневника того времени:

Сентябрь 1869 г. – «пришел ваш час, вот она, власть тьмы». О Христос, если Твой дух ослабел в этот час, как может мой устоять?

Несколько недель прошло с тех пор, как я узнала о санкционировании парламентом этой страшной несправедливости, а я еще не оделась броней, еще не чувствую себя готовой! Ничто не ослабляет меня так, как бессильная злоба. Да, мысль об ужасной низости наполняет меня такой яростью, даже ненавистью, что я боюсь смотреть ей в лицо. Она убивает во мне всякую жалость, она уничтожает силу молитвы. Гнев должен быть, но гнев священный, без греха. Пусть преисполнюсь я ненавистью глубокой, разумной, сознательной ко всякой несправедливости, к насилию, к жестокости. Господь, Создатель, пусть ненависть эта владеет мною всю жизнь! Всели мне, Боже, любовь и милосердие; они дадут мне силу жить и страдать долго, долго, если нужно, страдать из сострадания к душам людей. Или пусть я брошусь в самый жар жестокой битвы и погибну!

Быть может, это и есть та миссия, которую я жду уже многие годы; быть может, она светила мне издалека яркой звездой. Теперь, вблизи, яркость ее померкла, она меня пугает, отталкивает; я дрожу, видя, что она приближается. А как знать, действительно ли Господь призывает меня? В тот час, что сомненье покинет меня и я пойму, что на мне остановился выбор моего Бога, что Он меня посылает поднять возмущение против людей, против правителей, – о, в тот час я с ревностью возьмусь за дело, как бы ужасно и отвратительно ни казалось это другим.

* * *

Обращения ко мне не прекращались, я читала всё, что мне посылали. Все эти послания подтверждали все то, что я уже знала раньше об ужасной системе и ее разлагающем влиянии на население городов континента. Я знала, до какого безумного отчаяния доводит она несчастных, презираемых обществом. Но и за них ведь пострадал Христос. Я знала, как система эта ожесточает и ослепляет тех, кто прямо или косвенно участвует в ее функционировании.

И призыв становился все яснее, все настойчивее!

До сих пор я страдала одна, не желая даже допустить мысли взвалить часть своего тяжелого бремени на моего дорогого друга. Но тем не менее я понимала, что между нами должно быть единение и в этом, как во всем. Я пыталась страдать одна, но я не могла действовать одна, если действительно Господь призывал меня. Мне казалось жестоким сказать мужу о призыве, сказать, что пришла для меня пора идти напролом. У меня больно сжималось сердце при мысли о том, как он должен будет страдать. Как-то вечером мы остались с ним одни в доме. Помню, как нахлынул на меня поток тяжелых мыслей, как охватила меня жалость в те минуты, что я шла к нему в кабинет. Перед тем как войти, поколебалась. Я стала у дверей и начала молиться. Затем, я вошла, дала ему лист бумаги, на котором было все написано, и вышла. Я увидела мужа только на следующее утро. Он был бледен и озабочен. Несколько дней он хранил молчание. Наконец мы совершенно свободно заговорили об этом деле, а затем, сама не знаю, как и когда, мы оба пришли к заключению, что нужно действовать. И мы решили обратиться ко всему народу. Многие не раз обращались уж к членам обеих палат, к разным сановникам и епископам. Но всё это ни к чему не привело.

Я посвятила мужа во все мои мысли и чувства, и сказала ему, что меня что-то заставляет пойти по улицам и бороться, и взывать, и кричать, иначе сердце мое разобьется. И этот добрый человек, добрый и благородный, зная, какие серьезные последствия может иметь для него и для меня такое решение, ни одним словом не попытался заставить меня изменить его. Он даже не представил мне трудностей и неудобства этого дела для меня. Ему и в голову не пришел вопрос «Что скажут?» или «Может ли женщина взяться за подобное дело?». Он, как всегда, отнесся к вопросу серьезно, заглянул в самую глубь его и, смотря прямо на конечную цель, увидел с одной стороны – страшную несправедливость, с другой – горячее желание исправить эту несправедливость. И он понял, что прямой долг ответить на призыв этого желания из любви к несчастным жертвам.

А над всем этим он увидел Бога, взор которого слишком чист, чтобы смотреть на такие ужасы.

Джордж знал, что нет большей чести и большого счастья, как служить Господу. Он закончил разговор наш словами: «Идите, Господь да будет с вами!..»

Эти слова были моим посвящением… Одним из первых и лучших помощников наших был мой двоюродный брат Карл Биррель, пастор-баптист в Ливерпуле. Он и муж мой были близкими друзьями. Биррель был умный, талантливый человек и хороший оратор. У него была благородная осанка. В продолжение шести или семи лет подряд его выбирали председателем Союза баптистов, в котором он начал говорить о нашем деле. Биррель был болен в то время, когда состоялся наш первый митинг.

Привожу отрывок из своего дневника:

«Слава Богу! Сомненья исчезли. Никогда не забуду пророческих слов Карла Бирреля во время нашего собрания. Он встал с постели и, несмотря на болезнь и слабость, пришел к нам. Он казался нам посланником Божьим. Бледное, истомленное лицо его все светилось лучезарной радостью. Казалось, он видел Создателя. Он говорил с верой и воодушевлением. Он верил в правоту нашего дела, в успех его. И нам передалась его вера, его святое воодушевление. А то, что сказал после него мой муж, что сказал об этом? О, слова его были истинным благословением! Советы этих двух людей, их речи, их молитвы… да не изгладятся они никогда из моей памяти! Господь послал нам этих чистых, добрых людей, полных веры и упования, чтобы рассеять наши сомнения, чтобы победить наши колебания! А теперь за дело! Да преисполнится сердце священным гневом. Теперь пришла пора возмутиться против властей, которые ввели в наше законодательство такую гнусность. Святой волей Господа, священным законом Его посвящены мы на мятеж. Что мне мир! Теперь настала пора борьбы, борьбы безжалостной, жестокой, до последней возможности! В войне, где дело идет о жизни идей, возможно перемирие, можно щадить, можно избежать кровопролития, но принципы не знают пощады, не допускают перемирия. Среди белого дня, на глазах всех людей занимаем мы позицию. Мы объявим, во имя чего и кого мы боремся и, твердо решив не идти ни на какие компромиссы, мы готовы сражаться со всеми силами земли и ада».

* * *

До сих пор я говорила главным образом о своей личной инициативе и об участии мужа, но было бы ошибочно думать, что только мы одни были поглощены этим важным вопросом. Во всех концах страны много женщин, наиболее известных своими талантами, своим служением обществу, было глубоко потрясено вероломством и низостью, с которыми был нанесен удар нашей вековой свободе и брошен вызов высшему закону нравственности. Эти женщины, во главе которых стали Флоренс Найтингейл, Гарриет Мартино и Мэри Шарпантье, соединились и поместили манифест в газете «Daily News», в 1869 г. 31 сентября. Все они подписались под ним.

Манифест этот сделался историческим. Он был передан по телеграфу во все концы королевства.

Вот этот документ:

«Мы, нижеподписавшиеся, торжественно выражаем протест против “актов”, принятых парламентом:

1) Потому что законы, вносящие значительные изменения в гарантии, которыми женщины до сих пор пользовались наравне с мужчинами, должны были быть подвергнуты публичному обсуждению. Между тем они были вотированы не только без ведома страны, но почти без ведома самого парламента. А потому ни представители народа, ни печать не исполнили, по нашему мнению, своего долга, допустив принятие такого закона без того, что он был предметом продолжительных публичных прений.

2) Потому что эти законы отменяют для одного из полов санкционированные нашими учреждениями гарантии безопасности и предоставляют репутацию, свободу и личность женщин произволу полиции.

3) Потому что в стране, где царствует гражданская свобода, каждый закон должен ясно и точно определить проступок, за который он преследует.

4) Потому что несправедливо, чтобы наказание применялось только к одному из полов, который стал жертвой порока, в то время как обеспечена полная безнаказанность другому, именно тому, который и есть виновник не только самого зла, но и его пагубных последствий; кроме того, мы находим, что арест, обязательный осмотр, тюремное заключение и каторжные работы в случае сопротивления оскорбительны в высшей степени.

5) Потому что подобная система ведет к облегчению нашим сыновьям и всей молодежи нашей страны дороги к пороку, так как избавляет их от всяких нравственных преград; раз это государство защищает и признает проституцию, оно тем самым провозглашает необходимость ее и снимает с нее печать позора.

6) Потому что меры, допускаемые этими законами, жестоки и унизительны для женщин, которые им подвергаются, они представляют насилие над чувствами тех, у которых нравственное чувство еще не вполне извращено, и низводят на еще более низкую степень даже самых бесстыдных.

7) Потому что болезни, которые эти законы должны уничтожить, ничуть не уменьшились. Никогда не удалось защитникам этой системы доказать цифрами, что меры, применяемые лишь к одному из полов, могут способствовать улучшению общественного здоровья и поднятию общественной нравственности; никогда не вернулась ни одна из этих несчастных к честной жизни и не удалось произвести ни малейшего изменения к лучшему в нравах страны. Напротив, можно сказать, что в Париже и других городах континента, где женщина с давних пор подвергается обязательному осмотру, уровень общественного здоровья и общественной, нравственности гораздо ниже уровня нашей страны.

8) Потому что причины означенных болезней – причины нравственные, а не физические, что и отличает их совершенно от чумы и других бедствий, надзор за которыми находится в ведении санитарной полиции. Мы считаем нашим долгом постараться сначала найти причины зла, а затем уменьшить его улучшением народного образования и более правильно понятыми узаконениями. Начать надо с этого, а не с опыта узаконения разврата».

Неожиданное появление нашего манифеста было точно первым лучом молнии, предвестником приближающейся грозы. Затем последовало молчаливое ожидание, настала тишина, но чувствовалась тяжесть в воздухе; наконец раздался первый удар грома, но разразившаяся гроза не разогнала туч, не очистила атмосферы.

* * *

Национальный союз «Association Nationale», образовавшийся в конце 1869 г., неоднократно давал доказательства своей жизнеспособности и предприимчивости. Он достиг того, что не допустил распространения системы, на которую мы нападали, и принудил правительство посмотреть серьезно на этот вопрос. Достиг он этих результатов успешным участием в местных выборах, особенно удачно было в Колчестере, где правительственный кандидат сэр Генри Сторкс потерпел неудачу большинством четырехсот голосов.

Не могу не остановиться на выборах в Колчестере, о которых так горячо спорили. Эти выборы были поворотом к истории нашего крестового похода…

В театре было организовано большое публичное собрание. Незадолго до начала я был с друзьями в одной из комнат нашего отеля. К нам доносился ропот собравшейся толпы, которая имела, по-видимому, недобрые намерения. Руководили этой толпой несколько содержателей домов терпимости в Колчестере. Они поклялись в том, что мы потерпим неудачу и будем изгнаны из города. Перед тем как идти на митинг, мужчины наши передали нам свои кошельки, часы, вообще все, что было у них ценного. Я провела весь вечер одна. На улице толпа увеличивалась. Дикий рев, проклятия и ругательства долетали до моего слуха.

Меня охватила глубокая жалость к этому заблуждающемуся народу. Впрочем, это не был настоящий народ; то не были честные труженики, рабочие, а просто сброд каких-то подозрительных субъектов, нанятых с целью помешать нам, и личностей, заинтересованных в сохранении самого отвратительного учреждения.

Вдруг, содержатель отеля вошел ко мне в комнату и сказал шепотом: «Сударыня, я должен потушить свет; если позволите, я поведу вас в маленький чулан, где вы можете оставаться, пока толпа не успокоится; таким образом, я смогу утверждать, что вас в отеле нет».

Чтобы успокоить его, я приняла предложение. В тот же момент, как бы для подтверждения его слов, раздался страшный шум в моей комнате; стекла в окне, у которого я сидела, рассыпались вдребезги, и я едва успела броситься в сторону, чтобы уклониться от камней, посыпавшихся на пол. Через час наши друзья вернулись, но в каком виде! Одежда на них была разорвана, покрыта грязью и всякой гадостью, но никто из них не пал духом, все были бодры. Профессор Кембриджского университета Стюарт, воспользовавшийся коротким перерывом в своих занятиях, чтобы приехать помогать нам, порядочно потерпел: в него и в доктора Ланигея бросали столами и скамейками. Им тут же сделали перевязки; к счастью, поранения не были серьезны.

Надо упомянуть о том, что, приехав в Колчестер, мы отправились по обыкновению посетить знакомую семью квакеров. Госпожа Мариадж, известный член «Общества друзей», оказала нам самый сердечный приют; ее, по-видимому, ничуть не смущало предстоящее столкновение. До начала нашего похода была по ее инициативе устроена целая серия молитвенных собраний, в которых главным образом принимали участие женщины. Все мы вместе обращались с горячими молитвами к Богу, прося Его руководить нашим делом так, чтобы восторжествовало добро. Мы просили Создателя открыть глаза нашему правительству на огромное значение дела, из-за которого на нас сыпалось столько горьких упреков.

Позволю себе рассказать об одном случае, свидетельницей которого я была. Как-то вечером, возвращаясь с одного собрания, где были только женщины, я заметила человека, высокого роста, в потертой одежде, это был, вероятно, ремесленник, возвращавшийся домой после утомительного трудового дня. Рядом с ним шла его жена, маленькая, тощая женщина; ее худое, измученное лицо выражало отчаянную решимость. Она потрясала своим маленьким кулаком перед носом гиганта-мужа: «Теперь, Том, – сказала она, – ты знаешь, как стоит дело: если ты подашь голос за это животное, Сторка, я тебя убью!»

Том, по-видимому, верил угрозам жены. Нельзя, конечно, оправдать жен, которые стараются влиять таким образом на своих мужей, но, признаюсь, эта сценка меня распотешила.

Следующее письмо может представить некоторый интерес. Оно было написано из Колчестера и найдено между моими письмами, сохранившимися у моих сыновей.

– «Получив в нескольких гостиницах отказ, я нашла, наконец, под чужим именем, пристанище в одной порядочной гостинице, содержатель которой принадлежал к консервативной партии. Я была очень уставшей, а потому легла в постель. Только что я уснула, как меня разбудил какой-то шум на улице. В ту же минуту ко мне постучались. Это был метрдотель. «Сударыня, – сказал они, – мне очень неприятно, но я должен вас побеспокоить. Я знаю, что вы госпожа Батлер. Толпа узнала о вашем присутствии и грозит поджечь отель, если я вас тотчас не отправлю».

– Я сейчас же уйду, – успокоила я его. – Как странно такое отношение ко мне с вашей стороны. Ведь вы знаете, что я, хотя и либералка, стараюсь, чтобы был выбран кандидат вашей партии, полковник Лирмонт.

– О, я охотно оставил бы вас, – сказал метрдотель, – ведь вы стоите за хорошее дело, но против вас огромная толпа, и мой долг в опасности, пока вы здесь.

Он заметил, что я падаю от усталости, ему стало жаль меня. «Я незаметно выведу вас, и вам найдут где-нибудь комнату», – сказал он. Я поспешно уложила свои вещи и сошла вниз в сопровождении горничной, которая проводила меня боковой уличкой в маленький дом, занимаемый семьей рабочего.

На следующее утро я отправилась в небольшую гостиницу, где было место собраний нашей партии. Зал был полон, рассуждали громко и горячо о том, как вести себя ввиду неприязненного отношения к нам народа. Содержатель гостиницы шепнул мне: «Посоветуйте вашим друзьям не произносить вашего имени на улице». Мы поспешно стали советоваться о том, продолжать ли нам публичные собрания или нет. Казалось сомнительным, чтобы нам удалось заставить слушать себя; опасались, что публика не допустит меня даже войти в зал, где должно было быть собрание для женщин. Наиболее осторожные говорили, что для меня это вообще большой риск, а потому лучше и не пытаться. Был момент, когда я хотела было трусливо отступить – мысль моя была о вас, но вдруг я почувствовала, что теперь, или никогда, что нужно решиться на этот шаг и положиться вполне на Бога. А потому я обратилась к Нему за поддержкой. Я хочу, дети, чтобы вы знали, как ответил Господь на мои молитвы. Я желала бы, чтобы вы никогда не забывали этого, в такие именно моменты убеждаешься в том, что Отец наш небесный тут, посреди нас, что Он заботится о нас, если мы не отступаем от воли Его и всей душой отдаемся Ему. В то время как из глубины моего сердца подымалась горячая молитва к Богу, в душе раздавались слова Псалмопевца, точно голос с неба: «И говорит Господу: Прибежище мое, защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю! Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы; перьями своими осенит тебя, под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым, ибо ты сказал: «Господь – Упование мое, Всевышнего избрал ты прибежищем твоим, не приключится тебе зло и язва не приблизится к жилищу твоему, ибо Ангелам Своим заповедал о тебе – охранять тебя на всех путях твоих».

Как хороши эти слова, не так ли? Все мои страхи исчезли и, уповая на эти обещания, я пошла с нашими друзьями по темным улицам города.

Лондонский комитет прислал нам на помощь обоих господ Маллезон. Я их очень люблю, твердость их поражает меня, я преклоняюсь пред их необыкновенным спокойствием. Кто-то прислал нам также десятка два телохранителей; это были здоровые, крепкие молодцы из тех, что представляют из себя на улицах живые афиши (hummes-affièhes). Но я не придала особенного значения этой материальной силе. Мы решили, что будет благоразумнее не группировать этих людей в одном месте, чтобы на них не обратили внимания, а лучше рассеять их в толпе, собравшейся у входа в зал. Можно было подумать, что эти люди действуют заодно с регламентаристами, то есть с нашими противниками, стоявшими за регламентацию разврата, но это было только по виду, так как они готовы были броситься по первому знаку к нам на помощь. Как только мы появились, оба Маллезоны стали действовать так, чтобы сбить с толку толпу и отвлечь ее от нас. Это им удалось, так как одного из них приняли за доктора Бакстера Ланглея, и он привлек на себя крики и ярость толпы. Госпожа Гампсон и я воспользовались этим обстоятельством и пробрались в зал. Я не надела шляпы, а накинула на голову какой-то поношенный платок, что делало меня похожей на женщину из народа. Нас и приняли за простых женщин, пришедших на митинг, и мы свободно прошли мимо этих разъяренных людей, стоявших тут с сжатыми кулаками и угрожающим видом.

Собрание было торжественно. Женщины слушали нас с благоговейным вниманием. Временами рев и угрожающие возгласы толпы доносились до нас, тогда дрожь ужаса охватывала всех присутствующих. Незадолго до окончания митинга один из друзей подошел ко мне и шепнул на ухо: «Лучшее, что вы можете сделать теперь, это выпрыгнуть из окна, которое находится в конце зала, потому что толпа ждет вас у дверей». На улице Маллезоны убеждали толпу в том, что я сейчас выйду. Этот маневр дал нам возможность выйти другим ходом в маленькую улочку, узкую и пустынную, где лишь звезды освещали наш путь.

Мы стали быстро удаляться. Сначала за нами шло десятка три женщин, но вскоре они оставили нас, к большому нашему счастью. Ни одна из нас не знала города, а потому через несколько минут, мы очутились на одной из главных улиц, неподалеку от толпы, яростные крики которой доносились до нас. Чувствуя себя не в состоянии идти дальше, я просила свою спутницу оставить меня одну, а самой отправиться на поиски за извозчиком. Она втолкнула меня в какой-то темный чулан, заваленный пустыми бутылками, и затворила дверь. Я осталась одна в совершенной темноте и прислушивалась к шуму шагов этих разъяренных людей, они проходили мимо чулана, не подозревая моего присутствия. Прошло немного времени, вдруг кто-то осторожно отворил одну половинку дверей, и в полутьме я различила силуэт худой женщины. Это было одно из тех несчастных одиноких созданий, которых так много встречаешь в населенных центрах. Женщина вошла и прошептала: «Это, вероятно, вас преследуют? Как не стыдно так обращаться с дамой. Я не была на собрании, но слышала о вас и следила за вами». Доброта этой женщины составляла полнейший контраст с поведением несчастной, заблуждающейся толпы. Это поразило меня и чрезвычайно ободрило. Госпожа Гампсон вскоре вернулась. Оказалось, что положительно невозможно найти экипаж, а потому ничего не оставалось, как продолжать путь пешком, что мы и сделали. Наконец нам удалось найти приют у одного лавочника, методиста, которого мы знали по имени. Он принял нас с распростертыми объятиями, можно было сказать, что он готов отдать за нас жизнь. Он послал за извозчиком, а тем временем поместил меня посреди своих товаров. «Какое счастье, сказал он, потирая руки, что теперь вы вне опасности!» Женщины, возвращавшиеся с митинга, проходили мимо лавки, и мы услышали обрывки их разговоров. «Она права, донеслось до нас, вполне права, верьте мне». – «Если я когда-нибудь буду иметь право голоса, – услышала я еще, – то, конечно, подам за нее».

Наконец я вернулась к моим славным хозяевам, в их маленькую чистую квартирку.

Надеюсь быть в субботу с вами. Какое благословенное воскресенье проведу я у нашего мирного очага!

* * *

Мой муж имел личных друзей в числе правительственных лиц, с которыми сходился в большинстве политических вопросов. Поэтому положение его было довольно затруднительное, так как он находился в первых рядах отряда, протестовавшего против закона о регламентации разврата. Некоторые из друзей его советовали ему быть осторожным; они находили, что он компрометирует себя как директора колледжа или рискует испортить дальнейшую карьеру своим отношением к закону о регламентации. Он сам прекрасно это понимал. И действительно, последующие годы вполне подтвердили верность его взгляда. Несмотря на это, он всей душой служил нашему делу всем, чем только мог. При этом он ничуть не пренебрегал своими трудными и сложными обязанностями. Хотя его и огорчало несогласие с близкими друзьями и с общественными деятелями, которых он уважал, он все-же не в состоянии был поставить свой личный интерес или политические соображения выше принципа, значение которого стояло так высоко в его глазах…

Иногда борьба принимала острый характер: критики противников, порицания общества и частных лиц, обвинения, клевета и горькие упреки, сыпались на нас, подобно стрелам Апполлиона, падавшим на броню христианина у входа в «Долину тьмы» (voyage du Chrétien, par Bunyan). Нас обвиняли в самых низких побуждениях, видели в нас симпатию не только к жертвам порока, но и к самому пороку. В одном из враждебных лагерей придумали пустить в нас стрелу, которая должна была уязвить нас в самое чувствительное место. Распространили слух, что какие-то неприятности между мной и мужем заставили меня покинуть семейный очаг и пуститься в это приключение, и грубые оскорбления сменялись поочередно лицемерными выражениями сожаления и сочувствия. Нечего говорить, что авторы такой гнусной клеветы принадлежали к числу наихудших развратников, хотя между ними и были представители высшей английской аристократии. Все это только усилило нашу индифферентность к оппозиции, вызванной эгоизмом, пороком или личным интересом, мы еще сильнее почувствовали наше счастье и еще более были признательны за него Господу. Гораздо серьезнее была оппозиция честных противников, людей уважаемых и хорошо воспитанных. Одобрив сначала систему, против которой мы боролись, люди эти стали впоследствии смотреть на нее с недоверием и даже с ужасом…

В марте 1871 г. я была вызвана королевской комиссией, которую правительство назначило под влиянием волнений, вызванных нашим движением. Теперь только, перечитывая как-то письма мужа, я поняла вполне, с какой нежной заботливостью он относился ко мне во всех обстоятельствах моей жизни. Обязанности не позволяли ему покинуть Ливерпуль, чтобы сопровождать меня в Лондон. Да если бы он и мог отправиться со мной, его бы все равно не допустили присутствовать при моем допросе в палате лордов. Он написал председателю Масеэй, поручая меня его вниманию. Муж мой знал, что мне предстоит тяжелое испытание. Конечно, нелегко было женщине очутиться одной в этом торжественном собрании пэров, епископов, членов парламента, представителей войска и флота, докторов и т. д. Большинство комиссии было против меня, и вопрос, о котором мне предстояло говорить, был чрезвычайно сложный и серьезный. Утром того дня я получила множество писем с выражением сочувствия, а также извещений о молитвенных собраниях, где должны были молиться за успех нашего дела и за меня. Заявления об этих собраниях были от разных обществ рабочих Эдинбурга, Глазго, Ньюкасла, Лидса, Бирмингема и других городов.

Привожу выписки из двух писем, которые я написала мужу после этого ужасного дня:

«Кончилось, наконец! Испытание было тяжелее, чем я думала. Но что было для меня ужаснее всего, это манера некоторых мужчин выражаться об этих несчастных женщинах, да и вообще обо всех, сломленных жизнью. На столе и в руках у членов комиссии находились экземпляры всех моих статей, написанных о нашем деле, и отчеты обо всех моих речах; некоторые из членов очень ловко подобрали несколько выдержек, которыми думали воспользоваться, надеясь смутить меня. Фридрих Морис не присутствовал, к сожалению; но я чувствовала, что имею друзей в лице Рейландса, Мюнделя и особенно в лице сэра Вальтера Джемса. О других я, конечно, не могла этого сказать. Имей я смелость сделать сопоставление между двумя личностями – одной чрезвычайно ничтожной, а другой, стоящей на недосягаемой высоте, я бы сказала, что чувствовала себя, как апостол Павел перед Нероном, то есть очень слабой и очень одинокой. Но нет, я не была одна, кто-то был подле меня. Казалось, я слышу голос Христа: “Не бойся ничего”.

