Генрих Эрлих

Ford против Ferrari. Самое яростное противостояние в автогонках. Реальная история

Переводчик К. Батыгин

Научный редактор Э. Валеев

Редактор М. Белоголовский

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры О. Улантикова, М. Смирнова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фото на обложке GettyImages.ru

© 2009 by Albert Baime

This edition is published by arrangement with Waxman Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Верю, что если бы человек захотел ходить по воде и был готов отказаться от всего остального в жизни, то у него бы это получилось. Он бы пошел по воде. На полном серьезе.

Стирлинг Мосс,

автогонщик, начало 1960-х гг.

Как ни крути, а Генри Форд из Дирборна запустил кота в голубятню. Мы находимся на пороге, возможно, самой увлекательной эпохи в истории гонок.

Sports Illustrated,

11 мая 1964 г.

Введение

В 1963 г. после неудавшейся сделки между двумя промышленными магнатами с разных берегов Атлантики развернулось соперничество, которое вылилось в борьбу на трассе величайшей автомобильной гонки мира. Настоящая книга представляет в общих чертах хронику столкновения двух титанов – Генри Форда II из США и Энцо Феррари из Италии – в гонке «24 часа Ле-Мана». В частности, это история о гонщиках и машинах, которые мчали их к победе, а иногда и к гибели.

Люди, чьи имена фигурируют на этих страницах, – легенды автоиндустрии: Генри Форд II, Энцо Феррари, Ли Якокка, Кэрролл Шелби, Фил Хилл, Джон Сертис, Кен Майлз, Дэн Герни, Брюс Макларен и только начинавший тогда карьеру Марио Андретти. Не меньшей славой овеян и автомобиль, рождение которого сопровождают события книги, – Ford GT. Он и сегодня, спустя более полувека после своего дебюта, не сходит с обложек профильных журналов. Эта машина была разработана и построена с одной-единственной целью: одержать победу над ярко-красными Ferrari, словно окрашенными кровью гонщиков. При этом одержать ее на территории соперника и в период, когда Энцо Феррари добился величайшей в истории серии триумфов на трассе «Ле-Ман».

«24 часа Ле-Мана» была (и до сих пор остается) гонкой спортивных машин. Однако в 1950–1960-х гг. она представляла собой нечто большее. Это был самый эффективный маркетинговый инструмент за всю историю индустрии спорткаров. Известные производители создавали машины, пригодные для эксплуатации в условиях города, которые на гоночном треке «Ле-Ман» доказывали, что они лучшие в мире. Гонки спорткаров были насколько увлекательны, настолько же и опасны, и в этом «Ле-Ману» не было равных. В 1964 г. машины Генри Форда II впервые приняли участие в классических 24-часовых гонках. Журнал Car and Driver опишет выступления команды Ford того года как «4-часовой спринт с последующим 20-часовым умиранием больного», имея в виду рассыпающиеся прямо на трассе автомобили. Возможно, это и было «самое опасное спортивное мероприятие в мире», но победа сулила миллионные доходы от продаж. Это было состязание технологий и инженерного искусства, идей и дерзких решений.

После братьев Дюзенберг[1] в 1920-х гг. ни один крупный американский автоконцерн не выигрывал серьезные соревнования в Европе, где гоночные автомобили местных марок десятилетиями взращивались на извилистых и беспощадных трассах. Американские гонки серийных автомобилей на овальных треках были их весьма упрощенным вариантом, куда менее требовательным к гонщикам и машинам. В Европе успех достигался только благодаря союзу гениальных дизайнерских решений и стальной воли к победе. Чтобы просто прокатиться по европейскому гоночному треку, понадобился бы щедрый толстосум, команда опытнейших гонщиков и спорткар, один из самых быстрых в мире. Оптимистичные американцы полагали, что все это можно купить за всесильные доллары.

Мечта Генри Форда II победить в «Ле-Мане» зародилась как маркетинговая кампания. Он просто надеялся, что эти инвестиции принесут хороший доход. Но в итоге проект стал для него чем-то намного большим: в нем сплелись воедино гордость за свою нацию, мировая слава, стремление войти в историю, какого прежде не было ни у одного автомобильного магната. Генри II открыл путь к покорению Европы, когда эпоха, которую мы сейчас привычно называем глобализмом, только забрезжила на горизонте.

Настоящая книга не является художественным вымыслом. Все события, описанные здесь, реальны. Диалоги были тщательно воссозданы на основе многочисленных интервью и рассказов очевидцев. Расширенный список источников представлен в конце книги.

Пролог

11 июня 1955 г., 18:24

Ле-Ман, Франция

Его звали Пьер Левег. Сидя в открытом кокпите серебристого Mercedes-Benz 300 SLR, он мчался по трассе «24 часов Ле-Мана». Сорокадевятилетнему французу предстояло стать самым печально известным гонщиком в истории автоспорта.

После старта прошло 2 часа и 24 минуты. Левег уже заметно отставал от лидеров гонки. Выйдя из поворота, он переключился с третьей на четвертую передачу и набрал скорость на прямом участке трассы. Выхлоп ревел все громче. Руки сжимали трясущийся деревянный руль. На Левеге были защитные очки и беруши, шлем пилота истребителя ВВС США, синие брюки и легкие теннисные туфли. Ремней безопасности не было. Поочередно вместе с напарником, американцем Джоном Фитчем, ему предстояло выдержать еще почти 22 часа гонки, однако уже сейчас усталость мешала ему сосредоточиться. Он был один на один с машиной, которая реагировала на каждое движение – едва заметный рывок руля, подергивание ноги на педали, – которое позволяет наверстать или потерять драгоценные секунды. Стрелка тахометра на приборной панели упорно ползла по дуге вправо: 220 км/ч… 225 км/ч…

Болельщики плотным строем обступили трассу с обеих сторон. Четверть миллиона человек собрались сегодня здесь, в долине Луары, в центральной части Франции, чтобы воочию увидеть битву за мировое господство между серебристыми Mercedes-Benz, зелеными Jaguar и красными Ferrari. Кто победит – немцы, британцы или итальянцы? Никогда еще прежде на скоростной трек не выходили такие красивые машины. Даже неподвижными они казались чем-то из будущего, словно сошли со страниц научно-фантастических романов. Каждый билет содержал предупреждение об опасности автогонок для зрителей, однако их мысли были заняты совсем другим. Очарование «Ле-Мана» пьянило не хуже местного вина.

Левег увидел, как слева его обходит Jaguar D-Type № 6 с Майком Хоторном за рулем. Французы прозвали британца Бабочкой из-за пятнистого галстука-бабочки, который тот всегда носил на соревнованиях. Хоторн гнал. Он лидировал и установил рекордное время круга, представлявшего собой проселочную дорогу длиной 13,461 км. Левега он только что опередил на круг.

Для французского гонщика это были не просто очередные 24 часа на трассе. Это был кульминационный момент 30 с лишним лет его жизни, трех десятилетий, отданных ради победы в «Ле-Мане». Скоро ему должно было стукнуть 50. От этой последней гонки, от этой машины зависело его будущее. Провожая взглядом Хоторна, Левег осознал, что мечта, которая была смыслом его жизни, растворяется в воздухе, как дым из выхлопных труб «британца». Надежда рушилась прямо на глазах.

…

Мечта Левега зародилась за много лет до этого момента, 26 мая 1923 г., когда гонка на выносливость «24 часа Ле-Мана» состоялась впервые. Два француза, Шарль Фару и Жорж Дюран, организовали соревнование, чтобы испытать скорость и выносливость как гонщиков, так и машин. Они наметили замкнутый маршрут по сельским дорогам, очертаниями напоминающий яйцо. На этой трассе были и крутые повороты, и длинные прямые, на которых можно было развить максимальную скорость. Победителями первой гонки стали два француза, которых чествовали как героев. В тот день 17-летний Левег был там и дал себе слово, что когда-нибудь тоже выйдет на трассу «Ле-Ман». И победит на ней.

Вскоре Левег начал заниматься автоспортом и в 1938 г. впервые стал участником «Ле-Мана». С каждым годом соревнования привлекали все больше болельщиков, а машины становились все быстрее. Как и многие зрители, Левег ощущал, что в этой магической гонке сокрыто нечто величественное. Правила соревнований были просты: экипажи по два человека на каждую машину; в кабине может находиться только один из них; побеждает машина, прошедшая наибольшее число кругов за 24 часа. Левегу почти удалось победить в 1952 г. Он лидировал, но всего за час до окончания гонки ошибся при переключении передачи и сжег двигатель. К 1955 г. пик возможностей Левега был уже позади. Считалось, что он выдохся.

Но этой весной с ним связался Альфред Нойбауэр, легендарный менеджер гоночной команды Mercedes-Benz, и предложил французу пилотировать их машину в «Ле-Мане». Представители Mercedes понимали, что присутствие француза в команде было бы хорошим пиаром для немецкой компании. После войны прошло всего 10 лет, и большинство потенциальных покупателей во Франции прекрасно помнили тот огромный урон, который нацисты нанесли их родине. В свою очередь, Левег понимал, что членство в команде Mercedes – самой сильной в мире на тот момент – это уникальный шанс для него. 300 SLR, в полном соответствии с правилами «Ле-Мана», был гоночным автомобилем с открытым двухместным кокпитом, багажным отсеком и передними фарами. Под легким магниевым кузовом скрывался не похожий ни на что механический зверь: рядный восьмицилиндровый двигатель объемом 3,0 л. Чтобы вместить этот агрегат, потребовалось создать новый дизайн передней части машины в форме длинной пули. В автомобиле была использована и другая, новая для «Ле-Мана» технология: инжекторная система подачи топлива. Спорткар мог развить максимальную скорость 297 км/ч, а возможно, и выше.

Левег принял предложение.

Однако на тренировках за несколько дней до гонки Левег оказался медленнее других гонщиков Mercedes. Нойбауэр вынужден был задуматься, годится ли ему этот стареющий француз. 11 июня, в субботу, незадолго до старта гонки, в 16:00 Левег расхаживал по боксу Mercedes с затравленным видом. Он поделился с напарником своими опасениями насчет узкого прямого участка трассы перед боксами.

– Слишком уж там тесно для таких быстрых машин, – заявил Левег. – Каждый раз, когда я там проезжаю, становится как-то неспокойно. Гонщик должен чувствовать себя комфортно, а в этой машине мне не по себе.

«У Левега было лицо человека, охваченного смертельным ужасом, – вспоминал журналист Жак Икс (отец будущего звездного пилота Жаки Икса), освещавший ту гонку. – Это могло стать отличным материалом для древнегреческой трагедии. Гордость и исключительное упрямство не давали ему признать, что управление этой машиной выходило за пределы его возможностей и ему стоило бы отказаться от гонки. Команда Mercedes до последнего была уверена, что он сам попросит освободить его от соревнований. Никто из ее членов не захотел сказать ему прямо, что он не справляется. Все ждали добровольного отказа от участия в гонке, но так его и не дождались».

…

Тем временем Левег гнал на полную, вжимая педаль в пол. Сквозь тонкую пелену выхлопных газов он разглядел вдалеке трибуны «Ле-Мана» – переполненный стадион, будто рассеченный пополам двумя полосами трассы. У входа на трибуны, перед боксами, начинался тот самый узкий прямой участок. От Левега стремительно отрывался Бабочка – Майк Хоторн на своем Jaguar. Хоторн спокойно переместился на середину трассы и обогнал Austin-Healey с британским гонщиком Лансом Маклином за рулем.

Хоторн, Маклин и Левег у них на хвосте на огромной скорости приближались к трибунам.

Неожиданно на Jaguar Хоторна вспыхнули стоп-сигналы. Он подал вправо, в сторону боксов, и жестко затормозил, подрезая Austin-Healey. Левег увидел стоп-сигналы Маклина и дым из-под задних колес завилявшей впереди машины. На ответное действие у него было не больше секунды. Взгляд Левега упал на узкий коридор шириной не более пяти метров, по которому он мог обойти Austin-Healey слева. Он вскинул руку, показывая гонщику позади него, что объезжает препятствие, и крутанул руль, намереваясь протиснуться в эту щель. Двигаясь на 50 км/ч быстрее, чем сбросивший скорость Austin-Healey, Левег задел его покатый багажник.

Mercedes с пилотом за рулем мгновенно взмыл в воздух. Металлическая конструкция весом 1360 кг с баком, наполненным легковоспламеняющейся жидкостью, подлетела на 4,5 м над землей и пронеслась на скорости около 240 км/ч в сторону толпы зрителей. Машина ударилась о заграждение и взорвалась. В людей полетели куски горящего металла. То, что еще секунду назад выглядело как тусовка года, украшенная звоном бокалов и ревом моторов, превратилось в сущий кошмар. Десятки людей лежали на земле, истекая кровью. Вокруг бушевало пламя. Кузов автомобиля был изготовлен из магния – горючего и взрывоопасного материала, порошок которого когда-то использовался для фотовспышки. Он моментально расплавился и превратился в поток раскаленного металла. Началась паника. Те, кто еще мог стоять на ногах, бросились бежать. Благодаря фотографам, оказавшимся в тот момент на трибунах, до нас дошли черно-белые снимки застывших в ужасе лиц.

Никто не знает, о чем Левег успел подумать в последнюю секунду своей жизни. Может быть, о мадам Левег? Или его просто сковал страх? А возможно, он увидел развевавшийся на ветру клетчатый финишный флаг?

Еще несколько дней газеты по всему миру смаковали подробности трагедии во Франции. Фотографии, сопровождавшие материалы, больше напоминали снимки военных лет с полей сражений. Оценки числа погибших варьировались от 77 до 96 человек.

Однако самым удивительным в этой истории было то, что гонка продолжилась. Организаторы решили, что ее отмена приведет к возникновению дорожных пробок, которые перекроют спасательным службам доступ к гоночной трассе. В знак уважения к погибшим команда Mercedes снялась с гонки. Это именно немецкая машина врезалась в толпу зрителей, состоявшую преимущественно из французов. Германия не хотела давать повода для третьей мировой войны. Но другие команды остались. Битва за первенство не прерывалась всю ночь и продолжилась с восходом солнца. И только в 16:00, в воскресенье, почти через 22 часа после события, которое стало (и остается до сих пор) крупнейшей гоночной катастрофой в истории, Майк Хоторн увидел отмашку черно-белого финишного флага. Он и его партнер Айвор Бьюб проехали более 4135 км на средней скорости примерно 172,3 км/ч с учетом пит-стопов и езды в ночное время. Это был новый рекорд скорости.

Толпа окружила Хоторна и забросала цветами прямо в кабине его Jaguar D-Type. Задний стабилизатор спорткара, так похожий на акулий плавник, возвышался над женственными изгибами колесных арок. За рулем сидел блондин в безупречной галстуке-бабочке и… улыбался. Тех, кто полагал, что именно Хоторн стал виновником страшной аварии, эта деталь ужаснула. Другие, особенно те, кто лично знал Хоторна, понимали, что винить его не в чем.

Гонщики выезжают на трассу «Ле-Ман», чтобы стать чемпионами. И среди многих, кто уже был коронован здесь, Хоторн стал самым быстрым.

Часть I

Короли дорог

Глава 1

Дьюс

Я построю автомобиль,

доступный огромному числу людей.

Генри Форд, 1909 г.

Генри II открыл глаза. Было почти 8:00, 10 ноября 1960 г. Он нащупал пальцами ног тапочки с вышитой на них монограммой HFII, побрился левой рукой, так же, как это делал его дед, облачился в рубашку (тоже с монограммой), идеально сидящий костюм и вышел из своего 75-комнатного особняка в Гросс-Пойнте, озаряемый лучами осеннего мичиганского солнца.

В свои 43 года при росте 183 см он обладал солидным весом за 90 кг, ярко-голубыми глазами и волосами каштанового цвета, гладко зачесанными на пробор. Как и многие состоятельные мужчины того поколения, он приучил себя сдерживать эмоции. Его лицо казалось окаменевшим, словно он уже начал превращаться в памятник самому себе. На подъездной дорожке у особняка его ждал черный длиннющий сверкающий хромом Lincoln с огромной V-образной «восьмеркой» под капотом. Точно такой же лимузин приобрел себе недавно Элвис Пресли. Это была обновленная версия 1950 г., на которой разъезжал президент Дуайт Эйзенхауэр. Единственное, что отличало этот автомобиль от лимузина Пресли, – все та же монограмма HFII, ненавязчиво выведенная на двери.

Маршрут Генри II, а в то утро он ехал в свой офис, пролегал по главной транспортной артерии Детройта – магистрали, названной в честь его отца Эдсела Форда. За окном был все тот же город, по которому когда-то ездил его дед на своем первом, сконструированном им самим «автомобиле» Ford Quadricycle – самоходной коляске на четырех велосипедных колесах и с дверным звонком в качестве клаксона. Все обращались к Генри II не иначе как «мистер Форд», но в Детройте за глаза многие называли его Дьюс[2], намекая на то, что статус богатейшего человека мира он получил от своего деда. На выезде с Мичиган-авеню шофер свернул вправо и въехал на парковку «Стеклянного дома» – штаб-квартиры Ford Motor Company.

Из углового офиса на тринадцатом этаже Генри II управлял второй по величине компанией мира. «Стеклянный дом», построенное им четырьмя годами ранее монолитное сооружение из стекла и алюминия, служил мозговым центром компании, от которого в разные стороны тянулись щупальца, позволявшие деятельности этого человека приобретать все более глобальный характер. Автомобили с его фамилией в фирменном голубом овале можно было встретить везде, где были автодороги. Ford Motor Company производила легковые автомобили Ford, Lincoln и Mercury, грузовики и тракторы Ford, сельхозтехнику Dearborn, промышленные двигатели и военные грузовики. Фордом были учреждены кредитная компания Ford Motor Credit, страховая – American Road Insurance и лизинговая – Ford Leasing Development.

Генри II подошел к окну и постоял, глядя, как на горизонте дымят трубы автозавода в Ривер-Руже. Это был шедевр его деда, целый промышленный город, который в момент открытия в 1920 г. насчитывал 93 здания, 160 км железнодорожных путей и 16 снующих по ним локомотивов. Сейчас эти трубы, дымившие уже 40 лет, выглядели иначе, чем в ранних воспоминаниях Генри II.

Незадолго до 10:30 он через секретаря вызвал сотрудника по имени Ли Якокка. Спустя несколько минут 36-летний глава отдела продаж и маркетинга грузовых и легковых автомобилей Ford вошел в его офис. Якокка при своих 183 см роста был худощавым брюнетом с редеющей шевелюрой и смуглой оливковой кожей, указывающей на итальянские корни. Его костюм был чуть ярче, чем то, что носили в Дирборне. Далеко не все в «Стеклянном доме» точно знали, как правильно произносить фамилию Якокка. С Генри II до этого дня они обменивались рукопожатиями, но еще ни разу не говорили друг с другом. И вот Ли вдруг вызывают в кабинет мистера Форда. «Меня словно сам Господь Бог призвал», – будет он вспоминать позднее.

– Нам нравится то, что ты делаешь, и мы хотим предложить тебе кое-что еще, – сказал ему Генри II тем утром. И добавил после паузы: – Как смотришь на то, чтобы стать вице-президентом и генеральным менеджером подразделения Ford?

В ответ Якокка только улыбнулся и стиснул зубы. Отныне его обязанностью становился выпуск машин нового поколения – автомобилей 1960-х гг. Настал звездный час для человека, которого вскоре будут называть одним из величайших гениев маркетинга со времен Финеаса Барнума[3]. Генри II тут же дал ему небольшой совет:

– Если хочешь остаться в этом бизнесе и не потерять рассудок, будь решительным. Совершай ошибки, но двигайся дальше.

Их рукопожатие стало началом истории, куда большей, чем простое карьерное повышение. Ни Генри II, ни Якокка еще не ведали в тот момент, какая революция вскоре охватит их отрасль. Жажда скорости, подобно вирусу, поразит умы американцев уже через несколько месяцев и плотно укоренится в массовом сознании. Для производителей автомобилей это сулило немалые проблемы, но вместе с тем и огромные возможности.

…

Это был Детройт – город в Мичигане, где закончилась эпоха угля и пара, где неприличное богатство уживалось с почасовой оплатой труда. В течение XX в. автомобильная промышленность развивалась здесь так быстро, что местные жители шутя измеряли разрастание города в километрах в час.

В 1960 г. компании из Детройта продавали более 6 млн автомобилей в год. Местная автопромышленность потребляла 60 % синтетического каучука и 46 % свинца, производимых в США. В отличие от людей, которые основали американские автоконцерны в начале века, – Генри Форда, Рэнсома Олдса, братьев Додж, – автопромышленникам к тому моменту уже не нужно было знать, как проектировать двигатель. Зато им требовалась математика.

– Это бизнес, в котором важен каждый цент, – говаривал вице-президент Ford Льюис Крузо. – Десять центов умножить на миллион машин – это сто тысяч баксов. Поэтому мы тут практически готовы глотки резать за лишние двадцать пять центов.

Автоконцерны управлялись уже не теми, чьи фамилии продолжали красоваться на автомобильных шильдиках. Все, кроме одного. В Детройте Генри Форда II воспринимали почти как наследника престола.

– На этом здании – мое имя, – напоминал он собеседнику, если его авторитет ставился под сомнение.

Генри II стал легендой Детройта в тот самый день, когда медсестры родильного отделения впервые запеленали его, – 4 сентября 1917 г. Уже с первых лет его будущая судьба не оставляла сомнений. В 1920 г., сидя на руках своего знаменитого дедушки, он поднес спичку к смеси кокса и древесного угля в доменной печи «А» автозавода в Ривер-Руже. Под вспышки фотокамер трехлетний Генри II вдохнул жизнь в крупнейшее на тот момент промышленное предприятие мира.

Свои ранние годы Генри II провел в обширном семейном поместье в Гросс-Пойнте, на Лейк-Шор-Драйв. Огромное состояние стало причиной того, что мальчик был практически изолирован от внешнего мира. Детство Генри II никак не назовешь обычным. Поместье, в котором он вырос, было окружено высокой бетонной стеной. Родные опасались попыток похищения детей, поэтому рядом с ними постоянно находилась охрана. Если ночью он вдруг просыпался от жажды, то всегда мог нажать черную кнопочку возле кровати и вызвать гувернантку, чтобы та принесла воды. Во время обучения в Йельском университете Генри II не смог сдать инженерное дело и остался без диплома после того, как попытался схитрить на выпускном экзамене. Когда разразилась Вторая мировая война, он пошел служить, как того и ожидали окружающие, но был приписан к военно-морской базе ВМС США на Великих озерах.

За время его отсутствия империя Ford, созданная в начале века и стоившая к тому моменту несколько сотен миллионов долларов, начала давать сбои. Раковая опухоль съедала семью в прямом и переносном смысле. Это была мрачная семейная тайна.

В 1920–1930-х гг. отец Генри II Эдсел настойчиво пытался модернизировать компанию. Он отстаивал необходимость привлечения менеджеров нового поколения, получивших высшее образование, и производства новых автомобилей, которые стали бы олицетворением стиля, индивидуальности и современности. Но в то время, как мир вокруг менялся, Генри Форд неизменно давал отпор сыну и не собирался уступать ему ни на йоту. Весь его подход выражался в знаменитой фразе: «Покупатель может выбрать любой цвет автомобиля при условии, что этот цвет – черный». На фоне этого базирующийся неподалеку, во Флинте, автоконцерн General Motors прилагал целенаправленные усилия по превращению своего флагмана Chevrolet во всеамериканский автомобильный бренд. Газеты того времени пестрили заголовками вроде «Война между Ford и Chevrolet не за горами» и «Битва титанов за превосходство».

Игнорируя призывы Эдсела Форда начать выпуск новой модели, Генри I решил и дальше продвигать уже устаревшую Model T. Все, что он сделал, – это снизил цену настолько, что в пересчете на килограммы родстер стал стоить дешевле, чем садовая тачка. В 1924 г. две из трех машин, покупаемых в США, были Model T. Всего двумя годами позже надпись «Ford» значилась уже только на одной из трех машин, проданных в стране.

Эдсел Форд мечтал о победе над Chevrolet и возвращении семейной компании статуса ведущего автомобильного бренда США, но был бессилен изменить ситуацию. Накануне Второй мировой войны компании Ford принадлежало всего 22 % рынка, который еще 15 лет назад был практически монополизирован ею. С возрастом Генри I становился все более непредсказуемым и в один прекрасный день поставил у руля Гарри Беннета, бывшего каторжника, который постоянно носил при себе оружие. Наделенный огромной властью, Беннет унижал и позорил Эдсела Форда, силой навязывая ему свою волю. Генри I наблюдал за этим не вмешиваясь.

Эдсел заболел и ослаб, а вместе с ним и компания. У него участились приступы рвоты. Но уйти со своего поста он не мог – кроме чувства долга им двигало желание гарантировать своему сыну судьбу, которая была дана ему по праву рождения. Эдсел скончался в возрасте 49 лет в 1943 г. от рака желудка. Близкие были уверены, что истинной причиной его смерти стало разбитое сердце: он оказался отвергнут своим отцом, президентом семейной компании, находящейся в катастрофическом положении.

– Он был святым человеком, – сказал Генри II на похоронах отца. – И он не должен был умереть. Это они убили его!

В сентябре 1945 г. Генри I призвал Генри II в свое поместье Фэр-Лейн. Вакансия на пост президента компании была открыта, и только один кандидат мог занять это место по праву. Старый Генри Форд предложил его своему внуку, поставив молодого человека перед тяжелым выбором. Генри II мог отказаться и прожить праздно всю свою жизнь в таком богатстве, о котором большинство американцев даже и мечтать не могли. Или же он мог взвалить на себя бремя семейного наследия со всей его славой и всеми проблемами. Только недавно он осознал в полной мере, через что пришлось пройти Эдселу Форду. «Это убило моего отца, – думал он. – Будь я проклят, если позволю этому убить и меня».

Поразмыслив, Генри II все же согласился занять должность президента компании, но при одном условии.

– Я готов взяться за это дело только в том случае, если у меня будут полностью развязаны руки и я смогу менять все, что пожелаю, – сказал он деду.

Это маленькое условие задало тон развитию компании на ближайшие 40 лет.

…

Спустя несколько дней 28-летний Генри II въехал в кабинет, еще недавно принадлежавший отцу. Его портрет он повесил на стену позади рабочего кресла, чтобы тот тоже взирал на все происходящее. Молодой человек с пухлым, как у младенца, лицом, высоким голосом и почти не имеющий реального опыта в бизнесе встал у руля корпорации, вышедшей из-под контроля. Из месяца в месяц Ford Motor Company безостановочно теряла миллионы долларов. Точной суммы убытков не знал никто, поскольку полноценной системы учета не было и в помине.

– Вы не поверите, – вспоминал позже Генри II, – но в одном из отделов сумму расходов узнавали, взвешивая стопки счетов на весах.

Во время Второй мировой войны компания произвела 86 865 самолетов, а также 57 851 авиационный двигатель и 4291 десантный планер. Сейчас перед ней стояла задача переориентировать производство, а именно 48 заводов в 23 странах, на выпуск автомобилей.

Катастрофа казалась неминуемой. Один из руководителей Ford описал Генри II тех дней как «толстого парнишку, расхаживающего повсюду с блокнотом в руках». Сам же «парнишка», оценив ситуацию, первым делом сформулировал короткий девиз, состоящий всего из двух слов. Плакаты с этим девизом развесили по всему заводу в Ривер-Руже:

«Победить Chevrolet».

Расхлебывать проблемы Генри II начал с того, что привлек в компанию менеджеров с высшим образованием, необходимость которых отстаивал его отец. Вскоре по коридорам штаб-квартиры забегали «вундеркинды». Это была великолепная команда из 10 человек, бывших офицеров ВВС США. Во время Второй мировой войны эти парни занимались статистическими вопросами и логистикой материально-технического обеспечения военных операций. В их числе был и Роберт Макнамара, который в будущем, при Кеннеди и Джонсоне, займет пост министра обороны США. Рекрутеры Ford Company посетили в общей сложности 50 университетов с тем, чтобы в каждом нанять по одному лучшему выпускнику инженерного факультета. Среди них оказался и выпускник Принстонского университета Ли Якокка, пришедший в компанию в качестве стажера на месячный оклад $185.

Происходившее в тот момент лучше всего отражают слова, которые как-то произнес главный юрист компании на собеседовании с кандидатом:

– Послушайте, мы тут восстанавливаем империю. Ничего подобного в американском бизнесе больше никогда не будет.

В результате Генри II поставил весь фамильный авторитет на одну-единственную модель. 8 июня 1948 г. он превзошел Chevrolet, выкатив первый абсолютно новый послевоенный автомобиль. Генри II лично представил его в нью-йоркском отеле Waldorf-Astoria. Он потратил на запуск почти $100 млн – сумму по тем временам немыслимую. В результате получился изящный автомобиль с приподнятым передком и просторным салоном, который можно было водить не снимая шляпы. Десятки тысяч людей пришли поглазеть на новый Ford и нового Генри Форда. Сам же Генри II в это время нервно мерил шагами устланный ковром зал, где проходила презентация. В нем не было ни тени величия, ни даже намека на харизму. Среди толпы, обступившей невиданный автомобиль, находилась и недавно овдовевшая супруга Генри Форда-старшего. Она хорошо помнила ту, первую, презентацию, когда ее муж продемонстрировал миру Model T.

– Это было больше сорока лет назад, – сказала она журналисту. – Я полагала, это лучшее, что может создать человек. И кто бы мог подумать, что сегодня я увижу здесь нечто настолько прекрасное, как этот автомобиль?

Пресса окрестила новый Ford «орудием завоевания»: за первые 30 дней в компанию поступило более 100 000 заказов на машину.

Спустя два года, в 1950 г., Chevrolet взяла реванш, выпустив флагманский Bel Air. Ford парировал моделью Crestliner. Chevrolet в 1953 г. на организованной ею же выставке Motorama представила свой Corvette. Ответным ударом Ford стал запуск в 1955 г. модели Thunderbird. Все больше американцев втягивались в борьбу гигантов и выбирали, на какую машину им потратиться. Это было десятилетие кристаллизации американского среднего класса – основного источника клиентов для автоконцернов Детройта. В 48 штатах начался бурный рост пригородных районов, добраться до которых можно было только на колесах. Все обстоятельства способствовали невиданным темпам возрождения автомобильной отрасли. Американские машины с их большими моторами и яркой колеровкой стали символом процветания и превосходства.

Уже к 1955 г. граждане США покупали автомобили рекордными темпами. Ford и Chevrolet шли ноздря в ноздрю. Многие сходились в оценках, что Генри II сумел провести «величайшую в истории реабилитацию компании». Дирборн вернулся на ринг.

21 февраля 1955 г. президент Эйзенхауэр высказался в пользу нового Закона об автомагистралях с федеральной поддержкой, который подразумевал выделение $100 млрд на строительство общенациональной сети скоростных дорог, соединяющих штаты, – крупнейшей системы бесплатных автомагистралей в мире, контролируемой правительством. На той же неделе Генри II, взяв в руки журнал Life, обнаружил, что с обложки на него взирает 37-летний мужчина, который уже явно вжился в роль одного из самых влиятельных людей Америки. Это было его собственное лицо. Теперь оно источало властность, а в глазах читалось бесстрашие.

«Битва между Ford и Chevrolet подарила публике зрелище, сочетающее в себе все лучшее из Мировой серии бейсбола, борьбы за титул чемпиона в супертяжелом весе и общенациональных выборов, – писал Life. – Стремление Ford вернуть лидерство, утраченное компанией в 1930-х гг., привело к самому крупномасштабному противостоянию промышленных корпораций нашего времени и стало продолжением одной из самых ярких биографий всех времен».

Дьюс определенно нашел свое место под солнцем.

…

Именно так обстояли дела в ноябре 1960 г., когда Ли Якокка попал в этот мир огромных денег и жесткой конкуренции. Его назначение на должность руководителя высшего звена подразделения Ford по времени совпало с избранием нового президента США, Джона Кеннеди. Якокка, конечно, нервничал, но внешне держался молодцом. Коллеги видели в нем продавца до мозга костей. Один из участников презентации, которую проводил Ли, позже вспоминал: «Я не знал, ехать ли мне на этой машине домой или прямо здесь заняться с ней любовью». Теперь Якокка обедал вместе с мистером Фордом в столовой пентхауса «Стеклянного дома», где гамбургеры с кетчупом подавали официанты в белоснежной униформе. Его жизнь превратилась в череду совещаний в кабинете босса, перемежаемых затяжными корпоративами. Сам Генри II мог мешать виски, вино и сигареты всю ночь напролет и, похоже, никогда не мучился похмельем.

Якокка же олицетворял собой обратную сторону американской мечты. Он был сыном иммигрантов, прибывших когда-то на остров Эллис[4], и вырос в Аллентауне, штат Пенсильвания. Он стал первым руководителем подразделения Ford с реальным опытом дилерских и прямых продаж в автосалонах. Он продолжал оставаться человеком, не привыкшим ожидать помощи со стороны. Бизнес он воспринимал как глубоко личное дело. Он был более прямолинейным по сравнению с коллегами. Каждая вторая сказанная им фраза была сдобрена выражениями типа «сукин сын». Он мечтал работать на Ford еще со школьной скамьи, а когда впервые вдохнул запах кожаного салона, заглянув в огромный Lincoln рекрутера из Дирборна, на котором тот пожаловал в Лихайский университет, лишь укрепился в своем желании.

Первые месяцы на новой работе Якокка пристально изучал американских автомобилистов. Причем не только то, кем они уже являлись, но и то, кем намеревались стать в будущем. В своих изысканиях он использовал новейшие устройства – компьютеры, – которыми только что оснастили офисы Ford. С маркетинговой статистикой они справлялись куда лучше любого человека. Компьютеры дали ответ на важнейшие вопросы: кто покупает? что покупает? где покупает? когда покупает? В один прекрасный день в кабинете Генри II Якокка приоткрыл свое видение Америки 1960-х. В математике он был силен. Вооружившись цифрами и сигарой Ignacio Haya в качестве указки, Якокка сообщил присутствующим, что в следующем году 16-летних будет уже на миллион больше, чем в этом, а к 1970 г. население в возрасте от 20 до 28 лет вырастет более чем на 50 % по сравнению с сегодняшним днем.

Ключом к будущему, рассуждал Якокка, является молодежный рынок. Подрастало послевоенное поколение, которое вот-вот должно было хлынуть потоком в государственные органы, выдающие водительские права. В отличие от родителей в этом возрасте многие из них будут располагать деньгами на покупку автомобиля. Тренды приходят и уходят, но одно остается неизменным: любой 16-летний юнец мечтает обзавестись тачкой. Якокка определил новое поколение как «возрастную группу с самой высокой покупательной способностью в истории». С его точки зрения, если бы Ford смог захватить умы этих ребятишек, то компания заполучила бы клиентов, преданных ей до конца своих дней.

…

Как-то ранней весной Якокка обедал в клубе Detroit Athletic – шикарном заведении, стены которого были увешаны портретами первопроходцев города. Автопромышленники частенько заглядывали сюда, чтобы поболтать о бизнесе и машинах. О последних они обычно говорили с такой нежностью, с какой говорят лишь о собственных детях. Пока Якокка изучал меню, ему передали фотографию Monza – новой модели Chevrolet, названной в честь знаменитой гоночной трассы Гран-при Италии. Chevrolet взяла свой чопорный компакт Corvair, добавила к нему ковшеобразные сиденья, отделку в европейском стиле, четырехступенчатую коробку передач и воткнула движок, разгонявший все это хозяйство до 200 км/ч.

Якокка забыл про обед и стиснул челюсти. У этих сукиных детей из General Motors такое же видение Америки 1960-х, что и у него! Значит, гонка стартовала.

Якокка собрал команду рекламщиков, инженеров и дизайнеров и поставил им задачу:

– Нам нужна такая кампания, такая философия, которая цепляла бы молодых.

Для разработки молодежной кампании команду посадили не куда-нибудь, а в «гробницу» – большое помещение без окон в штаб-квартире Ford. Якокка ввел такие жесткие правила безопасности, что даже мусор сжигался под присмотром. Еженедельные ночные совещания проводились в соседнем мотеле Fairlane Inn. Подчиненные постепенно начали осознавать размах амбиций своего босса. Шаг за шагом он доказывал, что для Детройта ничто не бывает «слишком круто».

Разработка новой модели велась одновременно с планированием маркетинговой кампании по ее продаже. Отныне Ford должен был означать блестящие эксплуатационные качества, безупречный стиль и дух приключений. Якокка ясно видел, что Америка созрела для чего-то нового. Об этом говорили исследования рынка, и то же самое подсказывало ему чутье. Вместе с главным инженером Дональдом Фреем они заглянули в отдел дизайна, и уже через несколько дней там была запущена разработка секретного прототипа. Изначально модель окрестили Torino – по названию итальянского города Турин. Позднее эта машина станет известна во всем мире как Mustang.

– Добавьте-ка шика для широких масс, – сказал Якокка дизайнерам. – Если мы мыслим в правильном направлении, то заткнем за пояс Model A[5].

…

Утро понедельника 27 февраля 1961 г. встретило автопромышленников Детройта привычным звуком, с которым шлепаются на крыльцо свежие газеты. The Detroit News, кроме того, что была газетой международных новостей, играла роль и отраслевого издания, и источника сплетен и пересудов. Тот понедельник был небогат на события. «Лиз Тейлор больна», «Секретные корабли Советов следят за зондом, отправленным на Венеру». На спортивной страничке был размещен подробный отчет о гонке «Дайтона-500». В минувшее воскресенье ее выиграл Марвин Панч на Pontiac, установив мировой рекорд для 500-мильных соревнований: гонку на знаменитой четырехкилометровой круговой трассе во Флориде он проехал со средней скоростью 240,76 км/ч. Среди прочего известный спортивный обозреватель Эдгар Док Грин сообщал следующее:

«Победа на европейских гонках незамедлительно оборачивается продажами. Покупатели по ту сторону океана руководствуются нехитрым соображением: если, скажем, пять Ferrari в тяжелейших условиях 24-часовой гонки на выносливость в Ле-Мане финишируют раньше остальных машин, то именно Ferrari является лучшей машиной для покупки. "Это сработало и для нас, – говорит Билл Паркер, дилер компании General Motors, которая производит машины марки Pontiac и выступила спонсором победителя гонки. – В 1957 г., когда Семон Банки Кнудсен встал у руля подразделения, Pontiac считался вполне приличной машиной, но воспринимался как автомобиль для пожилых дам. Прекрасный выбор для бабушек. Но вот мы начали доминировать на гонках серийных автомобилей, и всего за пару лет продажи заметно выросли"».

Гонки серийных автомобилей не должны были влиять на ситуацию в Детройте. Действовал запрет автопроизводителям тратить на гонки хотя бы доллар. В конце 1950-х американские автоконцерны посредством рекламы стали активно поощрять водителей выжимать побольше лошадиных сил на дорогах общего пользования. В эту «войну за лошадиные силы» были вовлечены Ford, General Motors и Chrysler. Каждая из компаний, желая привлечь покупателей, пыталась обойти конкурентов, производя все более мощные двигатели. Горячий «зверь» под капотом – таков был ответ Детройта на холодную войну. Компании продвигали свои машины на воскресных гонках, которые проводила Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей NASCAR.

Вашингтон плохо реагировал на очевидную связь между битвой за скорость и битвой за рынок. В 1957 г. конгресс США заставил Ассоциацию производителей автомобилей подготовить Резолюцию по безопасности – договор, согласно которому автоконцерны Детройта соглашались не рекламировать «объем двигателя, его крутящий момент, лошадиные силы, возможности ускорения или участвовать в каких-либо соревнованиях на скорость». Слова «безопасность» и «экономия» стали модными словечками.

И вот в 1961 г. в колонке The Detroit News вдруг упоминаются руководители автоконцерна высшего звена, которые пачками стали появляться в боксах и паддоках «Дайтоны-500». «Встретившиеся мне менеджеры, с их слов, просто проезжали мимо гоночной трассы по пути в Техас, Дубюк или еще куда подальше, а то и просто были обманом зрения. И, разумеется, все, что они говорили, было неофициально». Кто-то из связанных этой «круговой порукой» прямо сказал журналисту: «Гонки без содействия материнской компании – это как зародыш без пуповины. Такое практически невозможно».

Тем летом участие General Motors в гонках для всех перестало быть секретом. Chevrolet вкладывала средства в гоночную программу под видом инвестиций в судовые двигатели. Своя секретная программа была и у Pontiac.

– Эти парни мухлюют, – сказал Генри II Якокке. – Нам нужно что-то предпринять.

Генри II отказывался тратить деньги на гонки, опасаясь плохого пиара. Он был председателем Ассоциации производителей автомобилей, и, соответственно, следить за выполнением Резолюции по безопасности должен был именно он.

В сезоне 1961 г., когда Якокка отработал в новом качестве уже год, Pontiac и Chevrolet выиграли 41 из 52 гонок чемпионата Nascar Grand National. В том же году рыночная доля General Motors начала расти сумасшедшими темпами. Pontiac сообщал о самых высоких продажах новых моделей за всю свою 36-летнюю историю. В апреле Chevrolet одержала победу на гонках в Ричмонде, Колумбии, Гринвилле и Уинстон-Сейлеме. С этим совпал и абсолютный месячный рекорд продаж этих компаний. Вот что писал Newsweek: «Еще ни один модельный ряд со времен расцвета „Жестяной Лиззи“[6] Генри Форда не доминировал на рынке так полномасштабно. На прошлой неделе каждая третья машина, на которой американцы уезжали из автосалонов, носила шильдик Chevrolet».

По коридорам «Стеклянного дома» расползлась тревога. С того самого момента, как Генри II взял на себя руководство компанией, он еще не видел столь резкого и опасного изменения доли рынка. На менеджеров Ford обрушились газетные истории о молодых людях, которые выходили на улицы с требованием разрешить драг-рейсинг[7] в их родных городках. Молодежь жаждала скорости, а General Motors производила самые мощные двигатели, которые только можно было приобрести за деньги.

27 апреля Генри II направил письмо президенту General Motors Джону Гордону, в котором сообщил следующее: «В ближайшее время мы намерены разработать компоненты с такими же высокими эксплуатационными характеристиками, как те, которые сейчас имеются у Chevrolet и Pontiac. Мы полагаем, что такие действия необходимы для обеспечения конкурентоспособности нашей продукции. В долгосрочной перспективе мы заинтересованы в выработке более приемлемого соглашения с другими представителями отрасли».

Ответа на это письмо он так и не получил.

В первой декаде мая 1962 г. рыночная доля GM выросла до 61,6 % (год назад этот показатель составлял 49 %). Ни одна компания не отрезала себе такой огромный ломоть от общего пирога за последние 40 лет. Генеральный прокурор США Роберт Кеннеди назначил Большое жюри для расследования возможных нарушений по части антимонопольного законодательства. Из своего офиса на пятом этаже штаб-квартиры Якокка мог только наблюдать, как Ford на его глазах засасывает в воронку. Всю свою сознательную жизнь он работал, чтобы занять эту должность. Якокка стряхнул с себя оцепенение и решительно призвал своего босса отказаться от соблюдения Резолюции по безопасности.

– Я не хочу сказать, что мы строили машины для престарелых дам, – скажет Якокка позже, – но все равно нужно было что-то предпринять. В моей голове сидела только одна мысль: как бы навалять всем по полной.

Генри II не пришлось долго уговаривать. Он воспринимал сложившуюся ситуацию как удар не только по компании, но и по семейному наследию. Атаку на Ford он приравнивал к атаке на семью Форд. Сколько раз, будучи ребенком, Генри II слышал историю о зарождении семейного дела! Однажды, в пасмурный четверг 10 октября 1901 г., на гоночном треке в Гросс-Пойнте никому не известный умелец Генри Форд сел за руль машины, которую построил сам. Шеститысячная толпа зевак наблюдала за тем, кто же выиграет пари: этот никому не известный изобретатель или Александр Уинтон, самый популярный американский гонщик своего времени. Генри Форд скептически относился к гонкам, считая их занятием безответственным.

– Однако другие в них участвовали, вот и мне пришлось, – скажет он позже об этом моменте. – Если уж автомобили получали известность за свою скорость, то я намеревался создать машину, о которой узнали бы везде, где только существует понятие скорости.

Генри I выиграл ту гонку. Он рискнул своей жизнью и не просчитался. Результатом той победы стало появление автопроизводителя Генри Форда. Как бы выглядела история, приди тогда Безумный Генри вторым?

…

11 июня 1962 г. Генри II опубликовал заявление в шесть абзацев в отношении Резолюции по безопасности за собственной подписью.

– Таким образом, мы отказываемся от соблюдения резолюции, – прокомментировал он эту публикацию журналистам в тот же день.

Предвидя критику со стороны Вашингтона, он также подчеркнул, что компания «продолжит с неослабевающей энергией проектировать и разрабатывать средства безопасности для своей продукции». Не для публикации он высказался куда конкретнее:

– Мы просто бросаемся в омут с головой.

По словам одного детройтского журналиста, это была «крупнейшая сенсация автоиндустрии за многие годы». Реакция на новости последовала незамедлительно. Член палаты представителей США демократ из Арканзаса Орен Харрис пообещал, что подкомитет по здравоохранению и безопасности инициирует расследование. Редакционные колонки пытались анализировать мотивы поступка Генри II. The New York Times по этому поводу писала: «Романтическое увлечение Детройта гонками всегда вызывало удивление. Циники заявляют, что этот роман – от безысходности. О нем вспоминают только тогда, когда все остальные ухищрения продавцов в автосалонах оказываются бесполезны».

Генри II понимал, что если Ford первой пойдет в атаку, то и другие компании, скорее всего, последуют за ней. Конкуренция переместится из залов заседаний и шоурумов на гоночные трассы. А там поражение недопустимо.

Глава 2

Коммендаторе

Я убежден, что когда мужчина говорит женщине о своей любви, то имеет в виду лишь то, что желает ее. Единственная абсолютная любовь в этом мире – это любовь отца к сыну.

Энцо Феррари, 1963 г.

Сквозь лобовое стекло мелькали ряды каменных зданий, телеграфные провода, шпиль кафедрального собора, упиравшийся в стальное серое небо. Машину будто всасывал в себя лабиринт тесных улочек древнего итальянского города Модены.

Его звали Энцо Феррари. В свои 58 он строил знаменитые автомобили, которые носили его же имя, но при этом сам ездил на Fiat. Сейчас он возвращался привычным 20-километровым маршрутом со своей фабрики домой. Город встретил его пробками. Навстречу, пихаясь бамперами, плелась вереница машин, в основном Fiat и Lancia, между которыми сновали полчища скутеров. Изредка попадался Ford. Был июньский вечер 1956 г. Солнце уже окрасило горизонт в цвет заката, но жара не спешила спадать.

Свернув на проспект Тренто и Триеста, Fiat затормозил у дома № 11. Это был дом Феррари: двухэтажное крашеное здание из камня с двумя бензоколонками Shell у обочины дороги. На первом этаже располагались гаражи, вмещавшие полдюжины автомобилей. Сюда его клиенты приезжали на сервисное обслуживание своих Ferrari. Здесь же был и его кабинет – небольшая комнатка с письменным столом, видавшим виды коричневым кожаным креслом и книжным шкафом, забитым спортивными трофеями.

По лестнице он поднялся на второй этаж, где жил вместе с женой Лаурой и их единственным сыном по имени Альфредо, или попросту Дино. Феррари сроднился с этими стенами; они стали продолжением его самого, как это порой случается с поношенными костюмами. За последние 10 лет он ни разу не покидал этот дом дольше чем на день. Печаль на лице Лауры была столь же привычна, как и вся мебель вокруг. Казалось, их отношения тяготили обоих, но обойтись друг без друга они были не в силах.

– Есть новости?

– Нет, – отозвалась она. – Приходил доктор, потом ушел. О чем тут рассказывать?

Феррари вошел в комнату сына. Дино лежал на кровати. Ему было 24 года. Он родился и вырос в этом доме. Хотя годы изрядно потрудились над старшим Феррари, мужчины были очень похожи: выступающий лоб, орлиный нос, взъерошенные на макушке волосы, как будто их треплет ветерок. Сразу было видно, что это отец и сын. Энцо осторожно присел на стул, который стоял теперь возле постели Дино всегда. Время в этой комнате почти остановилось.

Разговор возобновился с того же места, на котором прервался прошлым вечером. На дворе был июнь, а это значило, что приближается самая важная гонка года – «Ле-Ман». Отец рассказал сыну последние новости с фабрики, о том, с кем встречался и чем был занят. День пролетел слишком быстро, мы должны успеть подготовить машины. Это какое-то безумие, все постоянно спорят. Бацци говорит одно… Яно говорит другое… Крик стоит такой, что не слышно моторов.

Дино поинтересовался у отца, как там поживает его cucciolo («щеночек»). С детства он привык называть так каждую новую модель, пока она была в разработке. Для «Ле-Мана» 1956 г. Феррари строил 625 LM. Он стал в подробностях рассказывать о ходе работ: рядный четырехцилиндровый двигатель, 2,5 л, два карбюратора фирмы Weber…

Возле кровати сына Феррари держал блокнот, где составлял графики и диаграммы, фиксирующие количество калорий, которые тот потребил за прошедший день, его суточный диурез, есть ли у него альбумины в моче и мочевина в крови. Визиты врача позволяли постоянно обновлять данные. Эти числа измеряли жизнеспособность и силу Дино – словно двигателя на испытательном стенде.

Энцо Феррари ни на минуту не переставал верить, что сына можно будет поднять на ноги. Он продолжал верить в это даже в его последние часы.

…

Всю свою недолгую жизнь Дино Феррари провел в мире экспериментальных автомобилей. С ранних лет он повсюду следовал за отцом: торчал вместе с ним в гаражах на первом этаже их дома, ездил на автодром – местный испытательный полигон. Когда Дино достиг раннего подросткового возраста, его начал мучить странный недуг. Доктора диагностировали мышечную дистрофию[8] – тяжелое неизлечимое заболевание, которое сопровождается усыханием мышечной ткани.

Феррари готовил своего сына к большому будущему. Дино получил диплом инженера в Моденском техническом институте и, в отличие от Энцо, освоил английский. Он занял кабинет по соседству с отцом и начал играть роль единственного наследника стареющего босса.

– Папа, – сказал он как-то, увидев, что дела расстроили отца, – не позволяй всему этому угнетать тебя. Обычно все встает на свои места, нужно просто выждать.

К концу 1955 г. ноги 24-летнего Дино атрофировались настолько, что ему стало трудно ходить. Начали сдавать почки. Он оказался прикован к постели.

Его часто навещали лучший друг Серджио и пилоты из команды Ferrari Grand Prix. Кинорежиссер и заядлый любитель Ferrari Роберто Росселлини приезжал с книгами и проводил много часов у постели Дино. Но самый важный гость приходил вечером: Энцо Феррари возвращался с фабрики домой вместе с Витторио Яно уже после заката солнца. Яно было за 60, он носил классический шерстяной костюм-тройку, котелок и был самым известным инженером Италии. В 1930-х гг. Яно сконструировал Alfa Romeo P3 monoposto – первый полноценный одноместный гоночный автомобиль. В гонках, где волшебство механики по важности не уступает мастерству водителей, автомобили Яно вывели Италию на первое место в мире. Вклад Яно в успех Ferrari переоценить было невозможно. Феррари все еще помнил тот день 33 года назад, когда он впервые поднялся по ступенькам к дому Яно и постучался в его дверь.

Именно в комнате Дино трое мужчин приняли решение сконструировать гоночный 1,5-литровый двигатель. Сложность заключалась в достижении идеального баланса между мощностью и экономичностью. Историки гонок будут еще долго спорить о том, что именно произошло в той комнате. Феррари утверждал, что это его сын достиг просветления на смертном одре, хотя некоторые полагают, что в основу легла гениальная идея Яно.

По мере того как двигатель обретал форму на бумаге, состояние Дино все ухудшалось. В этом таилась зловещая ирония. Для Энцо Феррари двигатель внутреннего сгорания был символом жизни, изобретением, которое произвело революцию в обществе. Ведь все происходило на его глазах. Он привык говорить об автомобилях, будто те были живыми существами со своими особенностями и повадками. Машины в его устах «дышали» через карбюраторы и были покрыты металлической «кожей».

– Задача Ferrari, – сказал однажды Энцо журналисту, – состоит в том, чтобы довести идею до ее совершенного воплощения, превратить инертный материал в живую машину.

Мотор был одновременно и сердцем, и душой автомобиля. Инженер Ferrari Луиджи Бацци так и называл его звук – «сердцебиение».

…

Тем временем жизнь в Модене, раскинувшейся вокруг дома Феррари, шла своим чередом. Уже во времена Цезаря здесь была процветающая колония, через которую проходила Эмилиева дорога – стратегически важная транспортная артерия, соединявшая север Италии с Римом. В 1955 г. население Модены составляло 150 000 человек. Это был город выложенных булыжником переулков и мощеных улиц, расходящихся от площади Пьяцца-Гранде, где во дворе кафедрального собора XII в. с накренившейся от времени башней вас встречала Пресвятая Дева.

Модена славилась своими дзампоне (фаршированными свиными ножками), игристыми винами семейства сортов ламбруско, бальзамическим уксусом и откровенно паршивой футбольной командой Il Canarini («Канарейки»). Однако настоящую славу городу принесли его мастера-ремесленники. Вот что историк Гриффит Боргесон писал о Модене: «Фантастически одаренные мастера здесь повсюду. Можно заказать у них практически что угодно, и они сделают это настолько качественно и дешево, что всякий раз вы будете удивляться результату как чуду. Это поразительное место, где пруд пруди высококлассных мастеров-модельщиков, а квалифицированные слесари всех мастей будто самозарождаются в местном черноземе».

Как и все итальянцы, жители Модены высоко ценили красоту. Это было заметно во всем, от архитектуры эпохи Возрождения до этикеток на бутылках ламбруско. Моденские слесари по металлу были еще и умелыми механиками, обладая почти инстинктивной способностью конструировать и отливать движущиеся детали. В этом городе эстетика прошлого удачно сочеталась с требованием дня сегодняшнего постоянно наращивать мощь. «Я считаю, – писал Феррари, – что у каждого региона есть свой врожденный талант, который, будучи привнесен в промышленное производство, может приобрести исключительную важность… Модена, где я родился и основал свою компанию, охвачена чем-то вроде гоночного психоза».

Улицы и переулки города были заполнены кузовными ателье и литейными цехами. Штаб-квартира Maserati – одного из самых легендарных гоночных брендов мира – располагалась здесь же, на улице Чиро Менотти. Знаменитые карбюраторы Weber производились неподалеку, в близлежащей Болонье, где также базировался производитель мотоциклов Ducati. В нескольких километрах от Модены располагалась коммуна Сант-Агата-Болоньезе, где вскоре известный производитель тракторов Ферруччо Ламборгини представит свой первый феноменальный автомобиль. Но самым известным инженером-предпринимателем этого региона стал именно Энцо Феррари.

Он родился в семье слесаря. Фамилия Феррари происходила от итальянского слова ferro («железо»). Себя он воспринимал не столько как дизайнера или инженера, сколько как «зажигателя людских сердец». По утрам Энцо Феррари, натянув подтяжки, выходил из дома в своем обычном мешковатом костюме. На его запястье были старые механические часы с логотипом Ferrari по центру циферблата – черным гарцующим скакуном. Первым делом он заходил побриться к цирюльнику Антонио, потом садился в свой Fiat и ехал 20 км до деревушки Маранелло, где у ворот его фабрики уже виляла хвостом немецкая овчарка по кличке Дик. Фабричный вахтер Сейденари, фамилию которого синьора Феррари брезгливо произносила как Sei di Denari («шестерка»[9]), вскакивал в своей будке по стойке смирно. Кабинет Энцо располагался прямо возле ворот, чтобы босс мог всегда знать, кто приезжает и уезжает.

Феррари работал без выходных, по 12–16 часов в сутки, включая праздники. И каждый вечер он возвращался в Модену. Им двигала «сильная эмоциональная привязанность» к своему городу. За исключением ежедневных выездов в Маранелло Феррари отказывался покидать Модену. Он уже очень давно не бывал на гонках, даже на Гран-при Италии на автодроме Монцы – одном из самых знаменитых гоночных полигонов в мире, который располагался не далее чем в двух часах езды от его дома.

Фабрика Ferrari производила всего несколько машин в неделю. Это были автомобили трех типов: двухместные спорткары для соревнований типа «Ле-Мана», одноместные, напоминающие по форме ракету, для Гран-при (то, что сейчас мы называем «Формула-1») и автомобили класса Gran Turismo под заказ. В узкий круг покупателей входили только настоящие ценители, относившиеся к машинам как к произведениям искусства и готовые платить за них бешеные деньги. В числе покупателей были президент Аргентины Хуан Перон, шах Ирана Реза Пехлеви, плейбой Порфирио Рубироса и его любовница актриса Жа Жа Габор. Когда клиенты приезжали в Модену за своими машинами, они частенько задерживались, чтобы лично встретиться с Феррари. Обращаться к нему было принято согласно рыцарскому титулу, которым в 1927 г. его удостоило правительство Италии: Коммендаторе.

Для журналистов, пытавшихся охарактеризовать Феррари в своих статьях, он оставался загадкой: человек, который создает гоночные машины, но не посещает гонки; без устали работает над передовой техникой, но боится лифтов. Журналы называли его «волшебником из Маранелло» и «затворником, околдованным скоростью», однако здесь, в родном городе, личность Феррари не была окружена тайной. Он выглядел и одевался точно так же, как любой другой мужчина, сидящий в кафе на Пьяцца-Гранде: самый обычный моденец, paesano («земляк»).

…

30 июня 1956 г. в дом № 11 на проспекте Тренто и Триеста вошел священник. Он заехал, чтобы поддержать родителей в последние часы жизни их сына. Дино был при смерти. Феррари сидел на стуле возле его постели. Отец и сын разговаривали. Из этой последней беседы Феррари понял, как он сам позднее скажет, «что значит жизнь для молодого человека, который расстается с ней».

После того как сердце Дино перестало биться, Энцо Феррари открыл заполненный графиками и таблицами блокнот и вписал в него одну-единственную, последнюю фразу: «Игра проиграна».

– Я потерял сына, – тихо сказал он.

– Помолимся же за душу Дино, который покинул нас, – произнес священник.

– Последний раз я молился в детстве, во время первого причастия, – ответил Феррари. – Я позабыл все молитвы, которые люди твердят каждый день. Все, что я могу сказать: Боже, помоги мне быть хорошим человеком.

На следующий день пилоты Ferrari в красных комбинезонах участвовали в Гран-при Франции. В память о Дино они надели белые нарукавные повязки. Британский гонщик Питер Коллинз, выступавший за заводскую команду Ferrari, выиграл 506-километровую гонку, побив рекорд средней скорости для европейских трасс: 196,8 км/ч! Когда ему позвонили с этой новостью, Феррари отмахнулся, сказав, что гонки утратили для него смысл и он навсегда их бросит, но никто ему не поверил.

Тело Дино перенесли в семейный склеп Феррари на кладбище Сан-Катальдо в Модене. Энцо спрятал глаза под солнцезащитными очками, и они на всю оставшуюся жизнь стали таким же атрибутом его лица, как и нос, на котором сидели. Офис Дино закрыли нетронутым: все его личные вещи, ежедневник, ручка лежали на тех же местах, где он оставил их в последний раз. В своем кабинете на фабрике Феррари поставил подсвечник и повесил над ним портрет сына. Каждое утро теперь он заезжал на кладбище и погружался в раздумья над могилой Дино.

Феррари было уже 58 лет, и у него не осталось законного наследника, который мог бы продолжить дело его жизни. Он понимал, что потерял все самое значимое для себя. Все, кроме одного – его машин. От них он никогда не сможет отречься.

…

Феррари хорошо помнил тот день, когда автомобили пленили его сердце. Ему было 11 лет, на дворе стоял 1909 г.

Он жил вместе с родителями и братом на окраине Модены, в квартирке над слесарной мастерской отца. Каждое утро его будил стук молотков, раздававшийся внизу. Однажды в полном одиночестве он ушел на три километра от дома по рельсам, тянувшимся неподалеку. Там, в сельской местности, Автомобильная ассоциация Модены организовала гонку под названием «Рекордная миля». Группа джентльменов за рулем своих машин намеревалась побить рекорд скорости на дистанции в одну милю.

В 1909 г. на улицах Модены ослики заметно превосходили численностью автомобили. Последние вызывали всеобщее любопытство, и возможность увидеть, до какой скорости могут разогнаться эти железяки, собирала шумные толпы. Маленький Энцо издалека заметил место гонки: механики расхаживали возле груды шин и бочек с горючим. Судьи с хронометрами сидели за столом рядом с плакатом, на котором крупными буквами от руки было написано «Финиш». Все затихли в ожидании, и вот тишину разорвал рев гоночного автомобиля. Лучший результат в тот день – 140 км/ч – показал человек по имени Да Зара.

Планам Феррари помешала Первая мировая война, которая опустошила Италию, подорвав национальную экономику и инфраструктуру. Но в то же время война подстегнула авиа– и автомобилестроение. Появилась более сложная военная техника и целое поколение людей, привыкших к скорости и опасности. Они не забыли своих павших и в 1920-х гг. перенесли возможность отомстить за них на новое, символическое поле брани – автогонки. Каждую страну обозначал свой особый цвет гоночных машин: Италию – красный, Францию – голубой, Англию – зеленый, Бельгию – желтый, Германию – белый (а позже – серебристый).

Война оставила Энцо Феррари без отца, брата и средств к существованию. Его образование оставляло желать лучшего: четыре года начальной школы и три года ремесленного училища. Однако у Феррари был ценный талант – он умел чинить вещи.

В возрасте 23 лет он присоединился к команде Alfa Romeo в качестве водителя-испытателя, механика и гонщика. Свою первую победу он одержал 17 июня 1923 г. на гонке в Равенне. К стоявшему на подиуме Феррари через толпу пробился человек, представившийся графом Энрико Бараккой, отцом итальянского героя войны Франческо Баракки, уроженца Модены, который сбил 34 вражеских самолета, прежде чем погиб в 1919 г. Фюзеляж его самолета украшал вставший на дыбы черный конь – символ эскадрильи. Именно мать Баракки подала идею молодому автогонщику:

– Феррари, а почему бы не поместить на твою машину эмблему моего сына – Cavallino Rampante («гарцующего скакуна»)? Он принесет тебе удачу.

Феррари так и сделал: он изобразил гарцующего скакуна на щите желтого цвета – цвета Модены. Пройдет немного времени, и эта эмблема станет одним из самых узнаваемых мировых брендов.

В 1929 г. Феррари основал частную команду, которая выступала в качестве гоночного подразделения Alfa Romeo, назвав ее Scuderia Ferrari («конюшня Феррари»). Для штаб-квартиры гонщиков было выбрано двухэтажное каменное здание на проспекте Тренто и Триеста. Энцо переехал в квартиру на втором этаже вместе со своей молодой женой Лаурой, которая выросла в сельской местности. Свою последнюю гонку он выиграл в 1931 г. В январе следующего года Лаура родила мальчика, Дино, и Феррари зарекся участвовать в гонках. Теперь у него был наследник, и он посвятил себя созданию наследства, которое бы пережило его самого.

Феррари считал, что победу на 50 % определяет автомобиль, а на 50 % – гонщик. Что касается машин, то в его распоряжении был парк ярко-красных Alfa Romeo, сконструированных выдающимся итальянским инженером Витторио Яно. «Конюшне Феррари» не хватало только звезды за рулем.

Тацио Нуволари по прозвищу Летучий Мантуанец был немногословен, но его выступающая нижняя челюсть и ледяной взгляд выдавали недюжинную доблесть и самоуверенность их обладателя. В Нуволари сочетались исключительное мастерство и то, что Феррари определял как «почти сверхчеловеческую храбрость». По оценкам многих, Тацио был величайшим гонщиком мира всех времен. Феррари пошел с ним на сделку, по которой мантуанец получал почти треть всей прибыли «конюшни». Время покажет, что это был гениальный ход.

Как-то во время тренировочного заезда перед гонкой Феррари сел в машину Нуволари как пассажир. Позднее он будет вспоминать:

– На первом повороте у меня было четкое ощущение, что мы сейчас окажемся в канаве. Я почувствовал, как в ожидании скрежета напряглось все мое тело. Вместо этого мы оказались на следующем прямом участке. Автомобиль двигался по идеальной траектории. Я взглянул на Нуволари. Его суровое лицо, как всегда, выражало спокойствие. Это точно не было лицо человека, только что избежавшего жуткой аварии. На следующем повороте я пережил все те же эмоции. Только к четвертому-пятому я начал понимать, что так и должно быть. Я вдруг заметил, что при прохождении виража Тацио вообще не снимает ногу с педали газа, утапливая ее в пол.

Яно и Нуволари стали для Феррари тем самым дуэтом гениального инженера и пилота-чемпиона, который сделал Scuderia Ferrari знаменитой. В те годы «зажигатель людских сердец» внимательно изучал психологию победы. Вот некоторые из принципов, которые ему открылись:

1. Конкуренция – это стимул для инноваций. Чем жестче конкуренция, тем быстрее машины.

2. У некоторых людей есть потребность достичь величия. В сочетании с талантом эта потребность может превращать их в полубогов.

3. Человек, готовый погибнуть за рулем, всегда может победить человека на более быстрой машине, если, конечно, доживет до конца гонки.

В 1930-х гг. рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер начал понимать глубокую символичность победы на Гран-при. Он обещал выделить огромную сумму любой немецкой компании, которая сможет разработать успешный гоночный автомобиль. Это положило начало созданию серии «серебряных стрел» – массивных машин от Mercedes и Auto Union. Чтобы уменьшить вес автомобилей, немцы полностью отказывались от краски, натирая металл до блеска. Начиная с 1934 г., к большому удовольствию Гитлера, именно эти машины доминировали в гонках.

В июле 1935 г. Нуволари и караван Scuderia Ferrari покинули Модену и отправились на север для участия в Гран-при Германии на трассе «Нюрбургринг» – одной из первых целенаправленно построенных замкнутых гоночных трасс, представлявшей собой почти 23 км извилистой горной дороги. К стартовой решетке машины сопровождали нацистские штурмовики. За гонкой наблюдали 250 000 зрителей. Все были уверены в непобедимости немецких автомобилей. Вне всяких сомнений, фюрер лично следил за гонкой по радио. На бешеных скоростях неслись украшенные свастиками «серебряные стрелы» и красные Alfa Romeo с черными скакунами на желтых щитах.

Манфред фон Браухич, племянник высокопоставленного нацистского чиновника, лидировал на своем Mercedes-Benz. Нуволари шел за ним по пятам. Но на последнем круге из громкоговорителей вдруг раздалось:

– У Браухича лопнула шина! Нуволари обошел его! Браухич пытается нагнать его со спущенным колесом!

В доме Феррари в Модене раздался телефонный звонок: «Нуволари выиграл Гран-при Германии». В Италии гонки к тому времени превратились в национальную страсть – все регионы, все классы общества были подвластны ей. Победу Нуволари праздновали целыми городами. С этого момента репутация Ferrari стала действительно железной, а гарцующий конь в скором времени будет символизировать не только одного человека и его автомобили, но и целую нацию.

…

Феррари построил фабрику в Маранелло во время Второй мировой войны. Изначально на ней выпускали станки. Посреди пустого поля возник комплекс из трех зданий, похожих на сараи, которые выстроились в форме треугольника вокруг брусчатого дворика. Первые месяцы работы всеми ощущались как затишье перед бурей. В ноябре 1944 г. его нарушили американские самолеты, подвергнув фабрику бомбардировке. Ремонтировать ее начали только летом 1945 г., когда война была позади. К этому моменту уже вовсю шла работа над первым автомобилем Ferrari.

Зимой того же года к Феррари нагрянул неожиданный гость. Луиджи Чинетти был выдающейся фигурой европейских автогонок, двукратным победителем «Ле-Мана» (оба раза на Alfa Romeo). Судьба Чинетти сделала крутой поворот. Будучи убежденным антифашистом, он покинул Европу накануне войны, устроившись старшим механиком в команду французского чемпиона Рене Дрейфуса. 30 мая 1940 г. Дрейфус, офицер вооруженных сил Франции, выступал на Maserati в гонке «500 миль Индианаполиса», а Чинетти работал в боксах. В эти же дни 350 000 солдат союзников были эвакуированы из-под Дюнкерка. Чинетти сбежал и в итоге оказался в Нью-Йорке, где устроился к Джону Инскипу в представительство Rolls-Royce.

И вот Чинетти, вернувшись в Европу, чтобы узнать, что осталось от его прошлой жизни, обнаружил посреди старой «конюшни» своего друга Феррари, закутанного в пальто. Обледенелая комната освещалась единственной тусклой лампочкой, свисавшей с потолка. Теперь Чинетти был гражданином США. Он поведал Феррари о том, что дороги Нового Света заполнены произведенными в Детройте автомобилями, а спортивные машины при этом отсутствуют напрочь. У Чинетти возникла идея: нужно делать машины для продажи их в США.

– Там будущее, Феррари, – сказал Чинетти о своей второй родине. – Поверь, спортивные автомобили там станут золотой жилой. Люди изголодались по автогонкам. Рынок девственно чист. Денег полно. Потенциал колоссальный.

Феррари был не против, но при одном условии: Чинетти вложится своими средствами. Тот вернулся в Нью-Йорк и открыл салон в маленьком гараже на 49-й Западной улице. Не имея ни одной машины, он объявил, что начинает продажи Ferrari.

На создание первой машины Энцо потребовалось почти два года. В послевоенной Европе электричество было роскошью. Не хватало ни топлива, ни рук. Для своего первого двигателя Феррари избрал схему компоновки V12.

– Мы хотели построить самый обычный двигатель, – будет вспоминать он позднее. – Но только превосходный.

В действительности назвать этот двигатель обычным довольно сложно. Каждый из его 12 цилиндров был диаметром почти в два раза больше серебряного доллара, а сам двигатель рассчитан на работу при очень высоких оборотах. Первый автомобиль Ferrari, получивший индекс 125, дебютировал на гонке в Пьяченце 11 мая 1947 г., а его первая победа состоялась всего двумя неделями позже – на Гран-при Рима.

По мере того как по плану Маршалла американские доллары наводняли экономику Европы, Феррари полностью посвятил себя послевоенным гонкам. В 1948 г. его автомобили победили на 12-часовой гонке в Париже, а также на гонках «Милле Милья» («1000 миль») и «Тарга Флорио» по дорогам общего пользования в Италии. На следующий год Франция объявила о возобновлении после девятилетнего перерыва самой престижной автогонки – «24 часа Ле-Мана». Первый послевоенный «Ле-Ман» был отмечен победой Луиджи Чинетти и его напарника Питера Митчелла-Томсона, английского лорда Селсдона, на Ferrari 166 MM. Этот родстер получил прозвище Barchetta («лодочка»). Демонстрируя поистине героическую выносливость, Чинетти сам оставался за рулем почти все 24 часа (поговаривают, что лорд Селсдон был просто пьян). Триумф мгновенно вызвал спрос на Ferrari по всему континенту.

Единственное, что Энцо мог предложить покупателям в тот момент, – это изрядно потрепанные гонками машины. Но к 1949 г. он уже запустил ограниченное производство турингов, легковых двухместных автомобилей. Их-то и стал продавать Чинетти. Первый Ferrari прибыл в США в июне 1949 г. Его покупателем был Бригс Каннингем, чемпион по яхтенному спорту из штата Коннектикут, который вскоре после этого стал профессиональным автогонщиком и даже сам начал конструировать автомобили. Чинетти понимал, что его покупатели должны быть людьми особыми. Не каждый может позволить себе Ferrari. В данном случае не только автомобиль красил человека, но и наоборот.

Каждую лиру Феррари вкладывал в гоночную команду. Денег было не так уж много, а бизнес-модель требовала побеждать на гонках. С какой стати состоятельному человеку покупать Ferrari, если Jaguar демонстрирует себя на трассе лучше? Это была игра на выживание между самыми быстрыми. Потихоньку бизнес начал подпитываться через трансатлантическую пуповину – средствами от продаж Чинетти. Ничего похожего на Ferrari американские дороги еще не видели. Каждая деталь этих машин, от шестеренок до руля, была изготовлена итальянскими мастерами вручную, во многом теми же методами, которые использовались в производстве древнеримских доспехов и повозок для императоров.

Через три года после открытия собственной компании Энцо Феррари был готов к лидерству на европейских гонках. Он принял участие в Гран-при и завоевал два чемпионских титула подряд, в 1952 и 1953 гг. Следующий, 1954 г. был ознаменован победой в «Ле-Мане». Многие годы спустя Феррари спросят:

– Какую из ваших машин вы могли бы назвать любимицей?

– Машину, которую я еще не создал, – ответит он.

– А какая победа значит для вас больше всего?

– Та, которую я еще не одержал.

…

Через шесть месяцев после смерти сына, 2 декабря 1956 г., на автодроме Модены Феррари провел первую встречу со своей новой командой Гран-при. Плоская, почти прямоугольная трасса длиной 1,6 км располагалась на окраине города. Боксы были полуразрушены и больше походили на автобусные остановки.

Не снимая темных очков, Феррари поприветствовал команду: семь лучших гонщиков со всех концов Европы, каждый – национальный герой у себя на родине[10]. В отличие от самого Феррари гонщики буквально олицетворяли автомобили, которыми они управляли. Все они были молоды, статны и энергичны. Каждый происходил из богатой семьи, способной тратиться на спорткары. Особо выделялся среди них Альфонсо Кабеса де Вака-и-Лейтон де Портаго, 28-летний маркиз из Испании. Вечно небритый, с сигаретой во рту, он был самим воплощением дерзости.

– Мне нравится ощущение страха, – заявил де Портаго в одном из интервью того года. – Через какое-то время ты начинаешь зависеть от него, как наркоман.

– Самое важное дело, которому я предаюсь ежедневно, – это занятия любовью, – сказал он в другом своем интервью.

Еще одним, не менее любопытным, участником команды был граф Вольфганг фон Трипс, немецкий аристократ, новичок «Формулы-1». Вскоре он получит прозвище Граф Фон Крах за талант попадать в аварии.

Новый сезон был не за горами. Итальянская пресса нарекла команду Ferrari Il Squadra Primavera («Команда весны»). Мрачная ирония этого названия заключалась в том, что всего через несколько дней один из семерки навсегда распрощается с автоспортом, а остальные шестеро в течение нескольких лет погибнут на скоростных трассах.

Тем временем на фабрике Ferrari Витторио Яно корпел над новым гоночным двигателем – тем самым, который они придумывали по ночам у постели умирающего Дино Феррари. Первые динамометрические испытания начались еще до конца года. Как сказал сам Феррари, новый шестицилиндровый двигатель, который мир узнает под названием Dino, должен был вот-вот «запеть».

Глава 3

Абсолютная производительность: Ford Motor Company, 1963 г.

Представьте, что вы приходите на футбольный матч. На трибунах сто тысяч человек, но ни один из них не горит желанием купить себе чертов мяч. Потом вы приходите на автогонки, и хоп: все присутствующие – ваши потенциальные клиенты.

Жак Пассино, менеджер гоночного подразделения Ford

Утром 24 февраля 1963 г., несмотря на грозовые облака, затянувшие небо Флориды, тысячи мужчин, женщин и детей шли нескончаемой вереницей через турникеты и рассаживались на трибунах международной гоночной трассы «Дайтона». Автопромышленники Детройта прибывали буквально пачками. Бенсон, брат Генри II, протиснулся сквозь толпу зевак и занял место у самой трассы.

«Дайтона-500» 1963 г. стала первым крупным гоночным соревнованием в США после отказа Генри II соблюдать Резолюцию по безопасности. Пиар-машина работала на всех оборотах. «По всей видимости, в американской автопромышленности назревают серьезные противоречия, выходящие за рамки жестокой конкуренции в сфере продаж, – писала Los Angeles Times. – Вполне возможно, сегодняшняя гонка запустит полномасштабную войну в рядах национального автомобилестроения».

В паддоке толпились журналисты, заглядывая под капоты Ford Galaxie 500 с гоночными номерами, борта которых пестрели логотипами спонсоров. Представители СМИ впервые смогли воочию увидеть новый 7,0-литровый мотор V8 – самый крупный и мощный серийный двигатель Ford. Никто в тот момент и представить себе не мог, какое значение предстоит сыграть этим семи литрам для мира больших скоростей и будущего мировой автопромышленности. General Motors, формально занимавшая позицию против автогонок, заявила о своем решении и дальше придерживаться Резолюции по безопасности. В то же время инсайдеры полагали, что Генри Смоки Юник, стоявший за частными Chevrolet, участвовавшими в гонке, получал финансирование напрямую из Детройта. Иными словами, вся эта благообразность была лишь дымовой завесой. Юник заявил, что поставил в Chevrolet 7,0-литровые двигатели собственной конструкции. Ближе к старту солнце все же выглянуло из-за облаков и осветило легендарную четырехкилометровую трассу «Дайтона».

Овальный суперскоростной трек и модифицированные американские серийные машины – в этом была вся соль автогонок по-американски. Идеальное сочетание спортивного состязания и промышленной выставки. Купаясь в деньгах и привлекая к себе внимание кричащими заголовками, NASCAR нежилась под солнцем Флориды. Ford выставил на гонку 14 автомобилей. Частные команды зарегистрировали участие точно такого же числа машин General Motors. В упорной борьбе Ford смог переманить к себе лучших гонщиков на овальных треках: Фреда Лоренцена, Неда Джарретта и Дэна Герни. На Chevrolet и Pontiac выступали Эй Джей Фойт, Эдвард Файербол Робертс и Джуниор Джонсон.

Пока пейс-кар, как называют машину безопасности на треках США, вел за собой по овалу 50 новеньких блестящих автомобилей, 71 000 болельщиков начали свои соревнования – по скоростному опустошению запасов пива. По всей Америке на задних дворах и в гаражах отцы и дети крутили ручки радиоприемников, чтобы узнать о ходе гонки. Взмах зеленого флага, бешеный рев двигателей – и вот зрители уже не могут оторвать глаз от нарезающих круги железных коней.

Когда до финиша оставалось 15 кругов, публика стала свидетелем захватывающего дух зрелища. Впереди плотной группой, один за другим ныряя в профилированные повороты, двигались три машины с логотипом Ford. Их скорость превышала 260 км/ч, но при этом хромированные бамперы оставались в считаных сантиметрах друг от друга. На заключительном круге лидировал ДеУэйн Лунд по прозвищу Малыш – 120-килограммовый гонщик из Южной Каролины. В последнем повороте у него закончилось топливо. Ford закашлялся, захрипел, но двигатель заглох ровно в тот момент, когда автомобиль первым пересек финишную черту. Четыре машины, финишировавшие следом, также принадлежали Ford.

На Аллее победителей Лунд, улыбаясь на камеры, крепко прижимал к себе мисс Флориду. На крыше стоявшего за ним автомобиля красовался кубок, а его кошелек стал на $23 350 толще. Брат Генри II Бенсон побежал искать телефон-автомат.

…

Работа Якокки заключалась в том, чтобы превратить успехи на гоночной трассе в увеличение объемов продаж. Лучшего момента для демонстрации его главного таланта – продавать – и придумать было нельзя.

Через несколько дней после победы 2800 газет опубликовали заметку следующего содержания: «В открытой борьбе на треке "Дайтоны-500", оставив остальных участников далеко позади, автомобили Ford благодаря своей надежности одержали абсолютную победу, завоевав первые пять мест». Армии специалистов по рекламе был роздан буклет на 39 страниц с подробными инструкциями о трансформации спортивных побед Ford в продажи. Этот внутрикорпоративный документ начинался следующими словами: «Подразделения Ford Motor Company по всему миру выделили огромные ресурсы на то, чтобы открыто, эффектно и убедительно доказать на международных гоночных трассах, что наша продукция превосходит продукцию конкурентов. Цель этого – продать как можно больше автомобилей Ford. Ваша задача как специалистов по связям с общественностью…»

Якокка обновил линейку машин, продающихся через автосалоны, добавив им гламура и скорости. Скромный компакт Falcon превратился в скоростной Falcon Sprint. Под капот Galaxie клиенты могли за дополнительные $461,60 установить 7,0-литровый двигатель, который дебютировал в «Дайтоне». Якокка разъезжал по всей стране, давая пресс-конференции. Детройт, Чикаго, забитый до отказа зал Hollywood Palladium в Лос-Анджелесе – всюду он разносил благую весть о «мощных и энергичных» автомобилях Ford.

В День поминовения Якокка занял свое место на автодроме «Индианаполис Мотор Спидвей», где проходили ежегодные гонки «500 миль Индианаполиса». В спортивной рубашке с тремя расстегнутыми верхними пуговицами, сжимая в руках секундомер, он окидывал взглядом открывшуюся перед ним панораму самых престижных автогонок Америки. К тому моменту Ford уже сотрудничал с Колином Чепменом, британским автоконструктором и основателем компании Lotus. Результатом этого сотрудничества стали два революционных заднемоторных автомобиля с открытыми колесами для серии «Индикар».

Якокку заметил журналист и тут же насел на него. Как Ford прокомментирует нападки со стороны GM в отношении инвестиций в автогонки?

– Разве это плохо, что гонки помогают продавать автомобили? – ответил Якокка. – Они дают человеку, который собрался раскошелиться на три тысячи долларов, возможность увидеть в деле абсолютную производительность машины.

Он аккуратно вставил именно эти два слова: «абсолютная производительность». Таков был новый рекламный слоган Ford.

Когда на трек начали выкатывать зеленые Lotus-Ford, 250 000 зрителей разом притихли, но уже через секунду трибуны загудели от любопытства. Менеджер гоночного подразделения Ford Жак Пассино схватил Якокку за руку:

– Черт подери, Ли! Ты это слышишь? Они все повторяют наше имя. Вот для чего все это нужно, парень!

Якокка улыбнулся. Всеобщее возбуждение было просто осязаемо.

– Не думай о деталях, – сказал он Пассино. – Деталями займусь я. Тебе надо думать лишь о гонках.

К вечеру этого дня шотландский гонщик Джим Кларк на Lotus-Ford занял второе место, придя следом за Руфусом Парнелли Джонсом, пилотировавшим Watson Offenhauser. Это были самые быстрые «500 миль Индианаполиса» за всю историю автогонки.

…

Джордж Мервин сквозь очки взирал на гору бумаг. Он сидел за столом в бухгалтерии Ford Motor Company. В первые 12 месяцев после начала гоночной эпопеи Генри II успел потратить на нее огромные суммы. Задача Мервина заключалась в том, чтобы как-то контролировать расходы. Серийные машины для гонок, индикары, дорожные расходы… Окупятся ли все эти инвестиции? Пока компания получила от них лишь рекламный эффект, подсчитать который бухгалтеру было сложно.

Весной 1963 г. компания вдруг обнаружила, что о ней заговорили любители спорткаров. Для обитателей «Стеклянного дома» в Дирборне это было довольно странно. Ford, по крайней мере на тот момент, не производила спорткары для продажи. Причина шумихи заключалась в том, что автомобиль под названием Cobra разгромил всех на соревнованиях Американского клуба спортивных автомобилей. И эта Cobra была оснащена двигателем Ford. Саму машину построил человек по имени Кэрролл Шелби. Вложения Ford при этом были минимальными, и тем не менее машина Шелби принесла компании многочисленные упоминания в новостях. Стопка газетных вырезок в архиве росла как на дрожжах.

Якокка навсегда сохранил в памяти день, когда годом раньше Шелби впервые вошел в его кабинет. Главный инженер Ford Дональд Фрей представил их друг другу. Шелби был высоким парнем с характерным техасским акцентом. «Смазливый сукин сын», – выразился о нем Якокка в своем духе. Пожимая Шелби руку, он хорошо запомнил его мозолистую ладонь – ладонь человека, который строил машины, качал нефть на месторождениях Техаса и участвовал в самых жестоких автогонках 1950-х гг. Шелби держал себя так, будто был нефтяным королем, хотя на деле, как это Якокка узнает чуть позже, не имел за душой ни гроша.

Ни Якокке, ни Фрею имя Шелби ни о чем не говорило. Они были боссами из Детройта, а не любителями гонок. Тот факт, что 37-летний Шелби был титулованным гонщиком, которого проблемы со здоровьем вынудили уйти из спорта, был им неизвестен. В тот момент Якокка думал, что Шелби просто очередной прожектер, который пришел просить денег.

У Шелби имелся проект: объединив мощный американский двигатель V8 с компактным и легким европейским шасси, он мог бы за небольшие деньги создать чертовски классный спорткар.

– Да эта идея просто подарок для американских автопроизводителей, – убеждал Шелби. – Дайте мне двадцать пять тысяч баксов, и я построю вам две машины, которые порвут Corvette в клочья.

Конкурировать с Corvette? Бесспорным королем американских спорткаров? Да, такие мысли посещали Якокку.

По окончании презентации он уже был на стороне Шелби. Привлекла его даже не собственно идея, а человек, который ее представлял. Шелби ему сразу понравился. Многолетняя привычка перекрикивать ревущие моторы привела к тому, что даже в тишине кабинета он говорил слишком громко. Слушая его пламенный голос, Якокка сумел понять: речь идет о гораздо более важных вещах, чем деньги. Он почувствовал родственную душу. Ли Якокка и Кэрролл Шелби нашли друг друга.

– Дай ему денег и выведи поскорее отсюда, пока он кого-нибудь не укусил, – сказал Якокка Фрею.

Спустя 90 дней Шелби вернулся в Дирборн с первой Cobra. Шасси для нее он приобрел у находящейся на грани банкротства небольшой английской компании AC Cars, которая производила родстеры и кресла-каталки для инвалидов. В качестве двигателя был выбран небольшой блок Ford V8 – дешевая в производстве, но исключительно легкая и высокопроизводительная силовая установка. У Cobra был низкий силуэт, «жабры» на крыльях, блестящие спицевые колеса и длинная носовая часть, которая указывала на приличную мощность под капотом. Даже при полной неподвижности автомобиля казалось, что он мчится.

– Думаю, в этом действительно что-то есть, – задумчиво сказал Фрей, разглядывая спорткар.

В результате счета от Шелби сделали гору бумаг на столе перед Джорджем Мервином еще чуть повыше.

…

Шелби родился в Восточном Техасе, в местечке под названием Лисбург, население которого насчитывало две сотни человек, выживающих в условиях засухи. Его отец развозил почту на конной повозке. В детстве Шелби часами сидел у входной двери, ожидая, пока какой-нибудь автомобиль пронесется по свежевымощенной дороге мимо его дома. Впервые на гонки его взял отец, сказав сыну так:

– Человек, в жилах которого течет алая кровь, не может быть равнодушен к гонкам.

Во время Второй мировой войны Шелби распробовал вкус скорости. Он записался в летный корпус и был направлен на военно-воздушную базу Лакленд близ Сан-Антонио. Здесь он научился пилотировать бомбардировщики B-25 и B-26, а затем и «суперкрепость» B-29. По окончании войны Шелби женился, у них с женой родилось трое детей, и он начал пытаться зарабатывать деньги. Первым провалился бизнес на самосвалах. Какое-то время Кэрролл работал на нефтяных месторождениях, а потом занялся разведением кур, но и это предприятие закончилось плачевно: все его 20 000 птиц погибли от ботулизма. Однажды друг Шелби Эдвард Уилкинс предложил ему «погонять» за рулем построенной им самим машины. Тогда-то все и началось.

– Погонять? – спросил Шелби. – И где же?

– Через несколько дней парни с военно-морской базы Гранд-Прейри, между Далласом и Форт-Уэртом, устраивают у себя соревнования по драг-рейсингу.

– Это когда по прямой?

– Точняк. 400 метров. Хочу посмотреть, как моя малышка покажет себя.

– Считай, что я в деле.

В тот день Шелби показал лучшее время. Победа пришлась ему по вкусу, и он понял, что хочет заниматься именно этим. Когда после Второй мировой войны в США вновь стали завозить дорогие европейские спорткары, началось возрождение автогонок. На спорткарах состязались не на овальных треках, а на извилистых городских трассах, как в Европе. В возрасте 29 лет Шелби уже принимал участие практически во всех гонках, проводимых в Техасе и Оклахоме. Пилотировал он спорткары, принадлежавшие его друзьям. Как-то знойным августовским днем 1953 г., когда воздух раскалился до 40 ℃, Шелби, заработавшись на ферме, чуть не опоздал к началу соревнований на военно-морской базе Игл-Маунтин в Форт-Уэрте. Не успев переодеться, он запрыгнул в машину буквально в последний момент и пришел к финишу первым. Однако внимание публики было приковано не столько к нему самому, сколько к его полосатому фермерскому комбинезону, который впоследствии стал фишкой Шелби.

Богатый спонсор Тони Парравано в 1955 г. впервые свозил Шелби в Европу. Парравано, больше напоминавший шар для боулинга, в свои 30 лет сделал миллионы в качестве застройщика в Южной Калифорнии. По слухам, он был связан с мафией. Через два года после поездки Тони бесследно исчезнет, а его тело так и не найдут.

– Я собираюсь купить еще пятнадцать Ferrari, – заявил Парравано Шелби перед отъездом в Италию. – И я хочу, чтобы именно ты поехал за партией этих машин. Я в них не разбираюсь, так что выбор за тобой.

Шелби почти месяц слонялся по фабрике Ferrari, пока Парравано обговаривал условия сделки. Когда Коммендаторе узнал, что этот техасец – один из самых ярких гонщиков США, он попросил о встрече. Феррари говорил по-итальянски, секретарь переводил. Шелби было предложено 50 % от призовых плюс некоторая сумма в лирах ежемесячно.

– Ты мог бы участвовать в настоящих гонках спорткаров, – сказал Феррари.

– При всем уважении, мистер Феррари, дома меня ждут трое ребятишек. Да и зарабатываю я на гонках в США побольше, – ответил Шелби.

Феррари не верил своим ушам. Никто никогда не отказывался от места в его команде.

– Что такое деньги? – спросил он. – Ты в самом начале карьеры. Возможность выступать под нашей вывеской – это честь для тебя.

Шелби выдержал взгляд Феррари, поднялся и вышел.

Двумя годами позже Шелби попытал счастья за рубежом с командой Aston Martin. В Европе он органично влился в братство элитных автогонщиков. Он был настолько свойским, что даже соперники обожали его. По треку он носился словно комета. В 1957 г. его лицо появилось на обложке Sports Illustrated. Под фотографией значилось: «Гонщик года на спорткарах».

Одним прекрасным утром 1960 г. Шелби проснулся с острой болью, «будто нож застрял в груди». У него диагностировали стенокардию – сердечное заболевание, при котором снижается кровоток в коронарных артериях. Несколько месяцев он жил на нитроглицерине, закидывая под язык таблетки во время гонок, чтобы его собственный мотор в грудной клетке не перегревался. Последний раз Шелби участвовал в гонках 3 декабря 1960 г. – в Гран-при, устроенном газетой Los Angeles Times. Он пришел пятым за рулем Maserati. В возрасте 37 лет по состоянию здоровья Шелби оказался безработным. Впрочем, особых денег гонки ему никогда не приносили: $75 000 – это был максимум того, что он заработал на них за год. Неплохо, но для того, чтобы сходить с дистанции, явно недостаточно.

Шелби должен был содержать троих детей, платить алименты бывшей жене и возместить банку кредит за мертвых кур, который висел на нем до сих пор. Как-то вечером на озере Тахо, в гостях у Уильяма Харры, игорного магната и страстного фаната автогонок, Шелби познакомился с красоткой по имени Джоан, начинающей актрисой. Потягивая коктейли, они проболтали всю ночь. Понравились ли они друг другу? Судите сами: она была сногсшибательно хороша собой, а он «мог уговорить даже дерево сбросить листья», как сказал один их общий знакомый. Той ночью Шелби поделился с Джоан идеей, которая давно крутилась у него в голове. И начал он с таких слов:

– Чтобы построить собственный спорткар…

…

На первые мизерные инвестиции, полученные от Ford Motor Company, Шелби нанял секретаря – свою новую девушку Джоан. Первую Cobra он построил на заднем дворе авторемонтной мастерской Дина Муна в Санта-Фе-Спрингс. Когда от Якокки пришел следующий транш, Шелби перебрался в мастерскую на Принстон-Драйв, дом № 1042, расположенный в Венисе, неподалеку от маленького домика возле пляжа в Плайя-дель-Рей, где жил он сам.

На Нью-Йоркском автосалоне 1962 г. Ford Motor Company представила Cobra за $5995 с шильдиком «Powered by Ford» («Приводится в движение мотором Ford»), прикрепленным у переднего колеса. На деньги Ford Шелби разместил первую рекламу. Это был октябрьский номер Playboy все того же 1962 г. Рекламу запихнули между двумя новостями: о том, что шейные платки снова входят в моду, и о том, что вечернее ток-шоу обзавелось «злым на язык» ведущим по имени Джонни Карсон. Несмотря на это, на гоночном треке Cobra сделала то, что и обещал Шелби, – невозможное. Она обошла Corvette Stingray. Менеджеры Дирборна не могли поверить своим глазам, когда в июньском выпуске Road & Track 1963 г. прочли следующее: «За смехотворно короткое время Corvette лишился своей позиции абсолютного первенства».

Дебютировавшая 10 лет назад модель Corvette компании Chevrolet была той самой занозой, которая впивалась в задницу каждому новому менеджеру Ford.

Приехав для осмотра предприятия Шелби, Якокка очутился в заляпанной пятнами машинного масла автомастерской, спрятанной где-то среди раскаленных от солнца улочек Вениса. Шелби придерживался принципа открытой двери: любой мог спокойно войти внутрь.

– Привет, я – Ли, – представился Якокка парням в мастерской.

Ребята Шелби уже знали, кто к ним пожаловал, и были приятно удивлены, что гость ведет себя по-простому и не выпендривается. Якокку не зря называли гением продаж. Он понимал ситуацию и потому заявился не в костюме, а в шортах.

Шелби провел Якокку по мастерской. Повсюду стояли гоночные машины на разных стадиях готовности. Шины Goodyear были свалены в кучу, которая упиралась в потолок. Стены комнаты с динамометрическим стендом дрожали от низких вибраций – там круглосуточно испытывали двигатели. В металлическом цехе рабочие вручную производили детали.

Большинство сотрудников Шелби были настолько молоды, что казалось, он их набрал в соседней школе. Эти ребята не ходили в колледж, зато получили отменное образование на улице. Шелби назвал их «сорвиголовами, которые пытаются доказать, что они не такие придурки, какими их все считают». Они умели варить металл, собирать движки и добавлять машинам скорости. Расхаживая по мастерской, слушая шипение компрессоров, втягивая носом запах смеси масла и пота, Якокка почувствовал во всем этом что-то настоящее и мощное.

– Это впечатляет, – сказал Якокка.

– Не говори ерунды! – воскликнул Шелби. – Я не инженер и в умники особо не лезу. Единственное, в чем я разбираюсь, – это человеческая натура. Мне просто нравится собирать вместе нужных людей и наблюдать за тем, что из этого выйдет. Думаю, в Shelby American я собрал правильную команду.

…

Летом 1963 г., через год после отказа Ford Motor Company соблюдать Резолюцию по безопасности, американские треки уже были больше похожи на яркое рекламное шоу автомобилей Ford. Через сеть дилеров ажиотаж хорошо ощущался в Дирборне. Автомобили разлетались как горячие пирожки. По мере улучшения экономической ситуации начался всплеск покупательной активности американцев. Темпы роста продаж давали основания полагать, что вскоре будут побиты рекорды, установленные в пиковом 1955 г. Каждое воскресенье автомобили Ford и «приводимые в движение мотором Ford» Shelby Cobra завоевывали очередные награды, а каждый понедельник Якокка отслеживал растущие цифры продаж.