Я передала председателю объемистый пакет писем и подлинники решений, присланных мне рабочими за несколько дней перед тем.

“Нам следует, пожалуй, пересмотреть всё это, сказал он, потому что рабочий класс интересуется, быть может, этим вопросом”.

“Интересуется, быть может!” – так выразился председатель. Вот пусть наступят выборы, тогда увидим! Один из членов комиссии спросил меня: “Действительно ли все это написано рабочими?” – “Конечно, – ответила я, – и это все известные люди. В нашем народе гораздо более нравственности, чем воображаете вы, представители высшей аристократии”. Он спросил еще: “Если бы этот закон применили на севере, то, как вы думаете, встретило ли бы это большое сопротивление?” – “О, я в этом глубоко убеждена”, – ответила я».

«Как счастлива я буду увидеть вас и очутиться в более чистой атмосфере. Я верю в то, что ваши молитвы были услышаны. Мне кажется, что в моем первом письме я была не вполне справедлива к членам комиссии. Я была так утомлена, так недовольна собой, так пала духом после этого продолжительного допроса, что видела все в мрачном свете. Но теперь мне всё ясно. Я преисполнена благодарности к Богу и счастлива, что могу передать вам то, что сказал по поводу моего допроса Рейландс в разговоре с Дунканом и другими друзьями. – “Я не привык к разным религиозным выражениям, но не могу передать вам своего впечатления иначе, как сказав, что Дух Божий был между нами. Манера госпожи Батлер держать себя и все то, что она говорила, поразило членов комиссии, и некоторые из них составили себе теперь совершенно иное мнение о том, что они до сих пор называли «религиозным предрассудком”. – Рейландс говорит, что лорд Гардвик пришел к нему по окончании заседания. Он был видимо взволнован.

– “Если это образчик силы нравственных убеждений, существующих в стране, – сказал он, – то нам надо отступить”.

Передаю, вам это, дорогой мой, для того, чтобы мы учились все более и более полагаться на Бога, который слышит и принимает наши молитвы…»

В начале нашего похода мы не раз видели сочувствие и имели поддержку, но всё же нам пришлось из года в год все более убеждаться в том, что победа несравненно труднее и отдаленнее, чем мы воображали. Теперь, вспоминая это время, мы благословляем Господа за то, что он в своей премудрости заставил нас так долго ждать этой победы. Действительно, простая реформа в законодательстве, или, вернее, отмена закона – что и было нашей ближайшей целью – было только ничтожной частью обширного движения, созданного Богом для того, чтобы оно послужило нравственному очищению народов и их успехам на пути добра и справедливости. Если бы мы добились слишком быстро успеха, то не видели бы того великого пробуждения совести, свидетелями которого мы были, и которое выразилось в солидных реформах[3].

Нарушение конституции

Законы, известные под названием «Акты о заразных болезнях», были вотированы Парламентом в 1866, 1868 и 1869 годах. Их можно рассматривать с разных точек зрения.

У меня нет намерения разбирать «Акты» с медицинской точки зрения или заняться статистикой, которая показала бы большее или меньшее влияние их на здоровье народа, к тому же многие уже занимались этим.

В вопросе, интересующим нас, наиболее важное значение имеет нравственная сторона, так как она, можно сказать, заключает в себе все, только ее и приняли в расчет представители церкви нашей страны.

По моему мнению, следует обратить внимание еще на одну сторону вопроса, которая была недостаточно освещена, а именно: согласен ли с нашей конституцией закон, о котором идет речь, со всеми его последствиями, проявившимися в общественной жизни, в смысле нравственном, социальном и политическом.

Я убеждена, что народ наш слишком мало осведомлен о важных последствиях настоящего конфликта, рассматриваемого по отношению к нашей конституции. Вот почему я решаюсь обратить на это внимание моих соотечественников, несмотря на то, что очень мало сведуща в законодательстве.

Время, переживаемое нами, довольно тяжелое. Невольно возникают серьезные опасения у всякого любящего свою страну. При некоторой проницательности можно предвидеть последствия нарушения важных принципов справедливости. Опасения заставляют некоторых из нас изучать историю нашей страны, чтобы ближе ознакомиться с прошлым и понять побуждения, одушевляющие борцов за свободу. Предаешься этим исследованиям со страстной жаждой найти свет; так душа, страшащаяся погибнуть в часы духовной слабости, обращается к слову Божию, зная, что в нем истина и вечная жизнь.

Один из наших государственных деятелей старой школы, лорд Иатам, желая добиться отмены одной меры, которую он считал посягательством на личную свободу, так выразился в парламенте:

– Будь у меня малейшее сомнение в этом деле, я последовал бы примеру наших самых выдающихся теологов, имеющих за правило обращаться во всех затруднениях в доктринальных вопросах к высшему авторитету, то есть к Библии. Английская конституция тоже имеет свою политическую Библию, и если обращаться к ней с желанием действительно найти ответ, то она, несомненно, даст его, так как в ней находится ключ к разрешению всех политических вопросов. Великая Хартия, Петиция о правах и Билль о правах составляют вместе кодекс, который я и называю Библией британской конституции.

Сообразуясь с советами лорда Иатама, я обращаюсь к тем же авторитетам, чтобы определить точно характер принципов нашей конституции. Я утверждаю, что эти принципы были нарушены в деле, о котором идет речь. Вступая на эту почву, я, несомненно, подвергаю себя строгой критике, отчасти вследствие незнакомства моего с юридическими терминами, отчасти же вследствие неумения пользоваться материалом, находящимся в моем распоряжении. Я буду счастлива, если мне удастся заинтересовать в нашем деле мужчин и женщин рабочего класса Англии. Они так же, как и я, не получили юридического образования, но все мы обладаем британским здравым смыслом, который, по словам лорда Иатама, есть «основание всей нашей английской юриспруденции». Вот этот-то здравый смысл и говорит нам, что «никакой суд не может присвоить себе право высшее, или несходное с законами, признанными страной, и что когда народ выбирает себе представителей, то отнюдь не дает им власти нарушать права или попирать свободу тех, представителями которых они призваны быть».

В настоящей статье я докажу, что парламент нарушил свободу английского народа, решившись принять «Акты о заразных болезнях».

В числе статей Великой Хартии есть одна, послужившая основанием всем другим. От нее зависят гарантии, находящиеся в этом документе. Эта статья и следующая, дополнение ее, были не раз причиной борьбы за права и свободу нации с того времени, как Хартия была подписана в 1213 г. королем Иоанном. Это статьи 39 и 40 Хартии короля Иоанна и статья 29 Хартии короля Генриха III. Вот они:

– Ст. 39. Ни один свободный человек не может быть арестован, посажен в тюрьму, лишен прав состояния, изгнан или уничтожен каким-либо иным способом, и мы не будем его преследовать, не произнесем над ним приговора, если это не будет по требованию законного суда, состоящего из равных ему, или же если не будет согласно законам страны.

– Ст. 40. Мы не продадим никому прав и справедливости, мы не откажем никому в них, мы никого не заставим ждать их.

Эти статьи представляют славный венец Великой Хартии. По мнению Галлама, они наиболее существенные. Они оберегают свободу личности и имущества, они гарантируют всякого от какого бы то ни было произвола. Тот же автор, хорошо знакомый с законодательством, замечает, что эти статьи Великой Хартии, происхождение которой теряется во тьме времен, были впоследствии подтверждены и объяснены Статутами и Хартиями в царствования королей Генриха III и Эдуарда III, под именем «Подтверждение Хартий» (Consfirmatiunes Chartarum).

Знаменитый устав «Habeas Corpus» был составлен согласно духу этих же статей. Этот устав, построенный на широком основании Великой Хартии и сделавшийся еще более действительным благодаря статуту Карла II, есть главная защита английской свободы, и если когда-нибудь временные обстоятельства или ложный предлог потребностей данного момента заставили бы граждан согласиться нарушить этот статут, то исчез бы самый характерный пункт нашей Конституции. (Hallam, middle ages, chap. II p. 324).

Статьи 39 и 40 Великой Хартии, о которых с такой похвалой отзываются историки и юристы всех стран, нарушены «Актами о заразных болезнях».

Нарушены и буква, и дух закона…

Критическое исследование каждого выражения главной статьи Великой Хартии не составляет необходимости для меня. Нет также необходимости цитировать многочисленные комментарии к этим статьям. Но есть два выражения, по поводу которых я приведу несколько замечаний. Первое: «или уничтожен каким-либо иным образом» (aut aliquo modo destructur). Оно особенно близко касается вопроса, о котором идет речь. Второе выражение: «согласно законам страны» (per legem terrae). Хочу разъяснить его во избежание недоразумений, могущих возникнуть в представлении тех, кто не читает комментарий и последующих документов, объясняющих Великую Хартию.

Что касается первого выражения (aut aliquo modo destructur), Блакстон и другие писатели придают слову «уничтожен» очень обширный смысл. Эти авторы согласны в общем, что выражение Хартии воспрещает формально всякое насилие над телом обвиняемого до произнесения приговора суда присяжных. Если бы я имела возможность привести здесь все частные случаи насилия, допускаемые «Актами о заразных болезнях» над телом подозреваемой или обвиненной и приговоренной без участия суда личности, мне не пришлось бы ничего более добавлять для того, чтобы убедить моих читателей в том, что этот образ действий входит в понятие «уничтожен» (destructur).

Выражение в Великой Хартии «aut aliquo modo destructur, nisi per legale judicium parium suorum» означает, согласно самым сведущим законоведам, что ни одна мера, носящая в какой бы то ни было степени характер насилия, не будет допущена относительно кого бы то ни было иначе, как по требованию суда присяжных. Чтобы еще более выяснить смысл этого выражения, Блакстон и другие определяют исключительные случаи, когда можно было бы отступить от запрещения Великой Хартией насилия, а именно: могут отступать родители, наказывающие своих детей, и учителя, наказывающие своих учеников. Но даже в этих двух случаях приписывается оставаться в границах человечности и скромности. Я ограничусь приведением мнения Де-Лальма по этому вопросу:

– Одна из статей Великой Хартии была составлена так, чтобы поставить исполнительную власть в невозможность касаться самой особы подозреваемого или обвиняемого иначе, как по произнесению приговора «равными ему». И согласие в сохранении этого закона сделалось до того общим, что приговор суда присяжных, действительно оберегающий подсудимого от всякого насилия, даже такого, которое могло бы совершиться под прикрытием судебной власти, сохранился до наших дней… (On the Constitution, p. 324).

Некоторые находили, что слова «по законам страны» (per legem terrae) не имели отношения к суду присяжных. Таким образом пытались оправдать незаконные преследования. Это вызвало дебаты и новые статьи закона, благодаря которым было установлено, что слова «по законам страны» относятся именно к приговору суда присяжных. Обсуждение статей закона способствовало, быть может, более, чем что-либо другое, пролить свет на происхождение учреждения суда присяжных и подтвердить, что этот древний, «закон страны» составляет неизменную и нераздельную часть конституции. Одно из самых памятных обсуждений, способствовавших освящению принципа, о котором идет речь, показало, что приговор суда присяжных и есть единственная конституционная форма приговора, признаваемая Великой Хартией; он был произнесен во время царствования Карла I, когда арестовали пятерых членов парламента. Тогда один из членов суда, Сельден, требовал освобождения сэра Е. Гампдена, незаконно посаженного в тюрьму. В своей знаменитой речи он ясно показал, что слова «per legem terrae» относятся исключительно к суду присяжных и что арест может быть произведен только по приговору этого суда.

Мы, соединившиеся для борьбы за отмену «Закона о заразных болезнях», утверждаем, что этот закон не конституционный, так как он исключает решение суда присяжных в случае, могущем иметь чрезвычайно серьезные последствия для преследуемых.

Говоря об этом, мы не забываем, что есть целая категория случаев, которые в настоящее время в Англии судятся без участия присяжных. Но это так называемые «случаи незначительные, второстепенной важности».

Тут же дело идет о чести женщины, а это очень важно, и государство, не признающее святости чести женщины, не может процветать. Мы утверждаем также, что случай, где идет речь о чём-либо подобном, не может быть причислен к разряду «второстепенной важности», к каким бы ухищрениям ни прибегать.

Вот почему мы утверждаем, что закон, дающий мировому судье право решать дела, в которых идет речь о чести женщины, есть нарушение конституционного права, это нарушение так же значительно, как если бы решение вопроса, совершил ли мужчина убийство или нет, принадлежало просто мировому судье.

Мы, безусловно, находим, что лишать женщину права быть судимой судом присяжных, когда дело идет о ее чести, есть нарушение английской конституции, и именно той основной части Великой Хартии, где сказано: «Мы не произнесем ни над кем приговора иначе, как по требованию суда равных ему»…

Было бы бесполезным ребячеством отвечать нам, что «Акты о заразных болезнях» относятся только к женщинам, занимающимся проституцией. Неужели воображают, что в Англии есть наивные люди, которые думают, что гарантии английских законов существуют только ввиду преступников? Они существуют также и для невинных, могущих подвергнуться ложному обвинению. Воображают ли, что мы настолько слепы, что не видим возможности для невинной женщины быть обвиненной в силу этого закона? Напротив, вполне ясно, что вопрос о чести женщины принадлежит к тем, которые легче других дают повод к ложным обвинениям.

Без сомнения, богатые и сильные мира сего не будут страдать от того, будут ли судиться судом присяжных случаи, о которых идет речь. Люди, принадлежащие к известным классам общества, не подвергаются опасности быть обвиненными в воровстве – они гарантированы своим богатством, своим положением. Точно так же и женщины, пользующиеся привилегиями богатства и положения, не рискуют быть обвиненными в проституции. Этим, вероятно, объясняется равнодушие, с которым привилегированные классы отнеслись к принятию парламентом «Закона о заразных болезнях». Тем же можно объяснить и настойчивые уверения этих господ в том, что наши опасения лишены всякого основания и что ошибки почти невозможны. Здесь кстати будет привести слова Юниуса: «Законы издаются не для того, чтобы относиться с доверием к тому, что люди хотят сделать, а для защиты от того, что люди могут сделать[4]. Действительно, можем ли мы довольствоваться уверениями, что чиновники, которым поручено применять законы, никогда не сделают ошибки? Конечно, нет. Дамы, катающиеся по вечерам в своих экипажах, могут, конечно, быть покойны: их никто не оскорбит. Но женщины из народа – дочери, жены, сестры рабочих – могут ли они быть так же покойны, если им надо выйти в поздний час по делу, а не раз и для оказания кому-нибудь помощи, для какого-либо доброго дела? Может ли быть покойна бедная девушка, сирота или же просто одинокая вдали от дома, от семьи? У нее нет никого, кто бы ее защитил; без родных, без друзей борется она за свое существование, за жалкий кусок хлеба, борется со злобой людской, страдает и терпит, чтобы честно прожить своим трудом. Не подвергается ли она опасности при существовании подобного закона? Бедная и одинокая, ее на каждом шагу могут обвинить в проституции, а тем более, что одна из статей этого закона имеет в виду девушек, живущих «вне семьи», и предписывает особенно строго следить за ними. Если же ее обвинят, то что ей делать? К чьей помощи может она прибегнуть? Существует ли закон, который может ее защитить? Уж не тот ли закон, который обманул ее? В этом случае ей должно принадлежать право обратиться к суду присяжных и ко всем способам защиты, предоставляемым законом.

Нас обвиняли в том, что мы вопрос этот сделали вопросом сословным. Пусть так. Но можно ли обвинять тех, которые находят, что какой-нибудь вопрос ближе касается бедных, чем богатых? И не мы ведь установили это различие, а богатые классы, которые старались показать, что их этот вопрос совсем не касается. Нам сказали, что наше дело слишком неприятно, чтобы говорить о нем как о деле, имеющем общий интерес. Пользуясь таким предлогом, эти господа старались заставить нас замолчать; сами же они вышли из своего состояния апатии, чтобы употребить свое влияние на проведение закона. Довольные тем, что «Закон о заразных болезнях» не ограничивает ни в чём их собственную свободу, они, казалось, забыли в своем ослеплении, что их дети и дети их детей могут пострадать наряду с детьми бедных от последствий такого насилия над свободой. И вот цепи, которые они теперь куют для других, могут со временем сковать их самих.

Когда же мы обратились к бедным классам, то увидели, что они отдают себе ясный отчет в этом деле. Они понимали, что вопрос касается их непосредственно. Они также поняли, что он имеет значение для всей Англии, потому что политическая свобода нашей страны основана на уважении права каждого гражданина.

– «Суд присяжных, – говорит Блакстон, – всегда был и, надеюсь, будет славой английского законодательства… Не есть ли одно из самых благородных преимуществ гражданина эта уверенность в неприкосновенности его личности, его свободы, его имущества, и эта неприкосновенность может быть нарушена только с согласия двенадцати равных ему граждан. Смело утверждаю, что это учреждение было в течение многих веков защитой справедливости и свободы, создавших величие Англии».

Вследствие всего сказанного я считаю, что настоящий кризис имеет такое же значение, как всякий другой, через который прошел народ. В истории Англии известен случай, когда народ был призван решить, позволено ли королю ради своего личного удовлетворения нарушить 39 статью Великой Хартии, и народ энергично объявил, что не потерпит такого нарушения. Сегодня ему приходится решить, позволено ли самому парламенту ради удовлетворения дурных страстей некоторых граждан нарушить ту же статью. Английскому народу принадлежит решение. Итак, соотечественники, вам предстоит выбор: хотите ли вы поощрять некоторых из граждан в их пороках или же хотите сохранить равенство всех перед законом, сохранить свое достоинство и свободу?

Если кто-либо из моих читателей придет к заключению, что можно сказать что-нибудь в пользу «Актов» с точки зрения гигиены и что, несмотря на некоторые несправедливости, они были задуманы с добрым намерением, то пусть помнит, что во время будущих выборов ему придется отвечать за себя самого и за свою страну на следующий вопрос: должна ли у нас быть свобода разврата или должна быть политическая свобода? Сохранить одну и другую невозможно.

Голос в пустыне[5]

Голос в пустыне!

Этот голос, голос женщины, а пустыня – толпа людей, «огромная пустыня людская».

Были люди, которые приостановились на миг, услышав голос. Но ушли они, считая, что не подходит женщине вмешиваться в вопросы общественной нравственности; разве мало для этого докторов, физиологов, гигиенистов, агентов «полиции нравов»?

Нашлись люди, которые внимательно прислушались к одинокому призыву. Но, вернувшись к своим делам, сказали себе: надо быть поосторожнее и слушаться разума, не следует поддаваться словам, говорящим только сердцу. Легко, конечно, женщине увлечь слушателей, обращаясь к их чувству. Предмет, о котором говорит эта женщина, должен быть обсужден со всех сторон.

Да он и будет обсужден со всех сторон. Но ведь чувство представляет из себя силу, если служит правде. Уважаемые критики, вы, которые предоставляете все права только разуму, прислушивайтесь все же иногда к движениям вашей души и не идите против совести.

С давних пор на проституцию смотрят исключительно с материальной точки зрения; считают ее явлением серьезным только ввиду плохих последствий для здоровья. По общему мнению, об этом вопросе могут говорить только люди, считающиеся специалистами в этой области. Им мы обязаны, конечно, массой статистических сведений, целой научной и административной литературой. Но все это далеко не исчерпывает предмета. Между тем общество не справляется с заключениями, к которым приводят подобного рода работы, оно принимает то, что ему дают, и относится в сущности совершенно безучастно к переменам.

Хорошо показать обществу, особенно ввиду его апатии, другие стороны проституции.

Нынешнее поколение забыло как будто, что наш век был уж не раз свидетелем борьбы против различных бичей общества. Достаточно вспомнить борьбу за уничтожение невольничества негров. То, что занимает нас теперь, этот ужасный бич имеет много аналогичного с невольничеством, так как проституция есть тоже невольничество и также держится торгом человеческих существ.

Итак, вопрос этот является великим гуманным вопросом, имеющим значение для обоих полов. Поэтому он не может не затрагивать нашего чувства. Он должен проникать в душу, должен возбуждать желание действовать.

Руководствуясь чувством, я произнесу всего два слова. От имени всех женщин говорю: «Мы восстаем!»

Правда, это не есть научный язык, не статистическая формула и не гигиенический вывод, а просто взрыв негодования, возмущения, это – чувство оскорбления. В течение веков сдерживалось оно грубой силой, томилось под гнетом узаконенного порока. И вот наконец вырвался протест женщины, крик ужаса, громко раздается взывание к справедливости, к Закону Божескому, который заменил бы нечистые, несправедливые законы людей и их грубые, жестокие постановления.

Найдутся, без сомнения, противники нашей манифестации. О, она далека от совершенства, но удовлетворяет нашим целям. Барабанный бой тоже несовершенен, но он нужен, он призывает к битве, нужно только, чтобы он был громок и пронзителен и тем привлек бы бойцов на место действия. Бойцы придут, сражение разгорится по всей линии, вот скоро понадобится тяжелая артиллерия и лучшие отряды, чтобы разрушить сооружения неприятеля, оттеснить его, заставить отступить. Надо отрезать ему путь к укреплениям, за которыми он мог бы укрыться.

Как бы ни была тяжела задача, ей не поколебать нашей веры. Наше дело – дело правое, успех его обеспечен. Теперь, в самом начале предприятия, мы уже приветствуем его результат. Не скоро, конечно, дождемся мы результатов, да, быть может, совсем не дождемся, но дети наши уж будут пользоваться плодами наших трудов и стараний.

Итак, эти два слова – только призыв. Но когда раб потерял терпение и пытается разорвать свои цепи, то час освобождения близок. Недоставало сигнала. Угнетенным и униженным женщинам нужен был призывный голос женщины. Она-то и возвещает освобождение и спасение. Она берет на себя тяжелую миссию, она сопоставляет значение этой миссии с неисчислимыми страданиями, свидетельницей которых она была, а также с глубокой тоской, беспокойством и бесчисленными опасениями, которые она сама испытала за время своей продолжительной подготовки.

Теперь настало время действовать. То, что она поняла и слышала в часы одиноких размышлений, она заявляет громко, во всеуслышание. Что она сама получила, то и отдает полностью. Она услышала призыв и теперь сама призывает всех. Да услышат голос ее, да распространится он как можно дальше, по всем направлениям. Пусть найдет путь к семейному очагу, пусть проникнет в мастерские, в рабочие кабинеты, в народные собрания, в залы судов и советов, в деревни, села, города, в сердца народов всей земли.

До зари

…Медленно тянулось время посевов. Холодно было. Много слез пролилось в свежие борозды.

Но вот в холодный предрассветный час тысячи взоров обращены к востоку. Они хотят пронизать тьму. Тысячи голосов слились в один вопрошающий возглас: «Часовой, скоро ли ночь пройдет?»

И ответ не замедлит: «Ночь близится к концу, уже светает, скоро настанет день»[6].

Поднято знамя священного восстания.

Женщина восстала против разврата, против распущенности. Долго была она рабой мужчины, его забавой, предметом его грубых наслаждений. Она восстала против лжи, во имя которой хотят сохранить самое ужасное из общественных зол. Крик возмущения разнесся по всем странам и разбудил заснувшую совесть в христианском мире, в христианской церкви.

Когда умы народов насторожились, когда чувство проснулось, то должно выйти что-нибудь хорошее.

– «Всё, что происходит в мире, имеет свое предзнаменование. Перед восходом солнца горизонт светлеет и восток загорается ярким пламенем. Перед бурей слышен гул и волны на море вздымаются, точно сами по себе.

Бесчисленные, разнообразные мысли, сталкивающиеся и пересекающиеся на горизонте духовного мира, служат предзнаменованием умственного рассвета. Неясный шум, смутный ропот, несмелое движение волнующейся толпы – все это предвестники бури, которая скоро разразится над головой дрожащих народов. Будьте готовы. Близится время». (Lamennais. Paroles d’un croyant).

– Да, буря приближается. Не погруженную в спокойствие землю, не безмолвный океан осветит загорающаяся заря! Всюду готовится борьба. Несогласия в убеждениях обостряются. В обоих лагерях слышится бряцанье оружия. При ярком свете справедливости заметнее станут все проявления низких страстей испорченной человеческой природы. Надменность, жестокость, ненависть, жажда мести, разврат и погоня за низменными наслаждениями – всё это, конечно, еще усилится.

Это пророчество вызывает в вас дрожь, приводит в ужас, и вы спрашиваете, как может произнести его та, которая верит в могущество любви. Но опыт докажет верность этого пророчества. Влияние зла неизбежно, но благодать Господа сильна. Ненависть некоторых людей к тому, что препятствует их желаниям, ужаснее обыкновенной человеческой страсти. Если с помощью Господа Бога святые достигают наивысшей степени любви, делающей из них героев, и они совершают дела, превышающие человеческие силы, – в свою очередь, враги всего чистого и высокого достигают в борьбе против святости наивысшей степени ненависти, которая увлекает их гораздо дальше, чем обыкновенная страсть и низкие побуждения. Подобная ненависть не есть продукт человеческого разума, это просто злая сила, действующая на дурные инстинкты человека. Это враг человечества, это князь тьмы, великий разрушитель. Человек, предающийся своим низким страстям, делается в конце концов бессознательным орудием этого непримиримого зла, против которого совесть человека не перестает возмущаться.