В конце лета The New York Times опубликовала передовицу о стремительном росте продаж Ford Motor Company. Статья начиналась вопросом: «Способствуют ли победы на автогонках продажам машин?», на который автор тут же и отвечал: «Можете в этом даже не сомневаться!» Успехи гонщиков назывались в статье «выдающимся маркетинговым инструментом немедленного действия».

Из окон углового офиса Генри II можно было наблюдать, как трубы завода в Ривер-Руже безостановочно извергают клубы дыма. Правда, самого его на рабочем месте не было. Многие менеджеры заметили, что он все меньше времени проводит в «Стеклянном доме». Похоже, мысли Дьюса занимало нечто куда более амбициозное, чем то, что могли запеленговать радары Якокки.

В один из июньских дней Генри II спустился по трапу зафрахтованного самолета и, поежившись от сырости, ступил на английскую землю. Первым делом он отправился на завод Ford в Дагенхэме, пригороде Лондона. Когда журналист осведомился о целях поездки, он ответил: «Я приехал в Европу посмотреть, во что превратились наши инвестиции. Суммарно за последние четыре года мы вложили сюда около $800 млн».

В сопровождении свиты из членов правления Генри II погрузился в огненное чрево Дагенхэма. Завод в Дагенхэме был европейской версией завода в Ривер-Руже: промышленный мегаполис и крупнейшая производственная площадка на континенте. Его трубы возвышались над Темзой примерно в 13 км от центра Лондона. Генри II еще помнил, как в далеком 1928 г. стоял на этом же самом месте и мог видеть линию горизонта, потому что вокруг простиралась лишь заболоченная равнина. Ему было 11 лет, когда его отец Эдсел в торжественной обстановке воткнул в эту землю лопату, заложив в Дагенхэме «новый Детройт».

Сейчас, 34 года спустя, завод расширили и модернизировали. Его 170 гигантских прессов ежедневно превращали 600 т листового металла в автомобильные кузова. Каждые 24 часа с конвейера сходило около 1200 автомобилей Ford Cortina, которые в обязательном порядке перед отправкой европейским дилерам тестировались на водонепроницаемость в цехе симуляции ливневого дождя.

Тысяча двести Cortina в день – цифра казалась впечатляющей. Однако Генри II понимал, что этого уже недостаточно. Все расчеты указывали на поразительный рост спроса в Европе. В отличие от США Европа была основной сценой военных действий Второй мировой войны. Экономика и инфраструктура европейских стран сильно пострадали. Но вот Старый Свет наконец нагнал Америку. Европу 1960-х ждало то же самое, что произошло в США десятилетие назад: кристаллизация среднего класса со всеми вытекающими последствиями. Бурное развитие экономики должно было привести к массовому спросу на автомобили со стороны потребительских групп, для которых владение машиной являлось чем-то совершенно новым.

Той весной Генри II лично курировал самый амбициозный проект в истории семейной компании, все ключевые события которого происходили в Европе. К октябрю ожидалось введение в строй производственной площадки на 11 000 рабочих мест в Халвуде близ Ливерпуля. Параллельно велись работы по строительству в окрестностях Дагенхэма нового литейного цеха со своей электростанцией, мощности которой хватило бы на целый город с населением 160 000 человек. К примеру, на такой, как Модена.

Генри II воспринимал мир как нечто постоянно меняющееся. Для автопромышленности больше не существовало границ. Впервые иномарки стали серьезной угрозой его доле на американском рынке, причем в диапазоне от дорогих Jaguar до дешевых Volkswagen. (По слухам, Генри II отозвался о Volkswagen как о «сортире на колесиках».) В самой же Европе развернулась невиданная прежде борьба американских автоконцернов за потребителей. И Chrysler Corporation, и General Motors инвестировали сумасшедшие суммы в зарубежные рынки. Генри II поднял ставки еще выше, тратя миллионы долларов на выкуп акций в европейских «дочках» Ford в Дании, Нидерландах, Бельгии, Италии, Испании, Франции, Великобритании и Западной Германии. Он консолидировал власть в своих руках.

Уже тогда, во время посещения Дагенхэма, в его голове возникла идея о запуске первой общеевропейской автомобильной компании, которая координировалась бы из одного центра и производила машины по доступным ценам для продажи на всем континенте – от Англии до границ России, – исключая страны социалистического блока. Он понимал, что скоро наступит день, когда для Ford Motor Company откроются возможности зарабатывать в Европе не меньше, чем в США. А может быть, даже больше. Ему нужно было донести до всех короткое послание: «Автомобили Ford – лучшие в мире».

…

Отец Генри II Эдсел начал открывать своему сыну Европу, когда тот был еще совсем юн. Континент казался Эдселу Форду средоточием красоты, романтики и фантазии. В Европе он находил спасение от всех невзгод. Он обожал эстетику Старого Света, в том числе его роскошные автомобили. Построенное им в Гросс-Пойнте семейное поместье было памятником его преклонению перед Европой. Черепица для крыши, витражи и большая часть мебели были привезены оттуда. Главная лестница дома, по ступенькам которой Генри II карабкался малышом, тоже была изготовлена по другую сторону Атлантического океана.

Генри II, как и его отец, подпал под очарование Европы. Правда, в его случае соблазном стали не автомобили или произведения искусства, а женщина. Вдали от Дирборна, где каждый его шаг влиял на котировки акций, мистер Форд вел тайную жизнь.

Ее звали Кристина Ветторе Остин. Разведенная итальянка 36 лет. Они познакомились в парижском ресторане Maxim's. Вместе с супругой и детьми он был приглашен на вечеринку в честь Грейс, княгини Монако. Русоволосая изысканная женщина с зелеными глазами и фигурой модели сразу обратила на себя его внимание. В тот вечер она была постоянно окружена сливками общества, но Генри II незаметно поменял местами кувертные карточки с именами приглашенных и добился того, что за ужином их усадили рядом. По-английски Кристина говорила с очаровательным итальянским акцентом.

Вскоре Генри II начал встречаться со своей итальянской Бамбиной. Одна ночь в Париже, другая – в Женеве. Он обустроил ей гнездышко и в Нью-Йорке, на Манхэттене, по адресу Парк-авеню, 530, прямо напротив своих апартаментов в отеле Regency. Они совершили круиз по Средиземному морю на его новой яхте «Санта-Мария». (По словам одного очевидца, Кристина тогда «выглядела в бикини лучше кого бы то ни было».)

Чем больше времени проводил Генри II в компании Кристины, тем больше он опасался возможных последствий для своего 21-летнего брака, троих детей и репутации в целом. Мало того, что у него был роман, так еще и с иностранкой. Общество тогда было консервативным на этот счет. Во многом 1963 г. еще оставался частью 1950-х: ты можешь спать с чужой женой, но обязан держать это в тайне; ты не должен вращаться не в тех кругах, не имеешь права носить галстук шире пяти сантиметров и все в таком духе. Развод противоречил общественным нормам, а для человека, возглавлявшего вторую по величине компанию мира, выход за рамки дозволенного был связан со значительными рисками.

Генри II начал исследовать тонкую грань, отделявшую его публичную жизнь от частной. В Дирборне он продолжал быть мистером Фордом, в Европе становился просто Генри. Впервые после 1945 г., когда он принял руководство Ford Motor Company, интересы этих двоих людей не совпадали. Однажды поздним вечером, обсуждая перспективы брака со своей Бамбиной, он сказал:

– У меня есть компания. Да, у меня есть ты и есть Анна, но на самом деле я женат на своей компании. Это единственные отношения, которые останутся неизменными в моей жизни.

…

Летом 1963 г. сотрудники мистера Форда старались обходить его стороной. Причем на цыпочках. Босс становился все более непредсказуемым. Теперь везде, где он бывал, виски в бутылках подолгу не задерживался. Как-то во время совещания в Дирборне, на котором Якокка делал презентацию своего нового детища – спорткара Mustang, – Генри II вдруг резко прервал его:

– Не мучай меня всей этой хренью, Ли. Просто не говори мне об этом.

Он помолчал и добавил:

– Все, я уезжаю, – поднялся, вышел из зала и направился в больницу.

Врачи утверждали, что все дело в мононуклеозе, которым заразился мистер Форд. Однако слухи о том, что на самом деле он на грани нервного срыва, были, пожалуй, ближе к истине.

Успех на европейском рынке был принципиален для Генри II. Этот успех должен был стать тем наследием, которое он смог бы оставить после себя. Но возникли нежелательные обстоятельства: журналисты светской хроники кое-что разнюхали, и газеты запестрели статьями о «некоем» женатом американском промышленнике и его тайной любовнице. Имен, правда, пока не называлось. Но эти два мира Генри II – бизнес и личная жизнь, Европа и США – неизбежно должны были столкнуться.

Позже один из менеджеров компании будет вспоминать:

– Он был словно мина замедленного действия. Можно было даже услышать тиканье часового механизма.

Глава 4

Феррари, Dino и Фил Хилл: 1957–1961 гг.

Я был обычным парнем, которого занесло в рискованную профессию и которому нужно было двигаться дальше. Если вы хотите понять, что я чувствовал, спросите у ветеранов Вьетнама или любой другой войны. Спросите их, как они продолжали сражаться и выживать перед лицом смерти. Если вы думаете, что между солдатом и одержимым гонщиком, который может взять и бросить свое занятие в любой момент, существует какая-то разница, то вы просто не знаете, что значит сила всепоглощающей страсти.

Фил Хилл, 2004 г.

После смерти Дино в июне 1956 г. на фабрику Энцо Феррари в Маранелло обрушилась череда несчастий. Кто-то осторожно называл это «невезением», кто-то был более прямолинеен в оценке фактов.

Проблемы начались 12 мая 1957 г. на «Милле Милья» – итальянской гонке по дорогам общественного пользования длиной 1609 км, которая стартовала и финишировала в Брешии, проходя транзитом через Рим. В общей сложности около 10 млн зрителей выстроились вдоль обочин, образуя живые барьеры по обе стороны дорожного покрытия. В преддверии соревнований Феррари сказал в интервью:

– Это гонка для простых людей. Практически вся Италия устремляет свой взор на просмоленную трассу в день проведения «Милле Милья». И это день, когда я ощущаю, что моя жизнь приносит пользу.

Тысячи людей собрались в Брешии еще до восхода солнца, чтобы посмотреть, как спорткары стартуют с рампы в свете прожекторов. Победу в гонке одержал, как обычно, Ferrari, однако она была омрачена трагедией. Новость быстро облетела весь мир, от Токио до Нью-Йорка: у Ferrari 335 автогонщика Альфонсо де Портаго, испанского маркиза, когда он на предельной скорости несся через деревню Гуидиццоло, лопнуло колесо. Автомобиль сшиб телеграфный столб, врезался в толпу и заглох в сточной канаве.

Погибли 12 человек, еще больше получили ранения. Известность гонщика лишь усилила всеобщий шок от случившегося. В жилах де Портаго текла голубая кровь. Он был знаменит, выступал как бобслеист на Олимпиаде и, будучи женатым, не скрывал свои романы с актрисой Линдой Кристиан и фотомоделью компании Revlon Дориан Ли. Это был настолько романтизированный и окутанный тайной персонаж, что даже Феррари был очарован им, называя «роскошным зверем». Тело де Портаго на месте происшествия было обнаружено дважды. Его разорвало пополам.

Феррари привык читать в день по семь-восемь газет. Он пришел в ужас от того, как отреагировала пресса: «Последний раз!», «Запретить "Милле Милья"!», «Хватит этих абсурдных самоубийственных гонок и кровавых боен!». В результате «Милле Милья», остававшаяся любимым спортивным событием Италии на протяжении 30 лет, перестала проводиться[11]. Основной удар пришелся на «волшебника из Маранелло». Ему были предъявлены официальные обвинения: «Энцо Феррари, родившийся 20 февраля 1898 г. в Модене и проживающий там до настоящего времени, обвиняется в непредумышленном убийстве и причинении тяжких телесных повреждений по неосторожности…» Феррари инкриминировалось использование шин марки Englebert, которые не были рассчитаны на скорость движения его автомобилей. Позже Энцо признают невиновным, однако обвинения в течение нескольких лет будут висеть над его головой как дамоклов меч.

Когда начались слушания по делу, Феррари защищал себя сам. Он был приверженцем своей нации и посвятил жизнь победам во имя Италии. Ему казалось, что родина предала его.

– С какой стати я должен продолжать заниматься делом, единственная награда за которое – клеймо убийцы? – вопрошал он.

Феррари пригрозил навсегда покинуть большие гонки, но, конечно, не мог просто взять и бросить это дело. До начала сезона 1958 г. он представил новый гоночный автомобиль – Dino[12]. Эта машина была специально разработана для «Формулы-1». Ее сердцем стал тот самый шестицилиндровый двигатель, придуманный у постели умирающего Дино Феррари. Так же, как и самого Дино, машину ожидала трагическая судьба.

6 июля 1958 г. Луиджи Муссо из Рима погиб, не вписавшись на Dino в коварный поворот Мюизон[13] трассы «Реймс-Гу» в рамках Гран-при Франции. 3 августа 1958 г. за рулем Dino британский гонщик Питер Коллинз разбился на трассе «Нюрбургринг» Гран-при Германии. Финишную черту Гран-при Марокко, последней гонки этого рокового года, Майк Хоторн, выступающий на Dino за команду Ferrari, пересек вторым. Это позволило ему набрать достаточное количество очков, чтобы стать чемпионом мира. Казалось, что теперь, после такого триумфа, Феррари как бы дал сыну новую жизнь, построив в память о нем чемпионскую машину. Однако несколько недель спустя бездыханное тело Хоторна нашли в разбитом Jaguar на обочине мокрого шоссе близ Лондона. Проклятие словно преследовало Dino.

В живых оставались лишь двое из семи участников первоначального состава «Команды весны».

…

Европейские спортсмены, журналисты, моралисты и политики затеяли ожесточенный спор вокруг числа погибших на автогонках. По одной из оценок, ежегодный показатель смертности составлял 25 %. Иными словами, каждый четвертый гонщик на старте очередного сезона Гран-при не должен был дожить до его завершения. Трагедии сопровождались публикацией в прессе жутких фотографий с мест аварий, а также изображений плачущих матерей и красивых вдов в траурных платьях.

Как относиться к спортсменам, готовым отдать жизнь в погоне за славой?

Сами гонщики рассуждали о чувственности высоких скоростей, сравнивали один круг по трассе с опытом целой жизни, говорили о вызове собственной психике: овладеть машиной – значит познать самого себя. Была популярна история, которую многие считали правдивой: водителя вытащили из разбитой машины с переломами обеих ног, лодыжки, носа, ребер и трех позвонков, но когда врачи осмотрели его, то пульс и кровяное давление оказались в норме. Существует ли в принципе для человека, так глубоко погрузившегося в себя, путь назад? Перефразируя писателя Кена Парди, отказ от гонок сам по себе был бы в некотором смысле самоубийством.

– Не умирают только те, кто вообще не двигается, – заявил французский автогонщик Жан Бера после гибели де Портаго. – Но, возможно, они-то как раз уже и мертвы?

Сам Бера разбился на Porsche в одной из гонок поддержки Гран-при Германии в Берлине 1 августа 1959 г. В момент аварии его вышвырнуло из машины. Свидетель так описал последний миг его жизни: «На мгновение он завис в небе, раскинув в стороны руки, будто пытался взлететь».

Был поднят вопрос и в отношении автомобилей: не дискредитировало ли себя безудержное стремление к прогрессу и высоким скоростям?

Каждый год инженеры выжимали из двигателей все больше мощности, в то же время делая сами машины более легкими. В результате скорости возросли настолько, что малейшая ошибка или непредвиденный фактор могли привести к катастрофическим последствиям. При этом сама мысль о безопасности, пусть даже речь шла об обычных страховочных ремнях, считалась недостойной мужчины.

В статье The Saturday Evening Post под названием «Остановите нас, пока мы не убили кого-то еще!» бывший гонщик Ferrari Пьеро Таруффи, оставивший автоспорт, заявлял: «Современная гоночная машина похожа на боевого быка Миура[14]. Она превратилась в слишком мощное животное. Следует вернуть гоночные автомобили к более безопасным скоростям». Corriere della Sera приводила такой аргумент: эти машины «требуют от пилотов почти сверхчеловеческих способностей».

Хотя потери несли и другие команды, ни в одной из них не было такого количества погибших, как в команде Энцо Феррари. Ватикан публично раскритиковал его в своей официальной газете L'Osservatore Romano: «Это современный Сатурн, обратившийся в крупного промышленника, но продолжающий пожирать своих детей. Миф стал реальностью».

Феррари открыто говорил о безграничной скорби, которую испытывал после смерти каждого гонщика. Воспоминания о том, как он в последний раз пожимал им руки, не давали ему покоя. Все на фабрике видели, что самообладание, необходимое для публичности, дается ему все тяжелее. Однако критики утверждали обратное. С их точки зрения, Феррари контролировал своих пилотов как марионеток, а ниточками служили их собственный талант и тщеславие. Поговаривали, что он провоцировал соперничество внутри команды, чтобы побуждать своих людей ездить еще быстрее.

– Не хотел бы я быть на месте этих ребят, – заметил ветеран автогонок Харри Шелл в 1959 г. – С Ferrari у вас может быть только один пункт назначения – тесный ящик под землей.

Ровно через год после этих слов Шелл и сам разобьется на трассе «Сильверстоун» за рулем Cooper.

Никто не мог упрекнуть Феррари в том, что безопасность его автомобилей была низкой. Напротив, ни сам он, ни его технический персонал никогда не допускали халтуры. В 1958 г. в разговоре с журналистом Феррари, отвечая на вопрос о причинах своей одержимости победами, признался:

– Все, что я сделал, вероятно, я сделал потому, что не мог согласиться на меньшее… Я хочу построить самую быструю на свете машину. И после этого умереть.

Позже в мемуарах Энцо напишет: «Не думаю, что я когда-нибудь поступал скверно. Да, при всем своем несовершенстве я спокоен, даже безмятежен. И я никогда не раскаивался. Я часто сожалел, но ни разу не раскаивался. Хорошо ли это? Боюсь, что нет. Я ощущаю одиночество после всех тех безумных событий, свалившихся на меня, и почти чувствую себя виноватым за то, что выжил».

В преддверии 1960-х Феррари столкнулся с тем, что талантливых пилотов в команде стало резко недоставать. В это время в «конюшне» был один молодой гонщик, который давно искал шанс себя проявить. На Феррари он работал уже пару лет, участвуя во второстепенных гонках и подрабатывая тест-пилотом. Он был американцем – большая редкость в этой части света. С каждой новой смертью коллег он поднимался на строчку выше в командном рейтинге, пока однажды не оказался в нем первым.

…

– Ты бы хотел выступить за меня в «Ле-Мане»?

Это было предложение одновременно воплотить мечту и разделить кошмар. Энцо Феррари произнес свой вопрос по-французски. Человек, сидевший перед ним, – Фил Хилл из Санта-Моники, штат Калифорния, – по-итальянски не говорил, но французским владел неплохо. Дело происходило на фабрике Феррари, в его кабинете. Мужчин разделял огромный письменный стол. При 173 см роста Хилл выглядел чуть ниже своего босса, но при этом был жилист и плотно сбит, а его короткие мускулистые руки отличались сильными запястьями. Ему было 28, но короткая стрижка, нежная кожа и застенчивый взгляд карих глаз делали его моложе.

Хилл ответил утвердительно. Да, он хотел бы выступить в «Ле-Мане». Но проницательный Энцо почувствовал в его голосе неуверенность. Словно тот уходил от прямого ответа.

– Какого ты мнения о нашем главном герое? – спросил Феррари. Речь шла об Умберто Мальоли, итальянце, который в 1954 г. обошел Хилла на трассе «Каррера Панамерикана», шоссейной гонки в Мексике. Из-за него тот пришел вторым.

– О, я думаю, он просто превосходен, – сказал Хилл с явно преувеличенным восторгом.

– В «Ле-Мане» я собираюсь посадить вас в одну машину. Что думаешь?

– Ого… Ну… это замечательно. Отлично. Жду с нетерпением.

Это было не просто приглашение в «24 часа Ле-Мана», а предложение войти в команду Ferrari. И оно было принято.

– Что ж, пойдем, покажу тебе лучшие машины, на которых ты будешь ездить.

И Хилл оказался там, куда ранее не ступала нога американца, – в гоночной мастерской Ferrari.

Фил Хилл родился 20 апреля 1927 г. в обеспеченной семье. Детство он провел в Санта-Монике. Отношения с родителями были так себе. Робкий и замкнутый, не особо преуспевающий в спорте, он сторонился общения. Дети смеялись над ним, когда он не мог попасть по мячу бейсбольной битой, и это травмировало Фила. Играм со сверстниками он предпочитал прогулки по свалкам, где изучал кучи ржавого мусора. К шести годам он мог распознать любую марку автомобиля с первого взгляда.

Первую машину Хиллу подарила его тетя, когда тому стукнуло 12 лет. Это была старенькая поломанная Model T за $40. При помощи дворецкого тетушки мальчику удалось починить двигатель. Он был слишком юн для того, чтобы самостоятельно выезжать на дорогу, но у него был друг Джордж Херст, внук медиамагната Уильяма Рэндольфа Херста. В поместье Херстов, расположенном в каньоне неподалеку от Санта-Моники, имелся ипподром, где мальчики часами нарезали круги по грунтовой дорожке, учась плавно заходить в повороты и разгоняться на прямой.

После школы Хилл поступил в Университет Южной Калифорнии, но бросил учебу и пошел продавать иномарки в Roger Barlow's International Motors. Тогда же он начал совершенствовать свои навыки гонщика, соревнуясь в Торри-Пайнс, Палм-Спрингс и Санта-Ане. Автогонки привлекали толпы зрителей. Чтобы поучаствовать в них, водители приезжали даже из таких мест, как Тусон и Сан-Франциско. На пыльных просторах Южной Калифорнии, вдалеке от Ле-Мана и Монцы, группа молодых людей устраивала гонки на спорткарах в европейском стиле. В то время как Кэрролл Шелби становился главным гонщиком на Юге и Среднем Западе США, Хилл выигрывал гонку за гонкой на Западном побережье. Его героями были европейские асы, о которых он знал все.

В 1951 г., после смерти родителей, получив наследство, он сразу поехал в Нью-Йорк к Луиджи Чинетти, дистрибьютору Ferrari. Чинетти предложил Хиллу подержанный 212 Export за $6500. Автомобиль стоил в три раза меньше нового, однако был отягощен кровавой историей. Тем летом гонщик по фамилии Ларивьер за рулем этой машины врезался на трассе «Ле-Ман» в проволочное ограждение. Ему оторвало голову. Машину подлатали и выставили на продажу, поскольку Энцо Феррари нужны были деньги. Благодаря этому Хилл смог выступать на собственном итальянском родстере – третьем или четвертом по счету Ferrari, коснувшемся калифорнийского асфальта.

Через два года Хилл принял участие в гонках на международном уровне. Оказавшись на трассе бок о бок со своими кумирами, он вдруг обнаружил, что вполне может составить им конкуренцию. Но тогда же перед ним открылась и другая сторона автоспорта. На соревнованиях в Аргентине из разбитого Aston Martin выскочил водитель, пылающий как факел. Он сгорел заживо прямо на глазах у Хилла. В 1953 г. Хилл впервые принял участие в «24 часах Ле-Мана» как член команды Osca братьев Мазерати. Спустя несколько дней состоялись похороны разбившегося на этой трассе американского гонщика Тома Коула.

Гоночный трек был местом для таких безжалостных людей, как Альберто Аскари, который намеренно плохо относился к своему сыну, чтобы тот не скучал по нему, когда придет его очередь погибнуть в автокатастрофе (так и случилось, он разбился на Ferrari в Монце). Или таких, как француз Жан Бера, который носил вместо уха протез, поставленный ему после одной из аварий, и любил снимать его в самых неподходящих ситуациях, достигая этим, как он полагал, комического эффекта.

Постепенно стресс накапливался и начал брать свое: Хилла стали одолевать панические атаки. Перед каждым стартом его сердце бешено колотилось, мышцы сводила судорога, а выкуренная сигарета казалась последней. Из-за болей в желудке ему пришлось перейти на детское питание. Теперь даже после победы он впадал в депрессию.

Зачем он так рисковал своей жизнью? Американскому стереотипу необузданного гонщика этот парень явно не соответствовал. Он был из приличной семьи, говорил по-французски и обожал Бетховена. И тем не менее что-то заставляло его снова и снова выходить на старт.

Хиллу сделали рентген желудка и обнаружили язву. Только после этого, в возрасте 26 лет, он решился оставить автогонки. Но прошло несколько месяцев, и в один осенний день, незадолго до «Карреры Панамериканы» 1954 г., Хилл получил письмо от техасского нефтяника Аллена Гиберсона, который искал жокеев для своих железных коней. В конверте лежала фотография Ferrari с 4,5-литровым двигателем и «плавником» в форме акульего хвоста. Под фотографией Гиберсон написал всего несколько слов:

«Гарантированно не вызывает язвы».

Мексиканская шоссейная гонка проходила вдоль Панамериканского шоссе, от границы с Гватемалой до Рио-Гранде, и была разделена на несколько этапов. Всего она занимала пять дней. Протяженность трассы – 3070 км.

– Едешь так быстро, как только можешь, – описывал ее пилот индикара Чак Стивенсон. – А потом мчишься еще быстрее.

В том году гонка унесла жизни семи человек. Хилл пришел вторым. Мексиканцы окрестили его El Batallador («Боец»). Именно тогда Хиллу позвонил синьор Феррари, и вскоре он уже трясся в поезде, державшем путь на юг, к Модене, через Итальянскую Ривьеру.

…

Подписав с Феррари контракт, Хилл переехал в отель Reale, расположенный на Эмилиевой дороге. Он начал тестировать машины, проводя много часов на автодроме. Поддерживать форму ему помогали поездки на велосипеде по холмам к западу от фабрики. С приближением ночи оживал бар отеля. Его наполняли гонщики и красивые женщины, ходячие кошельки и их прихлебатели, журналисты и просто разнообразные чудаки, стянувшиеся в Модену на рев 12-цилиндрового мотора.

Хилл тогда находился, как он сам выражался, на скамейке запасных, и от этого у него начал развиваться комплекс неполноценности. Формально все, с кем он общался, были его коллегами по команде, но он прекрасно понимал, что на трассе они сделают все, чтобы отобрать у него победу. Хилл участвовал во всех главных гонках: в «Ле-Мане», на трассе «Нюрбургринг» и в Монце. С собой он возил акустическую систему класса Hi-Fi и свои любимые записи Бетховена и Вивальди.

Постепенно инженеры Ferrari прониклись уважением к этому скромному, но талантливому американцу. Он оказался умелым механиком и понемногу начал говорить по-итальянски, чем вызывал к себе еще большее расположение. Он ясно осознавал, где находятся пределы возможностей машины и его самого, чтобы достигать их, но сохранять ситуацию под контролем.

В некотором смысле Хилл пришелся здесь ко двору даже лучше, чем у себя на родине. В Европе профессиональные автогонщики вызывали уважение. Это было приемлемое призвание, в том числе и для образованных мужчин, которые не забывали надевать к ужину галстук. От оперных певцов и университетской профессуры они отличались лишь тем, что постоянно вступали в схватку со смертью. Казалось, что этим людям вообще наплевать на опасность. Но Хилла эта составляющая его профессии совершенно точно тревожила. С течением времени он превратился, по выражению одного гоночного аналитика, «в человека, непревзойденное и филигранное мастерство которого выросло на почве все более обостряющегося и почти параноидального страха смерти».

– Я бы очень хотел выбраться из всего этого невредимым, – сказал как-то Хилл журналисту. – Калеки приводят меня в ужас. Даже в детстве я не мог смотреть на изуродованных людей, не мог выносить даже вида чужих страданий. Возможно, уже тогда я боялся, что когда-нибудь кончу как они.

Хиллу приходилось постоянно за всем следить, чтобы случайно не стать жертвой ошибки другого человека, будь то гонщик или механик. С самим Феррари он контактировал мало, но всякий раз, когда ему доводилось бывать в кабинете Коммендаторе, его внимание приковывали портреты в черных рамках, стоявшие на письменном столе: де Портаго, Муссо, Хоторн. Это были чемпионы и мученики. Хилл ощущал странную напряженность в отношениях с боссом. Возможно, они не доверяли друг другу в полной мере. Америка была крупнейшим рынком для Феррари, и Хилл обладал в связи с этим особой ценностью. Именно через Хилла все больше людей в США знакомилось с гламуром европейских автогонок и красотой автомобилей Ferrari.

Американские гоночные болельщики внимательно следили за успехами Хилла. Сможет ли он добыть для Америки титул чемпиона мира? Или все, что от него останется, – это очередной портрет в черной рамке на письменном столе Феррари?

…

В 1958 г. Хилл открыл сезон победами в «12 часах Себринга» и «1000 километров Буэнос-Айреса». Весной Феррари поставил его в «Ле-Мане» напарником к герою войны бельгийцу Оливье Жандебьену. Их автомобилем был 250 Testa Rossa (буквально «красная голова»), названный так, поскольку головки блока цилиндров 3,0-литрового двигателя V12 были окрашены в красный цвет. Не было в мире гонки столь же коммерчески значимой, как этот 24-часовой марафон. Вся бизнес-стратегия Ferrari строилась на демонстрации уникальных возможностей машин на гоночных треках. Именно здесь покупатели могли убедиться, что автомобили Ferrari не только самые красивые, но и самые совершенные, самые быстрые в мире. И победа в «Ле-Мане», в самой суровой гонке на выносливость, служила этому лучшим подтверждением.

Когда в день начала соревнований Хилл заставил себя вылезти из холодной постели, за окном висели набрякшие от дождя тучи. Сидя в боксах и ожидая старта, он сказал Жандебьену:

– Мы сможем выиграть гонку, если нам хватит выдержки не слишком гнать в самом начале.

Первым за руль сел бельгиец. Хилл в ожидании своей очереди поглядывал на проносящиеся машины и курил. Спустя несколько часов он сменил Жандебьена. С наступлением ночи небеса разверзлись и трассу накрыло ливнем. В условиях практически нулевой видимости Хилл продемонстрировал одно из лучших выступлений за всю историю «Ле-Мана», обгоняя машину за машиной под проливным дождем. К восходу вся трасса была усеяна битыми автомобилями, один из которых горел. Дюжина гонщиков потерпела крушение, одна из аварий закончилась смертельным исходом. Ferrari под номером 14 был далеко впереди всех. Час за часом Хилл неуклонно приближался к тому, чтобы покрыть свое имя неувядаемой славой.

22 июня 1958 г. в 16:00 Фил Хилл стал первым американцем, выигравшим «Ле-Ман». В тот самый момент, когда его Ferrari пересек финишную черту и взмах клетчатого флага не оставил и тени сомнений, он победно вскинул руку, сжимая кулак. Триумфальный круг Хилл проехал со своим напарником на капоте. Дождь закончился, и толпы зрителей, наблюдая за проездом изможденных чемпионов, понимали: если на главной гонке Европы впервые коронуют американца, это может означать, что и американские автомобили не заставят себя долго ждать.

Глава 5

Дворцовый переворот: Италия, 1961 г.

Вероятно, из-за этой любви, которую я могу описать как почти чувственную, как некое сексуальное влечение, я уже многие годы не посещаю гонки с участием моих автомобилей. Постоянно думать о них, видеть, как они рождаются, а затем смотреть, как они умирают – потому что на гонках они всегда умирают, даже если приходят первыми, – невыносимо.

Энцо Феррари

Как-то зимним днем в начале 1961 г. на фабрику Ferrari съехались журналисты. Они были приглашены на презентацию нового парка гоночных автомобилей. Представители прессы осматривали машины, расставленные по вымощенному брусчаткой двору. Через некоторое время появился и сам Феррари. Его пресс-конференции производили странное впечатление. Он всегда держался отчужденно, хотя, как никто другой, осознавал силу печатного слова. В этот раз Энцо сказал журналистам, что новые автомобили служат олицетворением его проверенной временем философии – союза настоящей мощи и передовых инноваций.

– Я хочу создать автомобиль максимально быстрый, с наименьшим весом, минимальным потреблением топлива и деталями одинаковой прочности, – подчеркнул Феррари.

Последние три года были отмечены беспрецедентным технологическим скачком в сфере гоночного автомобилестроения. Машины, внешне напоминавшие своих довоенных предков, трансформировались в ракеты эпохи покорения космоса. Появилась новая концепция аэродинамики. Конструкторы начали работать с формой автомобилей, чтобы они могли эффективнее рассекать воздух. Разработанные в Англии дисковые тормоза позволили пилотам замедляться перед входом в поворот буквально в последние доли секунды. Машины для «Формулы-1» от английского автопроизводителя Cooper произвели революцию, доказав эффективность установки двигателя позади кокпита. Заднемоторная схема позволила конструкторам облегчить автомобиль за счет упрощенной трансмиссии, опустить центр тяжести так, чтобы от земли его отделяли считаные сантиметры, и сосредоточить вес силовой установки прямо над ведущими колесами. Все эти новшества открывали пилотам новые возможности.

Ни одна из этих инноваций не была рождена в цехах Ferrari, однако именно в сочетании с поразительной мощностью местных двигателей новые технологии обеспечили «гарцующему скакуну» беспрецедентное господство.

…

Где-то в начале 1961 г. Фил Хилл осознал, что автомобили Ferrari стали непобедимыми. Теперь вся борьба должна была развернуться внутри команды. Хилл внутренне приготовился к этому. Тогда он еще не мог знать, какой неожиданный поворот уготовил им сезон, как пошатнутся вскоре самые основы империи Ferrari.

В марте в гонках спорткаров Хилл выиграл «Себринг». В июне он одержал победу в «Ле-Мане». На подиуме были только гонщики Ferrari. Ближайший соперник, Maserati, отстал от них почти на 300 км. Ferrari доминировала на трассе «Ле-Ман» три года из последних четырех. Темперамент Хилла идеально подходил для гонок на выносливость, где жесткая конкуренция сочеталась с необходимостью знать и чувствовать автомобиль.

Что касается «Формулы-1», здесь не все было так гладко. Новый Dino F1 с задним расположением двигателя был окрашен в кроваво-красный цвет. Спереди автомобиль был оснащен двойными воздухозаборниками, которые напоминали зияющую пасть акулы. Его так и прозвали – Sharknose («акулий нос»). Dino был готов домчать своего пилота к подиуму, где того уже ожидали лавры чемпиона мира. Проблема заключалась лишь в том, что таких пилотов в команде было два: Хилл и граф Вольфганг фон Трипс. Их силы были равны.

Предстоял очередной поединок – как раз то, что всегда нравилось Феррари.

Приветливый 33-летний Граф Фон Крах был самым известным спортсменом Западной Германии. Приятная внешность и знание четырех языков сделали его своего рода лицом европейских автогонок. Лишенный инженерной смекалки, отличавшей Хилла, он обладал природным чутьем и благоговел перед скоростью. В мае фон Трипс на Dino одержал победу на Гран-при Нидерландов. На подиуме он стоял рядом с Хиллом, который финишировал вторым. Окруженный толпой фанатов и фотографов, голубоглазый граф обнял Хилла и возложил в знак солидарности победный венок сразу на две головы – свою и его. Через месяц, на Гран-при Бельгии, выиграл уже Хилл, а вторым пришел фон Трипс. На Гран-при Великобритании снова первым был фон Трипс, а вторым – Хилл.

В обычной жизни эти двое были друзьями. Однако в этом сезоне, улыбаясь друг другу, они все чаще скрежетали зубами. Американцы никогда еще не завоевывали титулы «Формулы-1». Впрочем, как и немцы. Напряжение в «конюшне» нарастало. Хилл был королем скорости, а фон Трипс был готов отдать за победу все.

Тем летом американцы впервые открыли для себя мир европейских гонок. Хилл превратился в местного героя, его считали гонщиком мирового класса, а кроме того, интеллектуалом и философом. Лицо 34-летнего героя, уже покрытое морщинами, со складками кожи вокруг беспокойных глаз, появилось во множестве газет и журналов. Los Angeles Times называла парня, не умевшего махать бейсбольной битой, «Микки Мэнтлом[15] на Ferrari». Esquire писал: «Он в равной мере сочетает в себе решимость, страх и мужество». Newsweek поместил Хилла на обложку, а статью сопроводил цитатой от Энцо Феррари: «Конечно, я беспокоюсь о своих гонщиках. Каждый раз, когда я жму любому из них руку перед тем, как он сядет в машину, я задаюсь вопросом: суждено ли нам увидеться вновь?»

В итоге вся интрига сезона свелась к одной гонке: Гран-при Италии в Монце. Для команды Ferrari было неважно, кто из ее гонщиков придет первым, – победа любого обеспечивала ей титул.

За день до начала соревнований Энцо Феррари решил зайти в боксы во время тренировочных заездов. Не присутствуя на самих гонках, он всегда приезжал на Гран-при Италии накануне старта. Это было одно из его ежегодных и столь редких появлений на публике, поэтому каждый раз оно вызывало ажиотаж. В это время нервы Хилла, как обычно перед стартом, были на пределе. Он громко объяснял механикам, что ветровое стекло плохо спроектировано и что «Dino вообще неидеален». Как только он произнес последнюю фразу, из-за спины раздался гневный окрик незаметно подошедшего Феррари:

– А может, тебе просто сильнее жать на педаль?!

…

Днем в воскресенье 10 сентября 1961 г. Хилл в шлеме и комбинезоне стоял за боксами, а помощник лил ему за шиворот воду из банки. Прохладная вода помогала успокоиться. Может показаться странным, но Хилл предпочитал начинать гонку насквозь мокрым. Лесистый ландшафт Монцы наводнили тысячи зрителей. Это был великий момент для Италии – возможность увидеть, как пилот Ferrari выигрывает чемпионат мира на глазах у болельщиков. Вокруг трассы были установлены телевизионные камеры. Это была одна из первых прямых трансляций автогонок.

Фон Трипс в серебристом шлеме (дань уважения Западной Германии) первым залез в свой Dino. Монца не входила в список его любимых трасс: он уже попадал здесь в аварии и чуть не погиб, причем дважды. В этот раз в квалификации он был лучшим. Хилл и остальные также заняли места. Взревели моторы, пилоты вставили беруши, надели защитные очки и крепко сжали подрагивающие рули. Свое место занял и Энцо Феррари – перед телевизором.

Стартер взмахнул итальянским флагом, и свора красных, зеленых и серебристых автомобилей ринулась вперед, оставляя за собой облако выхлопных газов. Набирая скорость, водители устремились к первому повороту, Курва-Гранде («большая дуга»). За ним следовали еще два поворота и выход на прямую. Хилл рано ринулся в атаку. Стартовав из второго ряда, он скоро уже оказался в лидерах. Фон Трипс отстал, пытаясь разобраться с молодым шотландцем Джимом Кларком на лаймово-зеленом Lotus. Автомобили мчались по трассе: Хилл впереди, за ним на некотором расстоянии фон Трипс, и Кларк, дышавший ему в затылок. Миновав опаснейший бэнкинг[16] и проскочив мимо боксов, машины отправились на второй круг. На полной скорости группа лидеров мчалась по прямой, ведущей к Параболике – крутому 180-градусному повороту, который нужно было пройти идеально точно.

Хилл понизил передачу и вошел в поворот; фон Трипс и Кларк – следом. На скорости свыше 160 км/ч фон Трипс вышел на идеальную траекторию. Кларк попытался сделать то же самое. В этот момент они соприкоснулись колесами. Прямо под объективами телекамер Ferrari фон Трипса завертелся и ударился о заграждение. Красный Dino взлетел на 1,5-метровую насыпь, покрытую травой, и, продолжая вращаться, словно лопасть вертолета, пронесся сквозь ряды зрителей, прежде чем свалиться обратно на трассу.

Что там? Дым не давал разглядеть заметавшуюся в панике толпу. К месту аварии прибежал маршал и стал размахивать желтым флагом, предупреждая об обломках других пилотов. Гонка продолжалась.

Через 41 круг Хилл первым пересек финишную черту. Он знал об аварии и догадывался, с кем она произошла, однако не позволил себе ни на мгновение отвлечься от трассы. Хилл заехал в боксы Ferrari, где его встретил технический директор Карло Кити.

– Что с Трипсом? – спросил Хилл. – Он жив?

Кити мрачно молчал.

– Пошли, – сказал он. – Тебя ждут на церемонии награждения.

…

На следующее утро новый чемпион мира, спустившись по лестнице миланского отеля недалеко от автодрома, увидел в холле людей, сгрудившихся у единственного телевизора. Они смотрели инцидент с фон Трипсом, который повторяли снова и снова. Кадры, на которых пилот лежит на носилках с безвольно свисающей с них рукой, каждый раз сопровождались тяжелыми вздохами. Комментатор прискорбным голосом сообщил по-итальянски, что авария унесла жизни графа Вольфганга фон Трипса и еще 14 человек.

Хилл опустился на свободное кресло, но к нему сразу подсел заметивший его приятель.

– Планируешь уйти из гонок, Фил?

– Не знаю. Я еще не решил, – ответил он и продолжил после паузы, размышляя вслух: – В конечном счете все умирают. Разве это не здорово, что фон Трипс умер, занимаясь любимым делом? Без страданий, вот так внезапно. Думаю, Трипс предпочел бы умереть, чем отказаться от гонок. Разве нет?

– А все-таки что будешь делать ты?

Хилл на секунду задумался и сказал:

– Когда во мне поубавится любви к гонкам, жизнь станет мне дороже и тогда я буду менее склонен рисковать ею.

…

Тем временем Энцо Феррари укрылся в Маранелло, за воротами своей фабрики. Он тоже видел аварию по телевизору. После объявления числа погибших он понял, что резонанс будет огромным, и внутренне приготовился. Заголовок на первой полосе Corriere della Sera гласил: «15 человек трагически погибли в Монце. На автодроме начато расследование».

До этого момента несчастные случаи во время гонок всегда оставались нерасследованными, а их причины – неясными. Все разворачивалось столь стремительно и безжалостно, что показания очевидцев редко совпадали. «К сожалению, тот самый человек, который мог бы объяснить, что именно произошло, всегда мертв», – заметил как-то аргентинский автогонщик Хуан-Мануэль Фанхио. Но в этот раз ситуация была иная: телекамеры засняли последнюю гонку графа Вольфганга фон Трипса. Правительственная экспертная комиссия обещала найти виновных.

– Сейчас сложно даже представить себе, что там творилось, – позже будет вспоминать Хилл. – Казалось, будто каждый в этой чертовой стране только и делал, что лил грязь на Маранелло, а в это время Энцо Феррари с трехдневной щетиной, сутками не вылезая из халата, бродил по коридорам фабрики.

Феррари не присутствовал на похоронах фон Трипса, хотя его супруга была там. Хилл был среди тех, кто нес гроб. Под проливным дождем тело фон Трипса медленно провезли по улицам Кельна – родного города графа – на перегретом от низких оборотов родстере Ferrari, принадлежавшем покойному. Следом, словно гигантская змея, тело которой было покрыто чешуей из зонтиков, а хвост терялся где-то за пределами видимости, ползла траурная процессия.

Самый выдающийся год в истории Ferrari завершился отчаянием. Каждая победа и каждая трагедия с момента смерти Дино лишь усиливала напряжение, царившее на фабрике. Этой осенью 1961 г. ситуация в Маранелло усугубилась еще больше. Недовольные сотрудники начали выдвигать свои требования. Среди жалоб в том числе было общее возмущение несдержанностью синьоры Феррари, которая часто вела себя по-хамски. Возможно, плохой пиар и частые смерти психологически угнетали работников фабрики. Во всяком случае гул недовольства нарастал.

Ничего подобного раньше не происходило. Последнее слово всегда было за Феррари. Но теперь важные фигуры внутри его организации сплотились против него самого. В результате в ноябре, через два месяца после трагедии в Монце, из Ferrari разом ушли восемь ключевых сотрудников. Среди уволившихся были менеджер гоночной команды, главный инженер, финансовый директор и начальник литейного цеха. Феррари не стал никого упрашивать вернуться. Он собрал совещание младшего персонала.

– Мы избавились от генералов, – сказал он. – Теперь командование должны взять на себя вы, капралы.

Компания Энцо Феррари терпела бедствие. Все свои доходы он тратил на гонки и сейчас остро нуждался в деньгах. Его обливали грязью со всех сторон. Газеты, которые он продолжал ежедневно читать, писали о нем теперь не как о «волшебнике из Маранелло», а как о «монстре из Маранелло». Жена одного из гонщиков открыто назвала его «убийцей». Но разве не в команде Феррари появился очередной чемпион мира? Разве не Феррари поднял славу итальянской автоиндустрии до уровня стратосферы? Родная страна отвернулась от него. Его собственные люди предали и покинули своего Коммендаторе. Пресса только подлила масла в огонь, назвав эту ситуацию «дворцовым переворотом».

Старик был в ярости. Но именно в этот момент у него родился план.

Глава 6

Ferrari/Ford и Ford/Ferrari: Весна 1963 г.

Американец и впрямь ничего не любит так сильно, как свой автомобиль.

Уильям Фолкнер

В феврале 1963 г. официальные лица из немецкого филиала Ford в Кельне получили таинственное письмо от консула Германии в Милане. В нем сообщалось о том, что «небольшая, но известная итальянская автомобильная фабрика» выставлена на продажу. Не было упомянуто никаких имен. Письмо попало в руки финансового директора Ford в Кельне Роберта Лейтона, который сначала предположил, что речь идет об одном из обанкротившихся предприятий, пострадавших от нестабильности экономики. Но, наведя справки, он выяснил, что речь шла о производителе самых известных спорткаров и автомобилей для «Формулы-1» в мире.

Лейтон переслал письмо в Дирборн 20 февраля, сопроводив его следующим комментарием: «Прикрепляю письмо в том виде, в котором получил. Хотя я и сомневаюсь, что оно представляет реальный интерес, возможно, здесь есть аспекты, которые мне неизвестны».

Так совпало, что совсем незадолго до этого Ли Якокка и главный инженер его подразделения Дональд Фрей обсуждали возможность покупки фабрики Ferrari. Большинство американцев никогда не видели воочию автомобили Ferrari, но при этом немало знали о них. Эти три волшебных слога означали красоту, секс, деньги и славу, но в первую очередь – скорость. Единственный способ, каким Якокка мог быстро придать все эти качества машинам Ford, – это просто купить их готовыми.

Боссу предложение пришлось по душе. Такая покупка укладывалась в стратегический план Генри II по завоеванию Европы. К тому же он прекрасно был знаком с чарующей силой этих машин. В 1952 г. Энцо Феррари подарил ему черную «лодочку» – Ferrari 212 Barchetta. Это была изящная машина с простыми и чистыми линиями силуэта. Генри II не удержался и добавил маленький штрих от себя: на итальянские спицованные диски он установил американские гоночные шины Firestone с белой полосой по наружному контуру, что вместе вызывало смутные ассоциации со звездно-полосатым флагом.

Если будущее было за внешним рынком, а победы на гонках конвертировались в продажи, то Ferrari могла стать блестящим стратегическим приобретением. Якокка получил добро на изучение этой возможности.

…

10 апреля 1963 г. в офисе Франко Гоцци, правой руки Энцо Феррари, раздался телефонный звонок. Гоцци шел тридцать второй год. Он был одного роста со своим боссом, так же, как и тот, уроженцем Модены, а его женой была дочь цирюльника Антонио, который ежедневно брил Феррари. Ко всему прочему он получил юридическое образование и был весьма сообразителен.

Мгновение Гоцци колебался, снимать ли трубку. Звонок застал его в редкую минуту отдыха, когда босса не было рядом. Однако чувство долга перевесило, он положил на стол кроссворд и отставил чашечку кофе.

Звонивший говорил по-итальянски, но с американским акцентом.

– Это Филмер Парадайз. Мистер Феррари у себя?

Гоцци ответил, что готов принять для него сообщение.

– Я не понял, он на месте или как?

– Его нет.

– Тогда передайте ему, что я звонил узнать, можем ли мы договориться о встрече.

Вернувшись на фабрику и получив сообщение, Феррари погрузился в раздумья. Что-то явно затевалось. Он знал Филмера Парадайза, президента Ford Italiana.

– Пусть приезжает, – сказал Феррари Гоцци. – Назначь встречу в старом офисе в Модене. Максимальная секретность, в том числе внутри компании.

Через два дня они встретились и Феррари подтвердил свой интерес к сделке. По его утверждению, выбор пал на Ford Motor Company, поскольку он восхищался ее основателем. Он готов был продать фабрику американцам при условии, что за ним останется контроль над гоночной командой. Заниматься гражданскими машинами он больше не хотел.

– Я никогда не ощущал себя промышленником, скорее конструктором, – сказал Феррари Парадайзу. – Развитие производства меня интересует только в том случае, если им буду заниматься не я. Но в том, что касается создания гоночных автомобилей и управления ими, я хочу иметь полную автономию. Это должно быть ясно.

…

Парадайз сообщил о результатах встречи в Дирборн. На следующий день группа специалистов уже готовилась к отъезду в Италию для выяснения деталей. Одним из них был Рой Ланн, 38-летний англичанин, любитель шикарных костюмов и нагрудных платков. Ланн был единственным инженером Ford в США, который имел опыт конструирования стильных европейских автомобилей. Когда ему было немногим больше 20 лет, он разработал для Aston Martin DB2, который выигрывал в своем классе в «Ле-Мане» в 1950–1951 гг. В результате маленький Aston Ланна стал автомобилем, о котором в Европе стали говорить «тот самый». В 1953 г. Ланн перешел работать в Ford. Некоторые считали, что у него лучшая работа во всем Детройте: ему платили за чертежи автомобилей будущего. Среди его концептов были и такие экзотические, как трехколесная летающая машина с пропеллером или супергрузовик Big Red («Красный крепыш») весом 77 т. Ланн был воплощением изобретателя Q из романов Яна Флеминга о Джеймсе Бонде. У него имелся даже аристократический британский акцент.

В случае удачной сделки с Феррари именно Ланн должен был бы стать главным инженером Ford в Италии. Перед отъездом он зашел в кабинет к Якокке, и тот предостерег его, что, возможно, прием в Европе окажется не самым радушным.

– Представь себе, что итальянская мафия приезжает в Штаты, чтобы купить «Нью-Йорк Янкиз», – пошутил Якокка.

13 апреля Ланн уже распаковывал вещи в моденском отеле Reale на Эмилиевой дороге.

…

Гоцци вышел к воротам, чтобы лично встретить Ланна и еще четырех представителей Ford, подкативших к воротам фабрики на двух машинах. Вскоре появился и сам Феррари. Коммендаторе умел лишать людей уверенности простым рукопожатием. Известный итальянский журналист так однажды описал его: «Старый дракон был крупным и сильным. Его движения были наполнены такой монументальностью, что все, абсолютно все (президенты, короли, бизнесмены, актеры, певцы и так далее) ощущали некоторое смятение».

Феррари провел представителей Ford по фабрике. Цех гоночных автомобилей представлял собой открытый ангар высотой два этажа. Спорткары и машины для «Формулы-1» стояли в ряд по диагонали. Над ними колдовали люди в серых комбинезонах. Рабочее пространство, в котором не было ничего лишнего, сквозь окна заливал солнечный свет. На другой стороне фабрики располагался еще один открытый ангар, где находилась сборочная линия флагманской 400 Superamerica (Car and Driver написал об этом автомобиле, стоившем около $17 800, очень просто: «Заполучить такую машину или хотя бы стремиться к этому – достойная цель для любого автомобилиста»). Слесари корпели над прессами, токарными и сверлильными станками, формируя блоки цилиндров и вытачивая коленвалы. Каждый человек отвечал за одну единицу оборудования и действовал строго в соответствии с конкретным чертежом, прикрепленным к станку. Отклонения были недопустимы. Эта маленькая фабрика была полной противоположностью завода в Америке. Здесь все делалось вручную, никакой автоматизации. За последний год 400 с лишним сотрудников Ferrari построили около 600 автомобилей на продажу. Завод в Ривер-Руже каждый день производил вдвое больше машин.

Когда Ferrari и Гоцци продемонстрировали гостям аэродинамическую трубу, американцы только усмехнулись. Она представляла собой ротор, приводимый в движение забракованным мотором внутри большой белой воронки в форме рога. По сравнению с передовыми технологиями Ford аэродинамическая труба Ferrari выглядела словно гигантская туба, которая при этом позволяла тестировать воздушный поток лишь на миниатюрных моделях.

Попав в литейный цех, Ланн отметил, что, как и на всем производстве, там было безупречно чисто. Казалось, фабрика была единственным местом во всей Италии, не засыпанным сигаретным пеплом.

– Как чисто! – удивился Ланн. – Поразительно, что литейный цех можно держать в таком состоянии.

– Просто я приучил этих людей подтирать свои задницы, – ответил ему Феррари через переводчика.

…

В начале мая в Италию для завершения сделки прибыл Дональд Фрей, правая рука Якокки. Продавец хотел получить $18 млн – сущие гроши по сравнению с личным состоянием Генри II, которое оценивалось почти в полмиллиарда долларов.

Фрею исполнилось 39, но выглядел он лет на десять моложе, в том числе и потому, что зачесывал свои темные волосы на пробор. Однако с первой же встречи Феррари понял, что за этим холеным лицом и изящной оправой очков скрывается въедливый и блестящий ум. Фрей получил докторскую степень по металлургии в Мичиганском университете. Среди сотрудников Ford его любовь к автомобилям была так же известна, как и умение Якокки продавать их.

Фрей и Феррари часами обсуждали различия между американскими и итальянскими машинами. Феррари делал наброски логотипов, пытаясь соединить в них названия компаний. Фрея он называл Dottore Ingegnere («доктор инженерных наук») в знак уважения к его интеллекту. Они совершили небольшой пробег на автомобилях Ferrari до Апеннинских гор. На этих дорогах, с их крутыми поворотами и резкими перепадами высот, Феррари демонстрировал свои старые гоночные навыки. Позже Фрей вспоминал:

– Водил он как настоящий безумец. Ему просто нравилось сажать меня в машину и пытаться напугать.

По мере продвижения переговоров Фрей докладывал о них Генри II. Людям Форда и в голову не приходило, что вся эта сделка может быть тщательно продуманной уловкой, а Энцо Феррари преследует совершенно иные цели. К тому времени информация о переговорах между Ford и Ferrari уже попала в заголовки мировых газет. Эта сделка должна была стать самым необычным слиянием в истории автопромышленности. Итальянские СМИ встретили новость в штыки, подавая ее так, будто наглые американцы посягнули на их национальное достояние.

Такая реакция приятно порадовала Феррари. Вдруг оказалось, что он никакой не «монстр из Маранелло», а само наследие Италии. Теперь ни один итальянец не посмеет преуменьшать его значение.

21 мая в кабинете Феррари на фабрике стороны должны были подписать финальную версию контракта (один экземпляр на английском, другой – на итальянском). Дональд Фрей сидел в окружении толпы юристов Ford, а рядом с Энцо юрист был только один и еще переводчик. С портрета на стене за ними наблюдал Дино Феррари. Цена упала до $10 млн – почти вдвое от той суммы, которую запрашивал продавец. Однако никто в Ford Motor Company так и не задался вопросом, почему Феррари пошел на это. Соглашение предусматривало создание двух предприятий. Первое – Ford – Ferrari – должно было на 90 % принадлежать американцам и производить автомобили для продажи под этой двойной маркой. Второе – Ferrari – Ford – являлось гоночной командой, на 90 % принадлежащей Феррари.

Аналитики из Дирборна пришли к выводу, что приоритетом для второго предприятия будет «Ле-Ман». Эта 24-часовая гонка на выносливость в коммерческом отношении значила больше, чем все остальные европейские гонки, вместе взятые. На трассе «Ле-Ман» Ferrari были недосягаемы. Покупка компании фактически означала покупку победы в «Ле-Мане».

Неожиданно для представителей Ford Феррари начал подчеркивать фиолетовыми чернилами отдельные места финального документа, а закончив, поставил на полях жирный восклицательный знак. Было очевидно, что он разгневан.

– Здесь написано, – и Феррари сунул контракт под нос Фрею, – что мне нужно будет получить разрешение в США, если я захочу больше тратить на гонки! В английской версии сказано то же самое? Где же тогда здесь свобода в отношении гоночных программ, отбора людей и денежных вопросов, которой я требовал с самого начала?

– Но, мистер Феррари, вы же продаете свою компанию, – попытался остудить его Фрей, – и при этом изображаете, будто намерены распоряжаться ею в свое удовольствие.

Феррари выдержал паузу.

– Dottore Ingegnere, скажите, что будет, если я захочу отправить машины в Индианаполис, а вы не захотите, чтобы я отправлял машины в Индианаполис?

– Тогда вы не будете отправлять машины, – ответил Фрей без колебаний.

Лицо Феррари исказила гримаса. Что-то буквально взорвалось в нем.

– Мои права, моя честность, само мое существование как производителя и предпринимателя не позволяют мне работать под грузом удушающей бюрократической машины Ford Motor Company! – прокричал он и выдал такую тираду ругательств, что Гоцци, стоявший рядом, позже признается: «Никогда ни до, ни после в своей жизни мне не доводилось слышать ничего подобного».

Когда Феррари выдохнул, было уже 10 часов вечера. Он повернулся к Гоцци и сказал:

– А теперь мы пойдем ужинать.

Итальянцы поднялись и вышли из комнаты. Переговоры были окончены.

…

На следующий день Фрей покинул Италию, увозя домой экземпляр только что вышедшей книги «Мемуары Энцо Феррари: Мои ужасные забавы» (The Enzo Ferrari Memoirs: My Terrible Joys), подаренной ему на прощание. Разумеется, с автографом автора. Перелетев Атлантику, он сразу отправился на двенадцатый этаж «Стеклянного дома». В немигающем взгляде Генри II читался лишь один вопрос: «Ну?..»

– Мистер Форд, я потерпел поражение, – выпалил Фрей.

Позже, в обеденном зале пентхауса, он подробно рассказал о своей поездке в Италию. Босс впервые пригласил Фрея отобедать здесь. Впоследствии Фрей опишет эту встречу как «самый долгий обед в жизни».

Генри II слушал. И ему очень не нравилось то, что он слышал. Никакой вспыльчивый итальяшка не смеет мешать его планам.

– Хорошо, – сказал он после долгой паузы. – Мы надерем ему задницу. Мы устроим гонки.

Воцарилась тишина. До Фрея постепенно стало доходить, что означают эти слова и какая роль во всем этом уготована ему.

– И сколько денег вы готовы потратить? – спросил Фрей босса.

– О деньгах я вроде ничего не говорил, – ответил тот.

И Фрей понял: Форд готов заплатить за победу любую цену. Вторые места отныне были неприемлемы.

Когда Якокке сообщили об этом, он тут же разослал сотрудникам служебную записку: «Готовьте презентацию наших предложений в связи с приостановкой переговоров с Ferrari». Через неделю у него на руках уже имелся план создания департамента спецтехники, не похожего ни на один другой в Детройте, единственная цель которого – разработать и построить самую быструю, самую надежную и самую технически продвинутую гоночную машину в истории.

Америка вознамерилась отправиться в Европу и обогнать Энцо Феррари в «Ле-Мане». И сделать это на машине с логотипом Ford.

Часть II

Рождение машины

Глава 7

Мотив и средство

Взять под контроль эту воплощенную энергию, обуздать монстра с его стальными мышцами и огненным сердцем… В самой идее этого есть нечто такое, что взывает к почти общечеловеческому свойству – стремлению к власти.

Motor World, 1901 г.

Последний и единственный раз американский автомобиль побеждал на крупной европейской гонке 42 года назад, в 1921 г. Наполовину забинтованный после аварии на тренировочном треке Джимми Мерфи из Сан-Франциско выиграл Гран-при Франции за рулем Duesenberg. Бороться за победу в «24 часах Ле-Мана» американские автомобили тоже уже пытались: и Chrysler, и Overland, и даже Ford в 1937 г. В начале 1950-х Бриггс Каннингем построил серию автомобилей, названных по имени своего создателя – Cunningham, – которые представляли США в «Ле-Мане» и смогли прийти третьими в 1953–1954 гг. Но лучший финиш среди американских машин показал Stutz еще в 1928 г., заняв второе место.

Генри II вознамерился сделать то, что не удавалось никому прежде. На кону стояла репутация его семьи, неразрывно связанная с автомобилями Ford. С момента, когда в 1932 г. его дед выпустил двигатель V8 с плоскими головками – последнее великое изобретение старшего Генри, – империя Фордов не поражала мир инженерными новинками. Теперь внук хотел кардинально изменить эту ситуацию. При условии, конечно, что он сможет выиграть.

Вскоре Дьюс обнаружил, что у него появился еще один стимул для победы над Феррари – жажда мести. Прошло не так много времени после провала сделки, как всплыла информация о переговорах между Ferrari и Fiat. В течение многих лет Fiat выплачивал Феррари вознаграждение, что-то вроде бонуса за его вклад в повышение престижа итальянского автомобилестроения. И вот оказалось, что сейчас, в 1963 г., параллельно с тем, как на его фабрике осматривался Ланн, Феррари готовил сделку с Fiat, чтобы обеспечить себя желанными лирами. Стало предельно ясно, что Энцо Феррари – итальянец до мозга костей – никогда и не собирался продаваться иностранной компании, особенно американцам, которые разбомбили ко всем чертям его фабрику во время войны.

Феррари просто поразвлекся c Фордом на глазах у всего мира. И теперь тот был готов к началу новой войны: войны за скорость.

…

Говорят, что автогонки появились в ту самую минуту, как человек собрал второй автомобиль. С момента получения Карлом Бенцем патента на Motorwagen в 1886 г. автомобили по разные стороны Атлантики успели эволюционировать в два самостоятельных вида. Широкие американские магистрали, ради которых градостроители в буквальном смысле сворачивали горы, требовали в первую очередь мощного двигателя под капотом. Традиционными здесь стали гонки на местных серийных автомобилях по овальным трекам. Первые такие соревнования прошли еще в 1896 г. Устроители гонок устанавливали трибуны и ограничивали доступ турникетами, что позволяло им взимать плату со зрителей. Любой, кто купил билет, мог увидеть всю гонку целиком, а не какой-то отдельный фрагмент. На овальных треках разворачивалось хорошо организованное шоу для заплатившей публики. Но что именно ей придется смотреть – комедию или трагедию, – зависело уже от гонщиков, вышедших на трассу.

Европа же стала колыбелью иного типа состязаний. Гонки по дорогам общего пользования из города в город разнесли благую весть о приходе железных коней по всему континенту. В отличие от США дороги Европы были вписаны в ландшафт со всеми его поворотами, изгибами, холмами и долинами, поэтому машины в основном были оснащены более компактными моторами, способными к быстрому увеличению мощности. Для частых ускорений, замедлений и поворотов были необходимы надежные коробки передач, мягкие подвески, отзывчивое рулевое управление и долговечные тормоза. Более легкие европейские автомобили в то же время были и более сложными, чем их заокеанские братья. Извилистые гоночные трассы служили испытательными полигонами, на которых проверялись и отрабатывались новые технологии.

В 1922 г. двум французам пришла в голову грандиозная идея: устроить гонку, максимально раскрывающую возможности автомобиля. Шарль Фару был блестящим инженером и одним из ведущих французских журналистов, освещающих автомобильные гонки. Жорж Дюран возглавлял Западный автомобильный клуб Франции. По сути, их идея заключалась в организации 24-часовых соревнований, которые бы позволили испытать автомобиль во всех возможных аспектах. Гонки на выносливость должны были вскрыть слабые места каждой машины. Езда в ночное время при свете фар заставила бы производителей совершенствовать примитивное электрооборудование. Победить в такой гонке должен был не просто наиболее быстрый, но также и самый экономичный и надежный – иными словами, максимально грамотно спроектированный – автомобиль.

Фару и Дюран выбрали в качестве места проведения гонки окрестности города Ле-Мана. Именно здесь уже неоднократно предпринимались рискованные попытки преодолеть ограничения нашего мира. В 1906 г. Франция провела здесь первый Гран-при (буквально «Большой приз»). Двумя годами позже Уилбер Райт поднялся в небо над Ле-Маном и совершил один из первых значительных авиаполетов в истории. Фару и Дюран наметили маршрут трассы по дорогам общего пользования в пригороде Ле-Мана. Эту трассу, «Кольцо Сартэ», в дальнейшем назовут по имени протекающей здесь реки. В первых в истории «24 часах Ле-Мана» в 1923 г. победу одержал французский Chenard – Walcker при средней скорости движения 92 км/ч.

Первым коммерческую важность для автопроизводителя и престиж для страны, которые могла принести победа в «Ле-Мане», осознал англичанин Уолтер Бентли. Его туринги[17] побеждали на этой трассе с 1927 по 1930 г. В 1931–1934 гг. на гонке доминировала Alfa Romeo. В предвоенные годы пальму первенства у них перехватили французские автомобили Этторе Бугатти. После Второй мировой войны главным конструктором чемпионских машин для «Ле-Мана» стал Энцо Феррари. В каждом из этих случаев – Bentley, Alfa Romeo, Bugatti, Ferrari – триумф в «Ле-Мане» напрямую сказывался на статусе фирмы и формировал спрос на автомобили этих марок по всей Европе. Интересно, если бы в тот период клетчатые флажки махали другим машинам, смогли бы эти компании просуществовать до сегодняшнего дня?

Феррари называл «Ле-Ман» «гонкой истины». В течение 24 часов два пилота попеременно (пока один сидел за рулем, второй подкреплялся в шатре с горячей едой или отсыпался в трейлере) нарезали круги длиной 13,461 км, стараясь опередить соперников. Победу одерживал автомобиль, проехавший за сутки больше всех кругов. К началу 1960-х гг. машины – участники «Ле-Мана» подразделялись на две основные категории: Gran Turismo, или GT[18] (серийные автомобили для продажи), и прототипы. Хотя в обоих случаях машины должны были быть оснащены передними фарами, кабиной водителя на два места и багажным отсеком, разница заключалась в том, что прототипы изначально были именно гоночными машинами, специально созданными для достижения конкретной цели. По скоростным показателям GT уступали прототипам, в отдельных случаях до 110 км/ч. Прототипы были прообразом спорткаров грядущего, воплощением предельной скорости для городских автомобилей.

…

12 июля 1963 г. Ли Якокка провел в Дирборне заседание своего исполнительного комитета. Дональд Фрей открыл мероприятие презентацией. Планировалось сформировать особое подразделение, которое бы сфокусировалось исключительно на создании прототипа для «Ле-Мана». Руководить разработкой должен был Рой Ланн. Подразделение получило название Ford Advanced Vehicles. Будучи достаточно независимым и маневренным в принятии решений, этот небольшой производитель мог пользоваться финансовыми ресурсами материнской компании.

– Наша цель – получить рабочий автомобиль через год, – заявил Фрей.

Другими словами, требовалось успеть до следующего «Ле-Мана – 1964».

Слово взял Ланн. Он только что вернулся из Европы, с «Ле-Мана», где наблюдал, как Ferrari заняли первые шесть мест. Проанализировав ситуацию, Ланн сообщил коллегам, что для победы над Ferrari их гоночный автомобиль должен развивать скорость выше 320 км/ч и одновременно быть достаточно прочным для 24-часовых состязаний (на такой скорости машина проезжает футбольное поле от ворот до ворот за одну секунду).

– За исключением автомобилей, специально предназначенных для установки рекордов, ни одно сухопутное транспортное средство не разрабатывалось, чтобы двигаться по обычным автомагистралям со скоростью выше 320 км/ч, – сказал Ланн. – Это превышает скорость большинства самолетов в момент отрыва от земли. Поэтому наша основная задача – не дать машине взлететь.

Чтобы построить такой автомобиль, необходимо было внедрить самые передовые технологии и наступательную инновационную стратегию. Двигатель должен был расположиться в центре машины, сразу за кабиной водителя, и не доходить до задней оси. Именно так был установлен мотор в Ferrari 250 P, только что показавшем абсолютно беспрецедентные результаты. Сварные швы должны были быть идеальными. Скрыть изъяны в «Ле-Мане» просто невозможно.

– Достижение этих целей в короткий период представляет собой блестящую техническую задачу, – продолжил Ланн. – Наши соперники добились такого уровня продукции после почти сорока лет поступательного развития.

Ланн обозначил семизначный бюджет проекта и был немало удивлен тем, что Якокка сразу одобрил не только сумму, но и весь план в целом. Все согласились, что новый гоночный автомобиль нужно строить в Европе, поскольку в США элементарно не было многих деталей.

На этом заседании никто не произнес имени человека, без которого, как все понимали, проект обойтись не сможет. В штате компании не было никого, кто мог бы построить спорткар, способный одолеть на треке хотя бы Chevrolet Corvette. Что уж говорить о Ferrari? Во всей Америке лишь один человек имел необходимые знания и опыт для разработки такого чемпионского автомобиля. Проблема заключалась в том, что этот человек никак не вписывался в корпоративный мир.

…

К лету 1963 г. компания Кэрролла Шелби достигла стабильности. С ее крошечной линии сходили автомобили Cobra ручной сборки, «приводимые в движение мотором Ford». В списке клиентов Шелби значились такие звезды, как Уилт Чемберлен, Билл Косби, Вик Дэймон, Джеймс Гарнер, не говоря уж о «короле крутизны» Стиве Маккуине. Cobra захватила воображение нового поколения любителей скорости. По радио даже крутили посвященную этой машине песню из хит-парада Top 40 «Hey Little Cobra» в исполнении Rip Chords.

Так же, как и в случае Феррари, бизнес-модель Шелби базировалась на победах. Нет победы – нет продаж. Судьба его компании всецело решалась на гоночном треке. Тем летом на соревнованиях Американского клуба спорткаров Cobra выиграла все, что только было возможно. СМИ были у Шелби в кармане. Только в Лос-Анджелесе выходило четыре газеты ежедневно (The Times и Daily News в первой половине дня, The Mirror и Herald Examiner – во второй), и в каждой из них печатный станок штамповал имя «Кэрролл Шелби» с завидной регулярностью.

Неподалеку от своей мастерской на Принстон-Драйв, 1042 Шелби открыл еще одну – на Картер-стрит. Его сотрудники не были известны в мире международных гонок, однако среди них встречались самые настоящие самородки. Сорокадвухлетний главный инженер Фил Ремингтон работал в автомастерской на Принстон-Драйв еще при прошлом владельце. В некотором смысле он достался Шелби «по наследству», вместе с арендой помещения. Несмотря на отсутствие высшего образования и даже просто специального обучения, Ремингтон начал строить хот-роды – прокачанные для гонок тачки – с первых дней состязаний, проводимых на пересохших озерах к северо-востоку от Лос-Анджелеса. Гоночным менеджером был Кен Майлз, англичанин, прошедший Вторую мировую командиром танка. Майлз в свои 45 (на четыре года старше Шелби) был остроумен, нахален и имел репутацию лучшего автогонщика в классе 1,5-литровых моторов в Калифорнии, а возможно, и в мире.

Шелби даже нанял фотографа, чтобы самому рассылать в газеты и журналы изображения автомобилей. Фотолаборатория Дэйва Фридмана в мастерской на Картер-стрит располагалась в бывшем сортире. Невзирая на вонь, Шелби обожал приходить сюда и наблюдать из-за плеча Фридмана за тем, как тот окунает белые листы фотобумаги в ванночки с химикатами и на них медленно проступают картинки: машины в статике, машины в движении.

Шелби понимал, что должен свозить Cobra в Старый Свет, на дорогах которого царили Ferrari. Европа открывала новые возможности независимым американским производителям, да и важность победы в «Ле-Мане» Шелби осознавал, как никто другой. Это была самая большая сцена для демонстрации конструкторских достижений миру. Факт заключался в том, что последний раз у Ferrari выигрывали в 1959 г. и это был Aston Martin с Шелби за рулем. После Фила Хилла он стал вторым американцем, победившим в «24 часах Ле-Мана». И все эти 24 часа он не вылезал из своего счастливого фермерского комбинезона.

За время сотрудничества Шелби с Aston Martin в конце 1950-х у него выработалась устойчивая неприязнь к Феррари. Энцо неоднократно предлагал Шелби контракт, но каждый раз техасец отвечал отказом. Договор с Феррари казался ему чем-то вроде сделки с дьяволом. Да, тот, вне всяких сомнений, производил лучшие машины, однако в 1957–1958 гг. Шелби был свидетелем того, как на них один за другим гибнут гонщики. И ответственность за это он возлагал на Коммендаторе.

– Этот сукин сын убил моего друга Муссо, – сказал как-то Шелби, имея в виду пилота Луиджи Муссо, уроженца Рима, который погиб за рулем Dino на Гран-при Франции. – И не только его.

Весной 1963 г. Шелби созвал пресс-конференцию. Явились все приглашенные без исключения. Стоя перед журналистами и фотографами и глядя прямо в объектив телевизионной камеры, Шелби анонсировал создание команды, которая покорит Европу. Техасец вышел на охоту за «монстром из Маранелло». Их определенно связывало нечто большее, чем обычное состязание. Позже подруга Шелби Джоан скажет:

– Корни этого стоит поискать в самом начале гоночной карьеры Шелби. Это было что-то глубоко личное.

Первая крупная заявка на победу американцев в «24 часах Ле-Мана» представляла собой наступление по двум фронтам. Шелби подал заявку на регистрацию Cobra в гонках в классе GT, чтобы напрямую конкурировать с Ferrari GTO, а Ford строила прототип с целью одержать абсолютную победу в «Ле-Мане».

– В следующем году я надеру задницу Феррари, – открыто заявил Шелби.

Глава 8

Великий Джон: Италия, весна 1963–1964 гг.

Самым важным в моей карьере стал момент, который и вдохновил меня на нее: в 17 лет я выиграл незначительную гонку в Уэльсе на Vincent, который практически сам и построил. Тогда я впервые ощутил, как человек и машина сливаются воедино. Никогда не забуду это особенное чувство, когда вдруг осознаешь, что мотоцикл стал частью тебя. Это был поток… Я просто летел… В тот день родилось мое будущее.

Джон Сертис

Зимним утром в начале 1964 г. Энцо Феррари вышел из своего нового дома на площади Гарибальди, 11, в Модене. Мурчащий Fiat 1100 уже ждал хозяина. За рулем сидел его неизменный шофер Пепино. В свои 66, после стольких лет успехов и невзгод, Феррари наконец-то позволил себе насладиться заработанным богатством. Его огромный новый дом находился по соседству с особняком Орси, владельца Maserati. Места в нем было более чем достаточно и для самого Феррари, и для его жены, и для его мамы Адальджисы.

Феррари сел в автомобиль. С недавних пор он стал ездить как пассажир, но марку своего средства передвижения не менял. Однажды он даже пошутил:

– Что в этом удивительного? Вы с таким же успехом можете увидеть [главу Fiat] Джованни Аньелли за рулем Ferrari.

Болонский университет присвоил ему звание почетного доктора наук в области машиностроения, и теперь он предпочитал, чтобы к нему обращались не «Коммендаторе», а «инженер». Или просто «Феррари». В целом же его распорядок жизни изменился мало. Первым делом Пепино отвозил босса в парикмахерскую Антонио д'Элии, где можно было обменяться последними новостями. («Эти "Канарейки" никак не могут забить гол!») Следующая остановка – могила Дино. И только оттуда Феррари отправлялся на фабрику.

В 1964 г. мир скорости и спорткаров стал мейнстримом, приобретя глобальный размах. Конкуренция за покупателей была необычайной. Porsche только что выпустила свою неповторимую 911-ю модель. E-type от Jaguar – самый фаллический автомобиль, когда-либо появлявшийся на дорогах, – стал хитом. Весной Ферруччо Ламборгини представил свою первую машину для широкой аудитории: оснащенный высокооборотным 12-цилиндровым двигателем Lamborghini 350 GT за $13 900 – прекрасный дебют в этом сегменте рынка. Впрочем, ни одна машина не вызывала у покупателей такого благоговения, как две новые модели Ferrari 1964 г.

275 GTB – эту невероятно элегантную и тем не менее созданную для больших скоростей машину окрестили Софи Лорен суперкаров. Новая 500 Superfast была самой крутой моделью Ferrari – автомобиль разгонялся до 275 км/ч и стоил $29 300. Всего было произведено 36 таких машин. The New York Times так написала о ней: «Даже просто сидя в этом автомобиле, чувствуешь дух опасности». 500 Superfast приобрел себе актер Питер Селлерс. Шах Ирана на всякий случай купил сразу две. Кинорежиссер Робертo Росселлини заметил:

– В мире нет ничего более захватывающего, чем скоростная езда на Ferrari.

Возможно даже, что Феррари стал вторым самым знаменитым итальянцем после папы римского. Иногда его даже величали «папой Севера», восседавшим в своем собственном Ватикане – Модене, этой «шумной нирване для автомобилистов», как назвал ее один журналист. Тот факт, что он был провидцем и гением, теперь не подлежал сомнению, и Феррари это понимал. Примерно 40 % его автомобилей продавалось в Северной Америке, где среди клиентов были семьи Дюпон и Даллес, губернатор штата Нью-Йорк Нельсон Рокфеллер, кинозвезды Джеймс Стюарт, Уильям Холден и Стив Маккуин[19], голливудский кинорежиссер Джон Франкенхаймер.

Фил Хилл, наоборот, постепенно исчез с итальянской гоночной сцены. После гибели фон Трипса его ждали сплошные разочарования. В течение сезона 1962 г. новый менеджер команды Ferrari Эудженио Драгони постоянно жаловался на него своему начальнику. Феррари выслушивал телефонные отчеты Драгони с гоночных трасс всего континента, и одно в них было неизменным:

– Sì, sì… sì, sì. Ma il tuo grande campione non ha fatto niente. (Да, да… да, да. Но твой великий чемпион опять ничего не сделал.)

Выбора у Хилла особо не оставалось, и он покинул команду. Даже будучи чемпионом, он не чувствовал к себе расположения Феррари. Позже он скажет в интервью:

– Я не жалел, что ухожу. Энцо Феррари никогда не понимал меня… Он всегда предпочитал тех, кто готов повышать риски в ситуации выбора между жизнью и смертью. А я не хотел умирать за Энцо Феррари, не хотел становиться одной из его жертв.

Италия же чествовала нового пилота Ferrari. Появившись в команде, он словно встряхнул ее, как еще не делал никто до него. Тридцатилетний англичанин по имени Джон Сертис получил от итальянцев прозвище Il Grande John (Великий Джон). Это был парень с редеющими русыми волосами, бледной кожей, как у многих жителей Туманного Альбиона, и такого худосочного телосложения, что одежда висела на нем как на вешалке. Над его выдающимся носом сияли ярко-голубые глаза, достойные кинозвезды. Сертис на всю жизнь запомнил день, когда познакомился с Энцо Феррари. Позднее он скажет:

– Когда я шел в кабинет Феррари тем утром, у меня возникло странное ощущение. Я словно входил в другой мир. Казалось, будто все здесь относятся к своей работе с почти неестественным трепетом и рвением. Тогда же я впервые испытал на себе особый магнетизм Феррари.

Их первая встреча прошла в старом тесном кабинете в помещении «конюшни». Феррари пристально смотрел на молодого гонщика, не выходя из-за рабочего стола. Он понимал, что с этим человеком пока связано больше вопросов, чем ответов. Сертис был чемпионом мира по мотогонкам. Лишь недавно он добавил в свой репертуар еще два колеса. За плечами у него всего один полноценный сезон гонок на автомобилях. Но Феррари сумел что-то разглядеть в этом парне. В нем бурлила еле сдерживаемая ярость, которая многим напомнила Летучего Мантуанца – Тацио Нуволари. Сертис был самой агрессивностью. Феррари сразу перешел к делу.

– Я хочу, чтобы ты поездил с нами в следующем году, – сказал он. – «Формула-1», спорткары и все остальное, что мы выставим на гонки. Вот контракт.

Сертису пришлось принять одно из самых трудных решений в жизни: он отказался от контракта, понимая, что ему еще недостает опыта. Год спустя предложение поступило вновь. В тот момент Феррари как раз перестраивал команду. Он взял нового инженера, Мауро Форгьери из Модены, и нового менеджера, Драгони из Милана. Но после ухода Хилла Феррари нуждался в пилоте, вокруг которого можно было бы сплотить команду. И Сертис подписал контракт.

…

Джон Сертис родился в 1934 г. в семье талантливого мотогонщика. Большую часть своей юности он провел в мотомастерской отца в деревне к югу от Лондона. В годы Второй мировой войны отец Сертиса занимался подготовкой мотоциклистов для армии Великобритании: его подопечные доставляли сообщения из штаба на передовую. Это была опасная служба; шансы на выживание повышались у тех, кто был быстрее и опытнее. Лучшие годы Сертиса-старшего, которые он мог бы посвятить гонкам, забрала война, и его сын всегда будет помнить об этом.

В возрасте 15 лет Сертис бросил школу и начал обучаться ремеслу на мотоциклетном заводе Vincent в Стивенидже. Вся семья – мать, отец и трое детей – по выходным превращалась в кочевников и отправлялась на очередную гонку в какой-нибудь уголок Великобритании. Денег вечно не хватало. Джон и его отец выступали на мотоциклах Norton и Vincent, мать официально занимала в команде должности главного механика и поставщика провизии.

Когда Сертису исполнилось 22 года, его нанял граф Доменико Агуста для участия в гонках на мотоциклах MV Agusta. Мотопроизводитель базировался в окрестностях Милана. К 26 годам Сертис выиграл для графа Агусты семь мировых чемпионатов Гран-при (четыре в классе 500 см³ и три в классе 350 см³). Несмотря на свое британское происхождение, в Италии он приобрел статус национального героя. Итальянцы уже привыкли видеть на страницах спортивных изданий облаченного в черную кожу молодого чемпиона, короля скорости, оседлавшего своего железного коня. Во время гоночного сезона большую часть времени он переезжал из отеля в отель по всей Италии. Глотая спагетти-вестерны в кинотеатрах, Джон приобщился к языку. Он научился есть и думать как итальянцы. Он торил свой особый путь. Многие века британцы приезжали в Италию в поисках впечатлений, но Сертис сделал здесь карьеру как самый быстрый гонщик-мотоциклист мира.

Как ни странно, долгое время Сертис даже близко не видел гоночного автомобиля, пока однажды у него не появилась возможность прокатиться на спорткаре по трассе «Гудвуд» в Англии. Уже через полгода он выступил на Lotus в своей первой гонке «Формулы-1». На своем третьем Гран-при, в Португалии, он взял поул[20]. Пресса не скупилась на восторженные отзывы: Сертис показывал беспрецедентный, поистине сверхъестественный талант в езде и на четырех колесах.

– Он будто бы вообще не знает, что такое страх, – заявил менеджер команды Vanwall Дэвид Йорк, который оценивал тестовый заезд Сертиса. – В то же время его нельзя назвать безрассудным.

Сердце Сертиса уже принадлежало Италии. Когда он присоединился к команде Ferrari перед сезоном 1963 г., некоторые из гонщиков приняли его в штыки. Опыта автогонок у него почти не было, но он оказался так быстр, что, сам того не желая, задевал самолюбие коллег. Сертис был суровым парнем из рабочего класса с голубыми, как лед, глазами и вспыльчивым характером и этим не вписывался в портрет типичного пилота Ferrari. Не имея за спиной богатого папаши, он стал первым представителем нового поколения «рассерженных молодых людей» среди гонщиков[21].

Сертис триумфально дебютировал с командой Ferrari в «12 часах Себринга» 1963 г. Журнал Car and Driver так отозвался об этой победе: «Ну и ну! Если бы Хорейшо Элджер[22] только мог видеть, что Джон Сертис выделывает на Ferrari». Контракт особых денег не приносил – фиксированный гонорар плюс процент от призовых, – но на жизнь в Италии с ее слабой лирой заработанных денег вполне хватало.

Феррари продал Сертису с хорошей скидкой серую 330 GT, куда как раз помещалось его гоночное снаряжение и багаж. Жил Сертис в отеле Reale, в баре которого до сих пор обитал призрак Майка Хоторна, проводившего здесь перед гибелью все ночи напролет в компании вишневого бренди и сигарет Senior Service. День проживания обходился в 2000 лир, то есть чуть больше одного британского фунта. В местном ресторане Tucano Сертис мог на сумму эквивалентную 50 пенсам уставить традиционными моденскими блюдами весь стол. Вместе со своей женой Пэт, которая с секундомером в руках отсчитывала на состязаниях круги, он путешествовал по миру, от Монте-Карло до Флориды и ЮАР.

В отличие от Фила Хилла у него с самого начала сложились прекрасные отношения с Энцо Феррари. Их часто видели вместе обедающими в городе и коротающими послеобеденные часы в беседах о гонках. Приглашение в команду англичанина было экспериментом: Сертис должен был попытаться стать первым человеком, выигравшим чемпионаты мира и на двух, и на четырех колесах. Он принял этот вызов, и болельщики как зачарованные следили за ним.

…

Осенью 1963 г., ближе к концу своего первого сезона с Ferrari, Сертис вновь оказался в Америке. На новом прототипе, специально построенном для «Ле-Мана», он выступил на автодромах «Моспорт» в Канаде и «Риверсайд» в Калифорнии. В Италию он вернулся, уже имея представление о ситуации, сложившейся за океаном. В США бурно расцвела индустрия спорткаров. Независимые и талантливые молодые инженеры конструировали экспериментальные легкие автомобили в европейском стиле, но с американской фишкой под капотом в виде большого двигателя. Это были люди вроде Кэрролла Шелби с его Cobra и техасца Джима Холла, создателя Chaparral.

– Мы не сможем конкурировать с большими моторами, которые ставят в Америке, – предупредил Сертис Феррари по приезде.

Он также выразил опасения насчет того, что команда развивается недостаточно быстро. Еще совсем недавно Италия была центром инноваций. Легендарные автомобильные марки – Ferrari, Maserati и Lancia – состязались друг с другом, заодно перенимая все лучшее. Но на фоне шаткой лиры и крови, захлестнувшей гоночные треки, все команды, кроме Ferrari, прекратили существование. Лучшие инженерные идеи теперь исходили от амбициозных молодых команд из Англии. К тому же никто не мог предугадать, какую угрозу несут с собой большие американские двигатели.

В Италии остался только Феррари, но он был уже стариком и работать предпочитал тоже по старинке. Сертис предвидел, что в недалеком будущем надвигавшаяся конкурентная волна из металла и скорости отбросит Ferrari в сторону.

– Понимаете, мы здесь как в пустыне, – сказал Сертис Феррари. Помолчал и добавил: – Одни-одинешеньки.

Срочно требовались инновации. Думать тоже требовалось быстро, адекватно реагируя на меняющийся мир. Выбор был прост: обновиться или исчезнуть.

…

Как-то ранней весной 1964 г. шофер отвез Феррари на автодром Модены, где начали испытывать новый прототип для «Ле-Мана». Когда Fiat подъехал к парковке, Феррари заметил небольшую толпу, собравшуюся у боксов. Выйдя, он услышал доносившееся оттуда низкое рычание 12-цилиндрового мотора. Феррари прошел в бокс и стал наблюдать, как Сертис нарезает круги.

Ferrari 330 P представлял собой обновленную версию прототипа, который покорил «Ле-Ман» годом ранее. Двигатель был установлен позади кокпита. Оснащенный шестью двухкамерными карбюраторами компании Weber, движок V12 объемом 4 л показал на испытаниях около 370 л. с. – огромную мощность для автомобиля, который при полном баке весил 755 кг. Сертис, сидя за рулем, позвоночником ощущал вибрацию двигателя. Для постройки этой машины Феррари использовал все воображение лучших инженерных умов Италии. Когда-то он так описал процесс создания подобного автомобиля:

«В самом начале творец представляет, каким будет его творение: он рисует в сознании образ и рассматривает его в мельчайших деталях. Создатель составляет план работ, который передает группе помощников, разделяющих с ним его страсть. В действительности гоночный автомобиль необязательно является продуктом выдающегося ума отдельного человека, но зато всегда возникает как совокупный результат напряженной и увлекательной работы команды людей, зараженных общим энтузиазмом. Затем следует конструкторский этап, на который всегда отводят рекордные сроки, но который в реальности никогда не занимает меньше 6–8 месяцев лихорадочной работы. Следующий этап – сборка автомобиля и испытания. Это самая деликатная, самая увлекательная и самая волнующая часть процесса…»

И вот эта волнующая фаза началась. На автодроме, если не считать появления Феррари, который редко сюда заглядывал, был обычный рабочий день: долгие часы скоростных прогонов по треку, желательно без аварий и сбоев. Машины доводились до совершенства методом проб и ошибок, а это требовало в первую очередь терпения. В те годы автомобили были куда менее прочными и куда более капризными, чем сейчас.

Модель 330 P только что встала на колеса, и работа с ней на треке была довольно опасной. Однако машина демонстрировала прекрасные результаты. Идеальная управляемость. Огромные резервы мощности. Каждая деталь была проверена на растрескивание в ультрафиолетовом свете. В поисках дефектов механики изучали зубья шестеренок под микроскопом. Даже болты были подвергнуты термообработке. Сертис долго кружил по треку, прежде чем остановиться и обсудить с механиками свои впечатления. Компьютерного оборудования, которое вскоре произведет революцию в разработке гоночных автомобилей, на тот момент еще просто не было. Роль компьютера выполнял сам Сертис. Летя по автодрому и чутко сжимая руль, он задействовал все пять чувств, чтобы изучить поведение машины.

Феррари еще не осознавал, какая угроза исходит от Ford Motor Company и Shelby Cobra. Хотя в «Формуле-1» положение его компании было неустойчивым, в гонках на спорткарах она уже довольно долго удерживала абсолютное первенство, а это напрямую сказывалось на продажах. С 1953 г. Ferrari выиграла 9 из 11 чемпионатов мира среди спорткаров. Автомобили Ferrari побеждали в «Ле-Мане» в 1958, 1960, 1961, 1962 и 1963 гг. На последней из этих гонок лидирующий Ferrari обогнал ближайшего соперника более чем на 380 км. По сравнению с прошлогодней машиной новая «лодочка» с индексом 330 P стала мощнее на 60 л. с. и сбросила примерно 5 кг.

Феррари верил, что его новое орудие покорения «Ле-Мана» станет после должной подготовки самым надежным и быстрым спорткаром на свете. В руках Сертиса автомобиль постепенно обретал совершенство.

Глава 9

Ford GT40: Январь – апрель 1964 г.

Генри Форд II взошел на трибуну конференц-зала в Кобо-Холл – выставочном центре на берегу реки Детройт. Зал был заполнен. Сквозь пелену табачного дыма он разглядел множество обращенных к нему лиц. Генри II выступал с программной речью на ежегодном собрании Общества автомобильных инженеров.

«В этом году, как и много раз до этого, Америка оказалась на перепутье в долгих поисках своего национального предназначения, – начал он. – На протяжении многих поколений наши технологии были самыми продвинутыми и прогрессивными в мире. Эти технологии составляют основу нашего образа жизни, нашей национальной безопасности, нашего положения в сообществе наций. Мы привыкли думать о себе как о непревзойденных мастерах машинного века.

15 лет назад такая самоуверенность была еще вполне оправданна. Весь остальной мир обращался к нам, чтобы научиться, как лучше, дешевле и быстрее добиваться результата. Но в последние годы мы наблюдаем, как здесь, у нас, внедряются новые процессы, разработанные за рубежом. Мы видим, как иностранная продукция бросает вызов нашей даже на внутреннем рынке. Это связано не только с тем, что иностранная продукция дешевле. Часто она лучше и совершеннее нашей.

Эти знамения указывают, что нам следует задать себе несколько важных вопросов. И самый важный из них звучит так: можем ли мы еще чему-нибудь научить мир или теперь он будет учить нас?»

…

Тем временем в небольшом промышленном помещении в Слау, пригороде Лондона, в шести часовых поясах от зала, где выступал Генри II, прототип автомобиля Ford для «Ле-Мана» начинал обретать первые очертания. Работы велись на территории недавно построенного кирпичного завода к западу от аэропорта Хитроу. Это было удобное местоположение с точки зрения доставки деталей и людей со всех концов Европы и отправки готовых изделий в Дирборн.

Команду проекта Форд собирал по крупицам. Рой Ланн отвечал за инженерную часть. На роль главного менеджера, способного взять на себя общее руководство, Форд искал опытного человека, которому было бы не страшно доверить чековую книжку. Шелби предложил своего бывшего босса из Aston Martin Джона Уайера. Представил он его следующими словами: «Папаша расскажет вам все, что вы хотите знать о гонках и спорткарах». Пятидесятитрехлетний Уайер был похож на дикого и всегда настороженного великана. Его взгляд был настолько пристальным, что гонщики дали ему прозвище Луч Смерти, разумеется, не рискуя называть его так в глаза. Уайер был менеджером команды Aston Martin в 1959 г., когда Шелби выиграл «Ле-Ман». Теперь, по прошествии четырех лет, он подписал контракт с Ford и стал зарабатывать в два раза больше, чем в Aston Martin.

В поисках инженера-консультанта Дональд Фрей встретился со многими яркими умами Англии. В итоге он остановился на кандидатуре Эрика Бродли, бывшего архитектора 30 с лишним лет, основавшего собственную компанию по производству гоночных автомобилей Lola, название которых было навеяно популярной песенкой «Whatever Lola Wants, Lola Gets» («Все, что Лола хочет, Лола получает»). Бродли выставил на «Ле-Ман» 1963 г. среднемоторный прототип с низкой посадкой – именно такую машину планировал создать Ford. Шелби заметил этот автомобиль и сразу сообщил о нем коллегам. У Бродли был опыт и наработанные контакты с поставщиками, к тому же он нуждался в деньгах. Ford Motor Company заключила с ним контракт на два года. В команду также вошел главный инженер, работавший у Шелби, Фил Ремингтон.

Развернувшаяся в Слау деятельность сразу привлекла к себе внимание прессы. До «Ле-Мана» оставалось около 250 дней. Рабочие смены по 12 часов стали нормой. Выходных и праздников не предполагалось. В таких условиях эмоциональный накал был лишь вопросом времени. Через несколько недель Ланн и Бродли уже не могли спокойно разговаривать друг с другом. Дональд Фрей получал письма от Уайера, который ставил под сомнение адекватность решений Ланна.

Ланн ездил по Европе, закупая самые лучшие компоненты, которых в США было не найти: в Италии – 15-дюймовые спицованные колеса Borrani и трансмиссию Colotti, в Англии – муфты карданных валов Metalastic и тормозные суппорты от Girling. Часть деталей поставлялась инженерными лабораториями в Дирборне. Все эти компоненты требовалось не просто идеально подогнать друг к другу – целое должно было стать бо́льшим, чем сумма его частей. Малейший дефект мог обернуться сходом машины с дистанции. По правилам «Ле-Мана» после старта замена основных компонентов автомобиля была запрещена.

Первая задача заключалась в тестировании отдельных компонентов. В качестве подопытных кроликов использовали два автомобиля Lola, предоставленные Бродли. Механики в Слау устанавливали в них детали и трейлерами отправляли машины на автодромы Англии и Италии.