Иногда закон и обычай освящают страшные жестокости, они – неизбежные и ужасные последствия того, что не ставят препятствий низменным инстинктам человека. Можно было бы сказать, что, предчувствуя зарю, злые силы сплотились и хотят нанести последний удар, чтобы обратить в ад нашу землю, любимую Создателем. Есть люди, которые ясно видят, где справедливость, солнце щедро посылает им лучи свои, и всё же они выбирают тьму; эти люди называют добро злом, а зло добром!

Предвестники зари не несут с собой мира. Они призывают к возмущению, к священному восстанию против материализма, возведенного в наши дни в систему. Он проникает в ум человека, неведомо для него убивает в нем веру и подготовляет почву для чувственности и развития низменных инстинктов.

Час битвы настал! Равнодушие в этой борьбе равняется нравственной смерти. Только раненые, неспособные могут уклоняться от действий. Не сражаться – значит признать себя побежденным. В войне между народами можно помиловать и пощадить жизнь, но в борьбе за принципы нет пощады и милосердия. Мы идем под знаменем закона Господня и можем сказать вместе с Дж. Стюартом Миллетом: «Вперед, даже при опасности быть растерзанными этими людьми с непостоянным сердцем. Придет день, когда они сами приведут в исполнение наши планы».

Бог может изменить сердце человека, а потому пусть в наших тесно сплоченных рядах правилом будет любовь и милосердие к врагам нашим, даже к тем, которые питают к нам глубокую ненависть. Мы боремся не с людьми, а со злом, которое стольких совратило и наложило проклятие на общество. Не должно больше быть призрачных истин, лживых принципов, позорных учреждений! Пусть любовь одержит победу там, где многое уж потерпело неудачу! И тогда с помощью Божьей мы увидим тысячи людей, которые покинут неприятельские ряды и перейдут к нам. Они скажут: «Мы пойдем с вами, потому что Бог за вас».

Войска врагов рассеются, подобно туману при первых лучах солнца, и мы найдем братьев среди вчерашних врагов.

И земля, которая стонет, плачет теперь, будет освобождена от рабства, трость притеснителя будет сломана. Ум человека не будет более изощряться для того, чтобы под предлогом цивилизации держать в цепях часть человечества. Дневной свет проникнет во все темные уголки, где обитает зло, и тысячи женщин, дочерей народа, рабынь жестокости и разврата, поднимутся во всех странах на зов Избавителя.

Тогда не будет больше призрачной добродетели и красивых, изящных преступлений. Никто не будет наслаждаться в ущерб своему ближнему, никто не будет покупать своих удовольствий на счет крови и слез других людей. Царство Искупителя воссияет во всем величии, оно распространится по всему миру, повсюду, куда грех внес свой яд. Христос рассыплет благословения. Спаситель проявится во всей силе Своего могущества. Все народы будут служить Ему. Он освободит бедного, стонущего под гнетом нужды, поддержит несчастного одинокого страдальца, Он освободит всех от гнета и насилия, и каждая капля их крови, каждая слеза будут иметь цену в Его глазах.

Приди, Господь, Иисус Христос!

На покое

Посвящается друзьям женщины, собравшимся в Париже 14 июня 1900 г.

В наше время делают очень много для поднятия нравственности среди мужчин, особенно молодежи. Стараются развить в них стремление к высокому нравственному идеалу. Это прекрасно и имеет большое значение. Но не надо при этом забывать, что у нас огромная ответственность по отношению к непосредственным жертвам разврата – к женщинам, которых считают отбросами общества.

Позволю себе еще раз стать на их защиту. Я уж не в состоянии больше работать для них, но мысль моя всегда с ними. Есть воспоминания, никогда не изглаживающиеся из памяти, есть лица, которые стоят как живые перед моими глазами. Многие из них умоляюще смотрят на меня из туманной дали незабвенного прошлого, точно просят передать их просьбу о помощи нашим благородным труженикам в области социальных реформ.

«Мы все еще в цепях, мы все еще в тюрьмах, мы томимся в ужасных кварталах городов, где все пропитано болезненными испарениями; мы лишены всего, чего требует сердце, к чему стремится душа. Мы страдаем, и страданьям нашим не видно конца. До нашего слуха не долетает ни малейший шум, который бы указывал на приближение вспомогательной армии. Не слышно топота коней, не несутся наши избавители. Не раздается крик часового, который возвещал бы нам с башни радостную весть свободы! Погаснет последний луч, и мы погибли! Нам душно, темно в нашей неволе. А вы проповедуете мужчинам чистоту и мужество, женщинам побольше смелости, всем возможно более любви. А мы? Вы забыли о нас?.. О, бессонные ночи, о, грустные думы»!

Из домов терпимости Женевы, Парижа, Берлина, из тюрем и ссылок всей земли подымаются эти просьбы о помощи. Кто имеет уши, да слышит. Будут ли услышаны эти стоны, эти мольбы во время будущего съезда Аболиционной Федерации, который будет в Париже? Или же стоны эти заглушатся возбуждением, царящим в такие дни, и погибнут в потоке речей, которые будут произноситься в пользу разных вопросов, тоже, конечно, достойных внимания? Подумают ли о том, что в нескольких шагах, быть может, в ближайших улицах есть жилища, населенные человеческими существами, «нашими сестрами». Вспомнят ли, что они, несчастные, вне закона, что они гибнут род гнетом порока, что они в полной зависимости от произвола полиции? Рабыни, одинокие и покинутые, ни один луч света не проникает к вам, ни одно слово утешения не долетает до вас!

Вспомнят ли о вас, вспомнят ли?

Человеческий эгоизм создал из этих обездоленных какое-то отдельное сословие. И даже лучшие из мужчин и женщин склонны видеть в них падших. Они все заблуждаются: эти несчастные невольницы не хуже других, свободных.

Мне хочется привести здесь несколько личных воспоминаний.

Первый раз поехала я в Париж в 1874 году. Как-то отправлялись мы с мужем на одно из наших собраний. Это было вечером. В маленькой, пустынной улочке встретили мы бедную девушку. Густой слой румян и белил покрывал ее миловидное лицо; на ней было яркое платье и несколько базарных плохеньких украшений. Девушка была одна из тех, которых называют «девами веселья». Какая жестокая ирония! Под белилами и ярким нарядом нетрудно было различить следы страдания и рабства. Она быстро подошла ко мне, обвила мою шею руками и, прижавшись щекой к моей щеке, сказала сквозь слезы: «О, как мы вас любим, как любим!» Прежде чем я успела ответить ей, она оставила меня и скрылась в темноте.

Подобно метеору, это видение вышло из тьмы и скрылось, не оставив ни малейшего следа.

Я никогда ничего более о ней не слышала. Где ее душа теперь? Где она? Я спрашиваю об этом Господа моего. Она сказала, что любит меня. Она сказала, что и другие, такие же несчастные, также любят меня.

Неужели никогда не отвечу я на эти слова любви?

Много участья было выражено по отношению к этим обездоленным существам. Некоторым из них удалось проникнуть в наши собрания, несмотря на строгий надзор полиции, да и в газетах они кое-что прочли.

Я посещала в моей стране места разврата. У нас закон не только не запрещает этого, а напротив, поощряет.

Помню, однажды я находилась в комнате, где было около двадцати моих несчастных сестер. Большинство из них сидело на полу вокруг моего стула. На лицах некоторых из девушек лежал отпечаток утомления и равнодушия, у других выражалось просто любопытство, но были и такие, у которых выражение лица было холодное и жестокое. Не удивляйтесь, если я скажу, что говорила с ними о счастье семейного очага, о счастье, которое дает любовь доброго и нравственного человека; я говорила о том, какую радость вносят с собой дети. Я описывала, каким миром, каким покоем наполнен дом, где царит истинная, высокая любовь между мужем и женой, как связь между ними становится все теснее, все глубже и проникается святостью по мере того, как они подвигаются по жизненному пути.

Было ли жестоко то, что я делала?

Всякий ответит утвердительно. Но действие моих рассказов противоречит этому утверждению.

Когда я окончила, то осмотрелась вокруг. Мои слушательницы сидели с опущенными головами. Куда девалось выражение холодного равнодушия? Где же этот злой, недружелюбный взгляд, так поразивший меня? Некоторые из девушек склонили головы на плечи своих подруг, стараясь скрыть свои лица. Другие – закрыли лицо руками и плакали. Комната наполнилась стонами и жалобами. Слышались вздохи и всхлипывания. Казалось, полное отчаяние овладело этими душами. «Поздно, поздно, счастье не для нас. Когда-то мы мечтали о чистой радости, но теперь все кончено».

Такие, вероятно, мысли были в эту минуту у большинства окружавших меня девушек.

Я спустилась со своего стула на пол, чтобы быть ближе к ним, и опять начала говорить. Говорила я много, но уже не помню, что именно. Общий смысл был таков: «Дорогие мои, не приходите в отчаяние. Верьте, надейтесь и верьте. Я принесла вам хорошую весть. Вы ведь женщины, вы люди. Вас оставляли в грязи, но вы остались теми же, что были. Господь призывает вас. Слышите ли вы его голос, полный любви и благости? Он говорит, как сказал когда-то Сиону: «Восстань, проснись, ты, который во прахе, разукрасься, оденься в праздничные одежды. Восстань!»

Может быть, и не для вас то, о чем я рассказывала. Но я укажу вам путь к счастью здесь, на земле. Да, да, вы можете быть тем, что гораздо выше счастливой жены и счастливой матери, вы можете способствовать спасению таких же несчастных, как вы сами. Каждая из вас может служить Тому, Кто пришел, чтобы спасти погибших. «Хорошо сросшийся перелом делает сломанный член еще крепче». Соберите же камни, о которые вы споткнулись, и употребите их на то, чтобы вымостить дорогу к небу.

Как грустно видеть судно, потерпевшее крушение. Плывет оно по бурному морю по воле капризного ветра. Быть может, на этом погибшем, оставленном судне есть сокровище. Что же сказать о человеке, потерпевшем крушение?

Никогда мне не приходило, конечно, в голову говорить этим женщинам об их заблуждениях или проповедовать о том, что грешников ожидает погибель. Да и по какому праву я, грешница, буду укорять их в чём-либо? К тому же такое отношение могло бы только вызвать протест и неприязнь. Они могли бы сказать: «Если бы вы прошли через все те лишения и ужасы, через которые прошли мы, если бы вы были предоставлены в ранней молодости себе самой, были бы бедны, одиноки, обмануты, покинуты, отвержены обществом, – вы были бы, может быть, не лучше нас». О, я знала все это, я знала также, что призрак того, чем они могли бы быть, мог возбудить в сердце каждой из них грустное и болезненное чувство невозвратной потери и вместе с тем чувство стыда и горького сожаления. Заканчивала я свои беседы всегда словами Иисуса Христа, Господа нашего. Именем Его я всегда старалась поддержать, укрепить моих несчастных сестер. Спаситель Наш допустил к себе грешницу, сестру тех, которые в полицейских отчетах именуются «проститутками по профессии», «погибшими», «непокорными», «бичом общества». Христос принял слезы грешницы, позволил ей лобзать свои ноги. Он сказал: «Сын Человеческий пришел спасать грешников». Он был Добрым Пастырем, идущим по холмам, по долинам, по скалам, через потоки и уединенные пустыни в поисках за заблудшей овцой. До каких же пор будет Он искать ее? – До того ли часа, когда увидит, что несчастное создание не хочет спастись, что оно неразумно, испорчено, что оно во власти порока? И что же, оставит ли Он свои поиски? О, нет! В Св. Писании сказано: «Он будет искать ее, пока не найдет».

Божественный Пастырь никогда не отчаивается в возможности спасти душу, спасти свое грешное человечество. Почему же мы так легко впадаем в отчаяние? Ответ очень прост: Христос верил Отцу своему, верил в природу человека – создание Бога. Христу ясно все, Он видит то, что ускользает от нас, Он видит слабую искорку, которая еще теплится в самой глубине души грешного человека, в сердце погибшего создания; Он верит, что искорка эта разгорится ярким пламенем от дыханья Духа Святого.

Надо неустанно следить за заблудшими овцами, надо искать их повсюду. Для этого нужно иметь хоть в слабой степени ту веру, которую имел Сын Божий, Его веру в Творческую силу Отца, Который создает и пересоздает, веру в возможность возрождения каждой души, в обновление и воскресение каждого человека, хотя бы он и казался умершим.

В числе тех, которых называют «погибшими женщинами», мне приходилось встречать замечательных работниц в деле спасения своих сестер. Они далеко превосходили многих, считающихся истинными христианками и никогда не уклонявшихся от прямого пути. У многих из этих несчастных женщин преданность делу, горячее желание помочь и стремление жертвовать собой доходили до высокой степени, что возбуждало в нас всегда искренний восторг. Ими руководил опыт собственной жизни, и, принимая на себя такую священную обязанность, они подымаются на необыкновенную высоту, или, вернее, опускаются в своем смирении, в своем отречении на глубину, которая близка к святости.

«Мы несчастные, – говорила мне одна из них, – мы дурно поступали, а потому мало на что годимся, но мы можем по крайней мере помогать вам в том, чтобы извлечь из грязи хоть нескольких из наших несчастных сестер». И действительно им удалось извлечь из грязи потерянные алмазы, которые люди попирали ногами, эти самоотверженные женщины искали всюду – в соре, в отбросах и извлекали сокровища. Когда сокровища были очищены, то засияли, «как звезды, которые светят вечно».

Как-то после одного из моих посещений дома терпимости я встретила у выхода содержательницу этого заведения. Она остановила меня и сказала: «Извините, сударыня, у меня есть к вам просьба. Здесь есть одна молодая девушка, не могли ли бы взять ее к себе или найти ей место? Она не создана для такой жизни и никогда не примирится с ней. Бедняжка постоянно плачет, и мне кажется, что она умрет от горя. Это несчастное создание. Если бы она могла покинуть мой дом».

Не первый раз уже я видела точно остатки материнского чувства даже в содержательнице притона. «У вас как будто есть доброе чувство к вашим питомицам, – сказала я ей, – как можете вы продолжать ваше дело?» – «Что же делать, сударыня, я делаю что могу для этих несчастных девушек; все это, конечно, грустно, но… ведь это необходимость, так говорят все мужчины, которые посещают мой дом».

Во время нашего пребывания в Ливерпуле, я посещала иногда городскую больницу – огромное здание, мрачное и тоскливое. В большой палате поставлены в два ряда кровати, занимаемые совсем молоденькими девушками; одна кровать, занимаемая какой-нибудь больной постарше, стоит отдельно. Как-то я пришла туда. По обыкновению я прочла несколько текстов из Евангелия, а затем обратилась со словами утешения к тем, кто хотел меня слушать. Чтобы выйти из палаты, мне надо было пройти мимо кровати одной больной, которой уж немного оставалось жить. Тело ее было истощено ужасной болезнью, а лицо выражало полное отчаянье. У меня составилось о ней ложное мнение, мне казалось, что она, должно быть, очень черствая и ожесточенная. Я хотела пройти мимо не останавливаясь, как вдруг больная протянула руку и схватила меня за платье. Я должна была приблизиться к ней, хотя, признаюсь, в ней было много отталкивающего. Она была страшно обезображена болезнью. Прошлое ее было ужасно. Она погубила много молодых жизней, притесняла и даже тиранила тех девушек, которыми торговала для своей же выгоды. Ей было на вид лет пятьдесят, и большую часть своей жизни она провела на счет несчастных, одиноких сестер своих. Много преступлений лежало на ее совести… Она прошептала, или, вернее, прохрипела: «Скажите, о, скажите, для меня уж нет больше надежды? Я могла бы теперь вынести всё, всё самое ужасное, но, прошу вас, скажите, есть ли еще хоть малейшая надежда для меня?» Нечего говорить о том, каков был мой ответ. Может быть, слезы сказали больше, чем слова. «Придите ко мне все вы, которые на краю мира!» – «Да, обратите ваш взор на Него, не отрывайте от Него ваших глаз до последнего вздоха. О да, и для вас есть надежда!»

С уст ее сорвался вздох, походивший более на стон, и я услышала: «Спаси меня, Бог мой!»

Я оставила ее. Через несколько часов она умерла.

Что удивительного в том, что эти воспоминания преследуют меня по ночам. Горячая молитва поднимается из глубины сердца моего к Богу любви и милосердия, чтобы у наших апостолов, проповедующих «чистоту жизни», заговорила совесть, и пусть голос ее будет настолько громким, чтобы услышали они его и употребили бы все силы свои на освобождение несчастных невольниц. Найдите же способ, разбейте цепи, снимите оковы! Если же люди эти считают себя неспособными исполнить такую высокую задачу, если они не призваны к этому, то обращаюсь к Тебе, Господь, прошу Тебя, воздвигни рать бойцов из смиренных, бедных, неизвестных, из тех, которым занятия «благотворительными делами» не помешают поднимать раненых и уносить мертвых. Пошли, Господь, силы бойцам, пусть сражаются в этой священной войне с мужеством непоколебимым, пусть жертвуют своей жизнью, своими силами, всем самым дорогим!

Мне, конечно, возразят: «Дело спасения такое трудное, оно несет с собой столько разочарований и так легко впасть в отчаяние! Гораздо лучше влиять на общественное мнение, воспитывать молодежь в духе справедливости и чистоты, стараться поднять нравственные понятия у мужчин; надо убить зло в корне, бороться с причинами проституции. Дело, предлагаемое вами, принадлежит амбулаториям, потому что надо поднимать раненых, лечить их, делать перевязки. Не лучше ли уничтожить самую войну, рождающую страдания и ужасы и требующую амбулаторной работы?

Всё это так, и я не раз становилась на эту точку зрения и защищала подобный взгляд. Но пока война еще в самом разгаре, имеем ли мы право бросать раненых и мертвых на поле битвы? Я спрашиваю вас во имя милосердия, возможно ли это?

Надо делать одно, но нельзя пренебрегать другим.

Во всяком случае женщины должны быть солидарны. Уровень общественного мнения относительно равноправия полов не может подняться на надлежащую высоту, пока будет существовать систематическое официальное узаконенное унижение одной категории женщин.

«Помните о тех, кто томится в оковах, как если вы сами были бы в оковах».

Если даже у нас нет сострадания, которое заставило бы почувствовать тяжесть цепей, в которых томятся наши сестры, то мы не можем отрицать солидарности, связывающей всех женщин между собой. Пока будут рабыни между нами, мы сами не будем вполне свободны; в наших стремлениях занять подобающее нам положение и приобрести влияние, на что мы имеем полное право, нас всегда будет тормозить этот груз, это страшное проклятие. (Отрывок из Storm Bell).

Люди ближайшего будущего

Известный испанский государственный деятель сеньор Эмилио Кастеляр[7] издал лет тридцать тому назад манифест, в котором изложил принципы республиканства, как он его понимал. По его убеждению, демократия не может осуществить никаких прочных реформ и достичь действительного прогресса, если не будет уважать и охранять лучшие элементы народной жизни, а именно: историю народа, религию и самые благородные традиции. Поэтому он уговаривал членов либеральной партии, нетерпеливое меньшинство, жаждавшее изменить существующий порядок, отказаться от своего образа действий, избегать насилия и добиваться реформ легальными мерами; это должно послужить к воспитанию их самих и их соотечественников, а также к организации лучшего правительства и более деятельной национальной жизни.

Благодаря своей деятельности и своему красноречию Кастеляр и небольшая группа его друзей достигли многого. Их называли «Людьми ближайшего будущего», то есть предвидящими будущее.

Для спасения нашей родины, да и всего мира, нужно, чтобы среди нас выдвинулись мужчины и женщины «ближайшего будущего». Нужно, чтобы на всех сторожевых башнях были бы часовые, которые, стоя на посту, могли бы ясно и громко ответить на вопрос братьев: «Часовой, скоро ли ночи конец?»

Среди шума и возбуждения нашей политической и социальной жизни эти мужчины и женщины ближайшего будущего должны пользоваться несомненно большим влиянием, они не только составят партию истинного прогресса, но будут также неусыпными хранителями священных принципов, которым постоянно грозит опасность.

Недостаточно еще видеть и понимать то, что происходит в настоящее время, необходимо смотреть вперед. Нам нужны работники, но нужны также и люди, ясно представляющие себе будущее. История показывает, как много напрасных страданий перенесло человечество вследствие недостатка в таких людях. Это особенно чувствуется в области нравственности, но и в политической жизни народов такие люди имеют большое значение. Один из наших государственных деятелей первой половины девятнадцатого столетия, говоря о какой-то несправедливости, которую хотел исправить, выразился так: «Мы не знали, мы понятия не имели об этом, только теперь мы начинаем понимать, только теперь мы начинаем кое-что различать».

Это признанье дышит глубокой грустью, и нам невольно вспоминаются слова Христа, когда Он плакал над священным городом: «Иерусалим, Иерусалим, если бы ты хоть в сей день твой узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто от глаз твоих».

Следует спросить себя искренно, как перед Богом, не считается ли неведение также преступным? Надо сознаться, что неведение, разделяемое тысячами людей, в котором наши предшественники также имеют некоторую долю вины, преступно, а потому требуем раскаяния и искупления.

Пророк Даниил был великий патриот и прекрасный политик. Он сказал: «Мы и отцы наши согрешили». И он, пророк и первосвященник, просил Господа, как будто только он один нес на своих плечах прошедшие и настоящие грехи своего народа.

Невозможно христианину, любящему свою страну, смотреть на будущее английской расы, даже на ближайшее будущее, без чувства некоторого опасения.

Политический горизонт Европы, да и всего мира, покрыт грозными тучами, предвестниками близкой бури. «Утро приходит, но приходит и ночь».

Еще некоторое время мы будем видеть, как сгущаются вечерние тени, как усиливается темнота. А затем уж раздастся радостный возглас: «Вот и утро! Настало царство Божие и Христа, Сына его!».

Дай, Господи, нам людей, ум которых просвещен свыше. Пусть будет их много. Пусть появляются один за другим, как появляются одна за другой на небе звезды при наступлении ночи. У Господа есть такие люди, я знаю, я верю в это! Вот, они уже встают, эти просвещенные Духом, провидцы будущего. Они найдутся между теми, кто живет в тиши и уединении, ближе к Господу. Для них Христос – друг в самом понятном, человеческом смысле. (Storm Bell. April 1898).

Многое почерпнула я из нашей английской Хартии. Понятия о справедливости, об индивидуальной свободе, об основных началах нашей конституции – все это я приобрела благодаря более близкому знакомству с Великой Хартией. Не могу всё же умолчать о таких личностях, как лорд Кок, сэр Эдуард Крези, Де-Лольм, Де-Токвиль, Гумбольдт[8], Мительмейер и Либер. Трое последних были немцы, они, быть может, лучше других и точнее установили принципы относительно ограничения вмешательства государства в дела граждан и относительно прав и ответственности личности. Все эти принципы совершенно противоположны этатизму и империалистическому социализму, что так превозносят теперь в Германии.

Новое издание одного сочинения Френсиса Либера заставило меня вновь пересмотреть работы и биографии этих людей. Всех тех, о которых я упомянула, я могу назвать своими учителями в области политики.

В начале прошлого столетия милитаризм Наполеона и еще более жестокая тирания «Священного Союза» задушила почти совершенно свободу в Европе. Оцепенение, овладевшее умами, явившееся следствием немедленного подавления всякого либерального и прогрессивного движения, нигде не дало себя чувствовать так, как в Пруссии, родине Либера. Он родился в 1800 г. История его молодости представляет из себя ряд обманутых надежд и погибших иллюзий. Он сражался против Наполеона при Ватерлоо, по возвращении на родину он был арестован и посажен в тюрьму. Убедившись в невозможности пользоваться свободой в Пруссии, он убежал в Грецию с намерением помогать восставшим грекам в их борьбе за свободу. Подобно лорду Байрону, он отправился сражаться за народ, который, несмотря на свой упадок, сохранил все же престиж великого прошлого. Но ему пришлось разочароваться, так как он увидел, что современное население Греции не имеет ничего общего с тем, что описывает Плутарх. Все это были представители выродившейся расы, они совершенно утратили чувство собственного достоинства. Опечаленный и упавший духом, Либер покинул Грецию и отправился в Рим, где познакомился с великим Нибуром и стал воспитателем его сына. Как только он вернулся в Пруссию, то тотчас был заключен в тюрьму. Наконец в 1826 г. он решил покинуть навсегда родную страну.

Он отправился в Англию. Политическое устройство нашей страны вызывало в нем положительно восхищение. Сделавшись гражданином Соединенных Штатов, где он и провел остальную часть жизни, Либер писал:

«Мы принадлежим к англо-саксонской расе, которая в мире служит представительницей принципов свободы, всюду, где она появляется, устанавливаются либеральные учреждения и равенство всех перед законом. Мы принадлежим к расе, главная задача которой состоит в насаждении и культивировании гражданской свободы в обширных странах, населенных ею».

Первые восемь лет пребывания Либера в Америке прошли в борьбе за существование. Сначала он сделался учителем плавания и вместе с тем издавал энциклопедию. Затем ему предложили место учителя в Южной Каролине. Он согласился на это только из нужды, так как ему неприятно было жить в стране, где существовало невольничество. После двадцати лет учительской деятельности в Каролине он получил место преподавателя в Колледж Колумбия в Нью-Йорке, где и пробыл до самой смерти, последовавшей в 1872 г. Гардей, написавший биографию Либера, говорит: «Либер утверждал, что политика и история составляют одно нераздельное целое, его любимым изречением было: «Нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав». И он умел согласить свою жизнь с этим идеалом…

Вот что говорит Либер о самоуправлении:

«Мы могли бы смотреть на самоуправление в Англии и Америке, как на разлитое по поверхности воды масло, если бы это самоуправление состояло только из парламента, как в Англии, или конгресса и государственного законодательного собрания, как в Америке. Для того чтобы самоуправление проникло повсюду, оно должно быть в каждом округе, местной администрации должно быть предоставлено все, что не мешает общим интересам».