Работа Джона Уайера заключалась в том, чтобы привлекать талантливых гонщиков. Первым делом он нанял лучшего пилота-испытателя, имя которого в наши дни ассоциируется с выдающимися достижениями в автоспорте. Тогда же Брюс Макларен был еще никому не известным розовощеким новозеландцем с широченной улыбкой и ногами разной длины. В обычной жизни он носил коррекционную ортопедическую обувь, но, когда переобувался в гоночную, сразу становилось заметно, что он прихрамывает. Еще мальчиком, в Окленде, Макларена поразила болезнь Пертеса – заболевание бедренной кости и тазобедренного сустава. Два года он провел в клинике Уилсона для детей-инвалидов, где лежал, прикованный к раме Брэдшоу – плоской кроватке на колесиках от кресла-каталки, – а к его ногам были подвешены специальные гири. Именно на раме Брэдшоу он впервые принял участие в гонках: в клинике хватало детей его возраста, скучающих на таких же кроватках.

Теперь, в свои 26 лет, Макларен стал первоклассным инженером, победителем Гран-при и первым гонщиком проекта Ford для «Ле-Мана».

Все детали автомобиля разрабатывались одновременно. В дизайн-студии Ford в Дирборне под руководством главного дизайнера Юджина Бордината на основе спецификаций Ланна была создана глиняная модель кузова в масштабе 3/8. Невозможно было представить себе, что этот автомобиль родился в американской дизайн-студии[23]. Проанализировав отобранные Ланном компоненты, дизайнеры предложили силуэт длиной 396 см и высотой всего 103 см (около 40 дюймов) – не выше самой маленькой барной стойки. Отсюда, собственно, и название машины: во всех официальных документах она значилась как «Ford GT», но в разговоре ее называли исключительно «GT40». (Надо сказать, что это название порядком сбивало с толку, поскольку машина была заявлена на гонках в качестве прототипа, а не в классе GT.) Дизайнеры нанесли на глиняную модель сине-белую боевую раскраску – цвета, под которыми США выступали на гонках, – и отправили ее на аэродинамические испытания в Мэрилендский университет.

Что касается двигателя, выбор был очевиден – модифицированный Fairlane V8 объемом почти 4,2 л. Компания специально разрабатывала его для гоночного автомобиля, который собиралась выставить на трассу в Индианаполисе. Настроенный для работы в течение 24 часов двигатель выдавал 350 л. с. Тот факт, что это была улучшенная версия серийного двигателя Fairlane, мог стать отличной рекламой, если бы Ford смог выиграть «Ле-Ман». Автомобиль-чемпион должен быть как-то связан с серийными машинами Ford. По крайней мере отделу по связям с общественностью виделось именно так.

Перед тем как приступить к постройке первого автомобиля, Ланн взял данные аэродинамических испытаний, оценку веса и мощности, и свел их в один график. Получалось, что машина могла развивать скорость почти 340 км/ч. Это означало, что она должна стать быстрее любого коня из «конюшни» Ferrari.

…

Двигатель Ford выдавал достаточно мощности. Все остальные элементы автомобиля были нужны, чтобы пилот смог эту мощность использовать.

В Дирборне инженеры работали над новой подвеской, которая могла бы выдержать экстремальные условия гоночных треков Европы и передать всю мощь мотора на вращение колес. Соединения, которые связывают в единое целое колеса и раму автомобиля, представляют собой систему механических суставов и жил. По своей сложности она не уступает конструкции человеческого колена. Для создания независимой подвески для GT40 инженеры использовали компьютер – инструмент, который еще никогда не применялся при проектировании машин. Он позволил оценить движение автомобиля в разных проекциях и под разными углами.

Ключевую роль предстояло сыграть электронным системам. По правилам «Ле-Мана» GT40 должен был быть оснащен фарами, дворниками и системой зажигания, как любая обычная машина. Однако, в отличие от производства серийных автомобилей, всем этим компонентам предстояло пережить продолжительное воздействие высоких температур и значительных вибраций. Согласно правилам, на пит-стопе машину нужно было полностью заглушить, а затем вновь запустить от аккумулятора. Если какое-либо световое оборудование давало сбой в ночное время, то автомобиль подлежал дисквалификации. Команда разработчиков обеспечила GT40 двумя мягкими резиновыми топливными баками, похожими на желудки. Баки имели заливные горловины и электрический топливный насос, были обернуты в огнестойкий неопрен и встроены в рамы под каждой из двух дверей. Их общая вместимость составляла почти 160 л – предельно допустимое значение по правилам «Ле-Мана».

В Слау Ланн проводил большую часть времени в чертежной комнате, где на стене висела схема автомобиля. Ланн понимал, что многое будет зависеть от коробки передач. Единственным доступным на тот момент вариантом, который отвечал всем требованиям, была коробка Colotti производства одноименной компании, базирующейся не где-нибудь, а в Модене, по соседству с Ferrari. Весь вопрос заключался в том, выдержит ли эта четырехступенчатая трансмиссия? За 24 часа гонки пилоты переключали скорость примерно 9000 раз. Переключения на высоких оборотах ложились тяжелой ношей на зубья шестеренок. Беспокойство вызывали и дисковые тормоза. Как они перенесут такую нагрузку? В конце прямой Мульсан – самом скоростном участке замкнутой гоночной трассы в мире – Ford GT40 предстояло резко сбрасывать скорость с 320 до 55 км/ч. Во всем мире ни на одном гоночном треке не было более тяжелого для тормозов поворота.

В середине декабря все было готово, и команда приступила к строительству первого автомобиля. От рамы зависело, как машина будет функционировать в условиях предельной нагрузки. Европейские гоночные инженеры уже вовсю экспериментировали с экзотическими легкими металлами, но у команды Ford не было на это времени. В результате раму GT40 сделали из старомодной листовой стали толщиной 0,6–0,7 мм и смонтировали ее на спицованные колеса. Сердце автомобиля, высокооборотный двигатель V8, установили позади кокпита пилотов, перед задним мостом. Кузов из стеклопластика в соответствии с полноразмерным макетом, отправленным из студии в Дирборне, отлила местная компания Specialised Mouldings Ltd.

Время шло неумолимо, приближался дедлайн. В середине января Ланн отправил отчет в Дирборн. Новости были неутешительными. Он признавал, что разработка прототипа шла «со значительным отставанием от графика», и объяснял это «человеческим фактором, который присущ всякой новой команде». Члены этой команды уже были готовы грызть друг другу глотки, а рабочих дней оставалось все меньше и меньше. В довершение всего Ланн поставил руководство перед фактом, что «сборка будет вестись одновременно с подготовкой к гонке».

…

GT40 появился на свет 1 апреля, «спустя 11 месяцев после первого карандашного наброска», как выразился Ланн. Каждый квадратный сантиметр автомобиля был создан для того, чтобы рассекать воздух: длинный скошенный нос, приподнятый и подрезанный хвост. Он был выкрашен в темно-синий и белый цвета, причем на капоте матовой краской, чтобы блики не мешали пилотам. Место пилота находилось справа, на европейский манер. Тумблеры и датчики были расположены на панели приборов непосредственно перед водителем и отличались друг от друга формой, чтобы пилот мог распознавать их, не отрывая взгляд от дороги. Двигатель был установлен глубоко в шасси, прямо за двумя сиденьями. На обоих бортах автомобиля красовалась надпись «Ford».

Однако это была только первая ласточка – предстояло много работы. До начала «Ле-Мана» команда должна была успеть построить еще две машины. Никто не знал толком, как GT40 поведет себя на скорости. Требуется немало времени, чтобы новый гоночный автомобиль стал безопасным и эффективным. Работавший тест-пилотом Макларен сказал об этом так:

– Шасси гоночного автомобиля напоминает рояль. Вы можете сделать то, что будет иметь все необходимые детали, правильные размеры и прочие параметры. Но без хорошей настройки вы просто не сможете на нем ничего сыграть.

До начала тренировочных заездов «Ле-Мана», во время которых GT40 должен был впервые на глазах команды Ferrari и армии журналистов и фотографов продемонстрировать полную скорость, оставалось три недели, как вдруг проект неожиданно покинул Эрик Бродли. Он просто взял и ушел, несмотря на двухлетний контракт. Это были не единственные плохие новости.

– Рой?

– Да, – ответил Ланн в трубку.

Звонил Дональд Фрей из Дирборна. Он хотел, чтобы готовая машина была доставлена в Нью-Йорк к запланированной на 3 апреля пресс-конференции. И Ланн, и Уайер были категорически против такой затеи. Требовалось время, чтобы обкатать машину, выявить неполадки и произвести настройки. Однако Фрей сказал, что спорить здесь не о чем. Якокка и мистер Форд лично намеревались присутствовать на этой официальной презентации.

Уайер подчинился. 2 апреля в 15:00 по местному времени GT40 вылетел из аэропорта Хитроу спецрейсом в аэропорт имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. После прохождения таможни его на трейлере доставили в дилерский центр Ford на полировку, а затем в отель Essex House на Сентрал-Парк-Саут в Манхэттене, где была запланирована пресс-конференция. На следующий день автомобиль должен был улететь обратным рейсом.

Презентацию приурочили к открытию Нью-Йоркского международного автосалона. Это означало, что в Нью-Йорке в эти дни собрались представители всей мировой автоиндустрии. Стоя на ковровом покрытии, спрятанный за шторой, своего часа ожидал, возможно, самый дорогой маркетинговый инструмент в истории. В Нью-Йорке на этой неделе прогремели две мировые премьеры: гоночный прототип GT40 и фильм «Из России с любовью» об очередных похождениях Джеймса Бонда, в котором американский спортивный автомобиль разгонялся задним ходом до 150 км/ч.

Собравшиеся в зале топ-менеджеры вытянулись по струнке, когда в зал вошел мистер Форд. Генри II впервые увидел детище нового подразделения своей компании. Перед ним предстала потрясающе привлекательная низко посаженная гоночная «ракета» европейского типа, но украшенная его фамилией. В этот момент в голове Генри II промелькнула мысль о том, что бы подумал его прижимистый дед, увидев GT40. Вряд ли бы Генри Форду этот автомобиль пришелся по вкусу. А вот отцу Генри II Эдселу он был бы точно по душе.

Толпа заполонила зал. Представители Ford – Фрей, Ланн, Уайер, Якокка – отошли в сторону, наблюдая за происходящим. Каждую секунду помещение озаряли фотовспышки, в свете которых спицованные колеса автомобиля блестели еще ярче. Репортеры безостановочно что-то строчили в блокнотах. Воздух буквально искрился от охватившего всех восторга. Ford выставляет на «Ле-Ман» против Ferrari свой автомобиль. Лучшего сюжета для прессы и придумать нельзя.

Якокка поднялся на подиум и произнес краткую речь. Он упомянул в ней цифры (320 км/ч и 350 л. с.), а также то, что двигатель был построен в США, тормоза – в Англии, а трансмиссия – в Италии. По словам Якокки, это был не просто американский гоночный автомобиль – это был «автомобиль мира». И олицетворял он не детройтскую компанию, которую все знали, а новую глобальную империю.

Пока Якокка рисовал картины светлого будущего, Ланн и Уайер, слушая его, представляли себе худшие варианты. До тренировочных заездов на трассе «Ле-Ман» оставалось 2,5 недели, а их машина еще даже не касалась дорожного покрытия.

…

Несколькими днями позже Уайер, сидя в боксах, наблюдал, как Ford GT40 накручивает круги по извилистой трассе «Гудвуд», расположенной недалеко от южного побережья Англии. За рулем сидел Макларен. Уайер дал ему указание держать среднюю скорость не выше 235 км/ч. До отъезда во Францию они могли себе позволить лишь пару коротких тестовых заездов. Рядом с Уайером, облокотившись о стенку бокса, со скрещенными на груди руками стоял Фил Хилл, одетый в кожаную куртку. Кроме ассистентки с секундомером, вокруг не было ни души. Даже на трибунах.

Той весной Хилл отчаянно пытался найти свое место под солнцем. Сезон 1963 г. он провел в только что созданной итальянской гоночной команде ATS, которая в конечном счете оказалась несостоятельной, впрочем, как и сам Хилл. Финишировать он сумел лишь однажды, на Гран-при Италии. Спортивные обозреватели говорили, что американский чемпион потерял былую уверенность. Некоторые даже утверждали, что его нервы окончательно сдали. Более жесткой критики для человека, попавшего в положение Хилла, просто и быть не могло.

Бывший чемпион подошел к «Ле-Ману» 1964 г. без автомобиля. Но Уайер подписал с ним контракт, и теперь он стал ведущим пилотом американской команды наравне с Маклареном. Наблюдая, как тот проносится мимо боксов, Хилл размышлял о непостоянстве фортуны. Всего два с половиной года назад пресса величала Фила Хилла «Микки Мэнтлом на Ferrari», а сейчас он стал для нее «Гамлетом в защитных очках и перчатках».

Вскоре этому Гамлету предстояло вступить в схватку со своим бывшим боссом Энцо Феррари. И пусть не торопятся списывать Хилла в утиль. Самому опытному пилоту гонок на выносливость было что доказывать.

Глава 10

Потеря невинности: апрель – июнь 1964 г.

В долгосрочной перспективе абсолютным фаворитом остается смерть.

Эдвард Сакс

Пасмурным утром 18 апреля 1964 г. бригада механиков вытолкнула из-под трибун на пит-лейн грязной трассы «Ле-Мана» два Ford GT40. Рой Ланн и Джон Уайер, не обращая внимания на испачканную обувь, находились рядом. По словам Ланна, два GT40 успели «суммарно проработать всего четыре часа, причем без предварительных испытаний на высоких скоростях». На прямой Мульсан они должны были разогнаться до 320 км/ч – скорости, которой здесь еще не видывали. Однако как именно машины поведут себя в реальности, не знал никто.

Тестовый уик-энд был непременным атрибутом «Ле-Мана». Сама гонка проходила по дорогам общего пользования, которые с наступлением июня перекрывали и превращали в закрытый трек. Но перед этим каждый апрель оргкомитет, учреждаемый Западным автомобильным клубом, дополнительно блокировал доступ к будущей трассе, чтобы команды могли провести тренировочные заезды, не опасаясь перспективы столкнуться на скорости с проезжающими автомобилями и тракторами. Погода тем утром стояла самая обычная для этих мест в середине весны: низкие тяжелые тучи, казалось, отливали багрянцем, а изморось и туман делали асфальт скользким. Во время тестовых заездов журналистам и просто зевакам разрешалось свободно входить в боксы, и большая их часть столпилась вокруг таинственных спорткаров с надписью «Ford».

Вскоре машины, стуча дворниками и поднимая фонтаны воды, начали заезд. В эти выходные лучшие пилоты команды Ford выступали в «Эйнтри 200» в Англии. Связанные договорными обязательствами, Хилл и Макларен были вынуждены отработать там за команду Cooper. До окончания уик-энда они планировали прилететь в Ле-Ман и обкатать на трассе новые автомобили. Пока же это делали два других пилота, которых привез с собой Уайер: Рой Сальвадори и Жо Шлессер. Сальвадори был победителем «Ле-Мана» – в 1959 г. в паре с Шелби он вывел вперед команду Aston Martin под руководством Уайера. Шлессер ничем таким похвастать не мог. Совладелец дилерского автосалона Ford в Париже, он был более известен умением разбивать автомобили, чем побеждать на них. Французское подразделение Ford смогло настоять на включении в команду по крайней мере одного француза. Парижские менеджеры всеми возможными способами хотели урвать свой кусочек славы.

Сальвадори отправился на трассу первым. Он водрузил на голову мокрый шлем стального цвета, натянул кожаные перчатки и запустил двигатель. Из выхлопных труб, расположенных крест-накрест, раздалась низкая, с подвизгиваниями, сольная партия мотора. Сальвадори включил передачу, мгновение подержал ногу на сцеплении, и шины Dunlop схватились с мокрым асфальтом. Машина осторожно выехала на трассу и стала разгоняться. Ланн стоял на обочине пит-лейна и нервно похрустывал пальцами. Наблюдая, как удаляется автомобиль, он вытер нос рукавом.

Уайер и Ланн ждали в боксе, поглядывая на секундомеры, пока Ford проходил первые легендарные 13,461 км круга: под мостом Dunlop, через «эски»[24], по прямой Мульсан длиной около 5,6 км. Через несколько минут Сальвадори на небольшой скорости показался из-за ближайшего к трибунам поворота Мезон-Бланш. Достигнув пит-лейна, он свернул к боксам и резко затормозил. Когда Сальвадори вылез из спорткара, сразу стало ясно, что поездкой он недоволен.

– Джон, не могу в это поверить, – сказал он Уайеру. – Мне кажется, что на двухстах семидесяти у нас начинают буксовать задние колеса.

Ланн и Уайер стали совещаться. Это было странно, что на такой скорости задняя часть машины отрывалась от земли. Между ними вспыхнул спор: виновата аэродинамика или подвеска? Остановились на втором, и механики приступили к работе, отлаживая автомобиль. Сальвадори был откровенно напуган. Он наотрез отказался участвовать в этом эксперименте, и на этот день его освободили.

Поэтому следующим застегнул свой шлем Шлессер. Уайер наклонился к нему и дал какое-то напутствие. Скорее всего, он сказал что-то вроде: «Не рискуй. Машина нужна нам в целости и сохранности». Шлессер отъехал, набирая скорость под мостом Dunlop, и скрылся из вида. Команда Ford сидела в боксе и ждала. Прошло чуть более четырех минут, прежде чем автомобиль вырулил из-за поворота Мезон-Бланш и пронесся мимо пустых трибун. Шел он быстро, на четвертой передаче. Двигатель V8 крутил задние колеса как надо. Шлессер снова заехал под мост Dunlop и пропал из поля зрения. Прошла минута. Еще одна. Все взгляды были направлены в сторону поворота Мезон-Бланш. Еще минута. И еще.

Но машина так и не появилась.

Раздался звонок с сигнального поста, расположенного на дальнем участке трассы, в самом конце прямой Мульсан. Произошла авария, довольно тяжелая, но водитель выжил. Когда Шлессера привезли обратно в бокс, он был в шоковом состоянии. На лбу кровоточил небольшой порез. Оказалось, что машину всю дорогу заносило из стороны в сторону.

– Она просто не хочет идти по прямой, – сказал Шлессер с сильным французским акцентом.

Только что он потерял управление на скорости около 255 км/ч, и все, что ему сейчас было нужно, – это бренди и отдых.

Тестовые заезды в этот день для команды Ford были завершены. Пока другие спорткары, раскрашенные в национальные цвета, бодро нарезали круги по треку, Ланн и Уайер пешком пробирались по проселкам и мокрым полям, чтобы взглянуть, что осталось от их детища. Авария произошла на лесистом участке, на большом изгибе Ла-Гранд-Курб прямой Мульсан. Это была опасная зона, в которую не пускали посторонних, но Ланн и Уайер настояли на своем. Представшее их глазам зрелище обоих повергло в уныние. Молча они взирали на то, что еще пару часов назад было их творением и, как казалось, почти шедевром. Теперь этот шедевр, на который они убили месяцы, представлял собой россыпь обломков, покрывающих 100 м обочины. Машина восстановлению не подлежала.

– Удивительно, что он вообще выжил, – сказал Уайер, прервав молчание.

На следующий день Сальвадори разбил второй и последний экземпляр GT40. Сам пилот при этом не пострадал, чего нельзя было сказать об автомобиле. Представитель Ford из Ле-Мана позвонил в Дирборн, непосредственно Дональду Фрею.

– Мы разбили обе машины, – сообщил он. – И мы по пояс в дерьме.

К концу выходных команда собрала обломки и вернулась в Англию. Всех ждала тяжелейшая работа и бессонные ночи. До «Ле-Мана» оставалось два месяца, а тестовые заезды только поставили перед командой новые вызовы, не особо прояснив перспективы. В понедельник утром в The New York Times вышла следующая заметка: «В ходе закончившихся накануне тестовых заездов автомобиль Ferrari с Джоном Сертисом за рулем показал 312 км/ч на прямой Мульсан длиной почти 5 км. Никто прежде не ездил здесь с такой скоростью. Два прототипа Ford потерпели крушение. Эти автомобили были абсолютно новыми, поразительно элегантными и очень дорогими… Люди, которые разбираются в финансах, полагают, что Ford еще может победить. Люди, которые знают толк в автогонках, далеко не так в этом уверены».

…

К счастью для Ланна и Уайера, Генри II был занят другими делами. В эти же выходные он и Якокка прилетели в Нью-Йорк, чтобы представить новую модель Ford в рамках Всемирной выставки. Этой моделью был Mustang. Если разработанный специально для «Ле-Мана» GT40 считать исключительно маркетинговым инструментом, то смыслом его существования был как раз Mustang и его продвижение.

Генри II и Якокка выбрали выходные, приходившиеся на открытие Всемирной выставки, чтобы привлечь максимальное внимание. Экспозиция компании под названием «Ротонда чудес» была спроектирована силами команды Уолта Диснея и занимала почти 3 га возле новенького стадиона Ши, где базировался бейсбольный клуб «Нью-Йорк Метс».

Якокка в сером костюме итальянского кроя поднялся на подиум и встал рядом со своей машиной. Это была первая модель, которую он по-настоящему мог назвать «своей».

– Мы очень рады, что вы пришли сюда разделить с нами этот момент, одно из самых важных событий в истории компании, – сказал Якокка, обращаясь к шумной толпе. – Между прочим, это первая презентация Ford для международной прессы. Одновременно с нами Mustang представляют сейчас в одиннадцати столицах Европы примерно двум тысячам журналистам, редакторам и фотографам.

Якокка потратил больше $10 млн, чтобы поднять целое цунами в информационном поле, которое должно было мгновенно внедрить Mustang в массовое сознание. Уже в следующий за первой презентацией четверг на всех трех ведущих телеканалах одновременно в прайм-тайм крутились получасовые рекламные блоки – с подобным американское телевидение сталкивалось впервые. Лицо Якокки красовалось на обложках Time и Newsweek. Не моргнув глазом он убедил редакторов каждого из еженедельников, что дает им эксклюзив, и в результате оба журнала сделали его центральной темой номеров. В статьях Якокка назывался «человеком новой породы из Детройта», ему приписывали самый успешный бизнес-маневр десятилетия. Внезапно редкая фамилия Якокка оказалась чуть ли не самым популярным словечком.

Вне всяких сомнений, Mustang стал настоящим успехом. Он абсолютно точно попал в яблочко, превратившись в символ 1964 г. Американский подход в сочетании с европейским стилем, мощь как метафора молодости и веяний времени – все это соединилось в одной машине. Базовая цена составляла $2368 без учета налогов. Выложив дополнительные $437,80, покупатель получал еще более мощный двигатель V8 объемом 4 л. За $18,20 на колеса можно было поставить колпаки в стиле европейских гоночных машин, а за $38,60 получить гоночный пакет, включавший стабилизатор поперечной устойчивости и жесткие амортизаторы. Time не уставал петь дифирамбы: «Mustang с его длинным капотом и коротким задком, с его шиком, достойным Ferrari, и ноздрями воздухозаборника напоминает европейские гоночные машины, которые так ценятся американскими поклонниками спорткаров».

Генри II пришел в состояние легкого шока от всей этой медийной шумихи. Он был поражен бесстыдством, с которым Якокка рекламировал себя. Статьи Time и Newsweek практически не упоминали Генри Форда II. Формально, на публике он нахваливал своего сотрудника, но в частном порядке давал волю раздражению. Восторг, переполнявший Якокку на страницах Time, был одновременно и преждевременным, и наивным: «Я предвижу начало нового золотого века для Ford, на фоне которого прошлые пики покажутся муравейниками».

В конце мая, перед Днем поминовения, Якокка ужинал в Индианаполисе с гонщиком Эдвардом Саксом. Это был вечер накануне «500 миль Индианаполиса». Саксу предстояло выступать на машине с двигателем Ford. Они с Якоккой родились в Аллентауне, штат Пенсильвания, и неплохо знали друг друга. Тридцатисемилетний Сакс для Индианаполиса был темной лошадкой. Начинал он посудомойщиком в кафетерии автодрома «Индианаполис Мотор Спидвей» и просто помешался на идее выиграть «500 миль Индианаполиса». В течение всей карьеры Сакса госпитализировали 13 раз. Левая половина его лица была восстановлена благодаря пластической хирургии. Якокка навсегда запомнил, каким спокойным, естественным и непринужденным был Сакс в тот вечер.

На следующий день в сопровождении свиты менеджеров Якокка поднялся в свой VIP-паддок, откуда было видно всю трассу. Оркестр Университета Пердью, маршируя, исполнил «Back Home Again in Indiana» («Снова дома, в Индиане»). Владелец автодрома Тони Халман произнес в микрофон свою коронную фразу:

– Джентльмены, заводите моторы!

Пульс Якокки участился, когда пейс-кар повел за собой по треку 33 гоночные машины на глазах у 250 000 зрителей, ведь в роли пейс-кара сегодня был кабриолет Ford Mustang, за рулем которого сидел Бенсон, младший брат Генри II.

Mustang свернул на пит-лейн, стартер взмахнул зеленым флагом, и пилоты разом дали по газам. Якокка ощутил, как в грудь ему ударила звуковая волна. Когда машины вышли на второй круг, Дэйв Макдональд по прозвищу Мистер Боком, дебютировавший в Индианаполисе, на четвертом повороте внезапно потерял контроль над машиной и врезался носом в подпорную стенку. Под капотом у него тоже стоял двигатель Ford. Автомобиль отбросило на середину трека. Все произошло в самом начале гонки и так быстро, что визг колес застал публику врасплох. На полной скорости из-за поворота вырулил Эдди Сакс. Деваться ему было просто некуда. Сакс вывернул руль и с полным баком на скорости 240 км/ч въехал бортом прямо в Макдональда. Оглушительный взрыв сопровождался сильным выбросом пламени, из которого начало расти черное грибовидное облако. На трибунах раздались крики:

– Боже мой! Вы это видите? Будто ядерная бомба рванула!

Картинка трансляции на экранах кабельного телевидения пропала разом по всей стране. Из своего паддока менеджеры Ford молча взирали на горящие обломки автомобилей. На глазах у сотен тысяч зрителей две машины с надписью «Приводится в движение мотором Ford» превратились в пылающие гробы на колесах. Якокка весь словно обмяк. Какое-то время он не мог пошевелиться, лишь отблески пламени плясали в его карих глазах.

Глава 11

«Ле-Ман – 1964»

Вся эта атмосфера действует на меня гипнотически: деревья, огромные трибуны, холмистый рельеф с такими священными чудовищами, как Тертр-Руж, Мезон-Бланш, Юнодьер[25], легендарные крутые повороты Арнаж и Мульсан. Здесь терпят крах и воплощаются мечты. Я могу там просто стоять и осматриваться полчаса, переживая заново рев толпы, звуки выхлопа автомобилей, безумные дозаправки, ночные огни, серовато-лиловый рассвет, палящее солнце, которое лишь усиливает усталость и затуманивает разум. Ах, этот накал «Ле-Мана»!

Франко Гоцци, помощник Энцо Феррари

Никто не верил, что у американцев есть шанс на победу. Это было бы сродни чуду, одержи они триумф над Ferrari своим дебютным выступлением в «Ле-Мане». Более того, чудом стало бы уже, если бы машины Ford смогли просто продержаться на трассе все 24 часа гонки. Однако к весне 1964 г. немыслимое стало почти обыденным – мир успел привыкнуть ко всякого рода неожиданностям, подвигам и шокирующим заголовкам. За прошедшие 12 месяцев был убит Джон Кеннеди, конгресс США принял Закон о гражданских правах, запрещающий расовую сегрегацию, русские отправили в космос первую женщину-космонавта, 22-летний тяжеловес из Луисвилла по имени Кассиус Клей, позже прославившийся как Мухаммед Али, послал в нокаут Сонни Листона в Майами-Бич, а Мартин Лютер Кинг устроил марш на Вашингтон и произнес речь, которая изменила все. «У меня есть мечта!» – скандировал Кинг. Мечты у всех были разные, но они были у каждого американца.

Когда команда Ford заехала в отель De France, расположенный в коммуне Ла-Шартр-сюр-ле-Луар, примерно в 30 км от трассы «Ле-Ман», с первой же минуты начался сплошной хаос. Отель De France в течение 1950-х гг. служил штаб-квартирой команды Aston Martin в «Ле-Мане» и был излюбленным местом Джона Уайера. В 1950 г., когда он поселил сюда всю команду Aston Martin на девять дней, размещение обошлось в 462 фунта стерлингов. В 1964 г. на эту сумму он не мог накормить команду Ford обедом даже один раз.

Дирборн послал в Ле-Ман целую армию. Неделя, предшествующая 24-часовой гонке, всегда была бурной для любой из команд, но то, что устроил Ford, было уже на грани абсурда. Приехали отдельные специалисты по каждой из систем автомобиля: по карбюраторам, по шинам, по двигателям. Уайер должен был как-то руководить всем этим табором, но попросту не знал многих в команде. Отель был заполнен под завязку, однако места на всех все равно не хватило. Вдобавок вокруг кишели журналисты. Три прототипа на автовозе доставили в охраняемый паддок возле гостиницы, и механики приступили к работе. Ночи напролет они разбирали машины до самой последней детали, проверяли каждую и собирали все заново. После плачевных тестовых заездов двухмесячной давности были произведены существенные модификации. В первую очередь появился задний спойлер – восьмисантиметровая полоса металла, которая выступала из хвостовой части автомобиля и создавала для нее прижимную силу. Как выразился Ланн, добавление спойлера давало эффект «оперения стрелы».

Тренировочные и квалификационные заезды проходили со среды по пятницу, а сама гонка стартовала в 16:00 в субботу. Необходимо было, чтобы вся организационная часть прошла как по маслу, в том числе получение таможенных документов на ввоз автомобилей Ford во Францию. Машины подверглись тщательнейшей проверке – ходили легенды о том, насколько дотошно французские чиновники следуют бесконечным перечням, казалось бы, случайных предписаний.

Заправлял всем этим шоу Уайер. Он страдал от язвы желудка, постоянно был в плохом расположении духа и действовал жестко, как генерал. Его армия должна была неукоснительно следовать установленному им графику. Когда кто-то из пиар-команды отправился в 13:00 в отель пообедать, его развернули, сообщив, что «мистер Уайер не обедает до 16:00, поэтому никто не обедает до 16:00». Уайер составлял и вывешивал графики работы для механиков: смены были дневные и ночные. Благодаря такой смене бригад все механики выходили на работу выспавшимися, чистыми и побритыми.

Боссы из Дирборна были на нервах еще до приезда в Ле-Ман. Кто-то должен был понести наказание за смерть Эдварда Сакса и Дэйва Макдональда, настигшую их три недели назад в Индианаполисе. Полным ходом шло расследование обстоятельств аварии. Глава пиар-отдела Ford сделал официальное заявление: «Мы все шокированы и опечалены этой трагедией. Однако, как я полагаю, она не должна стать причиной отказа от участия в гонках. То, что произошло, ужасно, но такие инциденты – это часть автогонок».

Утром первого дня тренировочных заездов на пит-лейн выкатили красные Alfa Romeo Giulia TZ, серебристые Porsche 904, зеленые Triumph Spitfire и Jaguar E-Type. Среди гонщиков были замечены Джон Сертис и Фил Хилл. Кэрролл Шелби привез на гонки парочку купе Cobra Daytona, выкрашенных в фирменный «гвардейский» синий цвет, с белыми полосами через всю машину. Невозможно было измерить, сколько человеко-часов, сколько изобретательности, любви и душевных сил было вложено в эти автомобили. Шелби был любимцем французской публики. Выйдя на трассу и взглянув на возвышающиеся пустые трибуны, он тут же вспомнил, какой чарующей энергетикой обладает это место. Он был победителем «Ле-Мана»; никто и никогда не смог бы отнять у него это. И все же, казалось, воспоминания пришли словно из другой жизни. Теперь Шелби был автоконструктором, за ним стояли деньги Ford. Если его Cobra смогут победить в классе GT – а этого пока не удалось добиться ни одному американскому автомобилю, – то его маленькой автокомпании будет гарантировано выживание.

– За пределами США гонка «Ле-Ман» имеет больший престиж, чем все остальные гонки, вместе взятые, – сказал он в беседе с журналистом Sports Illustrated. – Во всем мире «Ле-Ман» получает где-то в пять раз больше внимания публики, чем гонка в Индианаполисе. Любой автопроизводитель, который хочет сделать себе имя в мире спорткаров, должен преуспеть именно в «Ле-Мане».

Стоило взреветь первому мотору, как тут же этот рев подхватили со всех сторон. Воздух наполнился запахами выхлопов и горячего асфальта. Машины выезжали на трассу одна за другой. Начали щелкать секундомеры, отмеряя драгоценные секунды. В ложе для прессы застрекотали пишущие машинки. Против трех Ford и двух Cobra Феррари выставил четыре своих автомобиля. Плюс к этому были заявлены еще четыре частных гонщика на Ferrari. Таким образом, всего на треке было восемь машин с изображением гарцующего скакуна на желтом фоне.

С первого дня тренировок стало очевидно, что гонка пройдет на самых высоких скоростях в истории. Ferrari, один за другим, раскрывали свой потенциал, ставя новые рекорды круга: 3:47,2; 3:47. Но к концу квалификации публику ждал неожиданный поворот. Сертис показал лучшее время: 3:42. Его скорость была ошеломляющей. Он умудрился побить свой собственный прошлогодний рекорд, улучшив его на 10 секунд. Однако на втором месте по результатам квалификации неожиданно для всех оказался Ford, пилотируемый калифорнийцем Ричи Гинтером. Мексиканец Педро Родригес закончил третьим, Фил Хилл – четвертым. Дистанцию круга длиной 13,461 км все четыре лидера прошли с разницей всего в четыре секунды.

…

Накануне гонки Сертис, стоя посреди гаража Ferrari, дал интервью Стирлингу Моссу для передачи «Большой мир спорта» телеканала ABC. Тремя годами ранее Мосс сам считался одним из лучших автогонщиков мира, а некоторые даже называли его величайшим пилотом всех времен и народов. Но травма, полученная в одной из гонок, стала причиной того, что вместо руля он взял в руки микрофон. Интервью никогда не были сильной стороной Сертиса. Камера заставляла его нервничать больше, чем обгон на прямой Мульсан. Мосс спросил его об американской угрозе. Насколько для Энцо Феррари была важна победа над Ford?

– Для такой компании, как Ferrari, – сказал Сертис, – которая производит весьма специфический продукт и большую его часть продает в Америке, эта победа очень важна.

– Ferrari побеждала в гонке четыре раза подряд, – заметил Мосс. – Еще одна победа, и у команды будет серия из пяти триумфов, а этого не достигал пока никто. Вы выставляете на гонку четыре машины?

– Да.

– Сколько людей вы привезли?

– В нашей команде двенадцать или тринадцать механиков, один инженер и один менеджер.

Мосс оглядел гараж. В нем стояло семь машин.

– А для чего тогда дополнительные машины?

– На случай, если произойдет что-то непредвиденное, – ответил Сертис. – Например, как-то ночью на скорости 225 км/ч мы сбили на дороге лисицу. Это могло сильно повредить машину.

– Ну, я полагаю, что в любом случае лисицу это повредило сильнее, – усмехнулся Мосс.

Напряженные губы Сертиса скривились в некоем подобии улыбки.

На цементном полу позади него выстроились в ряд машины. Механики в бежевых комбинезонах сначала натирали их до блеска, а потом взяли перекур, чтобы поглазеть на ассистентку, которая стояла возле камеры и держала в руках карточки с подсказками для Мосса. Вокруг машин слонялись какие-то люди в костюмах, пряча руки в карманах, чтобы справиться с искушением коснуться красного металла и оставить на нем отпечатки. В гараже царила атмосфера полной уверенности в победе, будто американцы вообще не представляли собой никакой угрозы.

– В конце концов, лучший американский спорткар – это Jeep, – пошутил Луиджи Чинетти.

Когда интервью подошло к концу, Сертис подумал, что пора бы вздремнуть. Команда Ferrari не устраивала общих собраний, не пыталась выработать единую стратегию. На трассе каждый сам за себя. Напарником Сертиса был Лоренцо Бандини, пилот № 2 в команде Ferrari. Вместе они считались главными фаворитами.

В это время Уайер в отеле de France проводил собрание с пилотами Ford. Присутствовали шесть человек – три экипажа. Уайер исповедовал философию прямо противоположную подходу Энцо Феррари. Он верил в командную работу. Отдельные гонщики и автомобили были лишь шестеренками в механизме достижения победы. Все должно было идти четко по его плану.

– Мы хотим пройти гонку до конца, – сказал Уайер. – Наша цель – сделать так, чтобы машины не вышли из строя. Каждый должен помнить: это гонка на выносливость, а не спринт.

Фил Хилл и Брюс Макларен, суперзвезды Ford, составляли экипаж № 1 и по плану Уайера должны были выиграть. В их задачу входило идти в ногу с лидерами.

– Держитесь поближе к соперникам, – давал им четкие указания Уайер. – Скорость должна быть максимально возможной, чтобы не убить при этом коробку и тормоза. В любой момент вы должны быть готовы вырваться вперед, как только лидеры почувствуют усталость, а такое происходит всегда.

Уайер порекомендовал младшим членам команды – британцу Ричарду Эттвуду и французу Жо Шлессеру – держаться позади основной группы автомобилей и поберечь машину. Им достаточно было просто завершить гонку.

Уайер обернулся к Ричи Гинтеру, тощему рыжему коротышке с блестящим послужным списком. Гинтер несколько лет выступал за команду Ferrari в «Формуле-1». Они были старыми друзьями с Филом Хиллом, еще с тех дней, когда вместе работали в автосалоне Роджера Барлоу в Лос-Анджелесе. По результатам квалификации Гинтер оказался самым быстрым гонщиком команды Ford. Его партнером был Мастен Грегори по прозвищу Флэш Из Канзас-Сити. Гинтеру Уайер дал указание выложиться по полной с самого начала, чтобы у Ferrari, которые будут пытаться его нагнать, переломались движки.

Гинтер все отлично понял. Начало гонки для него должно было стать чем-то вроде собачьих боев на выживание. И он собирался показать всему миру, на что способен новый Ford.

…

Дороги, ведущие к трассе «Ле-Ман», были плотно забиты перегревшимися машинами, а багажники этих машин – палатками, спальниками и фотоаппаратами Kodak Instamatic. У железнодорожной станции бампер к бамперу в длинную очередь выстроились такси. К обеду и трибуны, и поля вокруг трассы уже были битком забиты. По данным организаторов, посмотреть гонку собралось свыше 300 000 человек – рекордное количество для «Ле-Мана». Французская речь смешивалась в толпе с английской, немецкой и итальянской. Американские солдаты, приехавшие в увольнение с базы в Западной Германии, целыми ротами осаждали палатки с пивом. Над аэродромом позади трибун стоял гул от частных самолетов и вертолетов, на которых прилетали большие шишки.

Механики начали выкатывать гоночные автомобили из боксов на пит-лейн вдоль края трибун. Совсем рядом, возле таблички с лаконичной надписью «11 июня 1955 г.», установленной на том самом месте, где девять лет назад Пьер Левег врезался в толпу, лежала гора букетов. Над трассой по центру висел официальный хронометр «Ле-Мана» – здоровенные часы марки Dutray. С приближением 16:00 на трассу стали выходить пилоты. На них была гоночная обувь, кожаные перчатки и огнеупорные комбинезоны, в руках шлемы, а на шеях болтались защитные очки.

Процедура старта «Ле-Мана» выглядела для американских любителей гонок по меньшей мере странной. Пилоты выстроились в шеренгу на обочине трассы напротив своих автомобилей, которые были расставлены вдоль боксов в порядке результатов квалификации: возглавляла шеренгу самая быстрая машина. Стартер стоял не сбоку, а по центру дороги, держа высоко над собой флаг Франции, которым он делал взмах ровно в 16:00. В этот момент пилоты устремлялись через две полосы к машинам, запрыгивали в кабины, включали зажигание и… прямо на стартовой прямой устраивали самый лютый и оглушительный затор, какой только можно увидеть.

За несколько минут до 16:00 жандармы очистили трассу от зрителей. Гонщики заняли свои места. В Италии Энцо Феррари устроился перед телевизором. Шелби начал привычно мерить шагами пространство бокса. На кону была репутация его компании. В квалификации Cobra показала себе достойно, разогнавшись до 317 км/ч на прямой Мульсан. В боксе Ford толпился целый отряд топ-менеджеров компании. После исполнения серии государственных гимнов сотни тысяч зрителей затихли. В этой тишине можно было услышать даже потрескивание непотушенных сигарет. Фотографы выстроились вдоль дороги, прицеливаясь через объективы, как артиллеристы на огневом рубеже. Голос из громкоговорителей по-французски отсчитывал оставшиеся мгновения:

– 30 секунд… 10 секунд…

Старт

Фил Хилл со всех ног кинулся к своему автомобилю. Через правую дверь он запрыгнул в кабину и включил зажигание. V8 ожил. Как обычно, нажал на педаль сцепления, переключился на первую, вдавил газ, отпустил сцепление, и… двигатель заглох. Хилл смотрел, как одна за другой отъезжают машины и исчезают на трассе. Шум стоял оглушительный, даже сквозь беруши. И вот он остался на старте один. Это казалось невероятным, но машина просто не двигалась с места! Из бокса, разинув рты, беспомощно наблюдали механики и менеджеры Ford. Когда Хиллу все-таки удалось завестись, он в полном одиночестве, позади всех начал набирать скорость, в ярости переключая передачи.

Уже тогда Хилл понимал: что-то в машине отказывается работать. Что-то пошло не так.

…

Сертис первым ринулся со старта в образовавшийся между машинами просвет, поднялся по небольшому склону направо и въехал под мост Dunlop. Ему нравилось покрытие «Ле-Мана», «ровное, как бильярдный стол». Два других Ferrari атаковали его, и он оказался третьим.

Ничего, предстояла еще долгая гонка.

Первые круги были одними из самых опасных. В плотном потоке неопытные пилоты на высоких скоростях сдирали краску о борта соперников, а это порой заканчивалось плохо. Самым разумным было как можно раньше оторваться от этого сброда. Сертис сфокусировался на трассе. Каждым нервом, каждым рефлексом он реагировал на движение своего автомобиля и машин вокруг. В ближнем бою Сертис был беспощаден. Он мог обогнать любого гонщика, даже самого уверенного в себе, сломать его концентрацию и оставить с носом. Выйдя на прямую Мульсан, Сертис застегнул ремень безопасности – после старта пилоты на трассе «Ле-Ман» могли сделать это только здесь, где руль можно придержать коленями.

Когда он вернулся к трибунам, завершив первый круг, Ferrari продолжали удерживать три первые позиции. Маршал по центру дороги желтым флагом предупреждал об опасности: на асфальте уже блестели пятна машинного масла.

В кокпите время течет как в замедленной съемке. «В начале [гонки] 200 км/ч ощущаются как 260 км/ч, – написал однажды Сертис. – Но с опытом эти 200 км/ч воспринимаются уже как 100 км/ч». Маневрируя на извилистом спуске «эсок» на втором круге, он увидел в зеркало заднего вида «морду» Ford GT40. Машины разделяли считаные метры. Сертис переключился на вторую и вошел в правый поворот Тертр-Руж, за которым начиналась прямая Мульсан. Он резко газанул, но Ford остался в его воздушном мешке. Третья передача, четвертая, пятая. Ferrari Сертиса разогнался до 305 км/ч. Мир снаружи потерял свои очертания и превратился в сплошное разноцветное месиво, словно его засасывало гигантским пылесосом.

Неожиданно Ford нырнул влево и пошел на обгон. Это был участник под номером 11. Ричи Гинтер пронесся мимо на скорости, которой легендарная прямая Мульсан еще не знала. Сертису оставалось лишь смотреть через лобовое стекло, как тот уносится вперед.

…

В ложе для прессы ведущий ABC Джим Маккей, перекрикивая шум, орал в микрофон, пытаясь записать на пленку материал для следующего выпуска «Большого мира спорта»:

– С трассы сообщают, что Ричи Гинтер, который уже продвинулся с восьмого на четвертое место, обогнал еще несколько машин. Говорят, что фактически со второго круга Ричи Гинтер возглавил гонку на своем белом Ford с голубыми полосками. Американские гоночные цвета лидируют в «Ле-Мане»! А вот и он, в правой части вашего экрана. Посмотрите на этот приземистый Ford! Никогда не видел такой низкой машины!

…

Фил Хилл вылез из автомобиля и пошел в бокс, пока механики копались в моторном отсеке. Минуты шли одна за другой, унося с собой надежды Хилла на победу. Виновником оказался засор в жиклере одного из карбюраторов Weber. Машина просто не могла дышать. Эти итальянские карбюраторы были настолько сложными, что часто ставили механиков в тупик. Где, черт возьми, носит этого представителя Weber? Сквозь рев моторов и гул голосов до Джона Уайера донесся окрик из толпы. Он взглянул наверх и увидел того самого человека из Weber, который позарез был нужен здесь.

– Что вы там делаете?

– Мне не сделали пропуск на пит-лейн!

Прошло еще прилично времени, пока карбюратор привели в чувство и Хилл смог продолжить гонку. Запрыгнув в кокпит, экс-чемпион начал пробираться сквозь плотный поток машин. На тот момент он был на 44-м месте, потеряв в общей сложности 22 минуты. Чтобы отыграть у Ferrari такое отставание, нужны были способности супергероя. Впрочем, Хилл знал эту трассу лучше, чем кто бы то ни было.

Бешеная скорость

Выйдя на трассу, Хилл сразу же выдал серию идеальных кругов. Опыт подсказал ему, как наверстать упущенное время, не перегружая при этом двигатель. На гоночной трассе есть только один кратчайший маршрут, когда в каждом повороте соблюдается идеальная траектория. Хилл проходил их буквально в паре сантиметров от обочины. Великий гонщик на выносливость проявлял своего рода сострадание по отношению к машине, к ее многочисленным движущимся деталям, позволяя ей дышать свободно и не перенапрягать свои механические мышцы.

Победа или провал в гонке во многом зависят от показаний тахометра, циферблат которого у GT40 находился прямо по центру приборной панели. Если Хилл планировал пройти поворот на 4500 об/мин, то 4400 об/мин было бы просто недостаточно. Следует понимать, что к финишу гонки двухсекундная разница во времени прохождения круга складывается примерно в 40 дополнительных километров.

Итак, болельщики с трибун наблюдают, как Ford Хилла с визгом выходит из поворота Мезон-Бланш и проносится мимо боксов. Когда он пересекает линию старта/финиша, разом щелкают сотни секундомеров. Вот он идет на четвертой передаче при 5700 об/мин, удерживая скорость около 300 км/ч. Слегка уходящий вправо подъем выводит его под мост Dunlop. Чуть ослабить педаль газа, потом снова разогнаться и уже на скорости 295 км/ч промчаться по спуску к «эскам». Плавными четкими движениями переключиться на третью, затем на вторую передачу. Нельзя понижать передачи слишком резко, чтобы исключить избыточную нагрузку на зубья шестеренок и диск сцепления. Из «эсок» нужно выйти на второй передаче при 5800 об/мин на скорости около 132 км/ч. Сразу жесткое торможение до 105 км/ч и вход в крутой поворот, за которым ждет прямая Мульсан. Третья передача, четвертая. Перегрузка вжимает Хилла в сиденье. Он бросает взгляд на тахометр: 6100 об/мин. Послушный нажатию педали двигатель разгоняет спорткар до 320 км/ч.

Ближе к концу прямой пройти слепой правосторонний изгиб Ла-Гранд-Курб. За ним – поворот Мульсан. Это самый тяжелый для тормозов поворот не только в «Ле-Мане», но и на всех гоночных трассах мира. Снять ногу с педали газа и позволить машине какое-то время катиться по инерции. Затем резко вдавить тормоз и понизить передачу: третья, вторая, первая. Выхлопные трубы выплевывают фонтаны искр, чугунные тормозные диски раскаляются и становятся огненно-красными. Поясной ремень впивается в тело. Хилл поворачивает направо на 56 км/ч.

Опять резко выжать газ. Вторая, третья. Справа проносятся посты маршалов. Разгон до 290 км/ч. Один за другим пройти повороты Индианаполис и Арнаж. Задние колеса еле удерживают сцепление с асфальтом. Вдалеке появляются трибуны.

И вот Хилл вновь пролетает по дну этой пропасти, разверзшейся между высокими склонами, усеянными людьми. Тысячи глаз неотрывно следят за его сине-белой машиной, когда она пересекает линию старта/финиша на 300 км/ч. Снова одновременно щелкают секундомеры, и американец улетает на новый круг.

Но на самом деле ни один круг не бывает похож на другой. Мозг Хилла на автомате отфильтровывал входящую информацию, за наносекунды ранжируя ее в порядке убывания важности. Перегнувшиеся через перила фотографы. Машущие фанаты. Какие-то клочки газет на ветру. Сигналы о пит-стопе: P2 (пит-стоп через два круга), P1. Время прохождения круга. По мере продвижения гонки топлива в баках остается все меньше, автомобиль становится легче, а значит, быстрее, поэтому и восприятие тоже должно наращивать скорость. В какой-то момент оно выходит на экстрасенсорный уровень.

«Истинная концентрация неосознаваема», – сказал как-то Хилл. Пилот перестает ощущать себя, сливаясь в единое целое с машиной. Если двигатель работает четко, его надо игнорировать. Сердце колотится со скоростью 160 ударов в минуту, но на этом тоже нельзя фиксироваться. «Маршалов, если только они не машут желтым или каким-нибудь другим флагом, замечаешь краем глаза и тут же забываешь. Машина, которую обгоняешь, регистрируется сознанием, но моментально стирается из памяти сразу по завершении обгона». При выполнении обгона всегда есть опасность, что другой пилот на скорости 130 км/ч предпримет неожиданный маневр.

Пока Хилл петлял по трассе, кокпит его машины не на шутку раскалился. В дневные часы он мог нагреваться до 60 ℃. Человек, запаянный в комбинезон, со шлемом на голове, неизбежно начинает терять влагу. Уши немеют от шума, нервная система расшатывается постоянной чудовищной вибрацией, которая представляет угрозу даже для электроники автомобиля. И так круг за кругом, час за часом. «Иногда даже не замечаешь, что у тебя сбилась концентрация, пока внезапно не осознаешь, что превысил свой предел».

Пит-стоп

Ричи Гинтер заехал в боксы. Часы только что показали 17:30. Под рев толпы он выбрался из машины. Он шел первым.

Четыре механика – максимальное количество, допускавшееся по правилам «Ле-Мана», – молча приступили к работе. У каждого на рукаве была повязка с черной надписью «Mecanicien 1964», чтобы организаторы могли сразу видеть, кто есть кто. По плану механикам нужно было проверить шины и залить топливный бак.

– Ради бога, хоть кто-нибудь спросит меня, как вела себя машина? – крикнул Гинтер.

Только после этого последовали расспросы. Один из присутствующих описал состояние Гинтера в тот момент как «дикий восторг». Когда он обогнал все Ferrari на прямой Мульсан, его тахометр показывал 7200 об/мин. Он разогнался до 338 км/ч. А ведь два месяца назад во время тестовых заездов Сертис показал на прямой всего 312 км/ч.

Напарник Гинтера Мастен Грегори ринулся к машине, бросил взгляд через плечо на Джона Уайера, кивнул ему и запрыгнул в кокпит. Однако продолжить гонку он смог далеко не сразу. Вся команда собралась в боксе и неодобрительно смотрела, как возятся механики. Какая разница, насколько быстро машина идет по трассе, если пит-стопы занимают уйму времени? К моменту, когда Ford № 11 выехал из бокса, прошло две минуты и семь секунд.

Гонку снова возглавил Сертис.

Выбывание

Шелби стоял в боксе Cobra и нервно грыз ногти. По состоянию на 21:00 одна из его машин, с Дэном Герни за рулем, лидировала в классе GT и прилично обогнала Ferrari GTO. В общем зачете автомобиль шел на четвертом месте. Герни шесть раз выступал в «Ле-Мане», но ни разу не финишировал. У него была склонность чересчур давить на педаль газа, а это не очень подходило для такой гонки, как «Ле-Ман». У Cobra было преимущество над Ferrari GTO по максимальной скорости примерно 8 км/ч. Однако Ferrari славились сверхнадежностью. По словам одного из пилотов GTO, «Ferrari – это страховка, гарантия того, что пройдешь гонку до конца».

Сможет ли так же продержаться Cobra? Высокий техасец потер глаза и проводил напряженным взглядом автомобиль, проносившийся в этот момент мимо бокса, словно некий волшебный луч, исходивший из его глаз, мог предотвратить техническую поломку. Солнце медленно садилось за трибуны.

…

Тщательно проработанные планы Джона Уайера начинали трещать по швам. Прошло чуть больше четырех часов с момента старта, когда команде сообщили, что на прямой Мульсан полыхает GT40. По данным, поступившим с постов маршалов, располагавшихся на другой стороне трассы, пилот, Ричард Эттвуд, находился в безопасности. Он благополучно выбрался из машины, которую бросил гореть на обочине.

Когда Эттвуд вернулся в бокс, первое, что он увидел, была кислая физиономия Уайера.

– В зеркале заднего вида я засек языки пламени в районе системы впуска, – сказал ему Эттвуд. – Я-то выбрался, но огонь охватил машину. Пока на это обратили внимание и начали тушить, прошла еще уйма времени.

Один из трех прототипов Ford выбыл из гонки. Позже Уайеру сообщат, что топливные шланги, которые должны были быть сделаны из сверхпрочного синтетического материала, оказались выполнены из самого обычного нейлона. Жар от двигателя просто-напросто расплавил один из шлангов.

– Это был результат почти преступной небрежности, – прокомментирует Уайер происшествие. – Нам просто повезло, что то же самое не случилось с остальными машинами.

Тем временем Мастен Грегори схватился с Сертисом за первое место. Диктор по громкоговорителю сообщил по-французски о том, что на трассе произошли какие-то изменения. Когда Грегори снова пронесся мимо трибун, стало ясно, какие именно: он обогнал Сертиса. Настроение в боксе Ford сразу заметно улучшилось. Дональд Фрей наклонился к Уайеру и сказал:

– Это уже неплохо. Я удовлетворюсь, даже если мы не покажем больше ничего интересного.

Уайер хмыкнул про себя, подумав, что неплохо было бы получить от него такое заявление в письменном виде.

Через несколько минут к боксу подкатил Грегори. У него возникла проблема с трансмиссией: заклинило вторую передачу. Механики принялись колдовать, но все усилия были напрасны. Уайер связался с организаторами соревнований и снял с гонки второй Ford. Рядом с ним стоял Рой Ланн, поражаясь ироничности ситуации. Проблемным компонентом оказалась коробка Colotti, произведенная в Модене бывшим сотрудником Ferrari.

На трассе оставался последний Ford. Хилл по-прежнему сильно отставал от лидеров гонки, но у него в запасе было еще 19 часов.

Ночь

После захода солнца все, что зрители могли увидеть, – это даже не силуэты автомобилей, а только свет их фар, вспарывающий тьму. Проносящиеся мимо на полной скорости тени можно было отличить друг от друга не по форме и цвету, а по характерному звуку выхлопа. Человек с тонким слухом мог различить тембры Iso Rivolta, Porsche 904 и GT40.

Темнота добавляла происходящему опасности. Для улучшения видимости на прямой Мульсан стволы деревьев были окрашены белой краской, чтобы отражать свет фар. Некоторые пилоты предпочитали ездить именно в ночное время. «Привыкнув к ночному вождению, осознаешь, что так гораздо безопаснее ездить на высоких скоростях, чем при дневном свете, – запишет позднее в дневнике Брюс Макларен. – Основная опасность в "Ле-Мане" заключалась в маломощных машинках с предельной скоростью 145 км/ч – почти на 160 км/ч медленнее нас. В темноте же они хорошо видели наши фары, когда мы нагоняли их, и могли посторониться».

Макларен сменил Хилла ровно в полночь. Позже он назовет эту четырехчасовую смену «лучшими 800 км, которые я когда-либо преодолевал».

У зрителей же праздник был в самом разгаре. С самого начала своего существования «Ле-Ман» был чем-то бо́льшим, нежели просто автогонкой. Когда Шарль Фару и Жорж Дюран придумали в 1920-х гг. это состязание, они понимали, что наблюдение за проносящимися мимо автомобилями в течение 24 часов – дело невероятно скучное, особенно в ночное время, поэтому они разнообразили свое мероприятие всевозможными увеселениями. Бесконечные бары и палатки с пивом, в которых подавали немецкие колбаски, блины, устрицы и картошку фри. Кусок ветчины на французском хлебе стоил 30 центов. Ярко освещенное колесо обозрения, к которому выстраивались длинные очереди, можно было разглядеть в ночи за много километров. Мужчины пожирали глазами стайки французских девиц, одетых в модные полосатые обтягивающие свитерки и узкие брючки с низкой посадкой.

Особый кафкианский абсурд вечеринке придавали цирковые номера. «В одном шатре миловидные заклинательницы змей демонстрировали трюки с этими созданиями, которые при ближайшем рассмотрении были подозрительно похожи на плюшевые игрушки. Но сотни зачарованных зевак готовы были заплатить по франку с носа, чтобы поглазеть на это, – вспоминал позже один из зрителей. – В другом шатре стоял стеклянный ящик, в котором лежали две девушки, якобы сиамские близнецы. Платишь франк – и любуйся на здоровье. Правда, особого сходства между ними лично я не заметил». Там же располагался еще один шатер, в котором стриптизерши всю ночь напролет крутили бедрами, демонстрируя не меньшую выносливость, чем гонщики на трассе. И все эти зрелища сопровождал рев двигателей и легкий запах выхлопных газов.

С наступлением темноты поля вокруг трассы постепенно превращались в кемпинг. Люди разбивали палатки. Многие спали прямо на земле, прикрыв лицо газетой, другие свернулись калачиком на задних сиденьях своих машин.

К часу ночи 20 из 55 автомобилей сошли с дистанции. Джим Маккей из ABC все еще находился в ложе для прессы. Его обычно выбритый подбородок потемнел от щетины.

– Здесь уже глубокая ночь, – рявкнул Маккей в микрофон. – Лидирует экипаж машины-фаворита от фабрики Ferrari – это Джон Сертис и Лоренцо Бандини, один из двух победителей прошлогодней гонки. За лидерами следуют также два автомобиля Ferrari. Однако большой интерес вызывает машина, идущая четвертой. Это Cobra под номером пять; ею управляют Дэн Герни и Боб Бондурант из США. Этот автомобиль не просто идет на четвертом месте, он держит первое место в категории GT. Пятым идет – и это довольно неожиданно – единственный оставшийся на трассе Ford под управлением Фила Хилла и его партнера Брюса Макларена из Новой Зеландии. Автомобиль смог подняться с сорок четвертого места и сейчас едет значительно быстрее всех остальных, ускоряясь с каждым кругом…

Смерть

На изгибе возле поворота Мезон-Бланш, вне поле зрения трибун, пронзительный вой Ferrari V12 и гортанный рев Cobra V8 слились воедино. Пилоты боролись за позицию, когда неожиданно у Cobra из английской команды AC Cars лопнуло колесо. Машина завиляла по трассе и подрезала Ferrari. Мир за лобовым стеклом бешено закрутился для обоих гонщиков. Визг горящей резины заполнил собой все. Пилоты пытались обуздать свои машины, используя тормоза, сцепление, руль и газ. Их чувства обострились до предела, а время словно остановилось.

– Происходит нечто поразительное, – сказал как-то Мастен Грегори о потере контроля над машиной. – Время практически застывает. Или, выражаясь иначе, ваш мозг начинает работать как компьютер. Вы понимаете со всей ясностью, что происходит, но вам остается только сидеть и рассматривать варианты выхода из ситуации. А когда все попытки восстановить контроль исчерпаны, остается последний вариант – уповать на Бога.

Брюс Макларен сказал об этом так:

– Ничто не сравнится с той вспышкой отчаяния, когда понимаешь, что сейчас произойдет жесткое столкновение и ничего с этим уже поделать нельзя. Остается только вжаться в кокпит и молиться.

Cobra подпрыгнула и, кувыркаясь в воздухе, вылетела с трассы. Машина упала в густые кусты безлюдной, запретной для зрителей зоны и замерла там, лежа на крыше. Окутанный дымом Ferrari бешено закрутило и вынесло на обочину, в траву. Дорога была завалена обломками. Ближайшие к ним маршалы замахали в ночном сумраке желтыми флагами. О происшествии известили дирекцию гонки и медицинский персонал. Чудесным образом оба пилота отделались незначительными травмами, самостоятельно выбравшись из машин. Но когда пилот Cobra взглянул со стороны на то, что осталось от его спорткара, он заметил в зарослях, примятых кузовом Cobra, какой-то предмет. Он подошел поближе…

Из-под разбитого автомобиля виднелось чье-то тело.

Присмотревшись, пилот увидел, что оно там не одно.

Когда полиция, журналисты и медики прибыли на место аварии, они обнаружили под искореженной Cobra тела троих молодых людей. Юноши пробрались в запретную зону, сделав подкоп под забором, и наблюдали за гонкой из кустов. Установить личности на месте не представлялось возможным. Известно о них было только то, что все трое мертвы.

Восход

В 5:20 утра Фил Хилл побил рекорд круга. Сквозь дымку утреннего тумана он преодолел 13,461 км за 3:49,2[26]. Вскоре после этого его Ford свернул в боксы из-за очередных проблем с коробкой передач. И механики, и менеджеры были просто в ярости. Виноватой вновь оказалась трансмиссия итальянского производства. Когда Хилл выбрался из машины и рассветный луч коснулся его лица, он застыл и какое-то время так и стоял со шлемом в руке. Сонная толпа зааплодировала гонщику, и Хилл не смог сдержать улыбки.

Прошло чуть больше половины гонки, а вся команда Ford уже сошла с дистанции.

Через некоторое время после этого и Сертис, который шел первым, заехал в бокс. Его Ferrari 330 P тоже сбоил. Он пожаловался механикам на пробуксовку сцепления и зашкаливающую стрелку температуры охлаждающей жидкости. Когда крышку радиатора открыли, из недр машины повалил пар. Сертис был изможден и рассержен. Первое место на глазах ускользало от него. Механики понимали, что ярость охватит и Феррари, когда они вернутся домой, и даже представляли себе, какими именно словами он их встретит:

– Почему мы не обнаружили это в ходе испытаний? Мы дни напролет гоняли двигатели на стенде!

– Но, синьор Феррари, езда по прямой Мульсан все же имеет свои особенности, – ответили бы на это они.

К тому моменту, как Сертис вновь сел за руль, его машина переместилась уже на третью позицию. В целом же за Ferrari было семь из восьми ведущих мест.

Единственным автомобилем, вклинившимся в эту группу лидеров, был спорткар Shelby American Cobra. Рыча в тумане, он шел на четвертой позиции. Сам Шелби взирал на проезжающие мимо машины из бокса. Чем дольше длилась гонка, тем все сильнее казалось, что стрелки часов замедляются. Команда подала сигнал Дэну Герни сворачивать для ремонта, дозаправки и смены пилота. Все боялись спугнуть удачу. Герни смог установить новый рекорд круга для класса GT и шел первым в своем классе. Но где-то около часа назад его автомобиль начал терять масло: потек маслорадиатор. Главный инженер Ремингтон придумал, как быстро починить его. По правилам масло можно было подливать лишь каждые 25 кругов. Дальнейшая утечка масла привела бы к заклиниванию двигателя и вынужденному сходу с дистанции. Герни вылез из машины и присоединился к Шелби и второму пилоту Бобу Бондуранту.

– Тормоза в порядке? – спросил Бондурант.

– Ага, – сказал Герни. – Но я бы им особо не доверял.

Шелби посоветовал Бондуранту не форсировать чересчур двигатель и следить за давлением масла. Он подтолкнул пилота к машине, и тот, запрыгнув в нее, «ушел в точку».

Финиш

Последние часы гонки тянулись невыносимо медленно. Скорость, дым, шум вновь разгорячили отдохнувшую за ночь толпу, эмоции на трибунах накалялись. Когда стрелки на циферблате Dutray пересекли отметку 15:45, финальная расстановка мест была практически очевидна, и водители немного сбавили ход, чтобы гарантированно добраться до финиша. Автомобиль, шедший первым, на пять кругов обогнал своего преследователя, а тот, в свою очередь, был на семь кругов впереди машины, занимавшей третью позицию. Зрители, не привыкшие к местной традиции, были поражены тем, что в конце самой безжалостной автогонки в мире машины вдруг стали двигаться не быстрее, чем они ехали бы в любое другое время по этим же дорогам общественного пользования. Ни один пилот не хотел в самый последний момент сойти с трассы со сломанным двигателем или лопнувшей шиной. Все, что им оставалось сделать, – это просто доехать до финиша. Зрители наклонились вперед, ожидая момента, когда взметнется клетчатый флаг, коронующий чемпионов.

Как только пробило 16:00, красный прототип Ferrari, который пилотировали сицилиец Нино Ваккарелла и француз Жан Гише, пересек финишную линию, став главным призером «24 часов Ле-Мана» 1964 г. Автомобили Энцо Феррари заняли пять из шести ведущих мест. Сертис финишировал третьим в перенесшем ремонт 330 P. На четвертом месте была Shelby Cobra – лидер в классе GT. Ни один прототип Ford не закончил гонку. Фил Хилл и Брюс Макларен встречали машины на финише как простые зрители.

Болельщики и журналисты высыпали на трассу и облепили машину чемпиона. Высоко над трибунами поднялись флаги Ferrari. Победители подошли к подиуму. Из громкоговорителей зазвучал государственный гимн Италии. Команда Shelby собралась вокруг Cobra, на которой сзади внизу был прикреплен калифорнийский номерной знак. Подошел Стирлинг Мосс со съемочной группой, чтобы взять интервью у Герни и Бондуранта для своей программы «Большой мир спорта».

– Поздравляю, Боб, – сказал Мосс. – Похоже, на наших глазах вершится история. Как себя чувствуешь? Сколько удалось поспать?

– Часов пять, – ответил Бондурант.

– А тебе? – обратился он к Герни.

– Думаю, около трех.

К ним подошел худосочный мужчина в шляпе немецкого фасона. Это был Хушке фон Ханштайн, менеджер команды Porsche. Он заключил Бондуранта в объятия.

– Спасибо за то, что обогнал их, – сказал он.

Не только американцы мечтали сбросить Энцо Феррари с его чемпионского трона.

В нескольких метрах от них стоял Шелби. Его пышная шевелюра была немного примята. Вокруг сгрудились члены команды, радостно вскидывая руки в победном жесте. Всего два года назад Шелби впервые переступил порог кабинета Якокки с идеей построить свой спорткар. Сначала никто и подумать не мог, что у него получится одолеть Corvette. Потом никто не верил, что его машины выдержат 24-часовую мясорубку «Ле-Мана». Но вот Shelby Cobra, «приводимая в движение мотором Ford», заняла четвертое место в общем зачете и первое в классе GT. Cobra Шелби была Мухаммедом Али автогонок: такой же симпатичной и способной на невозможное. Журналисты ждали комментария техасца. От него всегда можно было ожидать броской фразы.

– Четвертое место – совсем неплохо, – сказал Шелби. – Пусть Америка в этот раз не забила ни одного гвоздя в гроб Феррари, но мы порядком припугнули его. В следующий раз сдерем с него шкуру.

Глава 12

Неутешительные итоги: июнь – декабрь 1964 г.

В понедельник утром, на следующий день после гонки, команду Ford собрали в отеле De Paris в центре Ле-Мана. Утомленные люди заполнили холл опустевшего отеля, пропитанный запахами кухни и перегара. Встречал их топ-менеджер Ford Лео Биби. Это был человек с худым, даже костлявым лицом и долговязой фигурой баскетболиста, звезды школьной команды. Он создавал вокруг себя постоянную атмосферу сдержанного оптимизма. По мнению Джона Уайера, Биби «походил на проповедника-евангелиста».

Бо́льшая часть команды узнала его. Облаченный в костюм и галстук, он всю гонку загадочно простоял в боксе со скрещенными на груди руками. Не выпуская изо рта здоровенную сигару, Лео Биби молча впитывал в себя все происходящее. По воспоминаниям участников, за все 24 часа гонки он изрек не больше пары слов. Сорокашестилетний Биби был глазами и ушами Генри Форда II.

Они познакомились во время Второй мировой войны, когда вместе служили во флоте. Их связывала особая армейская близость. Биби не принадлежал к миру автопромышленников, он был обычным учителем физкультуры в средней школе. И все же Генри II взял его в команду и назначил главным «решалой» – специалистом по улаживанию конфликтов. Этим Биби и занимался в компании уже почти 20 лет.

– Если бы он сказал мне выпрыгнуть из этого окна, то я бы сначала прыгнул, а думал бы уже потом, в падении, – сказал как-то Биби, имея в виду своего босса.

До того как возглавить все гоночное направление Ford Motor Company, куда входили состязания серийных автомобилей, индикаров и спорткаров, а также полное их техническое сопровождение, Биби ни разу не был на автогонках. Да это было и неважно: Генри II в первую очередь нуждался в человеке, которому мог доверять.

По мнению Уайера, дебют автомобилей Ford в «Ле-Мане» был успешным.

Лео Биби был иного мнения.

– Я ни черта не смыслю в гонках, – начал он и пояснил, что не нужно иметь диплом инженера, чтобы понять очевидное: машины Генри II проиграли. И эта проблема, возможно, не так проста, как кажется. – Конечно, все можно списать на коробку передач, – сказал Биби. – Но если не сработала коробка, то как мы можем быть уверены, что в следующий раз все остальное сработает как надо?

Генри II потратил кучу денег на эти машины, и Биби хотел как можно скорее положить к его ногам клетчатый флаг. Ближайшая крупная международная гонка спорткаров называлась «12 часов Реймса» и проходила неподалеку, в самом сердце французской провинции Шампань. До соревнований оставалось две недели – они как раз приходились на 4 июля, День независимости США. Лучшего момента, чтобы помахать над Европой звездно-полосатым флагом, и придумать было нельзя.

Гонщиков эта новость повергла в ступор. Получалось, что у команды Ford Advanced Vehicles не оставалось времени на доработку автомобилей. Их вынуждали снова бросить машины в самое пекло, выставить против Ferrari без всяких дополнительных испытаний и подготовки. К тому же трасса «Реймса» была тяжелой и опасной: 12 часов, начиная с полуночи, по холмистым скоростным прямым. Такая затея никак не укладывалась в головах непосредственных участников состязаний. Выходило, что глава маркетинговой службы принял решение участвовать в гонке, не спросив инженеров. Но спорить тут было больше не о чем: «проповедник-евангелист» сказал свое слово.

Двумя неделями позже, 4 июля, в 23:59, три Ford GT40 стояли на старте «Реймса», освещенные прожекторами и сиянием звезд. Трибуны ломились, болельщики передавали из рук в руки бутылки с прохладным шампанским. Основным гонщиком Ford был Фил Хилл. Через минуту все живое в окрестностях трассы прижалось к земле, когда полуночную тишину разорвал рев одновременно запущенных 37 моторов.

К восходу солнца, когда была пройдена всего половина гонки, команда Ford уже вернулась в отель. Все три машины вышли из строя. Ferrari же как ни в чем не бывало заняли первые четыре места.

…

Дождливым сентябрьским утром Энцо Феррари, как обычно, сел в свой Fiat, но на этот раз Пепино, его шофер, повез босса куда-то на север, по шоссе E35. Дворники однообразно гоняли воду по стеклу. Сквозь туман, окутавший долину реки По, проступали силуэты тракторов, копошащихся на полях. Машина миновала древнюю Парму, затем Пьяченцу и въехала в Монцу, небольшой городок в окрестностях Милана. Дело было 5 сентября 1964 г., накануне Гран-при Италии. Каждый год итальянцы со всех концов страны, от Турина до Палермо, съезжались сюда на Гран-при, чтобы чествовать Ferrari, и каждый год «папа Севера» неизменно посещал боксы в Монце за день до соревнований.

Для итальянцев само слово «Монца» стало синонимом скорости. Автодром длиной почти 5,8 км был одной из старейших в мире кольцевых трасс, созданных специально для гонок. Построенный в 1922 г., он постепенно разрастался. Циники, впрочем, называли автодром Монцы по-своему – «Петля смерти». За время существования эта трасса унесла немало жизней: Джаконе, Сивоччи, Зборовский, Матерасси, Арканджели, Компари, Борцаккини, Чайковский, Аскари, фон Трипс. Почти всех Энцо Феррари знал лично. Его ежегодное паломничество в Монцу было отчасти связано и с тем, чтобы почтить их память.

В 1964 г. интерес к Гран-при подогревался развернувшейся закулисной историей. Первым номером в команде Ferrari был Сертис, вторым – 28-летний Лоренцо Бандини, герой своего родного города Монцы. Бандини начал карьеру в миланской автомастерской, всего в нескольких километрах от автодрома. Менеджер команды Ferrari Эудженио Драгони тоже был родом из Милана. Он с особой благосклонностью относился к Бандини и не делал из этого секрета. Перед боссом он в открытую катил бочку на Сертиса и превозносил Бандини. Драгони настаивал, что чемпионом Ferrari должен быть итальянец, и быстрый Бандини идеально подходил на эту роль. Как бы ни любили итальянцы Сертиса, но в его жилах текла чужая кровь.

Закулисные игры часто влияют на результаты соревнований. Машины во многом похожи на спортсменов – не существует двух абсолютно одинаковых автомобилей, каждый по-своему реагирует на те или иные условия гонки. Очевидное преимущество было у того, кто оказался бы за рулем самой быстрой машины, и Драгони стремился отдать ее Бандини. Сертис, продолжавший свое восхождение к титулу первого чемпиона Гран-при на двух и четырех колесах, обнаружил, что к концу сезона его буквально столкнули с партнером по команде и что их собственный менеджер обрушивается на него с критикой в газетах.

– Любой здравомыслящий итальянец должен понимать, что в лице Бандини Италия имеет самого настоящего чемпиона мира, – заявил журналистам Драгони. В дальнейшем Сертис придет к мнению, что Феррари лично подбрасывал прессе весь этот негатив, разжигая жаркие споры.

Пока тем же вечером Феррари на своем Fiat возвращался в Модену из Монцы, Сертис выиграл квалификацию.

На следующий день, сразу по окончании гонки, в кабинете Феррари раздался звонок. Звонил Драгони. Бандини пришел третьим, а Сертис – первым, к тому же установив рекорд скорости. Но толпа подхватила на руки именно Бандини, своего земляка, и он поплыл к подиуму на этой людской волне. Сертис же, с измазанным сажей лицом, в белом шлеме и поднятых защитных очках, сосредоточенно пробирался к подиуму сам, раздвигая людское море. И даже когда зрители все-таки начали скандировать «Il Grande John», все, что он смог, – это натянуть едва заметную улыбку.

…

Тем временем в Дирборне состоялся следующий диалог.

– Что у Ferrari есть такого, чего нет у нас? – спросил Лео Биби.

– Если одним словом, то это сам Феррари, – ответил Джон Уайер. – Вместо целого комитета – всего один человек, который точно знает, чего хочет.

– Постойте-ка. General Motors управляется целой системой комитетов, и весьма успешно, – парировал Биби.

– Да, но сколько гонок на спорткарах они выиграли? – отрезал Уайер.

За этим столом у него не было друзей. Дело происходило в конференц-зале, на заседании Комитета по специальным транспортным средствам. Помещение, как и все прочие в этом здании, было пропитано едким запахом антисептика для мытья полов. Сотрудники компании даже дали ему название: «аромат от Ford». Среди прочих в комитет входили Рой Ланн и Дональд Фрей. Что касается Уайера, он был сам себе комитетом. Бо́льшую часть своих 54 лет он посвятил европейским гонкам. Когда он был менеджером чемпионской команды в «Ле-Мане», его окрестили Мистером Aston Martin. Если бы бюрократы в костюмах оставили Уайера в покое, он бы смог обеспечить победу их машине.

К тому моменту Ford выставила GT40 уже на трех гонках, и ни одна из машин не дотянула до финиша. Три автомобиля были разбиты в хлам: два потерпели аварии еще на этапе тестовых заездов и один сгорел в «Ле-Мане». Единственным достижением был успех Шелби и его Cobra в классе GT. Нужны были срочные решения, причем Лео Биби хотел, чтобы они принимались в Дирборне, а не в Англии, где базировался Уайер.

Комитет выступил с радикальной идеей. В арсенале Ford Motor Company имелся 7,0-литровый двигатель. Этот гигант доминировал в гонках NASCAR, начиная со своего дебюта в «Дайтоне-500» в 1963 г. с Малышом Лундом за рулем. Это была первая гонка, на которой Ford выступал после того, как Генри II отказался соблюдать требования Резолюции по безопасности. С точки зрения рабочего объема 7,0-литровый мотор вдвое превышал аналогичный показатель двигателя Ferrari, на которой Сертис победил в Реймсе. Для «Ле-Мана» 1965 г. Энцо Феррари, вне всяких сомнений, создавал еще более скоростной прототип. 7,0-литровый движок от Ford был «решением проблемы с помощью кувалды», как выразился Ланн. Будучи установлен в серийный автомобиль стандартной комплектации, такой двигатель мог выдать почти 500 л. с.

Уайер яростно замотал головой. По его словам, сама идея была абсурдна. Автомобиль Ford для «Ле-Мана» не нуждался в более мощном двигателе. Ему требовалась бо́льшая надежность. К тому же никто прежде не пытался запихнуть такой огромный двигатель в облегченный спорткар. Европа была вотчиной небольших, но современных и сложно устроенных двигателей. План комитета казался обреченным на провал.

– Конечно, больше мощности – это всегда хорошо, – сказал Уайер с раздражением, – но не за счет конструктивных усовершенствований и надежности.

Он тут же прикинул, что с 7,0-литровым двигателем, который весит 272 кг, масса автомобиля достигнет 1360 кг. Это будет практически новая машина. Таким образом, все, что сделано за последние 12 месяцев, можно перечеркнуть. Придется начинать с нуля, а это значит снова заявиться в «Ле-Ман» с сырым автомобилем, не прошедшим испытания.

Идея была невероятно дерзкой. Для того чтобы передать весь крутящий момент 7,0-литрового мотора на колеса, требовались исключительно прочные компоненты. Ни одна из известных на Земле систем торможения не могла замедлить несущиеся 1360 кг так быстро, как этого требовали условия гонки. Проблемой становился и расход топлива. И не он один. Если трансмиссия не выдерживала 350 л. с., то что уж говорить о дополнительных 100 л. с.?

Однако, если бы удалось решить все эти проблемы, Ford смог бы получить прототип, развивающий скорость свыше 360 км/ч.

На следующий день, после того как члены комитета накануне перенесли обсуждение в загородный клуб недалеко от Дирборна, а наутро продолжили его в офисе, все основные решения были приняты. Рою Ланну предстояло вернуться в Дирборн из Англии и открыть цех для создания экспериментального автомобиля нового поколения для «Ле-Мана». Внешне Ford должен был остаться легким гоночным автомобилем европейского типа, но снабженным сверхмощной силовой установкой – здоровенным детройтским движком, заточенным под NASCAR. Уайер отправился в Англию, готовить два оставшихся Ford к «Неделе скорости в Нассау» на Багамах – гонке, которая проводилась в начале декабря. Это были не самые престижные соревнования, в которых Ferrari даже не пытались составить конкуренцию Ford. У команды был хороший шанс привезти оттуда победу для Генри II.

Три месяца спустя Уайер стоял на пристани в Нассау и с мрачным видом наблюдал, как с грузового корабля на берег выгружают две машины. Прибыли они намного позже намеченного. В Лондоне при погрузке в самолет один из автомобилей уронили на поддон, повредив носовую часть. До Багам самолет добирался так, будто пытался запутать следы: сначала сел в Монреале, потом в Нью-Йорке, а во время перелета в Майами пилот и вовсе получил сообщение, что на борту заложена бомба, так что пришлось совершить незапланированную посадку в Саванне, штат Джорджия.

Но если перелет был просто неудачным, то сама гонка оказалась настоящим позором: и Фил Хилл, и Брюс Макларен выбыли из-за технических поломок. Лео Биби, как всегда, наблюдал из бокса, укрывшись от палящего карибского солнца. Он специально прибыл в Нассау из Дирборна и уже был по горло сыт этим зрелищем. Не дожидаясь конца гонки, он опять собрал всех в местном отеле. Перед тем как открыть рот, он долго буравил взглядом Уайера и механиков. Начал он с уже знакомой фразы, но добавил к ней кое-что существенное:

– Да, я ни черта не смыслю в гонках. Но в последние несколько месяцев для меня все более очевидным становилось еще кое-что. Вы тоже ни черта в них не смыслите!

Что-то нужно было срочно менять. По возвращении в Дирборн Биби позвонил в Лос-Анджелес. Он забрал у Уайера гоночный проект Ford для «Ле-Мана» и передал его в руки Кэрролла Шелби.

…

Когда первый Ford GT40 доставили самолетом в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, а оттуда к ангару компании Shelby American, все, кто был в нем, высыпали на улицу. На дворе была середина декабря 1964 г., день выдался пасмурный и холодный. Машина обманула общие ожидания: изрядно побитая, вся в грязи, она никак не походила на суперсовременную и самую дорогую в истории гоночную машину, о которой было столько болтовни.

Шелби вышел на мокрую дорогу перед ангаром и стал скептически осматривать Ford. Гоночные Cobra были его машинами, на них стояло его имя, а на этой значилось чужое. Первой гонкой для нее должны были стать «2000 километров Дайтоны». С первого взгляда Шелби понял, что ему и его команде придется работать сутками напролет. До «Дайтоны» оставалось всего восемь недель, а мир автогонок уже замер в ожидании: сможет ли банда хот-родеров Шелби подтвердить свое реноме?

Шелби никогда не называл себя гением по части техники. Его стратегия заключалась в том, чтобы привлечь к работе талантливых людей и вдохновить их на то, чего они сами от себя не ожидали. Его главный инженер Фил Ремингтон был самым недооцененным технарем в мире – по крайней мере, Шелби был в этом уверен. Теперь ему был нужен менеджер проекта.

– Я вот думаю: тебе оно надо? – небрежно бросил он как-то Кэрроллу Смиту, бывшему гонщику, а ныне инженеру по шинам Goodyear, который работал в автомастерской на побережье, в Венисе.

– Ты это о чем? – спросил Смит.

– Хочешь пойти менеджером в команду наших GT40?

– Черт подери! – выдохнул Смит. – Само собой, хочу, но я успел пообещать Джону Уайеру.

– Считай, что Джон тебя уже отпустил, – ответил Шелби.

Основное бремя ответственности ложилось на него самого, на инженера-конструктора и на пилота. Последнему предстояло практически жить с машиной, находясь рядом с ней круглосуточно – и на трассе, и в мастерской. На эту роль Шелби выбрал менеджера своей гоночной команды Кена Майлза.

Прежде чем начать работать с GT40, ее «сводили в баню», хорошенько прочистив струей пара. Затем механики заменили движок на свой, модифицированный ими Ford 289, который стоял в спорткарах Shelby. Потом перекрасили машину в традиционные цвета Shelby American – «гвардейский» синий с двумя белыми полосами, проходящими по капоту, крыше и задней части кузова. Эти полосы не просто придавали особый шик. Они выполняли вполне конкретную функцию, позволяя инженерам лучше оценивать поведение машины на поворотах. Когда краска высохла, команда погрузила автомобиль в трейлер и отвезла на 110 км вглубь континента.

На автодроме «Риверсайд» их ждал Кен Майлз, высокий жилистый англичанин в синей толстовке с капюшоном, плотно прилегающих солнцезащитных очках, тонких летних брюках, белых носках и теннисных туфлях. Его голову украшал короткий ежик каштановых волос, а лицо – огромный шнобель, модернизированный в пьяной драке бутылочным горлышком, когда Майлз был еще подростком. Он стоял и смотрел, как команда выгружает Ford из трейлера, а когда открыли моторный отсек, с такой силой уперся обеими руками в правое заднее колесо, что протектор Goodyear оставил след на его ладонях. Он осмотрел движок, карбюраторы и пучок перекрученных выхлопных труб. Сын Майлза, 14-летний Питер, стоял рядом с отцом и через открытую дверь разглядывал содержимое кокпита.

Майлзу было 46 лет – больше, чем любому из юнцов Шелби. Его работа заключалась в том, чтобы доводить спорткары до ума, то есть до состояния гоночного автомобиля. Многие, кто знавал Майлза, отзывались о нем как о саркастичном сукином сыне, но Кэрролл Шелби считал его гением.

В тот декабрьский день Майлз, натянув шлем и защитные очки, запрыгнул в Ford и выехал на трек. Горстка сотрудников Shelby American, в том числе новый менеджер команды Кэрролл Смит и главный инженер Фил Ремингтон, наблюдала за тем, как Майлз гоняет машину по трассе. Все ждали его вердикта. Поездка вышла короткой, впрочем, как и поставленный диагноз. Вернувшись в бокс, он выбрался из кокпита и, покачав головой, бросил лишь одно слово:

– Дерьмо.

…

В конце сезона 1964 г. мир автоспорта устремил свой взгляд на Мехико. Гран-при Мексики был последней гонкой «Формулы-1» уходящего года. На титул чемпиона мира претендовали три пилота. Сертису нужно было прийти хотя бы вторым. Гонка по ухабистой трассе на высоте более 2100 м негативно сказалась на системе впрыска топлива. К последнему кругу Сертис был на третьей позиции, но уже под занавес Лоренцо Бандини, его партнер по команде, уступил Сертису; британец пересек линию финиша вторым, став первым в истории чемпионом мира в гонках и на двух, и на четырех колесах.

Никогда прежде ему не приходилось пожимать столько рук. Среди поздравивших его были Филипп, герцог Эдинбургский из Англии, и президент Мексики, вручивший ему золотые часы Longines. Когда Сертис вернулся в Италию, в его честь был организован пышный официальный банкет, а вскоре и традиционное итальянское застолье в узком кругу.

Прямо напротив ворот своей фабрики на улице Абетоне Феррари открыл небольшой трактир, которому дал нежное название Il Cavallino («Лошадка»). Сделал он это в основном для того, чтобы самому было где прилично пообедать, поскольку Маранелло такими местами не баловала. И вот как-то днем после завершения гоночного сезона 1964 г. Феррари приехал в трактир в сопровождении своего помощника Гоцци и Сертиса. Первым делом хозяин заказал аперитив, и на столе появились три бокала: его любимые коктейли «Формула-1», «Формула-2» и «Формула-3», каждый последующий чуть менее крепкий, чем предыдущий.

– «Формула-1» – только для сильных духом мужчин, – предупредил Феррари Сертиса.

Но тот выбрал «Формулу-3», чем вызвал у старика приступ смеха.

В этот день на фабрику с экскурсией приехали шесть студенток, и Феррари пригласил их всех к столу. Его слабость к женщинам ни для кого не была секретом. Официант откупорил две бутылки токайского, после чего зал наполнился ароматом традиционных моденских блюд.

За столом Феррари разве что не плясал вокруг Сертиса. Расхваливая ему местные деликатесы, он подцеплял вилкой то один, то другой, подносил его ко рту гостя, и тому оставалось только открывать рот на глазах изумленного Гоцци и девушек. Никто никогда не видел, чтобы Феррари подпускал кого-то из гонщиков так близко к себе. Один хорошо знавший его человек описал темперамент Коммендаторе такими слова: «замкнутый в себе, как грецкий орех». Но в этот день он, не стесняясь публики, проявлял почти отеческую заботу об английском пилоте.

После застолья Сертис и Феррари вышли прогуляться вдвоем до гоночной мастерской. Гонщик запрыгнул в автомобиль, построенный для «Формулы-1», и, как бы примеряясь, взялся за руль. Когда он обернулся через плечо, то увидел стоящего на выложенном красной плиткой полу Феррари, который смотрел на него и улыбался, словно отец, подаривший сыну новенький велосипед.

Сертис оказался в роли принца какого-то странного королевства. Феррари создал вокруг себя мир вечных интриг, достойный Шекспира, где за ошибку порой расплачивались жизнью. Весь сезон Сертис провел в напряжении, еле сдерживая свой взрывной характер: конфронтация с менеджером команды Драгони, конкуренция с Бандини – вторым после него самого пилотом «конюшни». Кто знает, какую роль во всем этом сыграл Феррари? Всматриваясь в улыбку на его лице в тот день, Сертис, вероятно, задавался вопросом: о чем старик думает на самом деле? В своих мемуарах Феррари писал: «Выражение лица, будь то улыбка, хмурый взгляд или что-то иное, – это просто форма защиты, и воспринимать его следует только таким образом». Было ли расположение Феррари искренним? Был ли он замешан в кознях Драгони? Не сам ли он был автором этого спектакля?

Сидя в красной машине, Сертис отвел взгляд от старика, тряхнул головой и поудобнее устроился в кресле пилота. Его руки крепко сжимали руль. Впереди был 1965 г.

Часть III

Скорости возрастают

Глава 13

Генри II, Шелби и «Дайтона»: январь – февраль 1965 г.

Гонки Гран-при – это еще и сотни мужчин и женщин всех возрастов, которые кочуют с трассы на трассу вслед за машинами и пилотами, буквально боготворя их. Гонщики видят в глазах этих людей, испытывающих благоговение и откровенное восхищение ими, отражение своего романтизированного образа. Когда пилот садится в тесную машину и начинает газовать, напряженно глядя на стартовый флаг, слушая, как толпа захлебывается от эмоций, он ощущает себя богом. Что значит любая опасность по сравнению с этим?

Роберт Дейли. Жестокий спорт (The Cruel Sport)

К 1965 г. Америка была полностью охвачена революцией скорости. Беби-бумеры, рожденные после Второй мировой войны, начали обзаводиться водительскими правами, и дороги заполонили прыщавые юнцы, вкусившие свободу автострад.

В начале 1960-х молодежь осознала, что не хочет жить так, как жили родители. Строгие рамки самовыражения были нормой для 1950-х: не высовывайся, следуй правилам, не задавай лишних вопросов. Такой формализм стал благодатной почвой, на которой взошли семена жажды приключений. Именно жажда приключений поднимала тиражи журнала Playboy Хью Хефнера. Именно она собирала полные зрительные залы на фильмы продюсера Альберта Брокколи об агенте 007. И ее же в полной мере использовал Детройт: не только Ford со своим Mustang, но и Джон Делореан с Pontiac GTO (названным так по аналогии с Ferrari GTO), и Plymouth со своей новой моделью Barracuda. Это был рассвет эры маслкаров – двухдверных автомобилей с мощным восьмицилиндровым движком для повседневной эксплуатации. Скорость превратилась в некое подобие секса: вжимая педаль в пол, можно было пережить похожие ощущения. Предаваться риску означало стать свободным.

Автогонщики стали олицетворением мужественности, отчаянной храбрости и высшей степени маскулинности. Восхищение ими, которое раньше было уделом энтузиастов автоспорта, теперь превратилось в мейнстрим. Начались регулярные телевизионные трансляции гонок. Революция происходила прямо на экранах телевизоров[27]. Зрелищные аварии, азарт погони – все это теперь можно было наблюдать не вставая с кресла. Скорость ворвалась в дома американцев.

В 1964 г. автогонки посетило 50 млн человек – почти вдвое больше, чем пришло посмотреть игры профессиональных бейсбольных лиг. Популярнее автоспорта оставались только скачки. В Голливуде одновременно снимались четыре полнометражных фильма о бесстрашных гонщиках, бросающих вызов смерти, в исполнении таких звезд, как Джеймс Гарнер, Джеймс Каан, Тони Кертис и Стив Маккуин[28]. «Неожиданный поток фильмов на автомобильную тематику отражает повальное увлечение спорткарами, которое охватило самих кинематографистов», – метко подметила The New York Times в 1965 г., описывая «безудержную автоманию». В этом же году Крейг Бридлав на реактивном болиде Spirit of America разогнался на высохшем соляном озере Бонневилль до рекордной скорости 966,574 км/ч.

Все это лишь укрепляло узы, связывающие спорт и автоиндустрию. Создание культа вокруг фигуры гонщика стимулировало продажи быстрых автомобилей, которые, в свою очередь, усиливали популярность гонок. Обозреватель Los Angeles Times заметил: «Никогда еще роман между человеком и машиной не разгорался с такой страстью».

В Дирборне высшее руководство Ford наконец оседлало волну. Спустя три года после отказа от соблюдений требований Резолюции по безопасности Генри II смог заявить на собрании акционеров: «В настоящее время компания демонстрирует самые успешные показатели за весь период своего существования». Он отчитался о рекордных продажах ($9,67 млрд по всему миру за 12 месяцев), рекордной прибыли ($505,6 млн по всему миру) и рекордном количестве рабочих мест (336 841 сотрудник). Mustang обещал стать самым продаваемым автомобилем в истории. Якокка уже предложил своему другу Шелби начать работу над его гоночной версией.

– Сможешь сделать? – спросил он Шелби.

– Не знаю, – ответил тот. – Это же машина для секретарш.

Газеты по всей стране пестрели рекламами Ford, на которых рядом с GT40 («Совершенный автомобиль с абсолютной производительностью») был изображен Mustang («Автомобиль, который вдохновил на его создание»).

15 января 1965 г. Генри II повысил Якокку до вице-президента, отвечающего за легковые и грузовые автомобили Ford, Lincoln и Mercury. Якокка собрал вещи и переехал из штаб-квартиры подразделения Ford на Мичиган-авеню в «Стеклянный дом». Еще не так давно он только начинал карьеру в Ford Motor Company – и вот уже стал одним из самых влиятельных людей Детройта.

Главой подразделения вместо него Генри II назначил Дональда Фрея. Фрей даже не мечтал, что когда-нибудь будет зарабатывать больше $100 000 в год. В прошлом он всегда оставался за кулисами, а теперь то и дело принимал журналистов, развалившись в кресле и водрузив ноги на стол, но так, чтобы не уронить стоявшую на нем фотографию своих шестерых детей.

– Взгляните, вот шесть наших потенциальных покупателей, – шутил он. – Это огромный, процветающий и быстрорастущий рынок.

Перемены коснулись и самого Генри II. Его адвокат сделал заявление, что «мистер и миссис Форд приняли решение о раздельном проживании», которое в американском законодательстве является промежуточной ступенью между браком и разводом. С этого момента фотографии итальянской любовницы самого известного промышленника Америки стали появляться на страницах газет и журналов. Никто не осмеливался прямо упоминать о ее романтической связи с Генри II и его пухлой чековой книжкой – это было бы нарушением правил, поскольку они еще не были женаты. Ни один уважающий себя журналист в то время не стал бы вторгаться в частную жизнь публичного лица. Снимки Кристины Ветторе Остин, сделанные модным фотографом Ричардом Аведоном, появились на развороте Harper's Bazaar под заголовком «Эклектичная красота».

Генри II женился на своей Бамбине 19 февраля 1965 г. Свадьбу сыграли в отеле Shoreham в Вашингтоне. Сразу после этого новобрачные улетели рейсом Pan Am в Лондон. Медовый месяц они, разумеется, провели в Европе: Санкт-Мориц, Французская Ривьера, Рим. По возвращении пары в Дирборн бывшая жена Генри II покинула особняк в Гросс-Пойнте, и место его хозяйки заняла итальянка. Ее экзотический стиль и нездешние вкусы сделали Кристину объектом всеобщего внимания в «городе моторов» Детройте. Но, к огорчению Генри II, к американским машинам она была равнодушна.

– Генри, ты только взгляни, какой красивый Mustang, – сказала она однажды.