Великий немецкий историк Нибур, друг Либера, был человек дела. Он был одарен практическим умом. Часть жизни он провел в Англии, где занимался разными делами по поручению своего правительства. В то время вышло в свет его сочинение: «Внутренняя администрация Великобритании». Нибур надеялся привести своими идеями власти своей страны к решению реорганизовать государство на лучших началах. В этом сочинении между прочим сказано: «Английская свобода находится в местных самоуправлениях в такой же мере, как и в самом Парламенте».

Всё же тирания старается проникнуть всюду, какова бы ни была форма правления. Современные события вполне подтверждают это. Под именем демократии или республики могут прекрасно процветать традиции испорченной олигархии, традиции военного деспотизма с крайней централизацией. На это даже не обратят особенного внимания, тем более что страна, где внедрился подобный яд, населена людьми простыми, доверчивыми, с пастушескими нравами, все их желания сводятся к тому, чтобы спокойно обрабатывать землю, заниматься охотой и мирно пользоваться плодами своих трудов.

Какой-то греческий мудрец сказал, что самая сильная олигархия та, которая имеет демократическую основу. Уважаемое имя Республики может быть так же забрызгано грязью, как и всякая другая форма правления. Простые имена имеют в известное время способность обманывать и вводить в заблуждение не только отдельных личностей, но даже целые нации. В настоящее время необходимо более чем когда-либо остерегаться выводов, которые определяются смыслом какого-нибудь выражения. Сплошь и рядом выражение какое-нибудь имеет с давних пор одно неизменное значение, оно, так сказать, кристаллизировалось, на деле оно может означать совершенно противоположное тому, что оно означало раньше, когда понятие только что возникло. Случается, что значение слов и выражений меняется с неменьшей быстротой, чем значение географических карт, показывающих более или менее быстрое группирование населения на земном шаре.

Англия и Франция имеют преимущество в том, что обе обладают «Декларацией принципов», признанных всеми. По этой «Декларации» всякая революционная или реакционная попытка может быть судима. Бессмертная Декларация прав человека, объявленная во Франции после Революции 1789 г., совершенно сходна в своем основании и в подробностях с нашими английскими хартиями, хотя декларация появилась на несколько столетий позже. Вот то общее, что связывает эти две нации, столь различные во многих отношениях. И для каждой из них декларация составляет большую силу, так как они могут всегда обратиться к этим принципам, руководящим национальной жизнью; правила и поучения, заключающиеся в них, не могут безнаказанно быть нарушены какими-нибудь порочными министрами или тщеславными политиками.

Когда у народа нет гарантии в лице декларации, тогда не имеет значения название, которое правительство дало себе. Оно рискует подпасть под тираническое и деморализующее влияние какой-нибудь отдельной личности, группы богатых людей или военной диктатуры. Тогда, видя себя одураченным, оскорбленным и понимая, что такое положение вещей недопустимо, народ в конце концов видит, что ему недостает Великой Хартии, или Декларации прав, торжественно признанной всеми, к защите которой всегда можно обратиться.

Я нахожу, что в наше время придают слишком много значения названиям, которыми именуются различные правительства Европы и всего мира. Существенное значение имеют единственно только принципы, на которых основана внешняя форма правительства, и о каждой нации можно судить по тому, соблюдает ли она эти принципы, или нет. (Storm Bell. April 1900).

Вильям Ллойд Гаррисон

Имею ли я право считать Вильяма Гаррисона в числе моих соратников? Он настолько опередил меня в исполнении задачи своей жизни; окончив свои громадный труд, достигнув цели, он покинул наш мир в то время, когда мы едва только стали делать первые шаги, только открыли боевой огонь.

Как бы то ни было, мы встретились. Задолго до моего личного знакомства с Гаррисоном меня вдохновлял его пример, так как с ранней молодости я следила за великим движением в пользу уничтожения невольничества; Гаррисон же был душой движения и вождем его. Уничтожение невольничества составляет страницу в истории, о которой, к сожалению, почти забыли; впрочем, только по эту сторону Атлантического океана побледнело воспоминание о таком великом событии. Даже самое имя того, кто был действительно героем движения, почти неизвестно современному поколению. А между тем как прекрасно, как удивительно совершенное им дело! Подумать только: освободить четыре миллиона черных невольников! Достигнуть этого можно было благодаря непоколебимой твердости этого необыкновенного человека! Первые шаги были трудны и несмелы, как всегда бывает в великих делах, составляющих эпоху в жизни человечества. Гаррисон должен был сам печатать и доставлять свою газету «Le Libérateur» («Освободитель»), которая обессмертила его имя.

In а small chamber, friendless and unseen,

Toiled o’er his types one poor unlearned young man,

The place was dark, unfurnished and mean,

Jet there the freedom of a race began.

В маленькой комнатке бедный молодой человек одинокий и неизвестный, малосведущий, трудолюбиво склоняется над типографскими шрифтами. В комнате темно, неуютно; обнаженные стены и убогая обстановка, а между тем там родилась свобода целой расы.

В моей простой и краткой заметке я хочу всё же поделиться чрезвычайно дорогим для меня воспоминанием о тех немногих словах, с которыми он обратился к нам, а также хочу упомянуть о его письмах.

В 1871 г., то есть два года после опубликования нашего манифеста, Гаррисон послал письмо в газету «New-York Tribune», в котором после краткого изложения законоположения, приводимого нами в манифесте, он пишет следующее:

«Национальные и местные общества работают в пользу отмены этих законов с энергией и рвением, напоминающими борьбу против невольничества в Британских колониях и борьбу против закона о ввозе хлеба. Английские женщины стали во главе движения. Они и раньше поступали так, если приходилось отстаивать правое дело, и их ничуть не трогала клевета, направленная против них со всех сторон. Я желаю выразить публично этим женщинам свое уважение и сожалею, что не могу найти достаточно подходящих слов для выражения моего восторга перед их силой духа, смелостью и умом; все это ясно видно в их манифесте. Я также восторгаюсь стойкостью и спокойствием, с какими они встречают самые гнусные вызовы. Эти смелые женщины будут способствовать тому, что время наше надолго остается в памяти людей, а потому они вполне заслуживают признательность всего человечества. Если бы они имели представительство в парламенте, то такой ужасный закон не был бы даже предложен. Давно уж во всех странах женщины находятся в зависимости от мужчин. Они лишены всех, самых естественных прав, с ними обращаются как с существами низшими и подвергают их всевозможным стеснениям, основанным на законах. Твердое и бесповоротное решение аболиционисток – не идти ни на какие компромиссы. Правительство предупреждено, что возбуждение, достигшее уже очень больших размеров, подобно морскому приливу, быстро прибывающему. Он станет больше и сильнее, он все будет увеличиваться, пока наконец система узаконенной проституции не будет уничтожена и законы страны не станут выражением национальной совести»…

По возвращении с Женевского конгресса в 1877 г. мы нашли Гаррисона в сборах к отъезду в Америку. Этот приезд его в Англию был последним. Он должен был сесть на пароход в Ливерпуле, где мы тогда жили. Мы устроили у себя прощальный вечер, во время которого Гаррисону был поднесен адрес с большим числом подписей. Этот вечер никогда не изгладится из моей памяти. Когда Гаррисон вошел к нам в дом, то остановился у дверей, где мы с мужем ждали его, чтобы приветствовать, и сказал: «Мир дому сему и всем обитателям его». Это было сказано совершенно просто и служило лишь естественным выражением его чувств; в тоне его не было и тени покровительства или благосклонной снисходительности, речь его и манера держать себя носили отпечаток полнейшей непринужденности. Язык Св. Писания был ему настолько обычен, что, говоря о великой борьбе за справедливость, он постоянно прибегал к нему как наиболее верно выражавшему его мысль.

Надо заметить, что в крупных конфликтах в области нравственности люди различных убеждений и вероисповеданий охотно употребляют слова пророков Ветхого Завета и самого Иисуса Христа; они инстинктивно чувствуют, что это самый подходящий способ выражения для глубоких движений человеческого сердца в той жестокой борьбе, которая возникает между добром и злом.

Во время этого посещения Гаррисона мы все были поражены его крайней чувствительностью. В нем не было ничего грубого, что обыкновенно бывает у сильных борцов, отдающих все свои силы на то, чтобы сломить и уничтожить зло. Самая внешность его отличалась удивительной нежностью. Он принадлежал, по-видимому, к натурам чувствительным и отзывчивым. Гаррисон несколько волновался при мысли, что ему надо обратиться с речью к собравшимся у нас в доме друзьям, и рука его дрожала, когда он принимал поднесенный ему адрес. А между тем это был человек, который годы и годы выдерживал яростные нападки и ненависть толпы. Однажды его схватили, таскали с веревкой на шее по улицам Бостона, толкали, били, осыпали ругательствами и проклятьями, на него со всех сторон сыпались угрозы, а он шёл покойно навстречу опасности. Во время этой ужасной сцены его молодая жена, одушевленная теми же стремлениями, что и он, стояла у окна и кричала, обращаясь к толпе: «Мой муж никогда не откажется от своих принципов, никогда!»

Господу угодно выбирать иногда орудиями борьбы людей нежных и чувствительных, порою даже слабых до того, что с ними делается нервная дрожь при встрече с грубой силой, но они всегда стойки в своей решимости не уступать врагу; между тем люди эти доступны самым нежным человеческим чувствам. Они тверды, как сталь, и верны до конца, несмотря на все преследования и испытания.

«Правда, которую мы смело провозглашаем, – сказал Гаррисон, – неощутима, но она вполне реальна, грубая сила не может устоять против нее, ее не поразишь мечом и не купишь ценой золота.

Правду не заглушат оскорбления и клевета, не заглушат яростные речи и остальные рассуждения, она сильнее смерти, она будет существовать, когда наши голоса уже давно умолкнут»…

Я совершенно согласна со словами Гаррисона, над которыми много думала. Вот они: «Наша обязанность состоит в том, чтобы не давать покоя и отдыха защитникам невольничества, надо постоянно напоминать им об их грехах и показывать все безумие их преступления».

Как-то после одной из пламенных речей Гаррисона, когда кто-то восторгался при нем его поразительным голосом, он сказал: «Я желал бы, чтобы мой голос мог разбудить мертвых и заставил бы сойти с пьедесталов все статуи, находящиеся в этом зале». (Storm Bell. May 1899).

Свет и тьма

Саул Соломон был министром-президентом Капской колонии. Он провел много хороших реформ и был всегда защитником слабых и в полном смысле слова другом населения Южной Африки, которое платило ему доверием и любовью.

Имя его указывает на еврейское происхождение. Вайтир, давая описание одного американского сенатора первых времен Северо-Американской республики, говорит: «Некоторые избиратели послали в Сенат мудрость и милосердие, воплощенные в лице Авраама Давенпорта. Это вполне применимо к Саулу Соломону, так как между министрами президентами наших колоний не было лучшего представителя “мудрости и милосердия”».

У меня мало личных воспоминаний о Сауле Соломоне, но они прекрасно сохранились в моей памяти. Я начала с ним переписку во время его борьбы против введения в Капской колонии системы «регламентации», которая была более или менее тайно навязана населению в некоторых Британских владениях до и после 1869 года. В это именно время система вошла уже в силу в Англии.

С самого начала Саул Соломон был ярым противником этой страшной несправедливости, он страдал душой и считал систему регламентации в числе величайших несправедливостей и жесточайших тираний, изобретенных в новейшее время. Письма Соломона не имели того формального и сухого тона, каким вообще отличаются письма государственных деятелей и чиновников; в них чувствовалось человеческое сердце, а также стремление к идеалу и строгая чистота служителя Божия. Он был действительно, истинный христианин. Непоколебимое чувство справедливости и долга соединялось у него с крайне добрым сердцем.

Его слабое здоровье и постоянные страдания привели к тому, что он пожелал сложить с себя ответственность и тяжелые обязанности, сопряженные с занимаемым им местом, но правительство не скоро удовлетворило его желание…

Незадолго до окончания своей общественной карьеры Саул Соломон приехал в Англию. Мой муж и я получили приглашение посетить его в Лондоне. Свидание это глубоко нас тронуло, мы оба были охвачены чувством жалости, а также удивления по отношению к этому человеку. Читатели мои будут крайне поражены описанием наружности Соломона, как была поражена и я, когда увидела в первый раз этого знаменитого государственного деятеля. Дело в том, что Саул Соломон был крохотного роста. Казалось, ребенок вошел в комнату, чтобы приветствовать нас. Странный контраст был между этим крошечным телом и лицом человека зрелых лет. Милая улыбка, освещавшая его черты, не могла скрыть отпечатка, наложенного физическими и нравственными, страданиями, которые он переносил терпеливо и мужественно.

Саула Соломона сопровождал, как всегда, его верный слуга, типичный зулус, гибкий и ловкий, как пантера; тело его было темного цвета, красивого оттенка, что присуще его расе, тонкий, стройный, изящный стан напоминал греческую статую, но еще лучше было лицо, с выражением ума и доброты. Зулус нежно любил своего господина, а также и Господина всех господ: он был христианин. Он помог Соломону сесть на низкий стул, а сам удалился.

В нашей беседе речь шла не только об аболиционизме, которого Соломон был главной поддержкой в наших колониях, мы говорили о многих других вопросах, имевших важное и неотложное значение. Живой интерес, который возбуждал его разговор, заставил нас вскоре забыть о его странной внешности. В нем ясно сказывался опытный и просвещенный государственный деятель, одаренный проницательным умом, а главное, – у него было истинное величие души. Этот час беседы с ним показал нам умственную и нравственную высоту, необыкновенную энергию и вместе с тем глубочайшее смирение этого человека. Чувствовалось также, что он проникнут любовью ко всем людям, без различия национальности и расы. Никогда не случалось мне так ясно видеть победу духа над телом. Мы были полны желания возблагодарить Господа Бога за чудеса, которые Он совершает для своих созданий и через них же.

Соломон показал нам записку от Гладстона, в которой тот просил у него свидания. Настало время отъезда, и мы должны были удалиться. Верный Зулус пришел доложить, что экипаж ждет. Я должна была наклониться, чтобы пожать протянутую мне маленькую руку Соломона, и мне стоило некоторых усилий, чтобы не заплакать. Он понял мое волнение: в его взгляде я увидела благодарность и вместе с тем выражение такой грусти, что я никогда этого не забуду. Слуга взял его на руки, как ребенка, и снес с лестницы. Затем он осторожно усадил его в карету и сам сел рядом с ним. Министр-президент Капской колонии повернул к нам свое грустное лицо и улыбнулся. Экипаж удалился.

Мы узнали после, что у Соломона было продолжительное свидание с Гладстоном. У этих двух людей было, должно быть, много общего. Вскоре Соломон умер.

В одном письме, опубликованном в 1871 году и чрезвычайно распространившемся в Капской колонии, Соломон следующим образом говорит об одном из самых роковых последствий закона, установившего «регламентацию»:

«После того как общество было деморализовано несправедливостью относительно одного класса населения, находящегося на положении париев, а также развращено системой полицейского шпионства, оно готово согласиться на меры, которые само же еще недавно с ужасом оттолкнуло бы. Преимущества системы не только сомнительны, но они не существуют, а потому закон должен быть отменен, он в самом существе своем обманчив. При посредстве его думают сделать то, чего не может сделать ни один человек и ни один Парламент, т. е. отделить грех от страдания. Люди будут думать, что можно безнаказанно и без удержу предаваться своим страстям, так как решение Парламента обеспечивает их от всяких дурных последствий. К тому же, пример тех стран, в которых с давних пор существует регламентация, показывает, что эта система рождает и развивает параллельно тайную проституцию, ускользающую от всякого контроля. Решение парламента делает, так сказать, проституцию достойной уважения, потому что она теперь пользуется защитой и покровительством государства. По отношению же к несчастным женщинам, подлежащим применению закона регламентации, система эта показала себя недействительной, пагубной и унизительной. До сих пор не удалось поднять при помощи ее ни одной из этих несчастных, ни для одной не послужила она препятствием для вступления на ложный путь, а между тем многие, которые вели хороший образ жизни, были вовлечены ею в бездну лжи и порока».

17 января 1871 года в одном из городов Капской колонии состоялось многочисленное собрание с целью просить об отмене парламентского решения относительно регламентации. Саул Соломон был одним из главных ораторов. Газета «Cape Argus» поместила отчет о собрании, где между прочим говорилось:

«Первый раз пришлось видеть на эстраде собравшихся священнослужителей всех церквей и всех верований – евреев и христиан, католиков и протестантов, англичан и голландцев, ритуалистов и диссидентов. Не менее достойна внимания и аудитория, поражавшая крайним разнообразием своего состава. Были представители высших классов общества наряду с рабочими: эти последние понимали, что поднятый вопрос касается особенно близко их и их детей. Были также офицеры армии и флота, а также простые граждане города. Все речи были прекрасны, полны глубокого знания и такта. Несмотря на то что не было упущено ни одно из тяжелых и грустных обстоятельств, касавшихся обсуждаемого вопроса, у ораторов не вырвалось ни одного слова, которое могло бы покоробить чувства самого щепетильного критика».

В 1871 году в Капштадте было основано аболиционистское общество благодаря главным образом усилиям Саула Соломона. Одним из первых членов был доктор Гордон Стюарт, известный хирург в Рандбоше, член Колониального Комитета «Народное Здравие». Он писал Соломону: «Я желаю вам возможно большого успеха в вашем филантропическом крестовом походе против чудовищного и отвратительного закона. Нечего пытаться изменить его, он по всем пунктам негоден…»

В 1872 году Соломон во второй раз представил в Капский парламент закон об отмене регламентации. Закон этот получил королевскую санкцию во время этой же сессии.

Соломон потерпел поражение на выборах в 1878 году, но благодаря доверию и уважению своих сограждан, он вскоре был вновь выбран в парламент огромным большинством голосов. Тогда же он получил пост министра-президента.

Недавно, во время одного разговора с несколькими милыми друзьями моими, швейцарцами, кто-то обратил внимание на то, что многие из работающих в пользу нашего дела должны еще бороться со своими собственными болезнями и немощами, прерываемые беспрестанно в своих занятиях страданием, часто в то время, когда является наибольшее желание и необходимость работать, они всё же каждый раз превозмогают себя, имея лишь столько сил, сколько необходимо для того, чтобы, шатаясь, продолжать путь, указываемый им долгом. Некоторые из самых полезных наших работников чрезвычайно слабого здоровья и всю жизнь несут бремя своих болезней. Иные страдают недостатком зрения или слуха, но все они неустанно трудятся на пользу нашего дела и смотрят на свои немощи как на особую нравственную дисциплину.

Как все это чудесно, как таинственно! Мы рассуждали о том, есть ли то простая случайность или же Промысел Божий? Почему те, которым приходится употреблять большие усилия для практической или интеллектуальной деятельности, на которых, быть может, лежит серьезная ответственность, сами по себе в известном смысле «несчастные существа».

Разве не таинственно то явление, что душа человека находится под такой дисциплиной, временной или постоянной. Несомненно – это тайна, которую вера еще не может разрешить. Все же, мне кажется, есть ключ, могущий кое-что открыть…

Сила физическая, здоровье и молодость – всё это драгоценные дары, может быть, самые драгоценные, если они способствуют служению Создателю и человечеству. Но есть трудности, которые нужно пройти, есть столкновения, перевороты, где все эти дары недостаточны, где они оказываются совершенно бессильными – вот тут-то и вспыхивает ярким светом истина слова Божия. «Моя сила, – говорит Господь, – в слабости, друзья, в вашей и в моей». «Отроки устают и утомляются и юноши колеблются», но «Он дает крепость, утомленному, Он умножает силы падающего от слабости». – «Не знаешь ли ты? Не учил ли? Это Господь Бог вечный сотворил землю от края до края: Он не утомляется, Он не устает». И Он говорит еще: «Те, которые полагаются на Бога, черпают новые силы. Они взлетают, как орлы: они бегают и не устают, они ходят и не утомляются».

«Благослови, душа моя, Господи… Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои, избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостью и щедротами, насыщает благами желание твое, обновляет, подобно орлу, юность твою».

Шлеермахер, созерцая постоянную победу Божественного начала в человеке, восклицает в порыве энтузиазма: «Я не хочу стареть! Я хочу сойти в могилу моложе, чем я был тогда, когда, полон могучей силы, я вступил впервые в жизнь».

Смелые слова, на которые сердце говорит «Аминь»!

«Я пришел, – говорит Князь жизни, – чтобы овцы мои имели жизнь и имели во всей полноте». Да, все полнее и обильнее по мере того, как жизнь подвигается. «Даже тогда, когда наш внешний человек уничтожается, – говорит апостол Павел, – наш внутренний человек возобновляется день ото дня».

Когда всё существо человека – душа, ум, воля и то таинственное, называемое нервной системой – отдается действию Духа, тогда Божественное начало проникает всюду и возобновляет все, и, несмотря на упадок физических сил, мы имеем возможность сказать, видя приближение прекрасной блестящей зари: «Я умру молодым»… (Storm Bell. Decembre 1898).

По поводу организации

Один благосклонный критик написал отчет о нашей Женевской конференции, бывшей в сентябре-месяце, он задает себе следующий вопрос: «Где же была г-жа Батлер, когда высказывали мнение и вносили предложения, не вполне согласные с принципами Федерации».

Критик тут же отвечает: «Ее молчание нужно, по-видимому, приписать сильному желанию сохранить единство Федерации: очень естественно, что она заботится особенно об организации союза».

Я хочу ответить на это мнение, а также исправить ошибку, заключающуюся в нем. Я действительно была в отсутствии во время прений, о которых идет речь. Слабость, присущая моему возрасту, не позволяет мне присутствовать целый день при прениях, вследствие этого я принуждена иногда передавать свои обязанности более молодым и крепким.

Что же касается моей особенной заботы о нашей организации, я могу сказать, что не имею вообще доверия к организациям, они хороши только в том случае, когда нужно оказать внешнюю поддержку или же дать возможно более быстрое распространение истине. Всякая организация может сделаться ловушкой для создавших ее и для стоящих во главе ее: нужно давать постоянный доступ новому притоку жизни, что только и может сделать организацию полезной.

История иезуитов и многих других организованных больших обществ может служить примером идолопоклоннических тенденций, присущих сердцу человека, а также примером того, как легко человек допускает, чтобы поклонение в духе и истине Богу живому и невидимому вырождалось в обожание какого-нибудь гигантского и сложного произведения ума человеческого. Подобные организации подвергаются опасности сделаться с течением времени орудиями пропаганды, совершенно противоположной целям самих основателей, можно даже бояться, чтобы они в конце концов не присоединились к кортежу жестокого индийского бога Иаггернаута, запятнанного кровью невинных жертв, раздавленных им на своем пути.

Если даже организациям и удается избежать такой мрачной судьбы, то они истощаются от косности и бездействия… Чем лучше представляются они обществу своими грандиозными размерами, тем хуже на самом деле их внутренняя жизнь, тем скорее они теряют силу и могущество. Союз их с Богом незаметно ослабляется: члены их забывают великую заповедь: «Не называйте никого учителем». Дух властолюбия понемногу внедряется в самом сердце организации: руководители ее впадают в ошибки автократического правителя, который думает, что однообразное единство есть нечто великое и прекрасное и что оно равняется могуществу. Нет, однообразное единство – далеко не идеал: нет однообразного единства в делах Создателя – ни в мире физическом, ни в духовном. Оно убивает индивидуальность и парализует инициативу, оно подрезывает крылья наилучше одаренным и наиболее деятельным людям. Оно составляет полную противоположность той свободе «детей Божиих», которая освобождает душу и дает ей возможность развиваться, достичь своего высокого назначения. Когда все члены какой-либо организации начинают одинаково думать, говорить одним и тем же языком, беспрекословно подчиняться одним и тем же правилам и действовать согласно общепринятому credo – это значит, что пришел конец организации как полезному, живому учреждению. Над ней пронесся иссушающий ветер, который обратил ее в тело без души. Тогда ей лучше распасться и исчезнуть. Если существование ее продолжится, то в ней будет царить злой дух, хотя она и сохранит по внешности то хорошее, что в ней было.

Могут спросить, грозит ли нашей скромной Аболиционистской Федерации та же участь? Я думаю, что нет, потому что до сих пор в нее не проникла гордость. Затем, в ней нет централизации, и те, которых можно было бы назвать ее руководителями, никогда не проявляли ни малейшей склонности к деспотизму. Это просто союз независимых работников, они могут работать каждый по-своему, руководствуясь своей точкой зрения, следуя методам, наиболее подходящим их стране и их среде.

Надеюсь не особенно поразить моих читателей, сказав, что я не буду огорчена, если наша Федерация распадется завтра же. Я, конечно, не говорю о мужчинах и женщинах, составляющих наш союз, или о друзьях, работающих с самого основания нашей организации, ни о недавно вступивших в нее и пользующихся моим полным доверием и любовью. Они-то все и дают жизнь нашему союзу. Они – живые центры, где вырабатываются глубокие убеждения, твердые принципы, беспристрастные решения; они руководили до сих пор делом пропаганды наших идей, они же и будут продолжать наше дело и без особой организации. Все эти сотрудники всегда будут пользоваться моей любовью, потому что они неизменно оставались товарищами и соратниками в этом справедливом и святом деле, и когда труд жизни их будет окончен, они завещают своим наследникам тот дух, который давал жизнь нашей работе и делал ее плодотворной.