– Это Chevrolet, – проворчал он. – В десятый раз повторяю: это – Chevrolet.

Бунтарство, сексуальность, риск – эти новые составляющие имиджа Генри II были призваны олицетворять дух новой Ford Motor Company. Его жена символизировала приверженность главы компании европейским ценностям и переменам. Генри II и Кристину в ближайшее время ожидала еще одна поездка через Атлантику, в Ле-Ман, где, как предполагалось, гоночный автомобиль Ford («Ford, а не Chevrolet, дорогая!») войдет в историю.

…

Кэрролл Шелби судорожно вцепился в колени. Он находился в салоне небольшого частного самолета вместе с несколькими топ-менеджерами Ford. Монотонно, словно комар, жужжал мотор. Инженер Shelby Motors за штурвалом пытался посадить самолет на пустую трассу международного автодрома «Риверсайд». Импровизированная посадочная полоса представляла собой прямой асфальтированный участок дороги с легким уклоном, в конце которого стоял традиционный для гоночных треков рекламный мост. Шасси вот-вот должны были коснуться асфальта, но из-за уклона казалось, что земля все время уходит куда-то вниз, а мост при этом быстро приближается. Потому-то Шелби и занервничал.

Во время войны он сам был пилотом и понимал, что дело начинает пахнуть керосином. Он что, планирует пролететь над мостом? Или все же проехать под ним? Первое касание получилось слишком резким, и самолет вновь подскочил в воздух. К тому моменту, когда Шелби наконец спрыгнул на землю, он был готов упасть на колени и целовать ее.

В то день, 27 января 1965 г., Ford Motor Company проводила на «Риверсайде» пресс-конференцию, представляя новые автомобили сезона. Здесь были и Дональд Фрей, и Лео Биби, а участие Шелби всегда гарантировало хорошую явку приглашенной публики. Журналисты и фотографы оккупировали обочину трассы, Биби поднялся на подиум и объявил, что отныне Shelby American займется созданием гоночных спорткаров Ford, а также гонками на них.

– Этот шаг направлен на консолидацию строительства и использования по назначению всех наших автомобилей серии GT в рамках одной специализированной организации, – заявил Биби.

Вслед за этим гонщики выкатили новые машины, на которых команда Ford планировала участвовать в соревнованиях и большую часть которых можно было купить. Первой была представлена дорожная версия нового Mustang GT350. Построенный Шелби, этот автомобиль был оснащен двигателем Ford объемом 4,7 л, четырехкамерным карбюратором Holley и массой новшеств, направленных на уменьшение веса и улучшение характеристик. Стоил он $4547. За полноценную гоночную комплектацию нового Shelby Mustang нужно было выложить $6000. Следом перед журналистами появилась новая Cobra с 7,0-литровым мотором. Дорожная версия стоила $7000 – намного больше, чем Jaguar XKE, и примерно столько же, сколько Mercedes-Benz 230 SL. Стоимость гоночной Cobra доходила до $9000. В линейке легковых автомобилей Ford эти машины выглядели поразительно дорогими. Никто тогда и представить себе не мог, что через какие-нибудь 40 лет их будут покупать на рынке ретроавтомобилей за сотни тысяч и даже миллионы долларов.

Наконец толпа впервые увидела окрашенный в цвета Shelby American Ford GT40 – американский автомобиль, которому предстояло «уничтожить» Ferrari. Эта машина не продавалась, да и оценить, сколько в нее было вложено, никто бы точно не смог. Биби сообщил, что в 1965 г. GT40 будет участвовать во многих американских и европейских гонках, но ключевые из них только три: «2000 километров Дайтоны» в феврале, «12 часов Себринга» в марте и «24 часа Ле-Мана» в июне.

После демонстрации автомобилей все отправились в ближайший отель Mission Inn, чтобы отметить событие. GT40 трейлерами перегнали в Лос-Анджелес, на новую фабрику Shelby American, где команда Шелби уже ждала их.

На фоне новой фабрики старая мастерская в Венисе выглядела как маленький гараж. Теперь Shelby American располагалась в двух огромных ангарах общей площадью почти 9000 кв. м. Еще недавно компания North American Aviation строила здесь истребители Sabre. Весь участок занимал 5 га и являлся частью Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Официальная дата переезда была намечена на 1 марта 1965 г., но ангары уже вовсю заполнялись оборудованием. В одном из них разместились гоночная мастерская и административные помещения, в другом – сборочный цех, где должны были вручную ежемесячно собирать около 125 автомобилей Cobra и Shelby Mustang. Площадка перед ангарами быстро почернела от тормозных следов. Днем барабанные перепонки на прочность испытывали взлетающие в аэропорту самолеты, а ночью – машины, которые пилоты Shelby American гоняли под звездным небом по взлетно-посадочным полосам полигона.

Через три года после дебюта Cobra на Нью-Йоркском автосалоне Шелби стал крупнейшим независимым производителем спорткаров в США с объемами продаж более $10 млн в год. На фабрике работало около 200 человек. Хотя публично Шелби и объявил Энцо Феррари своим заклятым врагом, его собственная организация поразительным образом напоминала производство в Маранелло. Шелби превратился в эдакого американского Феррари – харизматичного лидера небольшой автомобильной компании, производящей спорткары и гоночные машины ручной сборки. Однако, в отличие от заокеанского затворника, по складу характера Шелби был шоуменом.

Он постоянно бывал в разъездах. На фабрике он все время бегал из одного здания в другое, из кабинета в кабинет. Его ноги по скорости не уступали хорошо подвешенному языку. Один из посетителей оставил такое воспоминание: «Шелби беспрерывно расхаживает, будто шериф из вестерна, ожидающий нападения из-за каждой двери в своем городке». Он перемещался так быстро, что его отчаявшейся секретарше пришлось подать заявление об уходе.

– Чтобы за ним поспевать, нужно гнать со скоростью полторы сотни в час, – сказала она, – а я старомодная девушка, не могу выжимать больше сотни.

Вот Шелби звонит кому-то из своего офиса:

– Привет, ушлепок! Я когда услыхал, что ты там учудил, мне будто в задницу шрапнелью пальнули. Может, тебе и плевать, мол, пусть себе глотку рвет, но я все равно скажу: у стада баранов мозгов больше, чем у тебя! Вкурил?

А вот он на собеседовании с потенциальной секретаршей:

– Так как насчет поработать в змеином логове на настоящего змея?

За ту весну произошло немало изменений. Кое-кто из старой гвардии отказался переезжать в ангары на летном поле. Здесь было слишком пафосно: работать приходилось в униформе, про пятничные попойки в «Черном ките», продолжавшиеся до самого закрытия, можно было забыть. Некоторые работники Shelby получили повестки от Дяди Сэма и собирали вещи не на гонку, а во Вьетнам.

…

Кен Майлз работал днем и ночью, чтобы подготовить GT40 к «Дайтоне», где ему предстояла встреча с Ferrari. На все у команды было восемь недель, а машины так часто перекраивались, что к этому моменту полностью утратили свои первоначальные конструктивные параметры.

– Может показаться странным, но первое, что мы сделали, – это вернули автомобили к их изначальному виду, – сказал об этом этапе Майлз.

Однажды утром он с командой Shelby American отправился к северу от Лос-Анджелеса, в Уиллоу-Спрингс, где в глубине пустыни Мохаве находилась гоночная трасса. На ней имелись длинные прямые участки и быстрые крутые повороты, прямо как на трассе «Ле-Ман». Место было просто кошмарное. Всем пришлось надеть сапоги, поскольку пустыня кишела гремучими змеями, и очки, чтобы защитить глаза от песка, поднимаемого ветром. Ребята из Aeronutronic, аэрокосмической компании, принадлежащей Ford, встретили команду Shelby American. Aeronutronic базировалась в Калифорнии, там работали специалисты в области приборостроения и аэродинамики ракет, разгонявшихся почти до 29 000 км/ч. Вместе они готовились провести эксперимент.

Специалисты Aeronutronic установили вместо пассажирского сиденья GT40 компьютер – самое продвинутое в мире на тот момент вычислительное оборудование для космических полетов. Компьютер занял половину внутреннего пространства автомобиля. Датчики собирали показания давления и температуры в системе воздуховодов машины. Затем данные передавались специалисту в мобильную лабораторию, размещенную внутри фургона, стоявшего тут же на обочине. Осциллограф, установленный в кабине пилота, фиксировал на бумажной ленте обороты двигателя. Насколько известно, это был первый в истории пример использования компьютерного оборудования для разработки гоночных машин прямо на трассе.

Параллельно с этим Кэрролл Смит, менеджер гоночной команды GT40, собирал данные по аэродинамике дедовским способом. С помощью скотча он заклеил плотными рядами отрезков хлопчатобумажной пряжи правый борт автомобиля (со стороны водителя). Движение этих легчайших индикаторов позволяло пилоту и наблюдателям со стороны видеть направление воздушного потока во время езды. Майлз надел шлем и начал не спеша нарезать круги. Рядом с ним ехала другая машина, из которой фотограф снимал на Polaroid колыхание пряжи.

В результате проведенных в Уиллоу-Спрингс исследований команда обнаружила, что из-за неудачной конструкции воздуховодов теряется как минимум 76 л. с. Воздух попадал внутрь машины, но не имел эффективного выхода из нее. В течение следующих недель Майлз и главный инженер Фил Ремингтон модернизировали воздуховоды, а также систему смазки. Они отказались от итальянских спицованных колес в пользу дисков из магниевого сплава от Halibrand, тем самым облегчив их почти на 14 кг, и взяли более широкие задние шины Goodyear, чтобы улучшить сцепление с дорожным покрытием. Установили более мощные передние тормоза, чтобы машина быстрее входила в повороты. Двигатели были настроены на выдачу 450 л. с. с большим крутящим моментом. Шелби не был в курсе, но некоторым членам его команды пришлось поддерживать себя во время ночных смен амфетаминами.

К ангарам в этот период частенько наведывались журналисты в попытке раскопать сенсацию. Никто не знал, что происходит за плотно закрытыми воротами Shelby American. В отличие от старой мастерской Шелби в Венисе, где действовала политика открытых дверей, здесь, чтобы попасть внутрь, каждый должен был пройти пост охраны.

– У нас есть несколько преимуществ перед теми, кто уже баловался с этой машиной, – сказал Майлз в коротком интервью за несколько дней до «Дайтоны». – Мы можем оперативно реагировать на разные предложения, организовывать что-то прямо здесь и сейчас. Нам не нужно проходить сложные формальные процедуры согласования изменений дизайна. Если мы решаем, что нам что-то не нравится, то просто берем ножовку и отпиливаем лишнее. Практически все, что мы сейчас делаем, – экстренные меры. Но если кто-то и способен это сделать, то только мы.

…

Майлз привык к тяжелой работе. Последние два десятка лет он строил автомобили и участвовал в гонках, постоянно переезжая из мастерской в мастерскую, из мотеля в мотель. Свое призвание он почувствовал еще в молодости, как только услышал рычание спорткара. Вместе с женой Молли он покинул Англию и отправился в Голливуд, бурно развивающийся центр высоких скоростей. С тех пор он почти все время был в дороге. В 1950-х Майлз стал культовой фигурой в мире любительских гонок на спорткарах в Южной Калифорнии. Его отличал деликатный подход к машине и молниеносная реакция на трассе. Небольшая тюнинговая мастерская Майлза располагалась рядом с пиццерией на Вайнленд-авеню, недалеко от Голливудского шоссе («Тщательность, которая обеспечила 10 лет непрерывных побед в гонках, сделает и вашу машину резвее»). Но денег постоянно не хватало. После того как в начале 1963 г. налоговики опечатали двери его мастерской, Майлз отправился работать в Shelby American.

Вместе с женой и сыном он жил в небольшом домике на Сандей-Трейл, затерянной среди Голливудских холмов недалеко от извилистой Малхолланд-Драйв. Соседи привыкли видеть в газетах его фотографии рядом с чемпионскими кубками, а его самого – каждое утро выходящим на пробежку с килограммовыми гантелями в крепких жилистых руках. Перед домом Майлза обычно была припаркована Cobra или какой-нибудь другой спорткар. Когда они с сыном приезжали в магазин товаров для хобби, тот обычно пустел – покупатели и продавцы высыпали на улицу поглазеть на очередную модель, которую он обкатывал. И пусть спорткары не были похожи на монстров «Формулы-1», достаточно было и того, что круче тачки в окрестностях не найти.

Впрочем, Майлзу никогда и не предлагали выступить на «Формуле-1»[29]. Он ни разу не участвовал в гонках в Индианаполисе и уж тем более не бывал пассажиром трясущегося поезда, в котором гонщики ездили в Модену на встречу с Энцо Феррари. Майлз посвятил свою жизнь скорости, однако поразительным образом оставался вне мира элитных гонок. Как инженер и пилот по большей части он был самоучкой. Только сейчас, в 47 лет, его впервые в жизни пригласили в проект, за которым стояли серьезные деньги.

Личность Майлза включала в себя такие грани, которые его коллеги в большинстве своем просто не понимали. Все они были в основном моложе, и их не коснулась напрямую Вторая мировая война. В то суровое время Майлз служил в британской армии, управлял танком, участвовал в разведывательных и спасательных операциях. Его подразделение было одним из первых ворвавшихся в нацистский концентрационный лагерь Берген-Бельзен. Сын Майлза Питер позже вспоминал, как отец рассказывал ему об одном случае. Во время боя тот выбежал из-за угла и наткнулся прямо на немецкого офицера. Оба схватились за пистолеты, и молниеносная реакция Майлза оказалась весьма кстати. Он прошел через такие испытания, которые либо навсегда расшатывают нервы, либо закаляют их и делают стальными. В 1960-х Майлз по-прежнему носил замызганную армейскую куртку. Говорить о войне он не любил, но эта куртка была красноречивее любых рассказов.

Работа на Шелби не подразумевала участие Майлза в гонках. Его наняли в качестве менеджера команды, инженера и пилота-испытателя. Но просиживать штаны в боксе – это было не для него. Он строил автомобиль, чтобы победить Ferrari, и никто не собирался держать его подальше от трассы. Майлз рвался в бой.

Как-то поздно вечером он засиделся в офисе, заполняя бумажки для «Ле-Мана». Это была кропотливая и скучная работа. С ним оставался фотограф Дэйв Фридман: требовалось снять некоторые детали автомобилей, чтобы подшить эти фото к заявке. Их разговор коснулся темы смерти на трассе. За свои почти полвека Майлз стал свидетелем гибели многих талантливых гонщиков. В тот вечер он сказал:

– Знаешь, я предпочел бы умереть за рулем гоночной машины, а не быть съеденным раковой опухолью.

Майлз умудрился остаться в живых после многих лет ожесточенной борьбы на гоночных треках, управляя автомобилями собственной конструкции, которые практически не были оснащены средствами безопасности. То, что он еще дышал, само по себе служило доказательством его мастерства.

…

Февральским утром 1965 г. на пустое поле, расположенное внутри международной гоночной трассы «Дайтона», въехали четыре фургона и два автовоза с четырьмя Cobra и двумя Ford GT40 на платформах. Возле боксов караван остановился и выпустил наружу своих пассажиров: 14 пилотов, 12 механиков, трех инженеров по двигателям, двух менеджеров-логистиков, одного менеджера команды, одного главного инженера и Кэрролла Шелби собственной персоной. На Шелби были черные остроносые сапоги и такая же черная ковбойская шляпа, будто позаимствованная из гардероба Джесси Джеймса, легендарного грабителя с Дикого Запада. Все были подстрижены и гладко выбриты – на этом заранее настоял Шелби. Возможно, кое-кто в его команде и впрямь ощущал себя членом банды, но сейчас они представляли Генри Форда II.

Shelby American первой из команд прибыла на «Дайтону», в этот американский храм скорости. Было немного жутковато видеть трибуны пустыми. Майлз достал фотоаппарат с длинным объективом, на котором красовалась наклейка «Счастье – это хот-род»[30], и стал разглядывать трибуны. Лишь немногие из тысяч зрителей, которые вскоре придут сюда, знали о его существовании.

Майлз почувствовал, что стоит на пороге чего-то действительно важного.

«2000 километров Дайтоны» были самой длинной гонкой в Америке. Соревнования проходили по извилистой трассе длиной 6,13 км, включавшей в себя не только овал, но и сектор, проложенный по внутренним дорожкам автодрома. Гонка имела одну особенность, непривычную для пилотов спорткаров, которым еще не доводилось состязаться на овалах. Этой особенностью были бэнкинги – повороты с уклоном 31°, настолько высокие и крутые, что забраться на них было не так-то просто. Ехать по такому уклону было все равно что гонять по стене небоскреба.

Вскоре пит-лейн заполонили механики, а трассу – ревущие спорткары. Один за другим неопытные пилоты, опасаясь за свою жизнь, сбрасывали газ перед каждым бэнкингом. Один из гонщиков Shelby American, вернувшись в боксы, так трясся от страха, что с трудом вылез из кокпита своей машины. Неповторимая песнь итальянского мотора V12 огласила прибытие на трассу «Дайтона» чемпиона мира Джона Сертиса на новеньком прототипе Ferrari 330P2, построенном для «Ле-Мана». Это был среднемоторный гоночный автомобиль с 4,0-литровым двигателем, двумя верхними распредвалами и аэродинамическим крылом, нависающим над открытым кокпитом.

Шелби привел откуда-то еще одного ковбоя в точно такой же шляпе, как у него самого. Им оказался новый партнер Майлза на эту гонку.

Майлз с подозрением оглядел незнакомца: почти щенячьи черты лица, каштановые волосы и невыразительный взгляд. Как и Шелби, он был родом из Техаса и присоединился к команде в самый последний момент. Представляя его Майлзу, Шелби произнес имя незнакомца на техасский манер: «Лоуд Рии-ууби».

Майлз слышал о Ллойде Руби. Он был гонщиком Indycar, ветераном «Бензиновой аллеи», как называли боксы «Индианаполиса». Шелби точно знал, какие мысли роились в тот момент в голове Майлза. Он круглыми сутками корпел над своим GT40, чтобы этот ковбой взял и запорол ему машину? Майлзу всегда недоставало терпения по отношению к тем, кто соображает или водит не так быстро, как он.

Руби сходил на медосмотр, а когда подошла очередь его пробного заезда, водрузил на голову шлем, украшенный «Одинокой звездой» – символом Техаса, и направился к GT40. Двигался он так неспешно, что могло показаться, будто парень слегка под мухой. Однако стоило машине выехать на трассу, Руби тотчас превратился в отчаянного гонщика. Вся команда Shelby затаив дыхание следила за тем, как он, не сбавляя скорости, входил в бэнкинг.

– Господи Иисусе, – только и выдохнул кто-то.

Да, водить Ллойд Руби умел.

На следующее утро, в день гонки, Шелби собрал команду пораньше. Из Дирборна прилетел Лео Биби.

– Нам предстоит командная работа, – сказал Шелби сгрудившимся вокруг пилотам. – Цель – довести до финиша как можно больше машин на как можно более высоких позициях. Пусть все идет своим чередом. Если вы впереди – хорошо. Если пит-стоп вышел слишком длинным и вы оказались четвертым, я сам буду давать указания, нагонять ли упущенное время или просто удерживать позицию.

В 10:00 под прицелом тысяч людских глаз три дюжины автомобилей разогнались по стартовой прямой. Шелби стоял внутри гоночного круга, пряча лицо в тени широких полей своей ковбойской шляпы. Он внимательно наблюдал за Сертисом, который пока без особых усилий удерживал лидерство. На трассе в Индианаполисе машины частенько бились или просто выходили из строя, и Шелби понимал, что его единственный шанс на победу – это поломка у Сертиса. Ждать пришлось недолго: на бэнкинге у спорткара лопнуло колесо. В облаке дыма и пыли Ferrari вынесло на траву. Для этой машины гонка закончилась. Oшметки резины повредили кузов автомобиля.

После схода Сертиса гонку возглавили Майлз и Руби. Майлз знал, как пилотировать в бэнкинге: нужно ехать газ в пол, чувствуя, как трещины на асфальте атакуют подвеску. Толпа на трибунах всякий раз вскакивала на ноги, когда Майлз входил в поворот на скорости свыше 300 км/ч. Ближе к закату Шелби заметил одну интересную вещь. Заезжая в боксы, Майлз наклонился, чтобы поговорить с Руби. У него был настолько сильный британский акцент, что многие просто не понимали ни единого слова. Чтобы разобраться в протяжном техасском говоре Руби, переводчик бы тоже не помешал. Да и темпераментом эти двое отличались как небо и земля: если Майлзу вечно не сиделось на месте, то рядом с Руби можно было взорвать атомную бомбу – он бы и бровью не повел. И все же они понимали друг друга на каком-то глубинном уровне. Майлз задавал тон, Руби не возражал. Машина шла четко, плавно и быстро.

Было уже больше 22:00, когда опустился финишный флаг. Автомобили Shelby заняли первые пять мест. Восемь недель подготовки – и вот наконец клетчатый флаг положен к ногам Генри II.

На Аллее победы Коринна Тсопей, мисс Вселенная из Греции, вручила Майлзу и Руби кубок, после чего началось празднование.

– Нализался я тогда в говно, – вспоминал Шелби.

Впрочем, с учетом недосыпа и пустого желудка ему и нужно-то было совсем немного. Майлз вообще никогда особо на выпивку не налегал, а вот Руби, будь его воля, залез бы в бутылку Jack Daniel's и не вылезал оттуда. Рот Лео Биби, из которого торчала сигара, весь вечер был растянут в улыбке от уха до уха.

Первые полосы газет, вышедших на следующее утро, не особо радовали новостями политики: шаткое положение президента Джонсона во Вьетнаме спровоцировало панику в конгрессе, а Мартин Лютер Кинг призывал к миру после шокирующего убийства Малкольма Икса в нью-йоркском Гарлеме. Единственным, что хоть как-то могло порадовать читателей, были новости спорта: американский автомобиль впервые за 40 с лишним лет одержал победу на одной из самых престижных мировых гонок.

Глава 14

354 км/ч: февраль – июнь 1965 г.

Официант в таверне Il Cavallino поставил на стол перед Энцо Феррари тарелку. Простое блюдо: только рыба и рис. В этот день отобедать с хозяином был приглашен журналист The New Yorker – тот редкий случай, когда Феррари был в настроении излить душу и пофилософствовать.

– Женщины более умны и властны, чем мужчины, – сказал Феррари. – Мужчины живут своими страстями, и это делает их жертвами женщин. Этторе Бугатти, великий гонщик, создатель гоночных автомобилей и утонченный джентльмен, как-то сказал мне: «С технической точки зрения идеальной машины не существует. Единственная идеальная машина – это женщина».

Есть ли у Феррари друзья?

– В самом этом слове – «дружба» – есть нечто отталкивающее. Для меня оно значит что-то возвышенное, совершенное, но в реальном мире это не так. У меня нет друзей.

Ну, тогда общественная жизнь?

– Тоже нет. Жизнь вообще пролетает быстро. Если вы хотите довести начатое дело до какого-то значимого результата, нельзя терять ни минуты. Возможно, автомобили Ferrari не такие шедевры, какими бывают великие произведения живописи и скульптуры. Мои машины – это плод работы многих людей, которые воплощают в жизнь саму идею Ferrari.

Может быть, религия?

– Я предпочитаю жизнь со всеми ее проблемами и противоречиями, а не религиозную веру. Чтобы взглянуть правде в глаза, требуется смелость. Мы становимся полноценными людьми лишь тогда, когда перестаем отворачиваться от правды. Глупец тот, кто заявляет: «Все прекрасно, продолжаем в том же духе». Есть две категории людей, которые не задают себе вопросов: те, у кого нет совести, и те, кто религиозен. Для меня религия – это действие. Иногда, проезжая ночью по автостраде и глядя на звезды, я ощущаю, что должно быть нечто бесконечно великое, создавшее весь этот гигантский механизм. Что-то существующее вне материи. И это совсем не то, о чем рассказывают в воскресной школе. Более того, я не верю, что эта высшая сила, если она существует, непременно добродетельна. Она может быть и злонамеренной.

…

Какое-то время Сертис праздно шатался по улицам Модены, обмениваясь любезностями с прохожими и раздавая автографы. Одно то, что чемпион мира ходит по их брусчатке, уже давало местным жителям повод для гордости. В Италии традиционно преклонялись перед героями, и Сертис благосклонно принимал почести в свой адрес. Когда он заходил в какое-нибудь кафе – англичанин в Италии, – посетители вставали и аплодировали ему.

Но с началом гоночного сезона 1965 г. на фабрике Ferrari напряжение снова стало возрастать. Сертис целыми днями испытывал новую модель для «Ле-Мана», вдыхая запах жженой резины на автодроме Модены, и работал с техническими специалистами на фабрике. С приходом теплой погоды он, взяв с собой жену, снова отправился за Гран-при, переезжая из одного экзотического города в другой. Гран-при Монако блистал толпами знаменитостей и огнями яхт в живописной гавани. На Гран-при Франции победитель квалификации выиграл сотню бутылок шампанского, но на то, чтобы окунуться в гламур, времени просто не хватало. Еще секунду назад он входил в поворот на 250 км/ч, а сейчас уже мчится в аэропорт, чтобы лететь в следующий город.

Всю весну Сертиса преследовали неудачи. Сломанные двигатели, погнутый металл. Воспоминания о его чемпионстве в прошлом сезоне быстро таяли. Менеджер гоночной команды Драгони воспользовался этой возможностью для нападок на английского гонщика, преследуя ту же цель, что и раньше, – сделать итальянца Лоренцо Бандини первым номером команды. Отношения между Сертисом и Драгони были похожи на лысую резину, протершуюся почти насквозь и готовую лопнуть в любой момент, а на трассе это бывает чревато неприятностями. Слухи дошли и до прессы. Появились заметки с заголовками вроде «Споры вокруг Сертиса выгодны Бандини?».

Чемпион мира отказывался признавать ответственность за неудачные выступления Ferrari в «Формуле-1». Он утверждал, что проблема заключается в противостоянии с американцами. Интересы команды «Формулы-1» игнорировались, а основные ресурсы Ferrari бросила на спорткары, чтобы выдержать натиск Ford и Shelby.

– Естественно, что из коммерческих соображений Феррари будет в первую очередь думать об этом. «Формула-1» отошла на второй план, – сказал с горечью Сертис в телевизионном интервью, и вряд ли эти слова понравились его коллегам на фабрике.

Для Ferrari это было обычным делом: внутрикомандные распри, проблемы и противоречия. На каждом шагу возникал конфликт. С приближением новой схватки с американцами Феррари схлестнулся с Международной автомобильной федерацией (FIA), выступающей организатором гонок. Предметом спора стал новый Ferrari GT с индексом 275 LM (LM – «Ле-Ман»). Для включения модели в гонку класса GT производитель должен был подтвердить, что собрал как минимум 100 экземпляров автомобиля, поскольку GT – это машины для потребителей. Но построить сотню этих машин до «Ле-Мана» Феррари бы никак не успел. И если в прошлом FIA закрывала глаза на подобные вещи, то в этот раз позиция федерации была принципиальной. Да, 275 LM мог выступить только в классе прототипов, но как прототип он уже устарел. Это фактически делало автомобиль ненужным, а время и деньги, потраченные на его разработку, – выброшенными на ветер. Тогда Феррари решился разыграть свою козырную карту. Он сделал заявление, которое тут же появилось в мировой прессе:

«Ferrari отказалась от участия в чемпионате мира».

Но что такое гонки без Феррари? Он был настолько влиятелен, что мог в одиночку покончить с этим спортом. Хотя, конечно, это был блеф, и все это понимали.

Именно в этот момент Феррари осознал всю серьезность западного вторжения. Он был ошеломлен суммами, которые Генри II потратил на предстоящее в этом году выступление команды в «Ле-Мане». Победить американцев в очередной раз было приоритетом для Феррари. Ближайшей дуэлью с Ford должны были стать «12 часов Себринга» во Флориде, где Ferrari выигрывали последние четыре года подряд, а всего – шесть лет из последних семи. Машины уже готовили к отправке через Атлантику, когда до Феррари дошли слухи, которые пришлись ему не по вкусу: в «Себринге» что-то затевалось. Что-то, чего он пока не мог оценить.

…

В офисе Кэрролла Шелби раздался звонок. Это был Алек Ульман[31] из Флориды, основатель «12 часов Себринга».

– Слушай, ты не против, если у нас выступит Chaparral? – спросил Ульман.

Шелби, держа трубку возле уха, на секунду задумался. Chaparral представлял собой скоростной родстер, построенный техасцем Джимом Холлом. Да, Шелби был не единственным, кто пытался построить спорткар, способный обойти Ferrari. Холл был талантливым новатором, его машина привлекла внимание прессы, но не соответствовала требованиям FIA к прототипам: ездить по улицам на ней было запрещено, да и багажник фактически отсутствовал. Однако был один существенный момент: Chaparral оснащался двигателем Chevrolet. Поговаривали, что General Motors, крупнейшая автомобильная компания мира, последовательно игнорирующая гонки, скрыто поддерживает проект Холла. Шумиха, поднятая вокруг его автомобиля, была такой же громкой, как и его мотор Chevy V8. Выступление Chaparral в «Себринге» фактически превратило бы гонку в противостояние Ford и Chevrolet, а также самих Шелби и Холла. Кого волнует, что Chaparral не соответствует правилам? Если бы Ульман смог поставить машину Холла на старт «Себринга», это принесло бы ему хорошие кассовые сборы.

– Последнее время я только и делаю, что теряю деньги, – сказал Ульман Шелби. – Мне это нужно позарез.

Шелби оказался в щекотливом положении. Он сочувствовал Ульману, да к тому же Джим Холл был братом Ричарда Холла, нефтяника, который когда-то дал Шелби взаймы приличную сумму.

– Да мне плевать, будет там Chaparral или нет, – пробурчал Шелби в трубку. – Но ты должен рассказать всем и каждому, что эта тачка весит шестьсот восемьдесят килограмм, хотя должна весить не меньше девятисот.

Его мотив был предельно ясен: если Chaparral Холла победит, то весь мир узнает, что это неправильный прототип. Но, еще не положив трубку, Шелби вдруг осознал, что допустил серьезный просчет.

В день гонки население Себринга – маленького городка, притаившегося между болотами и апельсиновыми рощами Центральной Флориды, – увеличилось в шесть раз. К моменту старта в 10:00 температура воздуха достигла 35 ℃. Когда до Энцо Феррари дошла информация о том, что на соревнования допустили Chaparral, он снял с гонки свою команду, понимая, что именно этот автомобиль одержит победу. Феррари не нужен был конфуз из-за машины, которая была быстрее его «гарцующих скакунов» исключительно потому, что не соответствовала правилам FIA. Трасса «Себринг» проходила по идеально ровной поверхности бывшего военного аэродрома. Уже после первого круга длиной 8,3 км стало ясно: за Chaparral не угнаться никому.

В 15:25, примерно посередине гонки, на Центральную Флориду обрушился тропический ливень. Буквально за считаные минуты трассу затопило так, что на некоторых участках уровень воды поднялся до 15 см, а видимость упала до пары метров. Трибуны разом опустели – зрители все равно не могли разглядеть машины сквозь стену дождя. Шелби заметил, что Фил Хилл на GT40 свернул в боксы. Когда он открыл дверь, из кокпита хлынула вода. Хилл попытался было выбраться, но Шелби затолкал его обратно. Механик нагнулся и несколькими ударами молотка пробил между ног Хилла дыры в полу, чтобы слить воду.

– Эй, поаккуратнее! У меня там яйца! – только и успел крикнул Хилл.

Он снова выехал на трассу и пополз со скоростью улитки, как и все другие машины. Вскоре в боксах поднялась суматоха: в довершение всех бед Рэда Пирса, водителя грузовика Shelby, нашли лежащим в луже без сознания. Намокший генератор ударил его током.

Гонка оказалась провалена по всем фронтам. К тому моменту, как Шелби добрался до своего номера в отеле и залез в душ, четыре гонщика, один водитель грузовика и два зрителя были доставлены в местную больницу. Chaparral Джима Холла финишировал первым, прервав четырехлетнюю серию побед Ferrari в «Себринге». И хотя официально кубок в классе прототипов получили Кен Майлз и Брюс Макларен за рулем Ford, СМИ все свое внимание уделили Chaparral. «Холл провозглашает новую эпоху в "Себринге"!» – кричали заголовки.

Шелби был в бешенстве. Как и Лео Биби.

В следующие после «Себринга» выходные стартовали тестовые заезды в «Ле-Мане». Топ-менеджемент Ford, стоя в боксах, наблюдал, как Джон Сертис побивает рекорд круга на новом Ferrari 330P2. Извилистую трассу длиной 13,461 км он преодолел со средней скоростью 225 км/ч.

Вслед за этим, 25 апреля, состоялась гонка «1000 километров Монцы», а 23 мая – «1000 километров Нюрбургринга» в Германии. И везде опять лидировали Ferrari.

В эти весенние дни тема смерти и автоспорта вновь вышла на первый план, вызывая гнев критиков и провоцируя скандалы. Во время тестовых заездов в «Ле-Мане» за рулем Maserati погиб Ллойд Счастливчик Каснер, а в Монце на частном Ferrari разбился Томас Шпихигер. Тем временем пиар-машина предстоящей дуэли между Ford и Ferrari набирала обороты.

Однажды утром Шелби проснулся в своей спальне, в доме на Плайя-дель-Рей в Лос-Анджелесе, ощущая, как в ушах оглушительно стучит кровь. Его стенокардия прогрессировала. К тому же не так давно он перенес хирургическую операцию на колене. А еще он никак не мог вылечить запястье, покалеченное в аварии, случившейся во время «Каррера Панамерикана» в 1954 г., – врачи собирали его по кусочкам целых восемь месяцев. Тогда, прежде чем кости полностью срослись, Шелби, несмотря на врачебный запрет, принял участие в гонке, примотав руку к рулю скотчем. Это ребячество отдавалось ему жгучей болью до сих пор, хотя прошло уже 11 лет.

Лежа в постели, он вдруг задумался о прожитой жизни. Он производил автомобили Mustang и Cobra – для гонок и для городских улиц. Он руководил гоночной командой Cobra, у которой был шанс одолеть Ferrari в классе GT на чемпионате мира. Его GT40 вот-вот должны были громко заявить о себе в «Ле-Мане». Он был дистрибьютором Goodyear в западных штатах США, продавая ежемесячно шин на $40 000. Вместе с Дэном Герни он готовил All American Racers – первую американскую команду для «Формулы-1». Ему приходилось постоянно куда-нибудь мотаться, а в самолетах накачиваться алкоголем, чтобы спокойно заснуть. Всего за одну неделю в апреле, еще до тестовых заездов в «Ле-Мане», он уже трижды успел слетать из Лос-Анджелеса во Францию и обратно.

Это был явный перебор. Последнее время он все чаще ощущал нехватку воздуха. Прошло пять лет с тех пор, как врачи сказали, что у него больное сердце и жить ему осталось всего пять лет. Он чувствовал, что сердце и впрямь может отказать в любой момент.

…

Секретарша по внутренней связи сообщила Дональду Фрею, что на проводе ждет Рой Ланн. Тот звонил в штаб-квартиру подразделения из недавно созданной мастерской Kar Kraft, где работал над следующим поколением машин для «Ле-Мана».

– Хочу тебе кое-что показать, – сказал Ланн Фрею.

– Мне приехать или сможешь привезти сюда? – спросил Фрей.

– Лучше приезжай. Ты же еще не видел, чем мы тут занимаемся.

Через несколько минут Фрей уже стоял в Kar Kraft и осматривался по сторонам. Ланн впервые ступил на эту площадку всего несколькими месяцами ранее, и Фрей не мог поверить, что территория так хорошо обустроена. Площадь в 370 кв. м была заполнена самым разнообразным оборудованием. Тут нашлось место даже для сборочных столов – огромных чугунных плит размером 2,5 на 4 м и весом в тонну, на которых конструкторы собирали прототипы. У Ланна таких столов было два. Фрей не стал спрашивать, откуда они взялись. По правде говоря, Ланн уговорил ребят с завода отдать их ему. Если бы все оформлялось как надо, на это потребовались бы годы. Так что, по сути, он эти столы украл. И подобным же образом была собрана вся мастерская.

С начала 1965 г. прошло четыре месяца. Все это время Shelby American выступала на GT40, а Ланн со своей командой, куда входили два конструктора, два чертежника и секретарь, строили новый прототип с 7,0-литровым двигателем. И вот перед Фреем предстал плод их трудов.

– Что-то не вижу особой разницы, – сказал Фрей, разглядывая машину через свои профессорские очки.

Ланн, ни слова не говоря, откинул крышку моторного отсека в задней части автомобиля, и глаза Фрея буквально впились в представшую перед ним картину. На его лице читалось благоговение. Прямо за кокпитом, крыша которого едва доходила ему до пупка, был установлен огромный 7,0-литровый мотор V8 – самый крупный серийный двигатель, который когда-либо выпускал Ford. Такой мотор выбрасывал куда больший объем отработанных газов, поэтому от каждой из восьми камер сгорания шла массивная труба, а вместе они соединялись в два плюющихся дымом ствола, торчащих сзади, словно пушки.

Стоя над машиной, Ланн разъяснял детали. Сиденья сдвинули вперед, чтобы освободить больше места для двигателя. Между ними появилась выпуклость, под которой теперь находился водяной насос. Более широкие задние колеса, которые использовал Шелби, потребовали удлинить нос машины, чтобы было куда убирать запасное колесо. Благодаря команде Ланна нос стал не просто длиннее, но и острым, как лезвие бритвы. Что касается двигателя, то его оснастили головками блока цилиндров высокого давления, алюминиевыми впускными коллекторами и специальным высокооборотистым распредвалом. Эта силовая установка только в прошлом году помогла выиграть 48 из 55 национальных гонок серийных автомобилей в США. Но способна ли она добиться успеха на мировой арене?

По выражению лица Фрея Ланн понял, что тот впечатлен. До этого момента оба полагали, что времени на разработку и строительство новой машины для «Ле-Мана» 1965 г. просто не хватит. Максимум, на что они рассчитывали, – это взять экспериментальный образец в качестве резервной машины, с прицелом на победу только в 1966 г. Но внезапно идея стала реалистичной.

На дворе стоял май, до гонки оставался месяц.

Ланн срочно стал искать пилота для испытаний. Время поджимало, и он нанял гонщика категории B, а по совместительству владельца автосалона Ford Томаса Пэйна. Дождливым весенним днем тот впервые проехал по полигону Ford в Дирборне несколько медленных кругов, чтобы посмотреть, как машина управляется. Она ему понравилась, и Ланн начал готовиться к серьезным испытаниям.

Они прошли неделей позже на восьмикилометровом высокоскоростном треке в Ромео, штат Мичиган. Весеннее небо было безоблачным и чистым, по трассе гулял свежий ветер и трепал волосы мужчин, собравшихся вокруг приземистого, не больше метра высотой, гоночного автомобиля. В рабочие дни инженеры Ford испытывали на полигоне в Ромео серийные легковые машины, но в выходные площадка пустовала, и Ланн застолбил этот овальный трек с бэнкингом. Среди стоявших у машины были Кен Майлз с Филом Ремингтоном, которые специально прилетели из Лос-Анджелеса, и, разумеется, Том Пэйн.

Испытательный центр в Ромео был расположен в часе езды к северу от Детройта, среди персиковых и яблоневых садов. В такой сельской местности всегда существует опасность, что на трассу прямо под колеса машины может выскочить олень или другое животное[32]. Майлз ходил кругами вокруг автомобиля и переговаривался с Ремингтоном. Пэйн посматривал как-то нервно. С первым же оборотом коленвала из выхлопных труб раздалось низкое рычание. Эта машина работала куда громче своих предшественников, построенных Ford для «Ле-Мана». Майлз втянул носом выхлопные газы, прислушался к двигателю, впитывая машину всеми своими чувствами. Ему, не имевшему серьезных трофеев, не стяжавшему громких побед, не заработавшему на гонках даже более-менее приличных призовых, предстояло стать первым пилотом, рискнувшим войти на полной скорости в бэнкинг на этой легкой машине с огромным двигателем позади кокпита.

Пэйн прогрел машину, сделав несколько неспешных кругов и около 11:00 начал поддавать газу. В бэнкинге он сбавил скорость, и ему показалось, будто машина поворачивает сама. Максимальная средняя скорость круга, которую показал Пэйн, равнялась 290 км/ч – так быстро в своей жизни он еще никогда не разгонялся.

В перерыве все подкрепились сэндвичами, и на место пилота сел Майлз. Он был гораздо искушеннее Пэйна. Сделав несколько кругов, он поделился впечатлениями с Ремингтоном. Еще несколько кругов – и снова коррективы. В таком режиме, методом проб и ошибок, они отрегулировали подвеску, тестируя ее на скорости 320 км/ч и выше. Майлз начал глубже нырять в повороты, и машина заговорила с ним. Он чувствовал, какая огромная мощь таится в ней, и понемногу, постепенно вызывал ее к жизни, придерживая руль лишь кончиками пальцев. Когда он в очередной раз пронесся по прямой мимо команды, никто не смог разглядеть сине-белый силуэт автомобиля – он оказался смазан, словно кто-то с огромной скоростью прокручивал кинопленку. Ланн взглянул на секундомер.

Майлз прошел этот круг со средней скоростью 325 км/ч, достигая на прямых участках 340 км/ч – в четыре раза превышая разрешенную в штате Мичиган скорость.

Автомобиль был пугающе быстрым. Когда команда уже начала сворачиваться, Пэйн захотел опробовать Ford в новой настройке. На втором круге он разогнался по прямой до 320 км/ч. Когда он вылез из кокпита, то даже не пытался скрыть испуг.

– Вы, наверное, хотите знать, что показывали приборы? – спросил он, обращаясь ко всем. – Сказать по правде, у меня не хватило духа оторвать взгляд от дороги и взглянуть на них.

Когда чуть позже в местном отеле команда собралась на разбор полетов и Ланн спросил, у кого какие возникли мысли, Майлз ответил:

– Это та самая машина, на которой я хочу выступить в «Ле-Мане» в этом году.

…

Было принято решение подготовить два автомобиля с 7,0-литровыми двигателями для 24-часовой классической гонки, до которой теперь оставалось четыре недели. Новую машину окрестили Ford Mk II. Тот экземпляр, который прошел испытания в Ромео, немедленно был доставлен в ангары Шелби для тестирования и доработки, а тем временем в Дирборне Ланн и его команда приступили к созданию второй машины.

Майлз погонял новый Mk II по автодрому «Риверсайд». Крутые виражи этой трассы быстро выявили недостаток: из-за тяжелого двигателя машина несколько хуже проходила повороты. Она оказалась не такой маневренной, но на длинной прямой «Ле-Мана» могла с легкостью обойти любого соперника. Если бы только можно было совместить мощь и маневренность! Дни летели быстро, и работа в мастерской Шелби шла в максимальном темпе. А в начале июня, за неделю до отъезда во Францию, к ним прибыл важный гость.

Ранним утром в ангар вошел Дьюс в сопровождении пары дюжин мужчин в дорогих костюмах – это был совет директоров Ford Motor Company в полном составе. Заседание правления проходило в новом помещении Shelby American. Сам Шелби был изнурен лихорадочной подготовкой к «Ле-Ману» и чувствовал, что здоровье дает о себе знать. Однако он заставил себя собраться с силами и пустил в ход свою харизму. С ее помощью Шелби умел очаровывать и богатых, и нищих. С Генри II они встречались уже не первый раз, и Шелби определенно нравился высокому гостю. То, что Шелби сделал для Ford Motor Company, невозможно было измерить в денежных знаках.

Босс был в хорошем расположении духа. Несколькими днями ранее, на День поминовения, Джим Кларк по прозвищу Летучий Шотландец, выступая на Lotus-Ford, одержал историческую победу в «Индианаполисе-500». Кларк лидировал на протяжении 190 из 200 кругов, проехав гонку со средней скоростью 242,5 км/ч, благодаря чему побил предыдущий рекорд Эй Джей Фойта. Генри II наслаждался отличным пиаром. Ford покорил NASCAR, а теперь и «Инди-500». На повестке дня оставалась последняя, но очень важная гонка, ответственность за которую была возложена на плечи Шелби.

Шелби провел мистера Форда по предприятию. Здесь были и Mustang GT350, и гоночные Cobra, и два новых Mk II для «Ле-Мана». Шелби рассказывал обо всем с горящими глазами и выглядел словно мальчишка в кондитерской лавке. Один из топ-менеджеров даже слегка коснулся плеча Генри II и шепнул ему на ухо:

– Вы можете себе представить, что парню за это еще и платят?

Генри II всю свою жизнь занимался производством американских автомобилей. Но он никогда не видел таких американских автомобилей. Кену Майлзу пришлось даже сделать перерыв, чтобы прокатить босса на Cobra. Сказать, что они неплохо погоняли, было бы сильным преуменьшением: Майлз оторвался по полной, попутно чуть не снеся забор. Это заседание совета директоров для Генри II стало незабываемым.

…

Ранним утром 25 мая 1965 г. команда Ferrari собралась на автодроме Монцы для проведения окончательных 24-часовых испытаний прототипа для «Ле-Мана». Их целью было максимально точное воспроизведение условий предстоящей гонки. Автомобиль должен был в течение суток нарезать круги по трассе, останавливаясь только для заправки, смены водителей и техобслуживания. Механикам и пилотам предстояло отточить свое взаимодействие до совершенства. Они должны были быть готовы к любым ситуациям, за исключением, пожалуй, серьезных механических повреждений.

Механики в комбинезонах скатили 330 P2 с транспортера и запустили двигатель. 4,0-литровый V12 сначала будто закашлялся и сплюнул, а уж потом взревел всеми цилиндрами. В боксах усталые механики разгрузили оборудование и закурили. Погода была ясная, но ожидался дождь. Ровно в 8:00 первый гонщик сел за руль Ferrari и выехал на трассу.

Феррари тоже приехал в Монцу, чуть попозже. Он держался поодаль от боксов, чтобы не отвлекать команду, беседовал со своим спутником и наблюдал за ходом испытаний. Лучшее время круга, как всегда, показывал Сертис. В боксах все были спокойны, даже почти скучали.

Во второй половине дня к Феррари подошел гонщик по имени Бруно Дезерти – перспективный новичок, которого недавно открыл Драгони. Парень был местным, родом из Эмилии-Романьи. Итальянец. Его приглашение на испытания стало главной новостью компании. В газетах появилась фотография Бруно, которую сопровождали слова Драгони: «Дезерти по-настоящему свеж и молод. У него железная воля, не говоря уже о стройности и гибкости. Он крепкий орешек». Дезерти хотел поблагодарить Феррари за приглашение и, волнуясь, показал старику свой новый белый шлем. Он объяснил, что купил этот шлем специально для испытаний – как талисман, на удачу.

– Это символ моей воплощенной мечты, – сказал он Феррари.

Старик посмотрел в карие глаза пилота. Оба понимали, что это был шанс для 23-летнего парня, что его мечта стать гонщиком Ferrari, мечта, которую лелеяли мальчишки по всей Италии, целиком зависела от того, как он покажет себя сегодня. Феррари видел, что Дезерти был целиком во власти эмоций. Когда-то он и сам был таким же. Он хорошо помнил, как много лет назад проходил испытания, чтобы попасть в команду Alfa Romeo, помнил полноту своих чувств. Позже он так опишет увиденное им в тот день в глазах Дезерти: «Такая страсть, смешиваясь с человеческим духом, образует совершенно взрывное чувство, которое сильнее самой жизни и смерти». Феррари только улыбнулся, сказал пару приветственных слов и сразу отвернулся. Он боялся, что дальнейшие разговоры ослабят концентрацию Дезерти, и сделал вид, что очень занят.