Пока мы будем одушевлены этим духом, в нашей скромной организации будет жизнь, и она будет обеспечена, как было до сих пор, от всех опасностей, она будет привлекать к нашему делу все искренние сердца.

Я забочусь прежде всего о наших принципах и ничуть меня не беспокоит механизм, при помощи которого облегчается материальная част работы. Богу не нужны наши жалкие механизмы: Он может по своей воле создать новые способы для распространения истины, если ныне существующие обречены на гибель.

Крылатые семена

Случалось ли вам когда-нибудь следить за легким пушком репейника, крылатое семя которого поднимается в воздухе и вскоре исчезает, уносимое ветерком неведомо куда? Мы знаем только, что оно упадет где-нибудь и умрет, чтобы возродиться в виде нового растения, которое в свою очередь даст «семена».

Земледельцы опасаются полета этих семян, считая их вредными. Но есть также и хорошие крылатые семечки, незаметно странствующие по миру; они пускают где-нибудь корни и дают плоды, за которые люди благословляют их. О них-то я и хочу поговорить.

Никогда еще, дорогие друзья, сердце мое не было полно такой горячей любовью к нашей дорогой родине, как в настоящее время. Несмотря на мой космополитизм, в известном смысле, конечно, я знаю, как может страдать сердце патриота, когда страна его в трауре, когда облако глубокой грусти расстилается над ней и когда она должна проливать кровь своих детей на войне, конца которой никто не может предвидеть[9].

Теперь не время возмущаться и судить, надо ждать, ждать терпеливо, смотря с доверием на Того, Кто один только и есть Непогрешимый Судья; Он судит дела и самые побуждения наших государственных деятелей, потому что Он Судья всех.

Время, переживаемое нами, богато поучениями. Наступающий год несет с собой много такого, над чем надо призадуматься, что должно невольно остановить наше внимание и заставить поработать мысль.

Сквозь облака, затемняющие наш горизонт, пробивается слабый луч света. Сквозь ряд моральных ошибок и поражений заметны признаки победы, незначительной еще, но она есть залог новых побед. Надо радоваться этим слабым проблескам.

Насколько мне известно, в нашей английской аболиционистской прессе не появлялось еще статьи о последней конференции в Женеве и о ее результатах. Я попытаюсь заполнить хотя отчасти этот пробел.

В нескольких отчетах, появившихся в английских газетах об этой конференции, о ней говорили, как о «Конференции членов Федерации». Это не вполне так. Вернее было бы сказать, что конференция была организована – и очень хорошо организована, между прочим – маленьким кружком преданных членов Федерации, живущих в Женеве. Никогда еще не было между участниками так много лиц, не состоящих членами Федерации. В то же время членов было немного. Англичан, входящих в состав Федерации, было очень мало. Из друзей, которые обыкновенно приезжают для участия в наших съездах, немногие отозвались на наше приглашение. Между прочим, некоторые из самых видных членов Федерации, в Англии и на Континенте, не явились вследствие болезни и иных обстоятельств. Несмотря на всё это, собрания наши были очень многолюдны.

Эта конференция отличалась необыкновенно большим числом новых приверженцев. Все они уже давно принадлежали по своим убеждениям к нашему союзу, но не входили в число членов. Многие из них всё же не вошли в состав Федерации ни тогда, ни после. Все это радует меня, и я прошу моих друзей англичан возблагодарить вместе со мною Бога.

У нас явилось много приверженцев французов, бельгийцев, немцев, итальянцев и других. Между ними были люди различных убеждений, различных вероисповеданий, было также много представителей прессы различных стран; между прочим, было просвещенное меньшинство из представителей французской прессы, которое смело и благородно боролось за правду и справедливость в деле Дрейфуса. Много женщин, отличающихся умом и высокой нравственностью, объявили себя солидарными с нами.

Присутствовавшие на большом вечернем собрании в обширном зале Реформации были, вероятно, поражены, что участники конференции, несмотря на различие национальностей, убеждений и темпераментов, соединялись все в одном стремлении к справедливости, во имя которой и работает Конференция. Многие спрашивали себя: «Как всё это может быть?» Точно дух жизни и очищения пронесся над Европой и привел к нам столько новых помощников, как бы для свидетельства того, что победа истины над ложью и несправедливостью приближается.

Мне кажется, что мы, члены Федерации, походим на людей, которые, желая культивировать какие-нибудь редкие цветы, разбили сад, окружили его забором и, обработав тщательно землю, посеяли в изобилии семена избранного растения. Мы много потрудились над нашим садом. Мы посеяли наши семена правильными рядами, сделали все необходимое, соблюдая порядок и последовательность. Мы пригласили помощников и посвятили их во все подробности нашего дела. Пришлось отослать тех, которые неспособны были помогать нам. Было, конечно, немало напрасных волнений, но всегда воодушевляло нас горячее желание увидеть когда-нибудь дивный цветок, прекрасный и драгоценный. Случалось нам грустить и вздыхать в печальные дни засухи, в холодные дни, а также тогда, когда не ставало рабочих рук.

Но вот в один прекрасный день садовники собрались, желая посмотреть, каковы результаты их продолжительного, тяжелого труда. Они случайно посмотрели по ту сторону забора и, к удивлению своему, увидели, что вся окружающая местность – холмы, поля – всё это было покрыто чудными, лазоревыми цветами. Между тем разводили их только в саду, где было положено столько труда и забот. Крылатые семечки сделали свое дело. Они перелетели через забор и понеслись вдаль, разнося всюду зародыши драгоценного цветка.

В Женеве во время конференции были молодые пасторы, приехавшие с севера Франции. Молитвы их во время наших утренних собраний были эхом тех чувств, что таились в самой глубине моего сердца. Были также молодые женщины, некоторые казались очень юными: я невольно спрашивала себя: «Откуда у этих мужчин и женщин столько рвения в преследовании справедливости, столько сострадания к угнетенной, униженной женщине, откуда у них такой серьезный взгляд на жизнь?» И я поняла, что мы, члены Федерации, не должны считать исключительно себя полезными и опытными работниками.

Медицинский съезд в Брюсселе может служить также замечательным примером, как распространяются «крылатые семена». Речь парижского доктора Фио, приехавшего из Брюсселя в Женеву, чтобы рассказать нам о результатах съезда, многое мне открыла, о чем наш оратор, кажется, и не подозревал. Я же ясно видела силу и успехи истины: ее разносит дух, который «дышит, где хочет».

Урок, вынесенный нами из действия «крылатых семян», переносит нас далеко за пределы нашего Крестового похода. Мы можем пользоваться этим уроком всегда, в самые мрачные, безотрадные времена. Истина, как и любовь, не может погибнуть. А потому будем смело продолжать работать, хотя победа еще далеко.

Мир

Я горячо сочувствую призывам к миру, к уничтожению войны; призывы эти раздаются в обществах мира и неустанно повторяются всеми апостолами и поборниками его. Мирные предложения Царя с радостью приняты у нас, и им придают высокое значение…

Все же у меня невольно является вопрос: «Возможно ли строить мир на несправедливости?» Св. Писание учит нас, что мир есть плод справедливости, последствие ее, а не почва, на которой право и справедливость развиваются естественным путем и с которой несправедливость впоследствии исчезает.

Сознавая вполне, что война со всеми ее ужасами есть великий грех, все же является настойчивый вопрос: «Может ли осуществиться мир там, где торжествует несправедливость, где ужасы и беззаконие общественной жизни, тайные и явные и даже поощряемые, продолжают угнетать сердца народа?» Я не считаю войну бедствием, посылаемым Небом в наказание странам, забывшим Бога, но надо признать, что страсти, рождающие войну, очень сходны с теми, которые заставляют человека угнетать слабых и допускают пользоваться преимуществами, приобретенными ценою слез и крови своих же сограждан; эти низкие страсти предоставляют гибели сотни заблудших женщин под предлогом спасения сотен мужчин, таких же заблудших.

Существует вполне реальное, хотя и малозаметное отношение между теми страстями, развращающими нашу семейную и общественную жизнь, и теми, которые способствуют конфликтам между народами и дают полный ход инстинкту разрушения.

Можно ли надеяться на спокойствие внутри страны и на мирные отношения с другими государствами, пока будут раздаваться стоны мирных граждан, жертв тирании?

Столько несчастных! Многих и многих преследуют, ссылают, гонят, убивают, и не за какие-либо преступления, а просто за то, что они смеют иметь свои собственные убеждения и, не нарушая спокойствия ничем, не хотят подчиняться застывшей, безжизненной религии. Можно ли рассчитывать на мирное разрешение конфликтов, пока будут ссылать по-прежнему такую массу людей, обрекая их на медленную смерть, и большинство этих несчастных не есть преступники, а просто личности так называемые подозрительные, всё их несчастье в том, что убеждения их не согласны с предписаниями правительства.

Франция, со своей стороны, служит примером того, каковы могут быть последствия несправедливости по отношению даже к одному человеческому существу. Всеобщее внимание сосредоточено в настоящую минуту на борьбе, разыгрывающейся из-за судьбы одинокого ссыльного на Чертовом острове. Особое стечение обстоятельств способствовало тому, что дело это стало «знаменитым» и поглощает интерес всего цивилизованного мира. Мы можем возблагодарить Господа за поучение, вытекающее из этой ужасной драмы. Но остановим наше внимание на тех, которые страдали не менее, если еще не более этой несчастной жертвы; посмотрите на толпу мужчин и женщин, жизнь которых разбита… Страдание их известно только Богу, если же кто-нибудь и знал, или подозревал об этом, то общество осталось совершенно холодным и безучастным к несчастным страдальцам, потому что они принадлежат к низшим слоям общества, потому что они бедны, лишены друзей и поддержки, а то, пожалуй, пользуются сомнительной репутацией. Их жалобы, как и жалобы благородного узника Чертова острова, дошли до слуха Создателя.

Страшное беззаконие, против которого храбро борется избранная часть французской интеллигенции, едва ли совершилось бы среди народа, почитающего справедливость и умеющего владеть своими страстями. В основании совершившейся несправедливости стоят измученные души и оскорбленные сердца, она была воздвигнута на Голгофе.

Кто имеет «глаза, чтобы видеть», начинает понимать, что дым от несчастной жертвы, как бы он ни был малозаметен, омрачит небеса, народ тот лишен будет божественного благословения. А что же будет, если жертв будут тысячи…

Братство

В числе рассказов из первых веков христианства есть один особенно достойный внимания. Рассказывают, как один римский солдат, принявший христианство и принятый в число готовящихся к принятию Св. крещения, должен был отправиться на войну со своим легионом. Вечером после одной битвы он лежал на земле, израненный и сильно ослабевший. Невдалеке лежал другой раненый солдат и тяжело стонал. Над ними простиралось ясное небо, усеянное звездами. Ночь была холодная, и несчастные сильно страдали от резкого ветра. «Возьми мой плащ», – прошептал Мартин, и, несмотря на то что сам он дрожал и страшно страдал от холода, он взял свой плащ и нежно накрыл им своего товарища. Затем Мартин заснул. Во время сна у него было дивное видение. Он видел сонм ангелов, посреди которых был Спаситель в «белых сияющих одеждах» и, странно, на царственных плечах его, поверх одежды ослепительной белизны, был накинут порванный и запачканный кровью плащ римского солдата.

Мартин был крайне удивлен. Спаситель же улыбнулся и, повернувшись к ангелам, сказал: «Смотрите, вот плащ, который дал мне Мартин, готовящийся к принятию крещения».

«Что сделаете для одного из малых сих, сделаете для меня».

Во втором веке, в одной из римских провинций в Африке, где уже начало распространяться христианство, наступил страшный голод. Жители находились в крайне бедственном положении. В одном городе, рассказывает летописец, жил епископ, не из тех современных «преосвященных», живущих во дворцах, но смиренный пастырь небольшой паствы, обитавшей среди языческого населения. В том же городе был один бедный странствующий музыкант, Ксанфос, человек невежественный и пользовавшийся дурной славой. Голод длился уже несколько месяцев, и тело Ксанфоса стало похожим на двигающийся скелет. Как-то вечером он заметил на углу одной улицы женщину, внешность ее и манеры указывали на ее высокое происхождение: лицо ее было тщательно закрыто вуалью, и она была одета в поношенное черное платье. Она протягивала руку за подаянием, но никто ничего не давал ей. Она страшно устала, силы ее приходили к концу. И вот, уступая мучениям голода, она решила прибегнуть к последнему средству – продать себя. Она обратилась с предложением к одному из прохожих, который, по-видимому, совсем ее не желал. Ксанфос, охваченный ужасом и состраданием, подошел к женщине и почтительно предложил ей принять от него помощь, как бы ничтожна она ни была. «Сударыня, – сказал он, – я сам имею немного, но всё это я предоставляю вам, пока не пройдет тяжелое время голода». Она молча приблизилась к нему, и только слезы ее выразили глубокую благодарность. Ксанфос отвел женщину в ее дом, с этого дня он работал день и ночь, стараясь понравиться своей игрой на скрипке, и всячески привлекал внимание прохожих. Каждый день приносил он с веселым видом женщине свой скромный заработок. Она, как оказалось, принадлежала к высшему обществу. Он доставлял ей пропитание, заботился о ней и, в простоте души, считал, что она оказывает ему великую честь, принимая его жалкую помощь.

Время голода окончилось. Дама заняла свое прежнее место в обществе. Ксанфос заболел. Не слышно было больше на улице его шуток. Скрипка молчала. Покинутый друзьями, он умирал. В это время добрый епископ, о котором упоминалось выше, увидел сон. К нему явился посланник с неба и повелел ему отправиться на такую-то улицу, в такой-то дом, где живет человек по имени Ксанфос, потому что Господь хочет оказать ему милость.

Проснувшись, добрый епископ тотчас отправился исполнить повеление Господне. Он вошел в каморку Ксанфоса, походившую более на собачью конуру, чем на жилище человеческого существа.

«Ксанфос, – обратился он к нему, – Господь Иисус Христос послал меня к тебе с доброй вестью». – «Ко мне?! – вскричал Ксанфос, – ваш Бог послал вас ко мне? Нет, это невозможно, вы ошибаетесь! Я Ксанфос, скрипач, самый жалкий, ничтожный, оставленный Богом человек, который делал зло всю свою жизнь».

Тогда набожный епископ напомнил Ксанфосу (это было открыто ему во сне), как однажды он отвратил от греха одну из своих ближних, готовую поддаться искушению, как кормил ее в продолжение стольких недель, подвергаясь опасности самому умереть от голода; затем он добавил: «Послушай, это Господь повелел мне сказать тебе: благодаря тому «стакану холодной воды», который ты дал одной из искупленных Им созданий, ты не будешь лишен твоей награды. Грехи твои простятся тебе». И Христос также сказал: «Сегодня будешь со мной в раю».

Случилось так, что Ксанфос умер в тот же день. Его сердце разбилось. Но не от горя, а от неизмеримой радости, от счастья, восторга и изумления, которое он испытал, слушая добрую весть о том, что Господь Славы признал и принял единственное доброе дело всей его жизни.

«Что сделаете для одного из малых сих, сделаете для меня». Не в древние времена, а очень недавно, в Гайд-Парке в Лондоне в один удушливый, знойный день лежала под деревом бедная овечка. Она изнемогала от жары, тяжело дышала и положительно умирала от жажды. Уличный мальчишка, весь в лохмотьях, стоял возле нее на коленях; слезы струились по его щекам, оставляя следы на грязном лице. Он несколько раз бегал к ручью, набирал воды в свою шапку и пытался поить овечку; он смачивал ей глаза и ноздри, пока животное не проявило слабых признаков жизни. В то же время мальчик обращался к овечке с ласковыми словами, которые, вероятно, сам когда-то слышал из уст своей матери. Одного из прохожих, по-видимому, позабавила эта сцена. Он остановился и сказал ему: «Тебе, кажется, очень жаль это животное». Мальчику обидно стало от насмешливого тона прохожего. Он вспыхнул и ответил голосом, в котором слышались слезы: «Это овечка Божия». Прохожий что-то пробормотал и удалился…

Я почувствовала чье-то присутствие. Кто-то говорил ребенку: «Что сделаете для одного из малых сих – сделаете для меня».

…Когда пророк Иона был раздражен, потому что не исполнилось его предсказание о разрушении Ниневии, а также потому, что тамарикс, под которым он укрылся, завял, Господь сказал ему: «Тебе жаль тамарикса, который вырос в одну ночь и в одну же ночь погиб. А я ли не пожалел Ниневии, большого города, в котором больше ста двадцати тысяч жителей, не умеющих отличить правой стороны от левой, да еще есть там много животных».

Любовь

Я не раз слышала, как вполне порядочные женщины говорили, будто от мужчин нельзя требовать той чистоты и нравственности, какие требуются от женщины. Такое мнение поражает меня и огорчает. «Мужчины не могут быть вполне целомудренными. Мы не знаем, с какими искушениями им надо иногда бороться». Таково почти общее мнение женщин. Они не думают о том, что, рассуждая таким образом, они бессознательно, конечно, бросают обвинение Богу. Они представляют Его непоследовательным и жестоким.

Бог создал человека, существо, которому даны воля и совесть. Бог дал законы и установил известную ответственность за несоблюдение этих законов. И вы говорите, что мужчина создан так, что он не может повиноваться этим законам. Если подобное убеждение принято большинством женщин, то нечего удивляться тому, что многие из них, в сущности, атеистки. Как можно почитать такого Бога, каким они его представляют? В таком случае можно также обожать Ваала, Молоха или Иаггернаута.

Но все это не так. Посмотрите только поближе.

Много раз приходилось мне, благодаря делу моей жизни, говорить об этом вопросе с мужчинами, и не только с мужчинами безукоризненной жизни, но и с такими, которые очень низко пали.

«Правда ли, – спрашивала я их, – что для вас нет никакой возможности противостоять искушениям?» Обыкновенно мне отвечали: «Я мог бы противостоять искушениям, если бы захотел» – или: «Раньше я, пожалуй, мог бы бороться, но теперь…» – Вот она, печальная истина, вот в чём дело! После многих падений воля человека слабеет и пропадает. Человек тогда поражен самой ужасной из болезней духа: у него парализуется воля. Болезнь эта смертельна. То, что он мог сделать когда-то, того не может сделать теперь.

Воля – что осаждаемая крепость города: раз сдалась – город весь в руках неприятеля. Тогда и только тогда действительно можно сказать, что человек не способен больше бороться.

Такие случаи очень серьезны. Но можно ли сказать, что все кончено, когда видишь мужчин и женщин, очень низко павших и все еще продолжающих скользить по наклонной плоскости. Можно ли сказать, что нет больше надежды, что никогда уже не подняться им? Будем ли мы повторять фаталистическое учение, что «так должно быть, иначе не будет, человек должен продолжать идти по пути греха и порока: невозможно ему опять подняться». О нет, тысячу раз нет. Все возможно Богу. Он может вернуть парализованной воле ее силу, Он может воскресить мертвого. И Он делает это: сколько раз мы были свидетелями тех чудес, которые совершал Господь своей любовью.

Вы спросите, каким образом удавалось воскрешать духовно умерших?

На это я могу ответить, основываясь на собственном опыте, что часто чудеса эти совершаются при помощи воли других людей, а не воли самих несчастных. Женщины, особенно хорошие женщины, любимые Богом, много могут сделать, будь то матери, жены, сестры, подруги, если они по вдохновению свыше поняли, какую силу имеет молитва, для них доступно самое недоступное. Кто-то сказал, что самый краткий и прямой путь к сердцу человека проходит через престол Господа. Это верно. Советы, просьбы, с которыми обращаешься к заблудшим, могут, конечно, иметь какое-нибудь влияние, особенно если имеешь дело с молодыми; большей же частью всё это бесполезно и даже вызывает протест. Напротив того, любовь, могущество и обещания Божьи всегда оправдывают самые смелые ожидания.

«Да, скажете вы, но я недостаточно чист и добр для того, чтобы молиться за других и надеяться на то, что молитва моя будет услышана».

Это большая ошибка. Что такое наша доброта перед лицом Господа? Никто из нас не добр. Подумайте о тех толпах, которые ходили за Иисусом. Что притягивало их? Ведь не их же доброта! Следовали они за Христом, искали Его, потому что были в нужде, в нищете, страдали от болезней физических и духовных, сгибались под гнетом горя своего и своих близких. Единственное, что нужно, когда мы приходим к Богу, – это великая нужда в Нем, в каком бы смысле ни было; мы открываем в Его любви неоцененные сокровища, когда молимся за тех, кто нам дорог.

Иногда говорят: «Но я молился за такого-то недели и месяцы и не получил никакого ответа». Мне это напоминает одного маленького мальчика, который обратился к Богу с какой-то детской просьбой и окончил молитву следующими словами: «Господь милостивый, добрый, я буду ждать три недели, но не больше». Мы хотим ограничить Бога, мы измеряем дела Духа Господня мерой нашего кратковременного существования. Надо стать выше подобного понимания, надо ждать терпеливо и не сомневаться, помня, что месяцы, годы Господа не имеют конца. В Его руках вечность для его дел, вечность, чтобы исполнить их.

Но бывает иначе. В часы тяжелых испытаний, мучительной тревоги и тоски, помощь нужна сейчас же: нельзя медлить, спасение, облегчение должны явиться немедленно, иначе будет поздно. Тут-то Господь и являет Себя нам и, как сказано в Св. Писании, «неизменно, быстрой помощью в нашем несчастии».

Некоторые из нас, вероятно, испытали на себе эту помощь, которая является, «как молния сверкающая и блестящая с одного края неба до другого в день пришествия Сына Человеческого». Они сами узнали исполнение обещания: «До того, что будут призывать меня, я отвечу: до того, что окончат просить, я исполню». И еще: «В своем горе они обратились к Богу, и он избавил их от тревог и горя».

Когда же речь идет о делах, решение которых принадлежит вечности, когда надо вывести из мрака бессмертную душу, просветить ее, руководить ею, исправить ее недостатки, на что потребуется иногда целая жизнь, когда нужно обратить несчастье какой-нибудь семьи или народа в благословение, тогда нетерпению не должно быть места, да оно напрасно, часто даже пагубно и препятствует исполнению нашей просьбы. «Если исполнение обещания опаздывает, говорит пророк, подожди, оно будет». Всё же мы продолжаем огорчаться и беспокоиться, когда заблуждаются те, кто нам дорог. «Нет ли бальзама в Галааде? Нет ли врача?» – О да, есть, конечно, есть надежда, не только для слабых, заблудших, но и для действительно виновных, для тех даже, кто ответствен за нравственную гибель кого-нибудь из своих ближних, на ком лежит тяжесть жестокого преступления, низкого предательства.

«Ты победил, Назареянин!» – воскликнул Юлиан Отступник, расставаясь с жизнью, – жизнью, полной озлобления против христианства. Да, Назареянин – Великий Победитель! Сердце, преисполненное гордости, сердце самого непокорного, возмутившееся против Божественного Закона, будет побеждено, будет разбито; оно умиротворится, оно отдастся благотворному действию небесной росы, которая исцеляет, глаза непокорного откроются, как глаза Агари, и он увидит вблизи себя источник живой воды, который до тех пор ускользал от его взора.

Самое грустное место в истории «О Блудном Сыне» – это то, где сказано: «никто не давал ему есть». Чтобы утолить голод, он рад был бы самой грубой пище, но «никто не давал ему ничего». У самого худшего из «блудных сыновей» могут являться моменты просветления, когда ему вдруг становится ясным, что он готов продать свое человеческое достоинство за «чечевичную похлебку», в такие моменты нужно очень мало – одно слово, взгляд, пожатие руки, чтобы преобразить человека, изменить в нем это презрение к себе в смиренное и твердое решение: «Встану и пойду к отцу моему». Но это «нужное малое» никто не дает ему.

Не делаемся ли мы слишком легко фаталистами с нашим наружным благочестием и, так сказать, воскресной религией? В нашем неведении бесконечной любви Создателя, мы говорим о целом классе людей как о существах, безвозвратно обреченных злу и гибели, без надежды когда-нибудь вновь подняться. Нет между нами ни одного человека, который бы обладал даром быстро и верно отличить заблуждение от проступка.

Но Бог не судит человечество в массе. Он, и только Он один, принимает в расчет каждую душу отдельно, видит, какие обстоятельства и силы действовали внутри и вне ее и способствовали ее нравственному падению.

Когда мне случалось говорить о любви с мужчинами и женщинами, очень низко опустившимися, то мне иногда казалось, что передо мной тела без души: думалось, что у них нет ни сознания, ни воли, чтобы обратиться к Богу. Случалось даже, что в ответ на мои слова сыпались проклятия и ругательства, и это делали люди, которые несколько времени спустя боязливо спрашивали: «Скажите правду, есть ли какая-нибудь надежда для меня?»

Любовь нелегко мирится со смертью.

Любовь, как Рицпа, бодрствует с постоянством, которое сильнее самой смерти, возле бесчувственных тел своих горячо любимых детей, употребляя всю свою энергию, чтобы предохранить их от хищных ястребов и волков.

Позволю себе привести одно воспоминание.

Как-то, входя в больничную палату, отведенную для женщин низшего класса, я столкнулась в дверях с пастором. Он заткнул себе обеими руками уши, чтобы не слышать потока ругательств и проклятий, посылаемых ему вслед одной из больных. Вероятно, он обратился к ней со словами, которые были ему внушены совестью, искренностью и чувством долга.

Я подошла к больной. На нее было ужасно смотреть. Она умирала и была полна злобы и бешенства. Это была замужняя женщина. После смерти своих детей она стала вести дурную жизнь и падала все ниже и ниже. Последний из ее покровителей сделался ее убийцей: он избил ее ужасно, поломал ей ребра, повредил один из важных органов, так что жить она больше не могла. Несмотря на то что смерть была близка, она была голодна – она, впрочем, всю жизнь была голодна – и с жадностью поедала мясо и хлеб, которые ей дали.

Невидимая сила толкнула меня к ней.

Можно ли было чувствовать какую-нибудь симпатию к этому существу? Что могла она возбудить кроме отвращения? Но Господь любил ее, и та, которая любила Бога, могла любить и это несчастное любимое Им создание.

Я не знаю, не помню, что я ей говорила, но мной руководила любовь; женщина взглянула на меня с удивлением, перестала есть и отбросила далеко от себя мясо и хлеб. Она схватила мою руку и сильно сжала ее. Затем успокоилась и совершенно утихла: слезы, обильные слезы потекли из ее глаз, минуту до того сверкающих злобой. Еще недавно ее переполняло чувство мести, она горела ненавистью ко всем людям и к Богу. Но теперь что-то новое, странное открылось ей. Ее любили. Она это поняла, почувствовала; она поверила этому – и любовь преобразила ее.

Я вспомнила тогда о кораблекрушении апостола Павла и о том, как спасались потерпевшие: «Одни на досках, другие на обломках корабля, и все благополучно достигли берега». А почему? Потому что между ними был служитель Господа, который был в общении со своим Господином. Он услышал слова: «Я поручил тебе всех тех, которые плавают с тобой». Сам Спаситель был на судне.

Пусть это будет экзальтация, и да простят мне мое восклицание: «Господь, дай мне душу пострадавшего, готового пойти ко дну, дай ее мне во имя Твоей великой любви!».

Я любила эту бедную женщину, я действительно любила ее. И она это знала. Уходя, я сказала ей: «Я вернусь». – «О да, вернитесь!» – проговорила она умоляющим голосом. Я пришла на следующее утро. Сиделка сказала мне, что больная скончалась ночью. Она была совершенно покойна и полна смирения, только все спрашивала, не пришла ли я. «О, она придет, – повторяла женщина с уверенностью, – непременно придет, она обещала!»

Меня спросят по обыкновению, действительно ли ясно было в этой несчастной сознание своей греховности? Понимала ли она и т. д. Признаюсь, я не нахожу ответа на эти вопросы: я ничего не знаю. Одно знаю, что любовь победила и что Тот, Который внушил мне подойти с любовью к этой погибавшей душе, знал, что делал; я знаю также, что Он не оставляет начатого дела.

Самая сильная любовь, самая глубокая исходит из страданий. Только тот, кто действительно страдал, знает, что может совершить любовь Господа относительно самого безумного. Да, только тот понимает эту высокую любовь, кто может сказать о себе: «De profundis clamavi», – тот, кто, спасшись чудом от гибели, преклонит мысленно колена рядом с Господом в Гефсиманском саду; в этот час страданий и тоски ему открыта будет ничтожная частица великого страдания, которое Спаситель понес за нас, частица неведомой, неизмеримой тоски, он как бы принимает некоторое участие в ужасной агонии Господа нашего. Только разделив, хоть в самой ничтожной мере, чашу горечи и страдания, мы можем постичь всё величие любви Искупителя.

Душа человека разгорается страстью к добру и ко злу. В лучшие, в самые счастливые часы душа жаждет жизни полной, богатой, цельной: она хочет, чтобы спали оковы зимы и весна проявила бы свои творческие силы; душа ждет, чтобы несчастье и страдания окончились, она ждет дня, когда золотые сны детства вновь возродятся, но не снами уже будут они, а действительностью.

Бесноватый из Гадара, одержимый легионом нечистых бесов, был, конечно, полон жизненных сил. Он не знал отдыха ни днем, ни ночью и употреблял всю свою энергию на удовлетворение потребностей своей животной натуры. Никто не мог удержать его. Он жил среди могил. Вокруг нас есть много, много естественных сил, есть также и злые дьявольские силы. Это силы – энергия, но не жизнь. Энергия бесноватого – жалкое и ужасное подобие жизни. Христос пришел не уничтожить жизнь, а восстановить ее, дать нам жизнь вечную; он пришел, чтобы своей Божественной силой победить власть дьявола.

«Какие слова Он говорит! – слышалось вокруг Него. – Он властно приказывает духам нечистым выйти, и они повинуются», – Он и теперь это совершает и будет совершать.

Но сердца слабеют, даже сердца преданных Ему. Мало у них любви и мало веры в Его любовь. И так каждый час, от зари до зари погибают алчущие и жаждущие души, потому что никто «не дает им есть».

Но вот являются люди, подымается многочисленная рать мужчин и женщин. Это «друзья погибающих». Да поможет Господь им! Да пополнятся ряды бойцов! Пусть идут они на спасение несчастных и пусть в душе их громко раздается голос, изгоняющий «духов нечистых».

Женский вопрос и будущее семейного очага

Когда в Англии возникли новые мысли относительно женского вопроса, когда взгляды стали шире, свободнее и справедливее, то раздались тревожные голоса, предупреждавшие против всяких новшеств, которые непременно подорвут цельность семьи[10].

Интересно вспомнить время, когда начались по этому вопросу споры, не окончившиеся еще до сих пор; отголоски их долетают до нас из других стран, где семейные традиции в большем почете.

Тэн и другие писатели пели хвалу английскому «home» и находили, что народ наш обязан ему своими достоинствами. В первой половине XIX столетия англичане стали опасаться, что, удовлетворив требованиям женщин, они могут поколебать свой «home». Они думали, что произойдет социальный переворот, который уничтожит семейные традиции и счастье домашнего очага.

Эти опасения заслуживали, конечно, полного внимания. Мы взялись за серьезное изучение этого вопроса, глубоко исследовали его со всех сторон, рассмотрели положение женщины и стали искать способы для улучшения его. Впереди тех, которые работали по женскому вопросу, было несколько, принадлежавших к самым счастливым женщинам в Англии. Осыпанные благодеяниями судьбы, они считали себя обязанными заняться другими женщинами, менее счастливыми, чем они сами. Они поняли, что блага, которыми они пользовались, налагали на них обязанность стать на защиту своих сестер, и надеялись черпать в своем счастье силы и посвятить себя этому делу, не заботясь о похвалах или порицаниях общества.

Что касается меня, то я всегда была убеждена, основываясь на многочисленных фактах, что семья – источник всех добродетелей, всех истинных привязанностей, а также источник лучших сил нации.

Не менее наших противников мы бы содрогнулись от ужаса, если бы традиции и нравы семьи поколебались, но наши взгляды расходились в том, какими средствами сохранить эти сокровища.

Истинный консервативный дух состоит в умении приспособлять освященные веками принципы справедливости к нашему времени. Есть очень древние, достойные уважения принципы, которых я держусь не менее любого консерватора. Но Христос говорит: «Кто хочет спасти свою жизнь – потеряет ее». А потому, кто решил сохранять во что бы то ни стало даже на счет другого свои эгоистические радости – а семейные радости большей частью эгоистичны – те могут легко потерять свое счастье; они гордятся своими преимуществами, в то время как другие страдают. К тому же есть много женщин, у которых нет семейного очага.

Какое страдание испытываешь, слыша, как говорят, что место женщины у «своего домашнего очага». Это звучит иронией ввиду наших социальных условий. Некоторые из говорящих это не имеют ни малейшего представления о жизни бедного класса. Многие ознакомившиеся с сущностью этой жизни сознают, что были жестоки, но большая часть продолжает торжественно проповедовать женщинам, ищущим труда, что сфера их деятельности – «домашний очаг». Этим бедным женщинам, которые лишены средств и поддержки, которые должны полагаться только на себя, говорят, что естественное назначение их быть женами и матерями и что счастье их быть зависимыми от мужчин. Что касается этой зависимости, женщины знают всю тягость ее, они научены горьким опытом, и ни они, ни их дочери не могут забыть этих уроков. Подобно одному из фараонов, который приказал израильтянам делать кирпичи, не дав им для этого необходимого материала, наши моралисты отправляют женщин, лишенных куска хлеба, к их семейным очагам, которые не существуют.

Социалисты, с которыми мне случалось говорить, также утверждают, что назначение женщины – семья, но в их устах это не насмешка. Они все надеются, что социальный переворот изменит условия жизни, и эти люди стремятся к идеалу справедливости: они мечтают, что каждый отец семейства будет всегда обеспечен работой и что заработок будет вполне достаточен для содержания семьи, жена же его не должна будет искать вне дома средств для удовлетворения нужд семьи. Тогда она будет иметь возможность отдаться своим домашним обязанностям. Вместе с тем прекратится конкуренция мужчин и женщин на почве ремесленного труда, что считается губительным.

Слушая этих вполне искренних людей, я часто задаю себе вопрос, как могут осуществиться их мечты? Не придется ли также изменить сердце и характер наряду с условиями жизни?

Что же делать вдовам и незамужним женщинам? Предполагаемый общественный строй потребует, может быть, чтобы женщины вступали в брак, а вдовы вторично выходили замуж, если у них не окажется отца или брата, который согласится содержать их. А что будет с теми женщинами, мужья которых предаются пьянству или разврату? А сколько одиноких, покинутых! Что же им делать? На это мне отвечают, что государство заменит отцов, братьев и мужей. Хорошо, пусть так. Но если бы вы привязали корову к ее яслям, не выпускали бы ее никогда на пастбище и затем не всегда аккуратно приносили бы ей корм, то вас обвинили бы в жестокости. Я всё стараюсь представить себе будущее устройство государства согласно идеалу социалистов. Не знаю, есть ли это испорченность, свойственная моему полу, но я могу только ужасаться при мысли, что женщина должна будет зависеть обязательно или от мужчины, или от государства. Какое влияние может это иметь на женщин? На что надеяться? Что даст женщине эту силу духа, эту зрелость, ясное спокойствие, настойчивость и смелость – словом, всё то, что ей дает в настоящее время честный труд? Все эти достоинства, которые мы видим чаще у женщины, чем у мужчины, служат ей поддержкой в часы нужды и тяжелых испытаний!

Боюсь, что женщина много потеряет от этой опеки государства, которая поставит ее в невозможность достичь самостоятельности: а только самостоятельность и свобода дают людей, сильных духом.

Во всяком случае я согласна с тем, что женщине наиболее присуща жизнь у домашнего очага, но то, что я понимаю под этим, несравненно шире и глубже существующих на этот счет понятий. Женщина всегда создает себе семью, если только представляется малейшая возможность. Инстинкт заставляет ее создать вокруг себя известные интересы, некоторые удобства и уютность, которые она отделяет невидимой преградой от остального мира. Поэт говорит:

«Чуткое ухо прислушивается, не скрипнет ли дверь, не раздадутся ли шаги того, кто спешит к месту сладостного отдохновения: вне дома – мир забот, неурядиц, раздора, в доме, у очага – мир любви».

Таков на самом деле идеал большей части женщин, если только он не исчез вследствие нищеты и горя.

Как-то одна бедная женщина должна была явиться в суд. Один из членов ее семьи только что умер с голоду. На вопрос судьи, почему она не пошла в убежище для бедных (в этом учреждении родителей и детей, мужей и жен размещают отдельно по разным зданиям), она ответила: «Мы не хотели покидать наш home с его маленькими удобствами». Что же это были за маленькие удобства? Один единственный стул без соломы, доска, покрытая несколькими пустыми мешками, что служило постелью, две надбитые чашки, кастрюля и оловянная ложка.

Что касается английских женщин, то они так крепко держатся за свой семейный очаг, так охотно создают его при малейшей возможности, что те мужчины, которых преследует страх за целость семьи, могут быть совершенно покойны: никакие социальные перемены не уничтожат ее. Френсис Повер Кобб, писатель, много думавший об этом вопросе, говорит следующее:

«Врожденная склонность женщины, по крайней мере английской, к созданию семьи не боится никаких испытаний. Настоящая англичанка устраивает себе home один за другим, точно так же, как пчела, улей которой разрушили. Девять раз из десяти ей удается создать своей семье приют, где царствует порядок, мир и любовь. Дети, выросшие в такой атмосфере, выходят в житейское бурное море, окруженные светлым ореолом, точно они вышли из лучшего мира».

В других странах много есть семей, о которых можно сказать то же самое.

Склонность женщин к созданию семьи всюду, где бы они ни находились, позволяет думать, что некоторые тревожные социальные идеи изменяются в благоприятном смысле при помощи того, что есть лучшего в представлениях о семье и домашнем очаге.

Без сомнения, необходимы перемены, нужна, как во всем, эволюция, и идеал семьи должен воплотиться в новые формы.

Я убеждена, что удовлетворение справедливых требований женщин не только не помешает этой эволюции, а напротив, ускорит ее; упорное же противодействие может приблизить дезорганизацию семьи и уничтожить наши традиции.

Я не могу подробно выразить здесь новые формы, в которые мог бы облечься старинный идеал, хочу только вкратце очертить их. Мне кажется, что надо всеми силами стремиться расширить влияние семьи и вынести его далеко за пределы семейного очага.

Давно уже мы поняли недостаточное и даже нередко вредное действие некоторых форм частной благотворительности. Много ошибок делают некоторые благотворительницы, способствуя обеднению общины неразумным распределением вспомоществований, сплошь и рядом ими руководит желание разыгрывать из себя благодетельных фей. Во всяком случае трудно было предвидеть, что реакция наступит с такой быстротой и силой. Можно даже опасаться, что дойдут до крайности, которая помешает достичь цели. Теперь обнаруживается общее стремление к централизации, к грандиозным и вместе с тем однообразным системам. У меня нет доверия к этому соединению под одним управлением преступников, учеников школ, граждан и т. д. Такая система не вытекает из истинного знания жизни и человеческой природы, если довести ее до крайности, то население станет не лучше, а хуже.

В противоположность этому есть люди, убежденные в том, что будет прекрасно, если влияние семьи проникнет в мастерские, в больницы, в школы, в приюты, в дома для душевнобольных и даже в тюрьмы. Тут огромную пользу должно оказать женское влияние. Для участия в этой разнообразной деятельности многие женщины принуждены будут освободиться от рабства предрассудков, от эгоистических понятий, от пороков, привитых воспитанием, от некоторых мелочных мещанских стремлений и целей; многие избавятся от тирании семьи, что нередко наблюдается в семьях, где много дочерей, которые не раз страстно стремятся посвятить себя какой-нибудь полезной деятельности. Одна из таких девушек сказала мне: «Увы, моя жизнь похожа на совершенно обнаженную стену, до такой степени обнаженную, что я благословляю свою собственную тень, когда случайно увижу ее на ней!»

Мы на опыте знаем, что значит, если можно так выразиться, женская форма филантропии. Это чисто индивидуальная, личная деятельность, подобно тому, как было в Средние века. Она непригодна в наше время. Теперь мы присутствуем при опытах мужской благотворительности, с общими мерами, обширными организациями, разнообразными системами, задуманными исключительно мужчинами и санкционированными парламентом, состоящим из представителей, избранных исключительно мужчинами. Эта форма тоже погибнет, если в ней не будет жизни, которая все же была в прежней форме, несмотря на все ее недостатки.

«Нехорошо быть человеку одному». Это старая истина. Нехорошо также человеку работать одному в какой бы то ни было работе, совершающейся для блага общечеловеческой семьи. Чем значительнее дело, которое он предпримет без помощи подруги, данной ему Господом, тем значительнее будет неудача.

Из самой сухой статистики можно вывести, что всякое дело, задуманное по живому и разнообразному типу семьи, более процветает, чем самые роскошные и грандиозные учреждения.

В родильных приютах, несмотря на прекрасные условия, женщины умирают в большем количестве, чем в своих бедных жилищах. Очень редко случается, чтобы молодые девушки, воспитанные в многолюдных приютах, достигли полного духовного развития. Душевнобольные, помещенные в очень скромных скамьях, как, например, это практикуется в Гимьи, в Шотландии, где они получают самую обыкновенную пищу, гораздо чаще выздоравливают, чем в больших прекрасных специально устроенных заведениях.

Это покажется странным большинству врачей. Многие из них требуют больших сумм и добиваются расширения своих прав, и все это для того, чтобы создавать грандиозные учреждения и иметь возможность свободно применять разные способы лечения к человеческим существам, имеющим в их глазах цену единственно лишь как материал для опытов.

Подобное насилие, употребляемое будто бы в целях гуманности, делается в сущности в интересах науки, но такая наука не признает души – проявление Бога в человеке – и не признает воли, этой святой и вместе с тем ужасной стороны человеческого духа.

Ничто не может заменить развития свободы в человеке. Однообразие военной дисциплины превращает людей в машины, вместо того чтобы воспитывать существа, которые были бы способны свободно и сознательно поступать хорошо или дурно. Без этой способности человек – ничто, и всё, что для него делают, ни к чему не приведет. Большие учреждения с прекрасной администрацией могут в конце концов способствовать увеличению пауперизма точно так же, как и деятельность «благодетельных фей»; семейный режим развивает индивидуальность, воспитывает независимость и способствует пробуждению чувства привязанности.

Надо дать женщине свободу, то есть просто быть справедливым относительно нее; я уверена, что это помогло бы разрешить многие серьезные социальные вопросы, при этом современные женщины должны быть благоразумны, должны стремиться к справедливости и ко всему разумному.

Что бы ни говорили о прелести домашнего очага и о приспособленности женщин исключительно к семейной жизни, всё же невозможно утверждать, что каждая женщина должна быть Марфой из Вифании, как думают очень и очень многие.

Никогда женщина не будет добрым гением домашнего очага, если она будет «только Марфа». Идеал семьи не стоит на должной высоте, если он составляет для женщины единственную сферу деятельности, он не имеет силы, потому что тогда главную роль играет то, что должно быть второстепенным, а именно стремление создать счастье наших близких; главной же целью должна быть жизнь для Господа и стремление достичь истинного подобия Его. Если женщина исключительно предана дому и семье, она на самом деле не сумеет исполнить своей задачи у домашнего очага. Своей крайней преданностью материальным интересам семьи – она теряет способность удовлетворять ее высоким, благородным потребностям. Чтобы быть действительно «ангелом-хранителем своего дома», надо беречь крылья и часто расправлять их, чтобы подыматься над самым этим домом и надо всем, что в нем. Господь Бог должен занимать первое место в жизни женщины, а затем уже ее семья; чтобы быть для своих верным хранителем даров Создателя, женщина должна сама постоянно черпать силы в источнике живой воды.

Как я понимаю эмансипацию

Во время нашего последнего съезда в Женеве в сентябре до меня дошли слухи, что некоторые из наших друзей, убежденные аболиционисты, хотя и не принадлежащие к нашей Федерации, выразили удивление, конечно, в очень дружественном тоне, по поводу того, что «Госпожа Батлер, этот апостол свободы, может соглашаться с идеями, проповедуемыми Церковью и ее служителями».

Всегда неприятно говорить о себе. Но вышеприведенное замечание требует хотя бы короткого объяснения, я постараюсь, чтобы в нем было возможно меньше личного элемента.

Когда в Женеве я наблюдала за нашими «новыми приверженцами», когда я видела их горячее стремление к справедливости, искренность их убеждений, бесконечную жалость к несчастным, то почувствовала сердечное влечение к ним. Они свободомыслящие, и, быть может, им чужды идеи, составляющие сущность моей жизни, мы расходимся во многих важных пунктах, но нас соединяет сострадание к несчастным и желание избавить их от тяжелого бремени, «уничтожить всякое иго и освободить угнетенных».

Поэтому пишу эти строки, обращаясь просто к друзьям с объяснением, а не с целью вступить в пререкания.

Поставленный вопрос можно для большей ясности, формулировать следующим образом: «Как это г-жа Батлер, враг всех предрассудков и условностей, делающих женщину жертвой всевозможных несправедливостей, может оставаться членом христианской евангелической церкви?»

Попытаюсь ответить.

Что касается церкви и ее пастырей, я должна сказать, что в моем религиозном воспитании они не принимали никакого участия ни учителя-теологи, ни какие-либо иные духовные руководители. Я очень уважаю людей, проповедующих слово Божие, но мое духовное развитие совершилось без их участия.

Я давно уже заметила, что почти все писатели, занимающиеся вопросом о положении женщины в обществе и об отношении ее к мужчине, признают авторитет только апостола Павла. Начиная от первых времен христианства и до наших дней люди всевозможных религиозных убеждений говорили и писали на эту тему. Они выдавали свои теории за истины, почерпнутые из евангельского учения, но большей частью они не справлялись прямо с учением Христа, они руководились только старинными пояснениями истин, данных нам Спасителем, а не самими истинами. Поэтому они впали в заблуждения, которых легко избежать, если оставаться верными самому источнику правды, то есть Христу, и только Ему…

Когда у древних евреев испорченность или пренебрежение к принципам доводили народ до критического положения, тотчас раздавались крики: «Обратитесь к Закону, к Заповедям». И тогда искреннее обращение к закону Моисея, закону, представляющемуся иногда слишком суровым, открывало им, что все предписания пророка были в сущности проникнуты глубокой нежностью, его законы, не изменяя ничего в учреждениях человеческих, ставили во главе их принцип, казавшийся слабым и незаметным, но он то и послужил началом эмансипации, преобразовавшей с течением времени эти учреждения при помощи самостоятельной внутренней работы народа над самим собой. Общественные несправедливости, производившиеся впоследствии под защитой якобы «Моисеева закона», не были плодом этого законодательства.

Разве сам Христос не говорил евреям: «Вы презрели закон Моисея, чтобы сохранить свои обычаи и предания».

Нечто подобное произошло в христианстве. Видя смешение понятий, существующее среди христианских писателей и среди материалистов относительно некоторых социальных принципов, я обращаюсь ко Христу, а не к церкви, не к догматам и традициям, даже не к тому апостолу, который о социальных вопросах сказал: «Я вам даю совет, а не приказание». Есть Некто, Кто выше апостола Павла, и настало время вспомнить о нем.

Итак, я обращаюсь ко Христу как к единственному источнику существенных и вечных истин: разум говорит нам, что мы должны применять эти истины сообразно времени, сообразно преобразованию и постепенному развитию человеческого общества.

Во все времена, особенно в мрачный период, предшествовавший Реформации, были люди в меньшинстве, конечно, вся жизнь которых была протестом против капризного и изменчивого учения церкви относительно женщины. В эпоху Лютера и пуритан это верующее меньшинство протестовало также против узости толкования Св. Писания в этом вопросе. Что должны мы назвать церковью? Это собрание верующих мужчин и женщин, которые во все века сохраняли учение Христа во всей его неприкосновенности, находя разъяснение своих сомнений в любви к истине и к своим братьям. Все эти верующие люди проповедовали равенство мужчины и женщины, равенство всех человеческих рас. Равенство, объявленное Христом, имеет широкие и глубокие основания. Пока этот принцип равенства не будет принят христианством, не будет признан законом и религией, – до тех пор будут продолжаться несправедливость, несчастье и нужда.

У негров в Соединенных Штатах до их освобождения ум и способность до такой степени обострились под гнетом невольничества, что даже наименее просвещенные из них самостоятельно выработали принципы свободы, чего так боятся те, которые обладают всеми привилегиями. Согнувшись во время тяжелой работы на сахарных плантациях, они жадно читали Св. Писание и искали в нем осуждение невольничества. И доказательства, найденные этими бедными неграми, были так ясны и показались настоль опасными их хозяевам, что эти последние из предосторожности запретили всем своим невольникам чтение Библии.

Нужно ли говорить о том, что не Моисей и не апостол Павел открыли им глаза на то, что свобода и равенство представляют для человечества Божественный закон; нет, они поняли это из слов самого Христа. Они углублялись в Его Божественное учение. Точно так же, обращая взор на Христа, взор, обостренный состраданием и внимательным изучением положения вещей, ясно противоречащих божественному идеалу справедливости, молчаливое меньшинство женщин во все времена, но особенно в последние годы пришло к выводам, которые раньше считались бы опасными и революционными.

Французский экономист Бастия, человек мягкого характера, но несколько мрачно настроенный, следующим образом говорит о принципе, царящем в настоящее время в обществе и противоречащем тому, что говорил Христос:

«В обществе существует явление, которое с момента своего возникновения не переставало оказывать огромное влияние на весь общественный механизм. Так будет до того дня, когда явление это исчезнет, если только такой день настанет. В конце концов его влияние может совершенно нарушить общественную гармонию. Я говорю о грабеже. Можно бы думать, что явление это случайно, исключительно, что оно носит проходящий характер и недостойно внимания науки. В сущности же, дело обстоит иначе. В семейных традициях, в истории народов, в материальной и моральной деятельности классов общества, в проектах и планах правительств – всюду грабеж занимает главное место и значит чуть ли не более, чем самая собственность. Проникните в хижину полудикого охотника, в шалаш кочующего пастуха – что поразит вас? Женщина, худая, бледная, испуганная, преждевременно состарившаяся, она одна несет все заботы домашнего хозяйства, в то время как муж ее лежит, лениво растянувшись. Что можно тут сказать о гармонии в семье? Сама идея гармонии не существует потому, что здесь сила свалила на слабые плечи всю тяжесть труда, и сколько долгих лет, сколько усилий нужно для того, чтобы цивилизация вывела женщину из этого униженного положения. Грабеж в своей самой грубой форме, грабеж огнем и мечом наполняет мировую историю. И он налагает гнет не только на тело, но и на совесть, на душу, установив то, что казалось невозможным – духовное и умственное рабство».

«О Свобода, тебя волочили из страны в страну, ты стонала под гнетом победителей, тебя оскорбляли в судах, изгоняли из школ, обезображивали на фабриках и в мастерских, осыпали клеветой в церквах! Казалось бы, что единственное недосягаемое убежище – это мысль, но если и тут ты должна сдаться, то в чем же тогда полагать надежду, в чем видеть прогресс человечества.

Грабеж есть явление настолько общее и постоянное, что невозможно смотреть на него как на нечто случайное»…

Грустный тон этих слов находит в настоящее время болезненный отголосок в моем сердце. Он точно пророческий вздох, предвещающий поражение; поражение это будет постоянно повторяться, пока само общество не признает себя побежденным светом истины и пока не поможет высшая сила, которую мы каждый день призываем, когда говорим: «Да придет Царствие Твое»…

Учение, вытекающее из великих деяний Христа, не менее глубоко, чем то, которое вытекает из Его слов. Его деяния имеют значение высокое и вечное; многие же советы апостола Павла носят характер временный, переходный.

Из числа деяний Христа, предназначенных для установления в общественной жизни руководящего принципа, самые замечательные те, которые относились к женщинам. Все случаи, в которых играла роль женщина, Христос отмечает «освобождением», безразлично, идет ли дело о милости или об отказе.

В одном случае он освобождает женщину от рабского подчинения закону. В глазах присутствующих подобный поступок должен был показаться опасным, так как в этом могли видеть желание уравнять права мужчин и женщин: с одной стороны, Христос совершенно освобождает женщину от последствий тиранического закона, с другой – указывает присутствующим мужчинам и всем мужчинам вообще на долг, от которого они уклонялись, сваливая всю тяжесть вины на женщину и подвергая ее в случае уклонения страшной казни, предписываемой их варварскими постановлениями. Тогда все они удалились: они не в состоянии были вынести ослепительного света, ярко осветившего преступную совесть каждого из них. Женщина осталась одна. Она была свободна.

Она была действительно свободна, не в том смысле, в котором понимают это некоторые, смешивая «свободу» с «распущенностью». Они забывают, что уметь принудить себя тоже значит быть свободным, но свободным от порока, от укоров совести, авторитет которой безусловен и выше всех мнений и законов людей.

Освобождение, дарованное другой женщине, дочь которой была больна, не менее значительно. Единым словом разрывает Он цепи, наложенные традицией. Женщина, на отказ Христа оказать ей помощь говорит: «и псы подбирают крохи после господских детей». И Христос подымает ее выше «овец дома Израиля».

Еще в одном случае Христос говорит: «Иди с миром». И эти полные нежности слова, обращенные к парии, презираемой обществом, звучат странным контрастом с суровыми словами, обращенными к хозяину дома; хозяин был полон самодовольства и гордился своим положением в обществе, он крайне удивился, как это пророк не знает, какая женщина к нему прикасается.

Женщине, истощенной болезнью и страданием, Он говорит еще раньше, чем она обратилась к Нему: «Женщина, ты освобождаешься от недуга твоего». И законникам, напоминающим ему о предписаниях закона, он говорит со священным гневом: «И сию дочь Авраама, которую сатана держит связанной вот уже восемнадцать лет, не надлежало ли освободить от сих уз в день субботний?»

Как-то больная женщина, старавшаяся скрыться в толпе, прикоснулась к Нему. Он сразу избавляет ее от тяжкой болезни и вместе с тем от вечной зависимости по понятиям ее времени. Она давно страдала не только от своей болезни, но и от применения лекарств, которые не помогли ей, тело ее было разрушено болезнью, она была разорена лечением. «Я почувствовал, что сила вышла из меня», – сказал Христос, когда она прикоснулась к Его одежде. Эта сила дала ей полное исцеление, она также освободилась.

Еще последний пример. По дороге, ведущей к подножию холма, где был расположен город Наин, Христос встречает похоронный кортеж, направлявшийся на кладбище. Одинокая вдова сопровождала гроб, в котором покоилось тело ее единственного сына. Она не видела Спасителя: лицо ее было омрачено горем, глаза затуманены слезами, она не говорила ни слова. Увидев ее, Христос проникся состраданием к ней и сказал: «Не плачь». Возвратив юношу к жизни, Он избавил женщину от тяжелого горя.

Христос освобождает каждую из этих женщин от разнообразных страданий, и это разнообразие еще более подымает значение того участия, которое Спаситель принял в освобождении страдалиц. Когда он служит примером сыновней любви, когда он освящает брак, предписывает повиновение законам, достойным повиновения, то мы видим, насколько Его справедливость превосходит справедливость фарисеев Его времени, да и современных. Точно так же, по моему мнению, тот, который честно изучает жизнь Христа и его учение, не может не признать, что Спаситель вводит принцип равенства и уважения к человеческой личности, этот принцип должен служить основанием нашей общественной жизни. Временами он применялся до известной степени в отношениях людей между собою, но остался мертвой буквой относительно женщин. Между тем Христос применил к ним этот принцип в особенно ясной форме…

Нет, убеждения, которые поддерживали меня всю жизнь, даны мне не людским учением! Детство мое протекло в деревне, вдали от городского шума; отец мой и моя мать были людьми в полном смысле этого слова. По соседству с нами не было никаких служителей церкви. Храм находился в двух милях от нашего дома, каждое воскресенье мы добросовестно посещали церковные службы, чтобы услышать, как пастор с высоты кафедры учит тому, что знает о деяниях Господних. Но его слова проходили бесследно, ничуть не трогая моей души, мучимой сомнениями и противоречиями.

Очень рано стали меня преследовать вопросы, которые обыкновенно возникают у всякого, кто хоть немного рассуждает. С каждым годом это преследование делалось настойчивее. Мне казалось, что все в этом мире плохо. Еще до того, что я сама узнала всякие ужасы и несчастия, мне уже ясно представлялись несправедливость, неравенство и жестокость, которые одни люди применяют к другим и мужчины к женщинам. Целый год я бродила во тьме. Чтобы утолить сердечную тревогу и усмирить беспокойную мысль, я решила сложить с себя тяжелое бремя и принести его к стопам Господа, который, как мне говорили, есть «Любовь!». Но я боялась этого Бога, я скрывалась от лица его, пока наконец милость Божия не помогла мне подняться и, подобно Иакову, вступить с Создателем в борьбу, исход которой должен был быть или смерть, или полное освобождение. И еще раз раздался вопль, подымавшийся от земли к небу: «Господь, Кто Ты? Где Ты? Отчего так страшно страдают существа, созданные Твоей рукой?»

Я боролась одна, блуждая в чаще соснового леса, окружавшего наше жилище, или же слонялась по холмам, поросшим травой. Лес и холмы были подобны храму, где тишина нарушалась только жужжанием пчел и отдаленным блеянием овечьих стад. Часы, дни, целые недели проводила я в этих убежищах в поисках за ответом для моей измученной души, за разъяснением мучивших меня вопросов. Когда я вспоминаю теперь об этом времени, то все более убеждаюсь, что борьба моя окончилась бы поражением и смертью, если бы Спаситель не дал мне частичку той силы, которая поддерживала Его Самого в Его страданиях в Гефсиманском саду, когда «на лице Его выступили капли кровавого пота».

Победа была нелегкая. Борьба возобновилась позже, когда я воочию увидела ужасные людские страдания, которые до тех пор только предчувствовала. Еще позже наступило время действия, борьбы уже внешней на этот раз, и, да будет благословен Господь, все стало ясно, рассеялась тьма, явилась надежда, и я почувствовала, что Бог направляет меня. Он никогда не отказывает в Своем руководительстве тем, кто ищет, кто просит, кто стучится; Он посылает помощь, которая служит им якорем спасения.

Мои друзья поймут, почему я, обращая взоры к моему Спасителю, взяла девизом слова поэта Вайтира, поместив их в заголовке моего скромного журнала.

«Повсюду, где выступают пионеры свободы, повсюду, где борются и падают ее друзья и враги, я знаю, какое место мне надлежит занять».

Мои друзья также поймут, почему я уже давно определила свое место. О, как я счастлива этому! Место это возле женщины городских трущоб. Она была грешницей, но Спаситель ее и мой сказал о ней – Он может сказать то же самое обо мне: «Она не переставала целовать мне ноги».

Тридцатая годовщина союза

Письмо Жозефины Батлер, прочитанное в Нешателе 28 сентября 1905 года.

Дорогие друзья!

Наше дело, получившее такое широкое развитие, началось гораздо раньше, чем то обыкновенно думают, и вы, быть может, удивитесь тому, что я сообщу на этот счет.

Прежде всего, я хочу осветить два принципа, которые, по-моему, служат фундаментом всякой эволюции. Первый из этих принципов следующий: всякое духовное движение требует для своей жизнеспособности и успеха, чтобы «кто-нибудь пострадал». Кто-нибудь должен перестрадать, должен пройти через трудную, болезненную внутреннюю работу, прежде чем движение выльется в видимую форму. Так было с движением самым великим, подобного которому не было, а именно – с развитием христианства. Для этого Христос пострадал. Мы, конечно, можем только отчасти понять такое страдание, мы не можем постичь всей глубины его. Св. Писание говорит о работе его духа. Я убеждена в том, что возникновению принципа, в котором действительно есть жизнеспособность, всегда предшествуют страдание и внутренняя работа.

Не все призваны страдать, и страдание не есть необходимое условие для тех, кто участвует в нашем деле. К тому же самая необходимость страдания и его сила уменьшаются с течением времени. Раз истина появилась на свет, она увлекает за собой много честных и справедливых людей. Без сомнения, усталость, разочарование, тяжелый труд и борьба ждут приверженцев всякого благого дела, но им очень редко приходится проходить через медленный, безмолвный родовой период, предшествующий появлению ребенка. Тут существует аналогия с тем, что Христос говорил о скрытой жизни семени, брошенного в землю. «Царство Божие, говорит Он, подобно самому маленькому семени: его бросают в землю, долго остается оно скрытым от всех глаз, как будто лишенное всякой жизни. Но вот семя всходит, становится деревом, так что под тенью его больших ветвей укрываются птицы небесные».

Из примера прошедших веков ясно выступает для меня еще следующая истина: всякое движение, согласное воле Божьей, должно быть подготовлено «молитвой», должно черпать свое вдохновение в Боге.

Поэтому на вопрос: «Есть ли наше движение христианское?» – я отвечаю: «Да, оно христианское», – но не в том смысле, в каком понимают некоторые, то есть, вернее, они совсем не понимают. Профессор Фурнье, например, и многие другие думают, что много христиан, т. е. людей, принадлежащих к официальной религии, поднялось во имя этой религии, чтобы руководить нашим движением. Это чистейшее заблуждение, и я тотчас докажу, что совершенно ложно мнение, будто аболиционистское движение было движением религиозным. Точно так же неверно, будто движение это постепенно отклонилось от своего пути, потому что в ряды его приняты были «язычники», т. е. атеисты, социалисты и все люди, участие которых пагубно, как говорят, для самого дела.

Может быть, покажется парадоксом то, что я скажу, но я должна сказать моим друзьям правду. Аболиционистское движение начато по воле Божией. Оно подготовлялось несколько лет горячими молитвами, но никогда не покровительствовали ему христиане, принадлежащие к официальной церкви. Действительно, церкви только спустя некоторое время, мало-помалу, снизошли до того, чтобы исследовать вопрос. Епископы и священнослужители различных религий отнеслись к нам, маленькой группе инициаторов, с полным пренебрежением. Наше возмущение против несправедливости зажгло искру, разгоревшуюся в грандиозный пожар. Часть населения, именно средний и рабочий классы, особенно последний, поднялись против закона, который был создан только для одной части граждан. Сердце народа было затронуто тем, что привилегированные классы поколебали гарантии, находящиеся в нашей конституции со времени короля Иоанна; и всё это для того, чтобы сыновья их получили выгоду от гибели дочерей народа.

Гнев быстро охватил одну часть населения, он дошел до парламента и смутил наших законодателей. В конце концов церкви приняли участие. Страна превратилась в настоящее поле сражения, где шла борьба за справедливость. Надо признаться, что между нашими друзьями-рабочими было много набожных людей, они собирались группами и посылали сообща горячие молитвы Богу за успех нашего дела, но главным двигателем были вопросы справедливости и вопрос о сословном эгоизме.

Нужно по справедливости добавить, что несколько личностей из высших классов были за нас с самого начала движения. Это были избранные умы, чувство справедливости этих людей было оскорблено ужасным законом. Между ними было несколько членов парламента, и я благословляю их имена. Были также духовные лица, как, например, каноник Фоул, слушатели его были положительно скандализированы тем, что он несколько воскресений подряд произносил в соборе проповеди против узаконения разврата. Точно так же действовал мой муж, некоторые из его коллег и один-единственный епископ, широта взглядов которого объясняется, вероятно, тем, что он был долгое время в колониях, там он многому научился в сношениях с бедными туземцами своего прихода. Несколько из самых уважаемых наших сотрудников, включая также сэра Джемса Стансфельда, принадлежали к унитарам. Я думаю, что христиане-евангелисты нашего времени не желали бы иметь их в своей среде. Мы никогда не спрашивали присоединившихся к нам, каковы их религиозные убеждения, и не интересовались даже тем, есть ли вообще у них какие-нибудь религиозные убеждения. Мы протягивали руку всем, кто к нам обращался. Присоединялось к нам много несчастных, к которым общество отнеслось слишком сурово, много таких, которые терпели от несправедливости, у которых неудачно сложилась жизнь, и они хотели как-нибудь изменить ее течение. С радостью принимали мы всех, несчастье и страдания которых вопиют к Небу, хотя сами они, быть может, никогда не обращались к Тому, Кто понес все наши немощи.

Возвращаюсь к вопросу о том, действительно ли мы отвергаем чисто христианское происхождение нашего движения? Не приняли ли мы с самого начала всех тех, кто искал справедливости, независимо от их религиозных или политических убеждений?

Необходимо вспомнить, что Англия тогда, как и теперь, имела владения в отдаленных странах, население которых исповедует различные религии. Надо было всегда считаться с этим фактом. Мы поняли, что наши принципы должны быть применимы ко всем, находящимся под гнетом тирании, независимо от того, в какой стране он живет и к какой расе принадлежит. Принципы, за которые мы считали себя призванными бороться с этой тиранией, должны быть годны для всех угнетенных и для тех, кто во имя справедливости и человечности восстает против возмутительного насилия.

Привожу письмо, полученное мной из Индии 28 июня 1870 года. Наша борьба началась в Англии в конце 1869 года, так что послание это дошло до нас только спустя шесть месяцев после наших первых шагов. Оно служит свидетельством тому, что дело наше достигло далеких пределов Британских владений.

Автор письма, индус Дадоба Пандурунг, успешно окончил университет в Бомбее и был в то время мировым судьей в этом городе. Письмо его слишком длинно для того, чтобы привести его целиком, а потому приведу только то, что имеет существенное значение:

«…В Индии представители исполнительной власти совершенно лишены нравственного понимания. Напротив того, известная доля простоты и скромности, соединенная с относительно приличной манерой держать себя, встречается нередко у наших несчастных падших женщин. Следующий факт подтверждает сказанное и показывает, какой ужас вызывает в этих бедных, беззащитных созданиях новый закон, согласно которому они предоставлены произволу чиновников и подвергаются унизительному насилию. Как только в Бомбее узнали о том, что закон вошел в силу, эти несчастные женщины в числе приблизительно трех тысяч убежали из города и рассеялись по деревням; оставленные без помощи, одинокие и покинутые, они почти все погибли от голода.

В письме, адресованном вам, мисс Мэри Карпентер, помещенном в газете «Times», я нашел ответ на то, что давно беспокоило меня. Это письмо открыло мне, что существует благородное «Национальное Общество женщин», основанное с целью уничтожить «Акты», общество, достойное возбуждать искренний восторг всякого, кто заботится о благе своего народа. Простите, сударыня, бедного индуса, который позволил себе выразить свою горячую симпатию вашему человеколюбивому предприятию.

Уважающий и преданный

Дадоба Пандурунг».

Такие же послания получили мы из Гонг-Конга, Капштадта, Канады, Австралии и других мест. Из Индии было особенно много таких писем, посылаемых нам парсами, буддистами, магометанами и другими горячими приверженцами справедливости. Это было точно эхо просьбы, с которой македонянин обратился к апостолу Павлу: «Приди к нам и помоги нам».

С самого начала движения мы имели поддержку и содействие некоторых евреев. Я уже говорила о Самуиле Монтагю, представителе в парламенте от Уайтчепеля, еврейского квартала в Лондоне. Этот еврей оказал нам личное содействие, а также поддержал нас в парламенте. Некоторые из членов семьи Монтефиоре присоединились к нам. Великий раввин Лондона также помогал нам. Мы получили письма тогда же от Задок Кана из Парижа, от Астрюка из Брюсселя, и от Бен Израиля из Авиньона, все три – великие раввины. Они сообщали нам, что присоединяются к нашему обществу. Бен Израиль прислал замечательную книгу своего сочинения о героинях, пророчицах и других знаменитых женщинах еврейского народа. Его труд свидетельствует о глубоком знании Ветхого Завета и об уважении к женщине.

Этих евреев нельзя, конечно, причислить к христианам какой-нибудь из церквей; несмотря на это, мы имеем в них большую силу.

Упомяну еще об одном индусе, Бабу Хундер Сен, который присоединился к нам в 1875 году во время образования первой Британской секции «Общества». Он получил звание члена нашего первого интернационального комитета, основанного в Ливерпуле, где мы в то время жили. В состав комитета вошли люди различных убеждений, были даже агностики. Кешуб Хундер Сен гостил тогда у нас в Ливерпуле. Все мы поражались его высокому уму и замечательному спокойствию, которое он черпал из глубокой веры в торжество добра. Он не был христианин.

Кажется, я довольно сказала для доказательства того, что мы собирали вокруг себя всех тех, кто стремился к справедливости, а также тех, кому приходилось страдать от несправедливости. Всё же я должна повторить еще раз, что движение наше возникло из скрытого семени – другими словами, сознавая необходимость высшей, Божественной помощи, мы обратились к силе молитвы…

Позволю себе напомнить, в каком порядке под влиянием Духа свыше присоединялись к нам общества и отдельные личности. По странной аналогии порядок был тот же, что и в великой борьбе против невольничества черных в Соединенных Штатах, борьбе, которая имела против себя, как вы знаете, большинство церквей.

Первыми присоединились к нам квакеры, члены мирного «Общества друзей». Они всегда готовы оказать практическую помощь всем страждущим мира сего в силу того правила, которое дал Джордж Фокс, основатель учреждения «Комитет страданий». Отыскание всевозможных страданий, в какой бы форме они ни выражались и в какой бы стране ни были, и стремление оказать помощь составляет задачу этого комитета, функционирующего до наших дней. Я нахожу необходимым назвать некоторых из тех, кто помогал нам тайно своими молитвами и своей удивительною смелостью. Имею особенно в виду Маргариту Таннер и Мэри Пристман. Первая недавно покинула нас навеки, вторая – уже в преклонном возрасте, больная и беспомощная. Представьте себе этих женщин сидящими против меня и держащими совет. На вопрос, что делать, одна из них отвечает: «Надо поднять всю страну!» Милое, хорошее создание, такая покойная, настоящая квакерша и вместе с тем убежденная искренно в том, что мы, три женщины, «подымем всю страну»! Поистине, Господь пользуется «слабыми, чтобы смутить сильных»!

Таким образом, постепенно образовалось «Национальное общество дам», его можно считать матерью всех обществ, в которых с тех пор работают женщины.

Мне приятно также вспомнить о некоторых квакерах из Бирмингема. Назову Эдвина Бакгауза из Сондерленда, щедрость которого много помогла нам в самый трудный период борьбы. Имена всех их записаны у Всевышнего.

Затем нам поставляли членов некоторые религиозные общины, а именно: «Методисты первых времен», «Библейские христиане», «Методисты соединенные»; затем «Веслеяне», ставшие впоследствии могущественной поддержкой для нашего дела. Руководил ими Гюг Прайс Гюгс, человек сердечный, отзывчивый, убежденный аболиционист и красноречивый защитник справедливости. За этими общинами медленно, с большими промежутками последовали баптисты и конгрегационалисты. Точки зрения их были совершенно различны. Некоторые из них с большим трудом и только много времени спустя поняли истинное значение нашего движения.

Церкви Шотландии нескоро приняли нашу сторону: узкий кальвинизм парализовал их симпатии в нашу пользу. Всё же между ними нашлось два человека, которые смело высказались за нас еще в 1869 году. Это были Доктор Гютри и Доктор Дофф, последний был миссионером в Индии.

Кроме того, несколько лет спустя в Эдинбурге, Глазго и Бридофе, в Аглане образовались очень деятельные группы аболиционистов. В состав их входили мужчины и женщины, но преимущественно женщины; все они работают до сих пор с чисто шотландской настойчивостью.

Нас упрекали в том, что мы не остались верными первоначальным принципам, а затем в том, что мы пиетисты с узкими взглядами.

Теперь позвольте мне, дорогие друзья, добавить несколько слов о том, что смущает, вероятно, в настоящее время многие умы. Я думаю, что вы, как и я, убеждены, что христианство, истинная церковь Христа – беру в самом широком смысле слова – не «исключающая», а «включающая». Когда ученики Спасителя увидели человека, изгоняющего бесов, то хотели остановить его. Что сказал им Учитель? «Не мешайте ему, потому что кто не против нас, тот за нас». Нам неизвестно, чтобы этот человек был когда-нибудь в числе учеников, и всё же Учитель сказал о нем: «Он за нас». Я знаю много людей, посвящающих свою жизнь изгнанию злых духов – духов тирании, угнетения, несправедливости, этим слугам своим наш высший Судья скажет: «это хорошо».

Есть много людей-нехристиан, в душах которых Христос работает, если кто-нибудь из них и относится по виду враждебно к христианству, то ими руководит дух Божий: он открыл им глаза на явную неверность церковных учений и на нетерпимость так называемых христианских правительств. Истинная церковь Христова шире всех наших сект, шире наших религиозных убеждений и наших credo. В некоторых из этих credo Бог до такой степени исковеркан, представлен в таком карикатурном виде, что многие возмутились, но сердцем они не отдалились от истинного Бога.

Несчастный сын праотца Исаака, продавший в минуту слабости свое старшинство за блюдо чечевицы, воскликнул с горечью: «Неужели, отец, у тебя лишь одно благословение? Благослови также и меня, отец мой!» Да, Отец Небесный благословит отвергнутого сына. У него больше одного благословения для детей человеческих, для тех, кто, несмотря на все заблуждения, взывает из глубины своего сердца к Богу. Добрый Пастырь сказал: «У меня есть еще другие овцы, я должен и их пасти, и они услышат Мой голос». Я верю этим словам.

Простите мне, друзья, то, что я выражаю мои самые сокровенные убеждения. Я не говорю в качестве члена какой-либо церкви, но как человек, которому страдания и любовь показали, что ни один из членов человеческой семьи не забыт Богом, искупившим его. Бог есть любовь.

Пророки и пророчицы

О, как нам нужны теперь пророки и пророчицы, теперь, когда воздух наполнен жалобами, стонами, издевательствами, голосами лжепророков, когда столько лжи, несправедливости, когда так много низменных материалистов и поклонников духа тьмы.

В Св. Писании нам обещано, что Бог пошлет истинных пророков и пророчиц в последние дни. Где же они? Почему обещание не исполнено? Оно будет исполнено, если мы, верующие в Слово Божие, соединимся и будем молить об исполнении его.

Кто такой пророк? Что означает слово «пророчествовать»? Надо понимать это как следует. Здесь слово это не значит предсказывать будущее. Конечно, людям, которыми руководит Бог и которые живут в общении с Ним, бывает иногда ясно будущее, и они лучше других могут заметить некоторые предзнаменования. В Св. Писании сказано: «Святой Дух покажет вам будущее». Но слово «пророчествовать», взятое в самом широком смысле, означает нечто большее. Согласно объяснению ученых, «пророчествовать» значит «провозглашать мысль Господа». Какой дивный дар! Священный дар провозглашать мысль Господа людям…

Странно и грустно, что церкви и их служители точно так же, как и христиане, легкомысленно относятся к такому важному событию, как «Сошествие Святого Духа»! В этот великий день Дух Святой сошел на множество различного народа, собравшегося в Иерусалиме, и началась новая эра, эра Духа, которая продолжается и теперь. Апостол Петр произнес тогда свою замечательную проповедь о Пятидесятнице. Он объявил об исполнении в этот день, да и во все дни с этого времени, обещания пророка Иоила: «Распространю Дух мой на все живущее, распространю его на моих слуг и служанок, и сыновья ваши и дочери станут пророчествовать».

Верила ли когда-нибудь церковь этому обещанию? Прислушалась ли она внимательно и поняла ли мощное слово, провозглашенное прежде всего еврейским пророком и повторенное затем апостолом в самый день послания нам божественного дара, который и ныне освещает нашу жизнь? Если великое обещание не забыто, то где же пророки? Где пророчицы? Люди, даже искренно верующие, не поставили ли предел еврейскому пророку?

Господь, ради любви Христа, создай и пошли нам в наши дни пророков и пророчиц, таких, каких найдешь нужным для нашего времени! Мы ждем их, и они нужны нам, и мы верим в исполнение Твоего обещания!

Слушать лишь его голос

«Слова, которые я говорю вам, суть дух и жизнь», – так говорит Иисус своим ученикам. Слова его не только убедительны, не только полны мудрости, они – «дух и жизнь», неиссякаемый источник жизни для души и возрождение для тех, кто умер духовно. Всякий из детей Божиих, живущий в единении с Господом, может считать эти слова сказанными для него.

«Истинно, истинно говорю вам: верующий в меня будет делать мои дела и еще большие». И нам также дано будет говорить его слова, слова, которые суть «дух и жизнь». Но, чтобы творить его дела и говорить его слова, нужно сначала «думать его мысли», надо иметь в себе «Дух», бывший в Нем.

Подобно тому, как лоза получает жизнь от ствола, с которым соединена, так все, что в нас – ум, душа, сердце – должно получать жизнь через тесное единение с Христом. Когда знаменитого астронома Кеплера поздравляли с великим открытием, известным с тех пор под названием закона Кеплера и послужившим Ньютону основанием в еще более удивительных открытиях, ученый ответил с истинно христианским смирением: «Ведь я только продумал вновь мысли Господа».

В обществе и в самой церкви существует множество ложных традиций. Христиане со своей стороны способствовали и способствуют распространению из поколения в поколение понятий, представляющих полуистины или же показывающих истину в несколько измененном виде, а то и в совершенно исковерканном: при ближайшем рассмотрении ясно, что они не основываются на учении Христа.

Лет пятьдесят тому назад говорили, прикрываясь даже христианством, что безнравственность – больший грех для женщины, чем для мужчины, общественное мнение слепо доверялось этому учению.

Не такова мысль Бога, не такова была мысль Христа, когда он во храме Иерусалимском на коварный вопрос людей, приведших грешницу, ответил им словами, которые навеки решили вопрос о нравственности: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень».

И в наши дни много есть ложных понятий, имеющих большое значение для общества, они легко принимаются доверчивыми людьми. Чтобы уничтожить эти понятия, чтобы рассеять заблуждения, нужен могучий Дух Создателя: он даст силу пророкам и провидцам, он откроет им мысли Бога, он начертает в уме их слова, которые нужно говорить. Если эти пророки будут верны своей миссии, они будут популярны. Смиренные и малые будут слушать их с великой радостью, но свет будет их ненавидеть. Условная мораль не любит, чтобы ее тревожили, и не легко искоренит вековые предрассудки независимо от того, достойны ли они уважения, или нет.

Никогда, быть может, церковь не нуждалась еще в пророках и провидцах так, как теперь. Ввиду вопросов нашего времени, нужно спросить себя, в какой мере прибегаем мы к Божественному свету, чтобы осветить их? Много ли между нами таких, которые ищут, добиваются, пока им не удастся понять мысль Господа в этих вопросах?

Те немногие, которые руководствуются Божественным Светом, уже не могут считаться с мнением печати или же со взглядами какого-либо теологического или политического учения; даже наивысшие авторитеты лучших служителей Божьих не удовлетворяют их разуму, они идут по стопам древних пророков. Когда душа наедине со своим Создателем, то он открывает Свои мысли. Когда, освободившись от всего мирского, мы приближаемся к Господу с полным смирением, когда мы просим, чтобы Он послал нам Духа Святого, и горим желанием воспринять Его – Духа Истины, который поведет нас к Свету, – тогда только мы учимся мыслить мысли Бога.

Нужна большая сила духа, чтобы уйти в себя, побыть продолжительное время наедине с Богом и слушать только его голос. Огромная разница между таким общением и тем, которого ищешь во время общественного богослужения: для такого общения нужно несравненно больше смелости, чем для борьбы с людьми, с видимым врагом. Если кто-нибудь сомневается, то пусть попытается и с твердой решимостью скажет: «Не отступлю, пока не допустишь в Святая Святых, не откроешься мне и не дашь услышать Твой голос».

Перед лицом Господа, при всепроникающем Его Свете душа открывается себе самой, человек, осмелившийся искать Господа, падает ниц, подобно пророку Даниилу, проникнутый чувством своего полнейшего ничтожества, и говорит: «Я, Даниил, был слаб и немощен в эти дни».

Тогда всё относящееся к нашему «я» – наш эгоизм, тонкий, облекающийся в разнообразнейшие формы – исчезает. Ничто личное не может быть там, где присутствует Бог. Похвалы мира становятся такими же презренными, как прах, который мы попираем ногами, душа содрогается при одной мысли получить одобрение людей, при мысли, что ей могут приписать какие-нибудь заслуги.

Тогда приближается враг. Он собирает все силы, чтобы обратить их против человека, распростертого тут в полном смирении, уничтоженного, но проникнутого святой надеждой; враг стремится отнять у человека благословение, которое, как он знает, будет плодом этой встречи души со своим Создателем. Он яростно борется, чтобы не уступить почву, завоеванную учеником, следующим по стопам своего Учителя в эти трагические часы, когда он стоит перед лицом Господа Бога.

«Христос был веден Духом в пустыню для искушения от Дьявола». В уединении, во время яростных атак сатаны Господь говорит и открывает самые высокие истины.

Наконец враг отступает, побежденный навсегда смирением и твердостью души. Остается свет – свет, освещающий мысль Господа. Отцу Небесному угодно тогда в своей великой любви войти в единение со своим созданием – милость, которую он оказал когда-то одному из сынов Израилевых. «Господь говорил лицом к лицу, как человек говорит со своим другом».

Не все призваны провозглашать мысли Господа, не все призваны пророчествовать, но Бог зовет всех к себе, зовет приблизиться к Нему, и самый бедный, самый слабый, самый невежественный, решившийся черпать сам, без посторонней помощи, в самом Источнике познания, света и жизни, становится сам очагом духовной жизни, это бывает сознательно или бессознательно, сообразно мере милосердия Божия.

Обитель Иеговы

Где обитает Он? Где установил Он свое жилище? Ответ находим мы у пророка Исайи (LVII, 15): «Так говорит Всевышний, жилище которого вечно и имя которого свято: Я обитаю в местах высоких и святых». Есть ли это единственное жилище Бога? Мы знаем, что Он всюду и во всем, но слова Его показывают нам, где Его любимое жилище. Наше воображение не может ни постичь, ни измерить «этих мест высоких и святых», где Он царит. Но слушайте дальше: «Я также со смиренным и с сокрушенным, чтобы оживить смиренный дух, чтобы ободрить сокрушенное сердце».

Псалом 146 аналогично этому определяет в кратких и замечательно ясных выражениях двойной характер Иеговы: «Он исчисляет количество звезд, всех их называет именами их»; и дальше: «Он исцеляет сокрушенных сердцем и врачует скорби их».

И так смиренная душа и сокрушенное сердце смешиваются в мыслях Бога с «местами высокими и святыми», с небесным сводом, с миллионами звезд. И там Он обитает, там Его жилище.

Для того чтобы оправдать надежды на нас тех, кто всеми силами призывает Пророков и Провидцев, необходимо «истинное смирение».

Нелегко достичь такого смирения. Оно заменяется почти всегда ложным смирением, которое более на словах, чем в сердце. Легко исповедоваться в том, что мы несчастные грешники, легко сокрушаться над своей немощью, неверием, бессилием и т. д., но все это ни на волос не подвинет нас по пути, ведущему к Богу, да и наше отношение к Создателю не делается искреннее от этого ложного смирения. Верно то, что большею частью понятие о смирении сводится к неспособности, слабости, откуда наклонность к бездействию и рабской покорности. Это смирение ложное. Человек действительно смиренный вполне свободен и независим: отношение его к людям всегда полно достоинства. Тот, которому Господь дал дивный дар смирения, обладает верой в себя, верой, которая может показаться чрезмерной тем, кто не знает, что источник ее скрыт в глубоком чувстве зависимости только от Бога. Человек, достигший этого, готов исполнять самую скромную обязанность, но также и взять на себя самую трудную задачу на пользу своих братьев, если Господь призывает его, он не отступит ни перед каким препятствием, и пусть дело, за которое он берется по воле Создателя, будет очень значительным, трудным, превосходящим его силы, он смело возьмется за него, рискуя прослыть самоуверенным и гордым. Ему и в голову не приходит говорить о своей слабости или сожалеть о своей неспособности. В нем слишком много смирения, чтобы задумываться над тем, пригоден ли он или нет к деятельности, которую указывает ему Господь. Он прекрасно знает, что его пригодность и непригодность не имеет никакого значения для Того, Кто избрал его орудием, и Кто «творит, что хочет, на небесах и на земле», выбирая слабых и ничтожных для того, чтобы смутить сильных.

Истинное смирение дает человеку необычайное спокойствие и достоинство, хотя часто это объясняется иначе. Смирение не позволяет человеку обращать внимание на то, что скажет о нем свет, как похвалы, так и порицания ничуть не влияют на его поведение. Чувствительность, которая почти всегда не что иное, как утонченное чувство оскорбленного самолюбия или тщеславия, не нарушает более его покоя. Он весь принадлежит Богу, он знает, что только своему Создателю он должен отдавать отчет в своих делах, словах и помыслах, как будто во всей вселенной существуют только Господь Бог и он.

И всё же он остается человеком и не теряет ничего из своей человеческой натуры. Сказано, что «Бог находил свою радость между сынами человеческими». Бог тоже человечен, в самом трогательном и глубоком смысле этого слова.

Мы видели, что Бог установил свою обитель в местах высоких и в местах низких, очень низких, в святости и сердце смиренном и сокрушенном. Для души, смиренно отдавшейся служению людей, есть радость святая, чистая, без примеси, в ней нет места самолюбию, нет заботы о людском уважении, о мнении друзей, общества, даже церкви.

Много говорят о том, что одна из господствующих страстей нашего времени – это выдвинуться, быть впереди других, стать руководителем. Это совершенно верно. Эта горячка широко распространилась, она проявляется даже в области религии и филантропии и, пожалуй, с неменьшей силой. Главное – опередить других, превзойти всех прекрасной и благородной деятельностью; это чрезвычайно утонченное чувство тщеславия бывает часто бессознательным. Овладевает тайное желание, чтобы наши так называемые добрые дела были известны, если и не оценены, то хоть известны; крайняя чувствительность, просто инстинкт заставляет нас желать, чтобы имя наше не было забыто, чтобы оно непременно стояло в числе тех, кто понес какие-либо жертвы в пользу добрано дела.

В какую бы форму ни облекался эгоизм, хотя бы и в самую утонченную, о которой мы только что говорили, он всё же остается эгоизмом; его можно вырвать из сердца только при самой суровой и строгой дисциплине, которую применит к нам сам Господь. «Он сядет и очистит их, как очищают золото и серебро», «Он подрезывает лозу, приносящую плоды, чтобы она давала еще больше плодов». «Операция будет, может быть, болезненна, но плоды будут лучше».

Необходимо, чтобы «я» совершенно не существовало в сердце тех мужчин и женщин, которых изберет Господь для пророчества. Да, пусть будут пророками, но не руководителями, не вожаками.

В истории Церкви Христа мы встречаемся с мужчинами и женщинами, которые по Божьей воле были предводителями, вожаками, герольдами в известном смысле. Некоторые из них дошли до конца жизни и не свернули с пути, не были «отвергнуты» – это то, чего так боялся апостол Павел. Но были и такие, которые отклонились от прямого пути. Господь допустил это, чтобы показать им их собственную слабость. Он хотел, чтобы они отдавались Ему беззаветно, Он хотел по Своему великому милосердию спасти их.

История упоминает и о таких, небо которых заволокло тучами и до конца не прояснялось. Когда-то мы, быть может, уважали их, да и теперь еще они близки нашему сердцу; вспомним же слова: «Пусть тот, кто стоит на ногах, будет осторожен, чтобы не упасть». Да, это может случиться со всяким, а потому будем с глубоким смирением идти по стопам Спасителя.

Его слова на этот счет ясны и точны. Он говорит о себе самом: «Я не ищу славы у людей», – и затем: «Какая у вас вера, если ищете славы один у другого, а не ищете славы, которая только от Бога». Вы же никого не называйте учителями, потому что у вас один только учитель Христос, и вы все братья. Не называйте никого на земле отцом, потому что один у вас Отец, тот, который на небесах. Не называйте себя начальниками, потому что один у вас Начальник – Мессия. Старший между вами будет вашим слугой.

Небесное видение

«Это то, чего не видел глаз, не слышало ухо; оно недоступно уму человеческому, то, что Бог приготовил для тех, кого Он любит».

Эти слова часто понимают, как относящиеся к будущей жизни, к славе и великолепию нашей небесной родине, которую никогда глаз смертного не созерцал. Вторая часть сообщения апостола не допускает такого объяснения. «Но Бог открыл их нам через Духа, потому что Дух проникает всюду, даже в глубину самого Бога».

Значит откровение через Духа не есть обещание, относящееся только к будущей жизни: оно исполнится во всей полноте в душе всех тех, кто здесь, на земле, ждет этого исполнения в чистоте и искренности сердца.

Надо заставить умолкнуть все голоса земные, чтобы голос Бога, «нежный и тихий шепот», был услышан чуткой душой.

«В тишине и отдыхе ваше спасение, в покое и доверии ваша сила».

Сколько верных слуг Господа, «уставших, но идущих вперед», страдают от невозможности уйти от своих ежедневных обязанностей; их душа, жаждущая Бога Живаго, стремится к покою и тишине, которые дали бы ей возможность слышать голос Божий. Я слышу их вздохи и горячо сочувствую им, потому что сама испытала всё это.

«Богу всё возможно». Перестаньте бороться с обстоятельствами, не идите против течения и отдайте все в руки Господа. «На небе настала тишина». По Его велению сами ангелы замолкли. Он может сделать тишину вокруг вас и направить ваши шаги к святилищу, где вы встретитесь лицом к лицу с Ним и где вы услышите Его голос.

Может быть, вы ответите мне, что когда вы пользуетесь свободой и досугом и наконец когда вы одни в присутствии Бога, то и тогда вы не в состоянии сосредоточить мысль и отогнать заботы и беспокойства, которые так легко овладевают вами?

«Источник живой воды», у которого вы отдыхаете, глубок и обилен, но у вас «нечем зачерпнуть воды». Возможность тут, но душа бездействует и дух немощен.

Еще раз: «Все возможно Богу» и «возможно тому, кто верит». Доверьтесь Ему, скажите о своей невозможности пользоваться отдыхом даже тогда, когда он вам предоставлен. Он знает, какое у вас сильное желание приблизиться к Нему; Он сам рождает в вашем сердце это желание, чтобы оно служило ответом на Его собственное желание приблизиться к вам и сделать из вас провидца, полного смирения, которому он откроет глубокую тайну своей любви.

Есть христиане, которым неизвестно это стремление души или если они и знали его, то пренебрегли и не удовлетворили. Они подчиняют высокие требования духовной жизни тому, что, по их мнению, составляет долг по отношению к ближнему, также ставят себя в зависимость от дел, в которых они принимают участие; это, несомненно, священная обязанность, но всё же второстепенная. Бедные люди! Они жертвы этой лихорадочной деятельности, которая завладела миром в наше время точно так же, как погоня за почестями и известностью, о чём я говорила раньше. Некоторые даже гордятся такой лихорадочною деятельностью и считают за особую честь не допустить, чтобы кто-нибудь превзошел их в служении доброму делу. Они забывают, что настанет торжественный час, когда они услышат слова: «Ты волновался, ты беспокоился о многом, а только одно нужно». Хотя эти слова – слова любви, но сколько горьких, жгучих сожалений вызовут они в душе, которая тогда с отчаянием поймет все то, что она потеряла, и то, что по ее вине потеряло человечество! А между тем она думала, что служит людям, жертвуя требованиям света потребностями внутренней жизни – жизни в Боге!

Когда конец близок, когда земные заботы начинают понемногу рассеиваться и душа должна предстать перед Господом, тогда совесть, охваченная ужасом, испытывает то, что Шекспир вкладывает в уста Вольсея в последние минуты жизни. «О Кромвель, Кромвель, если бы только я употребил на служение Богу половину того времени, которое я употребил на служение моему королю!»

При свете грядущей вечности все представляется в настоящем виде, все принимает истинные размеры. Мы работали, мы трудились, чтобы исполнить нашу задачу, мы тратили наши силы на служение человечеству; это хорошо, благородно. Между тем настанет час, когда в тишине внутренний голос говорит нам, что наш труд был бы плодотворнее, что наши усилия принесли бы больше пользы человечеству, если бы у нас было более духовной силы: она дает нам возможность отклониться иногда от жизненного пути, если мы настойчиво отказываемся от одной из тысячи так называемых обязанностей, и более сосредоточить нашу деятельность на одном, вместо того чтобы разбрасываться, тогда наши слова и действия были бы более освещены светом свыше и более проникнуты «духом жизни».

Спешить и волноваться – еще не значит подвигаться вперед.

У многих очень деятельных христиан мы замечаем выражения утомления и беспокойства. Как далеки они от понятия настоящей силы, которая выражается в «спокойствии и доверии»! С другой стороны, я знала мужчин и женщин, принадлежащих к низшим классам населения: это были положительно святые, они жили в постоянном общении с Богом, несмотря на то что вели ежедневную борьбу за хлеб насущный, несмотря на тяжелый труд дома, в поле, в мастерской, на фабрике, среди вечного оглушительного шума и стука. Это и есть «бедные мира сего, богатые верой», о которых говорится в Евангелии.

Пастор Оберлейн из Банде-ля-рош, человек деятельный и необыкновенно трудолюбивый, говорил обыкновенно своим ученикам, чтобы они не спешили, а, напротив, употребляли достаточно времени на всякое дело, чтобы сделать его хорошо. «Когда вы пишете, говорил он, напишите каждую букву в совершенстве, делайте это во славу Божию». Этот совет не понравился нашим современникам, они слишком заняты, они пишут только коротенькие записочки и, конечно, неразборчивым почерком, с подписью: «Ваш (такой-то) страшно торопящийся».

Божья воля не в том, чтобы наложить на людей бремя слишком тяжелое, чтобы дать им работу, превосходящую их силы. Отец наш Небесный хочет, чтобы душа имела досуг для общения с Ним; пусть каждый приблизится к Богу, и Он откроет ему через Духа то, что скрыто, Он откроет нам сокровища, дающие радость, покой и мир. А как страстно человечество ищет эти сокровища, как страстно желает обладать ими!

Неужели открытия в области невидимого имеют меньшее значение, чем замечательные открытия в науке? Последние поражают мир, но откуда же науки берут начало? Не у Бога ли, Создателя всего? Это Он открывает чудеса детям малым, смиренным, чистым сердцем, всем тем, кто соглашается пребывать в тиши и уединении, куда зовет их Господь.

В древние времена были пророки истинные и ложные, также и истинные и ложные пророчицы. У пророка Езекииля сказано: «Господь сказал мне: Сын человеческий, пророчествуй против пророков Израиля, которые пророчествуют, и скажи тем, кто пророчествует согласно собственному сердцу: слушайте слово Господне. Так говорит Господь Бог: горе пророкам безумным, которые следуют своему собственному разуму и ничего не видят». И далее: «А ты, сын человеческий, обрати взоры твои на дщерей твоего народа, которые пророчествуют согласно своему собственному сердцу, и пророчествуй против них».

То, что было прежде, то встречается и теперь, и будет еще в будущем. В наши дни много предрассудков в ходу, распространяется много странных верований; сколько спиритов, гипнотизеров и других корифеев псевдонауки, которые дерзко накладывает руку на то, что для нас священно, на нашу независимость, на нашу индивидуальность. Люди со слабым умом и слабой волей, которых так много, обращаются в духовное рабство людьми с более сильной волей; они утверждают свое могущество во имя какой-то дьявольской силы.

Чтобы противостоять опасностям настоящего времени, Господь даст нам откровение: Он проявит Свое могущество. Возможно, что бури и волнения нашей моральной атмосферы приведут нас к какой-нибудь катастрофе, но настанет освобождение, подобного которому еще не видели, я в этом уверена. Тогда мы воскликнем с Псалмопевцем: «Когда Господь вернул Сионских пленных, мы были точно во сне». Много снов окажутся действительностью для тех, кто проснулся после долгого сна и увидел зарю; и они увидят то, чего ухо не слышало, что никогда не появлялось в уме человека.

Пусть Господь изберет по желанию своему мужчин и женщин для дела, которое имеет такое большое значение, пусть даст им глаза, которые видят, уши, которые слышат, пусть коснется уст их, чтобы они передали Его слова и открыли бы нашему миру, беспокойному и несчастному, «то, что Господь приготовил для тех, кого Он любит».

Страстная пятница

Услышанная молитва

Давно, давно просила я у Бога одной милости: жить в общении с Иисусом Христом. Имею ли я право роптать на то, что, исполняя мою просьбу, Господь исполнил ее не так, как я того ожидала?

Я мечтала о том общении, какое имела Мария, сидя у ног Христа и внимая его словам, покойная и счастливая, она избрала благую часть. Не то дал мне Господь теперь!

Теперь мое общение с Христом подобно тому, какое было у раскаявшегося разбойника, пригвожденного ко кресту рядом с Ним. Я не могу схватить Его руку, не могу опуститься у Его ног, склонить голову к Нему на грудь, как Его любимый ученик: я на кресте, ноги и руки мои привязаны, все мускулы и нервы моего тела болезненно натянуты. Всё, что я могу сделать, – это повернуть голову в сторону креста, на котором пригвожден и так же страдает Христос.

Он находится так близко, что я слышу Его дыхание, биение Его сердца. Но крест разделяет нас. Крест, приближающий меня к Нему, служит препятствием к более близкому единению. С моего креста я могу обратиться к Нему с несколькими словами. Я лишена сладостного покоя и утешения, которыми пользовалась раньше в Его присутствии, подобно той семье в Вифании, которую Иисус любил.

Но Он любил также и умиравшего разбойника. И вот оба они – распятые на крестах – «чтобы видели ангелы и люди». Разве между ними не были более сходства, чем между Христом и Марфой или Марией, когда они сидели у Его ног или усердно занимались хозяйством?

Я представляю себе эту картину, чтобы поддерживать в себе надежду посреди неясных, запутанных задач нашего времени. Христос сам избрал способ нашего единения, а потому оно мне дорого. Нет, тихие прогулки с Ним по склонам Оливковый Горы, участие в беседах Его и поучениях, обращенных к толпе, вечером на берегу озера, или на соседних холмах – все это не для меня: нет также для меня случая позаботиться об истомленном теле Спасителя моего в скромном ли жилище или на пыльной дороге. Не моя это доля!

На заре жизни я сама выбрала то, что хотела. Я выбрала то, что считала прекрасным и высоким. Теперь, на склоне дней моих, когда тени уже сгустились вокруг меня, Христос выбирает за меня.

Не переменю ли я с радостью венок роз, которым я украшала себя когда-то, на терновый венец, если это должно приблизить меня к Нему?

Когда земной рай закрылся для меня и мой лучший друг, дорогой спутник жизни, покинул меня, тогда Спаситель вспомнил о моей просьбе – жить в общении с Ним. И можно ли было сделать это лучше, чем сделал Он? Он мне позволил разделить с Ним одиночество, научил меня в продолжение долгих часов молчаливого страдания тому, что в одно и то же время ужасно и благотворно в мучениях, во тьме, в созерцании грехов мира, за которые Он умер. Благодарю Тебя, Господь Бог мой!

Примечания

1

Маленькая восьмилетняя Ева ложилась спать. В это время она услышала шаги возвращавшихся домой родителей. Она вырвалась из рук няни и побежала им навстречу, желая скорее увидеть их, она перегнулась через перила лестницы, но тут потеряла равновесие и упала на каменные плиты к ногам отца и матери.

2

Джордж Батлер умер 14 марта 1890 г.

3

Закон о регламентации разврата, против которого боролась Ж. Батлер, был уничтожен парламентом 16 марта 1886 г., без прений.

4

«Письма Юниуса», памфлет политический, приписываемый Франсизу, секретарю лорда Чатама.

5

Выдержка из одной брошюры, изданной в Нешателе в 1875 г. и переведенной на все почти европейские языки.

6

Отрывок из статьи, вышедшей в 1876 г., на английском и французском языках.

7

Кастеляр выразил свою солидарность с нашим аболиционистским движением в 1877 г., а один из его друзей, сеньор Зарила, присутствовал на нашем первом конгрессе в Женеве.

8

Барон Гумбольдт, брат того, который написал «Космос».

9

Война в Трансваале.

10

Это было до нашего Крестового похода против узаконения разврата.

Content

Жозефина Батлер
Воспоминания и мысли

Предисловие

Юность

Семья

Призвание

Нарушение конституции

Голос в пустыне

До зари

На покое

Люди ближайшего будущего

Вильям Ллойд Гаррисон

Свет и тьма

По поводу организации

Крылатые семена

Мир

Братство

Любовь

Женский вопрос и будущее семейного очага

Как я понимаю эмансипацию

Тридцатая годовщина союза

Пророки и пророчицы

Слушать лишь его голос

Обитель Иеговы

Небесное видение

Страстная пятница

Примечания