Испытания шли своим чередом. В 18:55 машина заехала в боксы, чтобы получить очередные 140 л бензина. Дезерти почувствовал, что кто-то похлопал его по плечу. Он встал, надел новый белый шлем, сел в автомобиль, проверил тормоза и выехал на трассу. Феррари внимательно следил за тем, как он проходит круги. Дезерти начал с комфортной скорости, постепенно сокращая время прохождения круга: 01:58, 01:52, 01:50, 01:48, 01:47, 01:46… (Сертис в тот день показал 01:32.) Внезапно на трассе воцарилась тишина. Лоренцо Бандини оказался единственным в боксах, кто краем глаза заметил, как красная машина вылетела с трассы в лес. Он вскочил на ноги и замахал руками:

– Он вылетел! Скорей! Скорей!

Механики и пилоты – все побежали в ту сторону. Искореженная, дымящаяся машина лежала на боку в глубине леса, в 50 м от трассы. Внутри виднелось тело Дезерти без признаков жизни. Когда Феррари приехал на место аварии, он увидел черные полосы на асфальте, которые уходили вбок, продолжались содранными пластами травы и исчезали в роще, где лежал разбитый автомобиль. Эти полосы были последней отчаянной попыткой молодого пилота спасти свою жизнь.

Дезерти погиб в начале восьмого, а уже в 20:00 Пепино за рулем Fiat увозил Феррари на юг, в Модену. Поездка получилась долгой и немногословной.

Обкатку машины к «Ле-Ману» пришлось прервать. Авария глубоко потрясла команду. Автомобиль так и не прошел испытаний, зато вся работа пошла насмарку. Продержатся ли все 24 часа тормоза? Подвеска? Коробка передач? Двигатель? Да, машина была быстрой, но со многими неизвестными, и это терзало Феррари до самого старта «Ле-Мана».

…

К началу июня мировая пресса уже вовсю обсуждала второй раунд поединка Ford против Ferrari в «Ле-Мане». «Энцо Феррари утверждает, что победа в "Ле-Мане" приносит ему больше проданных машин, чем все остальные победы, вместе взятые», – писала The New York Times. Газеты называли стремление Форда положить конец доминированию Феррари в гонках самым крупным вторжением США в Европу со времен высадки в Нормандии. «Благодаря значительному увеличению мощности прототипов за прошедшие 12 месяцев весьма вероятно, что Ford и Ferrari смогут показать более 350 км/ч на прямой Мульсан, – отмечал обозреватель английского журнала Autosport. – Однако мысль, что людей, управляющих подобными снарядами, нужно отбирать с особым тщанием, отрезвляет. Ведь даже гонщики «Формулы-1» еще не были способны развивать такую скорость».

Из ворот фабрики Ferrari, громыхая, выехали автовозы, неся на своих стальных спинах гоночные машины. Весть о новом Ford GT Mk II, оснащенном большим двигателем, дошла и до Маранелло. «У него поршни размером с винные бутылки», – услышал от кого-то Феррари. В аэропорту Лос-Анджелеса Шелби и Лео Биби наблюдали за тем, как машины Shelby American осторожно грузят на самолеты TWA. Фотограф увековечил этот торжественный момент: Шелби демонстрирует свою знаменитую улыбку, а Биби выглядит так, будто стоит на эшафоте.

Шесть автомобилей Ford, пять Cobra и десять Ferrari были заявлены для участия в гонке «24 часа Ле-Мана». Аналитики уже составили список победителей, но к тому, что развернулось на гоночной трассе в эти выходные, не был готов никто.

Глава 15

«Ле-Ман – 1965»

Однажды в молодости, участвуя пилотом в гонке, я шел на третьей позиции и вдруг увидел на обочине горящий автомобиль. Я успел разобрать номер – это была машина, занимавшая вторую позицию – передо мной. Как вы думаете, какие мысли в тот момент пронеслись в моей голове? Первая мысль: одним меньше, теперь я – второй. Следующая: пострадал ли пилот? И третья: это мог быть я.

Энцо Феррари

Поздно вечером в среду, 16 июня 1965 г., чемпион мира Джон Сертис сидел в одном из ресторанов Ле-Мана и глядел в окно. Обрушившийся на Западную Францию сильный шторм валил деревья и линии электропередач. Впервые в истории тренировочные заезды были отменены. Состязание еще даже не началось, а все уже пошло не по плану.

Сертис не спеша съел ужин. Ожидание было тягостным. Ему хотелось скорее запрыгнуть в машину и начать гонку. Кто-то поинтересовался его мнением о прошлогоднем триумфе Ferrari.

– Победившая машина не была самой быстрой, – ответил Сертис. Лучшую скорость показывал он, но это не принесло ему победу. – Просто она продолжала и продолжала движение, пока остальные исправляли свои неполадки.

В этот момент окно задрожало так, словно резкий порыв ветра вознамерился разбить его.

– Похоже, мне понадобится логарифмическая линейка, чтобы произвести расчет гибкости стекла, – попытался сострить Сертис.

На душе у него было неспокойно. В газеты просочился слух о «расколе в середине сезона», который нарастал между ним и менеджером команды Драгони. К этому примешивалась тревога по поводу 330 P2. Машина летала как молния, но у Сертиса были сомнения относительно ее готовности к 24-часовой гонке. Он знал, что американцы выступят против него с тяжелой артиллерией. К тому же Ford направил в «Ле-Ман» первоклассных гонщиков: Фила Хилла, Брюса Макларена, Дэна Герни. Сертис уже соревновался с ними на трассах «Формулы-1» и знал степень их квалификации и волю к победе. Кроме того, ему еще нужно было морально подготовиться к тяжелому физическому испытанию для тела, мозга и нервной системы, которым была 24-часовая гонка.

Как вообще можно выдержать такое мучительное ожидание? Окно снова задребезжало под напором дождя и ветра.

Когда следующим утром Сертис наконец вошел в боксы Ferrari, он был полностью сконцентрирован на предстоящем. На нем был чистый белый комбинезон, специальная гоночная обувь, в руке – шлем. Журналисты и преданные фанаты, пришедшие на первый день тренировок, наблюдали за тем, как звезда усаживается в машину. Трасса все еще оставалась мокрой, но от веток, поваленных ветром, ее расчистили. Тучи стали редеть, и красный Ferrari с номером 19, нанесенным на двери и капот, засиял в лучах солнца. Жена Сертиса приготовила блокнот и секундомер. Драгони, сутулясь и глядя сквозь очки в толстой оправе, молча стоял рядом. Он был похож на постаревшего британского актера Питера Селлерса. Сертис проверил приборы и завел мотор. При звуках его работы болельщики оживились. Специально для них Ferrari недавно выпустила виниловую пластинку с записью фирменного рычания V12. Взвизгнули шины, и Сертис исчез из вида.

На трассе он идеально выбирал траекторию, проходил изгибы и повороты, безупречно переключал передачи и касался педалей. Еще никто не преодолевал 13,461-километровый круг «Ле-Мана» быстрее, чем Сертис в этот день. Когда объявили его лучшее время круга, в боксе Ferrari раздались аплодисменты.

– Браво! Браво! – кричали механики, приветствуя выходящего из машины Сертиса.

Он установил новый рекорд прямо в первый же день тренировок. Всего три года назад перед гонщиками стояла задача проехать круг меньше чем за четыре минуты, а сегодня жена Сертиса записала в блокноте: «3:38,8 при средней скорости 221,6 км/ч».

…

В это же самое время в боксе Ford царила неразбериха. Там столпилось почти 50 механиков, большинство из которых гадали, что именно им надлежит делать. С толку сбивало все, начиная с самой линейки привезенных автомобилей. Здесь были два Ford Mk II с 7,0-литровыми двигателями, на которых выступала Shelby American; пять Cobra от четырех разных команд; четыре GT40 с 4,7-литровыми двигателями, заявленные от четырех европейских команд, в том числе по одному от Швейцарии и Великобритании (хотя машины готовила к гонке Shelby American), один от Джона Уайера и Ford Advanced Vehicles и один от французского подразделения Ford. От такой мешанины рябило в глазах: все машины были окрашены в разные цвета, чтобы их можно было легко распознать и днем и ночью. Новые Mk II получили контрастную черно-белую окраску. На гонку было доставлено не меньше 840 шин Goodyear. Сразу после старта первой тренировочной сессии начались трения между парнями Шелби и инженерами из Дирборна на предмет того, кто за что отвечает и кто вообще тут главный.

Люди, работающие на Шелби, не оканчивали университетов и, по мнению спецов из Дирборна, не имели права называться инженерами.

Тем утром Фил Хилл вошел в боксы с непривычным для себя чувством: поставленный на Mk II с мощным двигателем, он почти ничего не знал о машине, на которой ему предстоит выступать. Кену Майлзу пришлось дорабатывать ее буквально в последний момент, и даже его блестящий инженерный талант не мог сделать машину совершенной за столь короткое время. Хилл впервые осмотрел автомобиль и его тяжелый 7,0-литровый мотор прямо перед выездом на трассу.

Для Хилла весна выдалась просто кошмарной. Его карьера шла под откос. До этого сезона он пользовался репутацией одного из самых безопасных гонщиков, поскольку ни разу не попадал в серьезные аварии. Но в 1964 г., выступая в Европе на «Формуле-1» за команду Cooper, Хилл уже дважды выбирался из-под дымящихся обломков. Плюс к этому он умудрился загубить уже несколько дорогущих двигателей. Его босс Джон Купер устроил ему публичный разнос, после чего уволил.

– Наступает момент, когда гонщик перестает эмоционально соответствовать определенному типу езды, – прокомментировал свое решение Купер. – Для Хилла этот момент настал. Возможно, он еще будет выступать на гонках, но не берусь утверждать, в каком именно качестве.

Незадолго до отъезда в Ле-Ман Хилл прочитал посвященную ему статью в The Saturday Evening Post. Материал сопровождался изображением его покрытого сажей лица и назывался «Закат чемпиона». В статье расписывались его «поражения и унижения». Упоминался, конечно, и Гран-при 1961 г., и последняя гонка Вольфганга фон Трипса. Утверждалось, что Хилл не столько добился статуса чемпиона, сколько получил его по чистой случайности и с того момента катится по наклонной, все глубже погружаясь в пучину неудач и опасности.

В тот первый тренировочный день, заехав в бокс, Хилл вылез из кокпита Ford Mk II, неодобрительно качая головой.

– Машина просто пугает, – сказал он.

По его словам, 7,0-литровый двигатель выдавал колоссальную мощь и крутящий момент, но машина вела себя нестабильно.

– Если мы сможем сделать ее более стабильной, машинка полетит во весь опор.

У Роя Ланна появилась мысль. Он обратился с просьбой к одному из ребят Шелби, Биллу Итону, и объяснил ему свою идею. Тот отыскал немного листового алюминия за боксами, отрезал лишнее и согнул детали о край трейлера. В результате получились два спинных плавника, которые он приклепал к задней части Mk II наподобие вертикальных стабилизаторов истребителя. Из остатков Итон сделал «надбровные дуги» перед передними колесами, чтобы прижать их к земле. Хилл снова выехал на трассу.

К вечеру последней тренировочной сессии, в пятницу, Mk II начал вести себя прилично. Кен Майлз и Брюс Макларен показали отличное время круга. К заходу солнца шлем натянул и Хилл, чтобы использовать последний шанс показать хорошее время в квалификации. К нему подошел Шелби. Они знали друг друга очень давно. Шелби доверял Хиллу.

– Отпусти ее, – сказал он.

– На полную? – уточнил Хилл.

– На полную.

Хилл забрался в машину. Прямо за ним, в нескольких сантиметрах от позвоночника, притаился зверь, по силе сравнимый с табуном из 450 лошадей. И Хилл дал полную свободу этому стаду чистокровных скакунов. В боксах только успевали щелкать секундомеры. Люди вытягивали шеи, провожая взглядом несущегося мимо Хилла. По сравнению с резким визгливым звуком мотора Ferrari рев 7,0-литрового двигателя Ford казался громоподобным. Хилл показал лучшее время, и настроение у всех заметно поднялось. На фоне свалившихся неурядиц все вдруг впервые осознали, что их автомобиль быстрее Ferrari.

Хиллу давненько уже не говорили «дай пять» столько раз, как в этот день: он завоевал поул-позицию в «Ле-Мане».

Следующим утром The New York Times сообщила: «Фил Хилл из Санта-Моники, Калифорния, за рулем 7,0-литрового прототипа Ford установил сегодня рекордное время на трассе „Ле-Ман“. Гонщик преодолел круг за 3 минуты 33 секунды при средней скорости 227,51 км/ч. Хилл буквально вознес автомобили Ford, которым теперь прочат победу над итальянскими Ferrari в ходе… самого изнурительного автомобильного испытания в мире».

…

В субботу, 19 июня, спортивный журналист ABC Джим Маккей собирался перед камерой дать комментарий к предстоящей гонке. Позади него виднелись переполненные трибуны: «Ле-Ман» снова побил собственный рекорд, собрав более 300 000 зрителей. Съемочная группа готовилась дать сигнал Маккею. Благодаря спутнику впервые в истории спортивные соревнования из Европы транслировались в Америку, прямо в дома американцев. Никакой записи. Настоящий прямой эфир.

Маккей так объяснил решение телекомпании:

– Почему мы выбрали для первого прямого эфира через спутник Early Bird именно «Ле-Ман»? Во-первых, это крупнейшее спортивное состязание Европы. Во-вторых, наравне с «Индианаполисом», это самая известная автогонка мира.

Никогда еще французы, англичане и немцы не слышали такого разнообразия американских акцентов. Болельщики толпами пересекали Атлантику. Для них такие парни, как Шелби, Герни и Хилл, были настоящими американскими героями.

Шелби укрылся за боксами, выкроив минутку отдыха в компании старого друга – Мастена Грегори, Флэша Из Канзас-Сити. Они знали друг друга с начала 1950-х гг. Грегори был родом из штата Миссури, Шелби – из соседнего Техаса. На заре послевоенного возрождения спорткаров в США эти двое выиграли все, что только можно, по обе стороны океана, и всегда за рулем европейских машин. В «Ле-Мане» Грегори предстояло выступать на прошлогоднем Ferrari 275 LM с североамериканской гоночной командой Луиджи Чинетти. Да, это тоже был Ferrari, но на фоне 330 P2, которым управлял Сертис, он выглядел колымагой. Шансов на победу у Грегори на такой машине не было. Он взглянул на Шелби сквозь толстенные линзы очков и протянул с миссурийским акцентом:

– Господи Иисусе! Должен признать, здесь все серьезно.

Шелби не мог не согласиться. Старые добрые времена, когда гонщик приезжал, проверял машину и успевал перекинуться в картишки перед началом гонки, остались в прошлом.

Пока они болтали, Грегори мял в пальцах сигарету. Шелби обожал старину Мастена. Тот ничуть не изменился. История его жизни была легендой среди целого поколения гонщиков. Мастен Грегори в 19 лет получил приличное наследство от продажи страховой компании скончавшегося отца. К тому времени он уже вовсю оттачивал навыки драг-рейсинга на своем прокачанном 1949 Ford на улицах Канзас-Сити, за что и получил прозвище Флэш Из Канзас-Сити. В 1954 г. он вместе с женой и детьми переехал в Рим, став одним из первых американских гонщиков, решившихся попытать счастья в Европе. Известность он приобрел благодаря агрессивному стилю вождения и особой технике избегания аварий: дважды он умудрился покинуть автомобиль за секунду до столкновения с неподвижным препятствием, в буквальном смысле выпрыгивая из машины на всем ходу. При этом он получал серьезные травмы, но оставался в живых. Многие считали Мастена Грегори сумасшедшим. Да еще и эти очки! Но без них он бы не увидел даже руля.

К 1965 г. Грегори уже давно спустил свое состояние на скоростные машины. Ему было 33 года, и, по собственному признанию, он не ожидал, что сможет дожить даже до 30 лет.

– Я не строил тогда никаких планов, – вспоминал он позже. – Просто я не считал, что в этом есть какой-то смысл.

На первый взгляд казалось, что мало кто может быть настолько же неазартным, как Мастен Грегори. Но такое впечатление он производил лишь до тех пор, пока вы не заглядывали ему в глаза: именно там светился огонек одержимости, который заставлял его выходить на трек и гнать с немыслимой скоростью. Все остальное не имело для него значения. В этом году в «Ле-Мане» ему предстояло выступать за североамериканскую команду Ferrari, причем на резервной машине. Глядя на друга, Шелби думал о том, кем бы он сам был сейчас, не свались на него проблемы со здоровьем: талантливым, но стареющим гонщиком, который двигается вперед по инерции, задаваемой прошлыми достижениями.

Они пожали друг другу руки и разошлись каждый в свой бокс. В конце концов, на этих состязаниях они были противниками. Прямо как в былые времена.

За несколько минут до старта из громкоговорителя раздалось по-французски:

– Гонщики, пожалуйста, займите позиции.

Гонщики выстроились у подножия трибун напротив своих автомобилей – всего 51 человек. Фил Хилл в этот момент находился в ложе для прессы, где комментировал происходящее для телевидения. Первым гонку должен был начать его партнер по команде Крис Эймон из Новой Зеландии. Кен Майлз нервно мерил шагами бокс, он тоже должен был заступить во вторую смену, после Брюса Макларена. Сертис стоял на трассе, готовый ринуться к своей машине. Сияло солнце, условия для гонки были просто идеальные. Министр спорта Франции Морис Эрцог стоял по центру трассы, держа высоко над собой флаг. Вокруг работали телекамеры, открывая эпоху освещения мировых событий средствами электронной коммуникации в реальном времени.

Ровно в 16:00 Эрцог опустил флаг, и гонка началась.

…

Зрители с трибун наблюдали за тем, как гонщики бегом пересекают узкую двухполосную трассу. Дым, рев, резкое ускорение – трудно было видеть это и не думать о войне. За считаные секунды автомобили исчезли под мостом Dunlop и вошли в «эски», оставив после себя лишь гул толпы и голос комментатора, доносившийся из громкоговорителей.

Первые машины появились в поле зрения примерно через четыре минуты. Зрители повскакивали с мест и слегка подались вперед, стараясь разглядеть, кто возглавляет гонку после первого круга. Издалека казалось, что две черно-белые и одна красная машины движутся очень медленно и бесшумно. Но по мере их приближения к трибунам звук начал нарастать, так же как и видимая скорость.

И вот первые машины пронеслись мимо. Два Ford Mk II команды Shelby American с Крисом Эймоном и Брюсом Маклареном за рулем шли почти вплотную со скоростью около 315 км/ч. На хвосте у них висел Сертис на Ferrari. За ними следовали все остальные: Ferrari, Cobra, Ford, Porsche, Triumph, Alfa Romeo и британский Rover с экспериментальным газотурбинным двигателем.

Нервное напряжение немного отпустило Шелби. Краем глаза он заметил молчаливо стоящего Лео Биби. Первые минуты гонки шли четко по плану. Макларен занял первую позицию, оставив Сертиса позади. Ford круг за кругом наращивал лидерство. По громкоговорителям объявили: Макларен установил новый рекорд круга. Через несколько минут он побил и этот рекорд. Спустя 38 минут после старта Макларен довел отрыв до 38 секунд.

Толпа, обступившая трассу в районе «эсок», наблюдала, как Макларен проходит повороты, как при включении пониженной передачи из выхлопных труб вырываются снопы искр. Спускаясь по легкому уклону и резко уходя в левый поворот почти на полной скорости, машина едва не отрывалась от земли. С каждым оборотом распредвала двигатель втягивал в себя воздух и выдыхал дым. Зрители, наблюдавшие за тем, как лидирующий Ford штурмует трассу, не могли не задаться вопросом: каково это – быть внутри машины? Марк Твен когда-то сказал о гонках на пароходах: «Это спорт, от которого начинает сильно мутить».

Не гнал ли Макларен слишком быстро? Фил Хилл задавался этим вопросом, сидя в ложе для прессы.

– Что думаешь, Фил? – спросил его Джим Маккей.

– Темп очень высокий для начала гонки, – встревоженно сказал Хилл. – Даже слишком.

Спустя несколько минут после 17:00 Макларен и Эймон заехали на запланированные пит-стопы, опережая Сертиса на 50 секунд. 7,0-литровому мотору одного галлона (или 3,8 л) топлива хватало на 8–10 км, а на круг уходило и того больше. Впрочем, высокая скорость компенсировала потерянное на заправке время. Шелби смотрел, как гонщики выбираются из машин и смеются – они не могли поверить в происходящее. Оба сказали, что согласно инструкциям идут на 400 оборотах ниже предельно допустимого эксплуатационного значения, которое составляло 6000 об/мин и 6500 об/мин на прямой на высшей передаче. И все же они уничтожали Ferrari.

– Не машина, а ракета! – сияя, сказал Эймон.

Первые признаки надвигающейся катастрофы Шелби заметил на третьем часу гонки. Когда черно-белые машины проносились мимо трибун, из моторного отсека одной из них вырвалась струя горячего белого дыма.

…

Еще до того, как солнце ушло за горизонт, пилоты и механики в боксах столкнулись с симптомами странной лихорадки, которая охватила двигатели Ford. Первым эта проблема поразила GT40 с Бобом Бондурантом за рулем. Как только машина заехала в боксы, механики учуяли запах перегретого металла. Выхлопные трубы были накалены докрасна. Бондурант сказал, что датчик температуры двигателя показывает 130 ℃. Через несколько минут приехал еще один GT40 с перегретым мотором, а за ним и третий. Все Ford с 4,7-литровыми двигателями оказались внезапно подвержены одной и той же болезни. Никто не понимал ни ее причины, ни того, как ее лечить. Одну за другой машины закатили из боксов в паддок. Все находились в полной растерянности.

В 20:00 Макларен заехал в боксы на лидирующей Mk II, чтобы передать автомобиль Кену Майлзу, которому не терпелось вступить в гонку. Майлз начал с приличным отрывом, однако после первых кругов обнаружил неполадки с трансмиссией. Он терял передачи. Бессонные ночи, опасные испытания в Ромео и на трассе «Риверсайд» – все оказалось напрасным. От обиды Майлзу хотелось пробить кулаком лобовое стекло. Для него эти выходные подошли к концу. Новость застала Макларена за ужином в шатре Shelby American: их автомобиль остался без коробки передач. Макларен мог бы еще успеть вернуться в Лондон, чтобы посмотреть финал гонки по телевизору, сидя дома в кресле.

Через четыре часа после начала гонки все первые четыре позиции удерживали машины Ferrari. Первым шел Сертис. Шелби потерянно стоял в лучах заходящего солнца. У него началась сильная изжога. Механики и гонщики Ford паковали оборудование и возвращались в отель. Биби старался не смотреть в глаза Шелби.

– Чую, потянуло куриным пометом, – пробормотал себе под нос Шелби.

На закате Фил Хилл на единственном оставшемся Ford пытался нагнать Ferrari. Он потерял много времени из-за проблем со сцеплением, сильно отстал и чувствовал, что его Mk II долго не протянет. Сцепление проскальзывало. Не оставалось ничего другого, как попытаться выжать из машины рекордное время круга, чтобы команда могла уйти с гонки хотя бы с таким достижением. Пройдя стартовую линию, Хилл мобилизовал все свое мастерство и всю мощь большого 7,0-литрового двигателя. К тому времени он уже видел дорогу только в свете фар. Пройдя «эски» и поворот Тертр-Руж, он утопил педаль газа и разогнался на прямой Мульсан до 350 км/ч. В результате судьи-хронометристы зарегистрировали самое быстрое время круга в истории «Ле-Мана» при средней скорости 222 км/ч. Но это известие вызвало лишь минутное облегчение на мрачных лицах в боксах Ford – вскоре Хилл тоже сошел с трассы, окончательно оставшись без сцепления и победы.

В 23:00 ни одного Ford на треке не осталось. Самая ожидаемая гонка на выносливость утратила интригу, едва успев начаться. Пафосная риторика и огромные суммы, потраченные компанией, закончились постыдным провалом в прямом эфире на глазах миллионов людей.

Корпоративные правила требовали увольнения виновных, и каждый сотрудник Ford, причастный к гонке, только и думал, как бы прикрыть свою задницу.

– Надо было видеть, как они принялись тыкать друг в друга пальцами, чуть только дела пошли наперекосяк, – рассказывал позже один из пилотов. – Это было почти смешно, если бы не было так грустно.

Шелби спрятаться было некуда. Он остался один на один со своим поражением.

…

Вокруг трассы толпы зрителей предавались ночным увеселениям, позабыв о самой гонке. Праздник был в самом разгаре. Напитки лились рекой, несмотря на то что их приходилось пить теплыми – у льда на такой жаре не было шансов. А тем временем, под покровом тьмы, в гонке случился еще один неожиданный поворот. Сертис шел на большой скорости, когда почувствовал, как разваливается передняя подвеска. Машина словно изогнулась. Он снял ногу с педали и осторожно вернулся в боксы, пока соперники проносились мимо. Сертис начинал ненавидеть эту гонку. Каждый раз какие-то мелочи мешали ему победить. Через несколько минут еще несколько Ferrari вернулись в боксы с разбитыми тормозными дисками. Тормоза не выдержали перегрузок в повороте Мульсан. Под звездным небом механики ринулись в бой, собирая тормозные системы из всего, что имелось под рукой.

Сертис предвидел проблемы. Ничего этого не случилось бы, если бы не авария, унесшая жизнь Бруно Дезерти. Первые номера Ferrari откатывались все дальше и дальше, открывая возможности другим гонщикам.

Ранним утром, когда усталые зрители начали засыпать, 33-летний американец на потрепанном Ferrari, заявленном от североамериканской гоночной команды Луиджи Чинетти, подобрался вплотную к первой позиции. Прямую Мульсан он проходил, выжимая максимум из каждого винтика своей машины. Флэш Из Канзас-Сити ехал на пределе, впрочем, как и всегда.

Глава 16

«Ле-Ман – 1965»: финиш и его последствия

Рассвет Луиджи Чинетти встретил в боксах. Молчаливо и властно он провожал своими темно-карими глазами машины, с ревом проносящиеся мимо. Его голову украшали внушительные залысины, а на носу обосновались старомодные очки в стиле 1950-х. Большинство зрителей, находившихся неподалеку, даже и представить себе не могли, кто этот невысокий 64-летний мужчина. Но те из них, кто действительно разбирался в гонках, знали, что Чинетти был такой же неотъемлемой частью «Ле-Мана», как и трибуны, на которых они восседали. Он трижды выигрывал эту гонку – в 1932, 1934 и 1949 гг. В автомобильном бизнесе его знали как ловкого предпринимателя, приятного в общении человека и маленького гиганта, стоявшего за успехом Ferrari в Америке. Во время Второй мировой войны он сбежал из Италии в США. Всю свою жизнь Чинетти посвятил машине-мечте, носившей имя другого человека.

Возглавив североамериканскую гоночную команду Ferrari, Чинетти привлек в нее молодых талантливых пилотов, которые впоследствии стали легендами. Это он когда-то продал Филу Хиллу его первый Ferrari. Это он устроил Дэну Герни его первое выступление в «Ле-Мане». Это он открыл братьев Родригес в Мексике: Педро (на момент знакомства с Чинетти ему было 20 лет) и Рикардо (18 лет), который погиб на глазах соотечественников во время Гран-при Мексики 1962 г. Чинетти все еще оплакивал его. Своей командой он руководил в старомодном итальянском стиле.

– Гонки в команде Чинетти были сами по себе интересным опытом, – сказал как-то один пилот. – Он никогда не говорил нам ничего конкретного. Я даже боялся, что он не скажет, когда заезжать на заправку. Это был самый неформальный подход, который только можно себе представить.

Из боксов Чинетти наблюдал, как Мастен Грегори проносится по прямой в лучах восходящего солнца. Он взглянул на таблицу лидеров и увидел, что Ferrari № 21 Грегори, заявленный его командой, идет на второй позиции. Это пробудило в нем волну эмоций. День обещал быть долгим.

С годами отношения Чинетти и Феррари осложнились и временами принимали конфликтный характер. Хотя это именно Чинетти уговорил Феррари начать выпуск автомобилей и продавать их в Америке («Поверь мне, это золотая жила…»), Феррари практически не упоминал Чинетти в мемуарах, опубликованных тремя годами ранее. Разногласия возникли из-за денег. По словам биографа Феррари Брока Йетса, с точки зрения Чинетти, деловые отношения с его боссом сводились к «тщательно продуманной, бесконечной драме, в которой имели место переговорные уловки, приостановление соглашений, истерики, оперные арии о надвигающемся банкротстве, социальном крахе, семейном позоре, неизлечимой болезни и насильственной смерти».

1965 г. со всех сторон оказался лучшим для Чинетти. Ferrari как бренд был на пике популярности. До конца года он должен был привезти в Америку 240 машин. Однако Энцо Феррари искал новые линии сбыта в Соединенных Штатах. В частности, он начал работать с игорным королем Невады Уильямом Харрой из Рино. Значило ли это, что Феррари хочет порвать с Чинетти? Многие влиятельные игроки автоиндустрии полагали, что, если бы не Чинетти, компания Ferrari не пережила бы послевоенное время. Шелби, знавший обоих, заметил, что «старик обманывал Луиджи и в целом обращался с ним как с куском дерьма».

Стоит ли говорить, как сильно хотелось Чинетти обойти Феррари на трассе. Особенно здесь, в «Ле-Мане», где победа значила всё.

…

В полночь машина № 21 была далека от первых мест, а уже к восходу Мастен Грегори и его партнер, молодой австриец с лицом ребенка Йохен Риндт, наступали на пятки первой машине. Их спорткар считался устаревшим. Дни, когда машина годичной давности могла претендовать на победу, прошли – инновации развивались слишком быстро. Ни один из двух пилотов и не мечтал, что машина продержится так долго. Грегори настолько яростно атаковал на первых кругах, что, когда заехал в боксы для смены водителя, Риндт встретил его в гражданской одежде и был очень удивлен, что машина все еще на ходу. Даже механики были готовы отказаться от продолжения гонки: зачем выкладываться и рисковать жизнью, когда очевидно, что автомобиль не дотянет до конца? Но Грегори настоял на своем, и Риндт, переодевшись, выехал на трассу.

Всю ночь они шли на пределе возможностей, стирая шины одну за другой. Чинетти лично взял в руки фонарик и полез в кучу отработанных шин Goodyear поискать пару, на которой еще оставался хоть какой-то протектор. К полудню воскресенья Ferrari № 21 прошел 292 круга и был в одном круге от лидера – тоже Ferrari, но окрашенного в цвет Бельгии[33].

Мягкое теплое утро сменилось палящим зноем. С каждым кругом возбуждение в боксах Чинетти нарастало. Взгляды метались между секундомерами, хронометром Dutray над трассой и красным Ferrari, который примерно каждые четыре минуты проносился мимо трибун. Внезапно по громкоговорителям объявили, что у идущего впереди Ferrari на прямой Мульсан лопнула шина! Публика пришла в движение: Ferrari № 21 переместился на первую строчку таблицы. Чинетти сохранял самообладание.

Через некоторое время в его боксах появился представитель фабрики Ferrari. Он объяснил, что Ferrari, который лидировал, а теперь ехал вторым, отставая на шесть кругов от лидера, был на шинах Dunlop, а автомобиль Чинетти – на Goodyear. Стратегически для Энцо Феррари более выгодной была победа бельгийской машины, поскольку у него контракт с Dunlop, объяснил Чинетти представитель фабрики. И этот контракт может пострадать, если бельгийский Ferrari закончит гонку вторым из-за лопнувшей шины. Несомненно, Чинетти сможет получить приличную скидку на будущие поставки автомобилей, если Грегори и Риндт позволят бельгийскому Ferrari вернуть себе лидерство.

– Ты хочешь сказать, чтобы они притормозили?! – воскликнул Чинетти, не веря своим ушам. – И как ты себе это представляешь?

Он был глубоко оскорблен. Просто взять и отдать победу? И это предлагают ему, Луиджи Чинетти? В «Ле-Мане»?!

Шла последняя смена Мастена Грегори за рулем. Он оторвался уже на много километров, но ощущал себя словно в кошмаре. Все, что от него требовалось, – это как-нибудь дотянуть до финиша. Однако воспаленному сознанию постоянно чудилось, что из моторного отсека доносится то нехороший лязг, то запах дыма. Грегори вдоволь поиздевался над машиной, и теперь она в любую секунду могла заглохнуть и встать. Из мести.

…

В ложе для прессы Джим Маккей и Фил Хилл комментировали происходящее. Камера с вертолета снимала, как Грегори проходит завершающий круг. Небольшая группа автомобилей традиционно сопровождала его на финишной прямой.

– И вот мы видим потрепанных, измученных, пропахших бензином героев, буквально выживших в этой битве, – сказал Маккей. – На часах уже четыре, поэтому, когда они поравняются с нами, гонка закончится. Зрители, за исключением тех, кто находится вдоль трассы, пока не могут их видеть. Да, финиш «Ле-Мана» – один из самых прекрасных моментов в мировом спорте.

– Луиджи Чинетти сегодня, должно быть, просто счастлив, – добавил Хилл.

Когда Ferrari № 21 пересек финишную черту, толпа высыпала на дорогу. Грегори и Риндт поднялись на подиум, который сразу окружили жандармы, удерживая зрителей на расстоянии. Флэш Из Канзас-Сити взирал на них сквозь толстенные линзы своих очков в черной оправе, которые делали его похожим на исхудавшего Кларка Кента – супермена в человеческом обличье. Он поднял два пальца, изобразив V в честь победы. Риндт, новичок на подобных гонках, позировал для фотографов, демонстрируя им большой палец[34]. Гонщикам вручили бокалы с шампанским и водрузили на шеи венки из цветов. (Маккей сказал: «Американцам может показаться странным, что чемпионам дарят цветы, но таков уж местный обычай».) Чинетти стоял неподалеку. Наконец-то его непроницаемое лицо осветила улыбка.

Американская гоночная команда впервые в истории выиграла «24 часа Ле-Мана». Пусть на Ferrari, но это была североамериканская гоночная команда Луиджи Чинетти.

Из громкоговорителей раздался государственный гимн США. Где-то в толпе затерялся усталый и хмурый Шелби. Он смотрел на своего старого друга Мастена, стоящего на подиуме. Шелби прекрасно помнил, какие чувства охватывают победителя «Ле-Мана», какие мысли в этот момент роятся в голове. Кажется, что в твоих руках весь мир, ты можешь легко подбросить его в воздух и поймать. Шелби заметил приближающегося к нему Эдсела II, сына Генри II, который специально приехал во Францию. Они уже были знакомы: 17-летний Эдсел провел какое-то время в ангарах Шелби, набираясь опыта.

– Кэрролл, что, черт возьми, случилось? – сказал он. – Это какая-то ерунда.

Когда Шелби наконец-то представился шанс поздравить новоявленного чемпиона, Грегори предельно сжато поведал ему о своей победе.

– Знаешь, это отличная машина! – констатировал он. – Я выжал сцепление и раскрутил мотор до 7800 об/мин, а у нее даже клапана не погнулись!

Грегори утащили на вечеринку по случаю триумфа, а Шелби пошел вместе с парнями из Goodyear в ближайший бар, чтобы напиться.

…

Автомобили Ferrari выигрывали в «Ле-Мане» уже шестой год подряд, причем последние пять лет неизменно занимали первые три места. До конца гонки добралась всего одна машина с двигателем Ford. Это была Cobra, которая финишировала восьмой, отстав от победителя на 600 км. Кен Майлз назвал эту гонку «величайшим поражением в истории автогонок». «Убийство по-итальянски» – гласил заголовок в Sports Illustrated. Диагностика показала, что проблема 4,7-литровых моторов Ford крылась в прокладке головки блока цилиндров. Но что же случилось с 7,0-литровыми двигателями? Автомобили просто не были достаточно подготовлены к гонкам. Единственным позитивным моментом в отсутствие прочих можно было назвать отличное выступление Фила Хилла в качестве телевизионного комментатора. Car and Driver даже пошутил на эту тему: «Фил вполне мог бы заменить Берта Паркса – ведущего конкурса „Мисс Америка“».

Ради победы в гонке 1965 г. Генри II потратил, по оценкам специалистов, $6 млн (что в пересчете на цены 2021 г. составило бы около $52 млн). Однако все, чего он смог добиться, – это помочь Энцо Феррари продавать еще больше автомобилей. В народе даже ходила шутка, что Форд потратил все эти деньги на укрепление репутации Феррари. Попытку вторжения Форда на европейские гоночные трассы сравнивали с вводом американских войск во Вьетнам президентом Джонсоном. Возможно, намерения были и благими, но теперь американцы оказались втянуты в войну, которую не могли выиграть, и простого решения в создавшейся ситуации не существовало.

Через месяц после «Ле-Мана» Генри II получил письмо от Роберта Уокера, наследника состояния, сколоченного на виски Johnnie Walker. У него была своя достаточно сильная гоночная команда с хорошей репутацией. На прошедший «Ле-Ман» Уокер выставлял один из Ford GT40, который Shelby American готовила специально для этой гонки. Машина продержалась всего три часа. Уокер был в ярости, чувствовал себя униженным и адресовал письмо лично мистеру Форду: «Я был крайне разочарован тем, что Ford Motor Company сделала себя посмешищем для европейских гоночных кругов».

Чаша терпения Генри II переполнилась. Он собрал в своем угловом офисе совещание, на котором присутствовали Дональд Фрей, Лео Биби и Кэрролл Шелби. Не говоря ни слова, мистер Форд долго сверлил их взглядом. Один журналист так описывал этот пристальный взгляд: «Мне казалось, что с меня сдирают кожуру, как с апельсина». Глядя в эти голубые глаза, Шелби думал о том, что в автоиндустрии наверняка больше не будет другого такого человека, который удерживал бы в своих руках столько власти. Дьюс был последним из корпоративных диктаторов.

– Вам надрали задницы, – наконец вымолвил Генри II.

После этого он молча выдал всем по именному жетону. На каждом было написано имя и всего одна фраза: «Ford выиграет "Ле-Ман" в 1966 г.».

Как только Шелби прочел это, он сразу понял суть происходящего. Поражение 1965 г. осталось в прошлом, а сейчас ему дают еще один шанс одолеть Энцо Феррари. Если они опять проиграют, то Генри II, вероятно, свернет кампанию по завоеванию «Ле-Мана», Шелби и Ford Motor Company навсегда войдут в историю как неудачники, а Феррари продолжит свой триумфальный путь.

Троица вышла из офиса Генри II. В коридоре Фрей вслух задал вопрос, который интересовал всех:

– Интересно, а чем мы рискуем в финансовом плане?

Они вернулись и задали этот вопрос Генри II, который выдержал паузу и, не сводя с них взгляда, задал встречный:

– Хотите сохранить работу в следующем году?

«Вот тогда-то до них и дошла вся дерьмовость ситуации», – скажет позже один из членов гоночной команды Ford.

…

Через пару недель после «Ле-Мана» Шелби разбудил телефонный звонок. Он взглянул на часы – было три часа ночи. Звонил Алан Манн, англичанин, которого наняли, чтобы он присматривал за командой Shelby American Cobra на некоторых европейских гонках. Шелби был занят и не смог присутствовать на «12 часах Реймса» во Франции. Манн звонил сообщить, что Cobra завершила гонку на пятом месте, пропустив вперед четыре Ferrari, но одержала победу в классе GT.

Это означало, что Cobra завоевала титул чемпиона мира среди производителей автомобилей класса GT. «Ле-Ман» обернулся для Шелби полным провалом, но он добился своей цели: обойти Ferrari в чемпионате мира в классе GT. Впервые в истории американский автопроизводитель завоевал эту престижную награду. Да еще и 4 июля, в День независимости.

Шелби повесил трубку и снова лег в кровать. Его мечта сбылась. Но теперь это уже почти не имело значения. Последние два года изменили все. Теперь и мечты, и битвы были куда большего масштаба. Американские болельщики, как правило, даже не понимали, что собой представляют гонки в классе GT. Все, что их интересовало, – кто финишировал первым, и эту задачу Шелби решил.

…

После «Ле-Мана» каждая новая прочитанная «волшебником из Маранелло» газета будила в нем все большую ярость. Конечно, гонку выиграл Ferrari, но это был автомобиль Чинетти, а его люди и его машины эту важнейшую гонку провалили. И пресса позаботилась о том, чтобы каждый узнал об этом. СМИ превозносили Феррари-триумфатора, но из-за того, что он был чересчур высокомерен, журналисты не упустили случая в красках расписать его поражение.

Феррари понимал, что в 1966 г. Генри II захочет реванша и покажет всю возможную скорость, на которую способны его миллионы. Сотрудникам фабрики Феррари сообщил о намерении создать новый автомобиль для «Ле-Мана». Еще до конца лета инженеры-проектировщики успели закончить первые чертежи самой яркой машины своего времени, соответствующей духу космической эры, – машины, которая должна была стать самым мощным гоночным спорткаром из всех выпущенных под маркой Ferrari.

Но кто мог бы сесть за руль? 50 % зависит от человека, 50 % – от машины. Такова была формула победы Энцо Феррари. Его «конюшню» ждали серьезные перемены.

…

Луиджи Чинетти не позволял себе останавливаться на достигнутом. Не будучи любителем давать интервью, он просто вернулся в Америку и продолжил работу. Он не искал ни славы, ни похвалы. Им двигали искренняя любовь к автомобилям и настоящий азарт погони.

Чинетти был мастером находить таланты. 19 сентября, через три месяца после «Ле-Мана», на трассе в Бриджхемптоне, штат Нью-Йорк, в составе его североамериканской гоночной команды дебютировал новый пилот. Молодому Марио Андретти предстояло произвести фурор, да такой, какой не снился ни одному из его предшественников. Невысокий 25-летний паренек родом из крошечного итальянского городка Монтоны эмигрировал в США, когда еще был подростком, и обосновался в штате Пенсильвания. Он вырос в нищете, в лагере для беженцев Второй мировой войны. На гонку в Бриджхемптоне Андретти явился в красных перчатках, сером шлеме и специальных ботинках на тонкой подошве, изготовленных вручную на Сицилии. Ростом Марио был всего 1,62 м, с характерной кожей оливкового оттенка и черными волосами, которые он зачесывал назад. Андретти хорошо показал себя за рулем одного из порядком потрепанных Ferrari. Чинетти пообещал ему $500 за гонку, но потом спросил, сколько у Андретти детей.

– У меня два мальчика, – ответил тот по-итальянски.

– Так и быть, – сказал Чинетти, – я дам тебе по $500 на каждого.

Андретти улыбнулся. Неплохие деньги. Да и парень, похоже, неплохой, этот Луиджи Чинетти.

…

На следующей неделе Джон Сертис готовился к гонке на трассе «Моспорт-Парк», расположенной к северо-востоку от Торонто, в нескольких километрах от озера Онтарио. До соревнований оставалась пара дней, и команды уже приступили к тренировкам. Сертис выступал за команду Lola. Много денег этот контракт ему не сулил, но он все равно отпросился у Феррари – подсмотреть инновационные идеи инженеров другой команды.

– Хорошо, поезжай, но выступай в тех классах, в которых мы не производим машин, – напутствовал его босс.

Сертис понимал дальновидность этого политического хода. Однако многие из ближнего круга Феррари все равно были недовольны тем, что пилот работает с другой командой, да к тому же английской.

24 сентября 1965 г. выдался погожий денек. Партнер Сертиса по команде Джеки Стюарт заехал в боксы, вылез из машины и задумчиво сказал с легким шотландским акцентом:

– Что-то с ней не то.

Сертис занял его место и, пытаясь разобраться, в чем причина недомогания Lola, завел двигатель и прислушался к звуку выхлопа. V8 зарычал, но как-то слишком сердито. Сертис включил передачу и выехал на трассу. Это было последнее, что он запомнил в тот день.

Часть IV

Реванш

Глава 17

Выживание: август – декабрь 1965 г.

Ferrari олицетворяет собой стремительность, мужественность и стойкость в автогонках. Излишне говорить, что автопроизводитель, который сумеет обойти Ferrari, может считаться действительно быстрым. И так же очевидно, что больше всех к этому стремится Генри Форд II. Нас ждет год решающего поединка между Ford и его итальянским соперником. Яркое начало этому уже положено…

Sports Illustrated, 14 февраля 1966 г.

Джон Сертис очнулся на больничной койке. В его тело вонзались какие-то трубки. Он понятия не имел, где находится и сколько прошло времени. Забинтованный с ног до головы, словно мумия, он едва мог пошевелиться. В голове крутилось множество вопросов: что произошло? где он? будет ли он жить?

Сертис с трудом сглотнул. Его жена Пэт, с воспаленными глазами, склонилась над ним – она не отходила от мужа уже четыре дня. В течение этого времени Сертис несколько раз приходил в сознание, но опять отключался.

Доктора уже известили журналистов о здоровье гонщика: у него сломаны позвоночник и кости таза. Состояние критическое.

– У пострадавшего наблюдалось сильное кровотечение в левой части тела. Мы надеемся, что внутренних кровотечений нет, – сказали представители окружной больницы в Скарборо, Торонто, сразу после поступления к ним пациента.

Но их надежды не оправдались. Когда Сертис пришел в сознание, врач объяснил, что его таз оторвался от основания позвоночника и раскололся пополам, вызвав разрыв почек. От удара левую ногу вдавило внутрь тела на 10 см. Почки все еще продолжали кровоточить. Ситуация оставалась опасной.

Осознав сказанное, Сертис испытал шок. Ему вспомнилась авария на мотоцикле, которая много лет назад, еще во время войны, чуть не погубила его отца. История повторялась. Глядя на непроницаемое лицо врача, он ощутил полную беспомощность.

– Мы не хотим оперировать вас сейчас, – сказал тот. – Стоит подождать и посмотреть, не восстановятся ли почки сами.

Иными словами, все, что оставалось Сертису, – это лежать и ждать. У него появилась куча времени, чтобы осмыслить произошедшее. Больше всего его тяготила неизвестность. Он должен был разобраться в причинах аварии. Его ли это ошибка или дело в технических неполадках? Для Сертиса это было крайне важно, ведь он привык доверять себе, думать о себе как о совершенном гоночном механизме. Присутствовавший во время аварии инженер Lola приехал в больницу. Он начал медленно и с выражением глубокого огорчения объяснять, что же произошло на трассе «Моспорт-Парк». Инженер прекрасно понимал, что смысл его работы – создать транспортное средство, которому человек мог бы довериться на все 100 %. Но именно автомобиль дал слабину.

– Сожалею, Джон, – сказал инженер. – Машина потеряла колесо.

Сертис хотя бы оказался неповинен в аварии. Он внимательно выслушал ужасающие подробности происшествия. После стартовой прямой он вошел в быстрый правый поворот, идущий под уклон, из-за чего вес мчащегося автомобиля практически полностью приходился на левое переднее колесо; оно не справилось с нагрузкой и отлетело; машина пробила барьер и кубарем скатилась по насыпи. Когда она полностью остановилась, Сертис оказался прижат тяжелым корпусом к земле. На внешние раздражители он не реагировал. Прибывшие на помощь маршалы трассы не были уверены, жив он или нет, но точно знали, что из пробитого бака течет бензин, а значит, есть риск возгорания. Гонщика нужно было как можно скорее достать из-под обломков. Хотя Сертис и не помнил этого, он на короткое время пришел в сознание в машине скорой помощи. Жена со своими родителями приехала в больницу на следующий день.

Сертиса начали навещать друзья и коллеги. Через неделю после аварии команда Ferrari прибыла в Америку для участия в Гран-при США в Уоткинс-Глене, и Драгони с техническим директором Форгьери сразу же поехали на север континента, в канадскую больницу. Ни для кого не было секретом, что Сертис и Драгони ненавидели друг друга, однако в этот раз менеджер команды, казалось, проявлял искреннюю заботу. Сертис все еще был слегка не в ладах с реальностью.

– Просто подготовьте мою машину к Мехико, – пробормотал он, хотя позже не мог вспомнить, чтобы говорил что-то подобное. До Гран-при Мексики оставалось три недели.

– Давай подождем и посмотрим, как все будет складываться, – мягко ответил Драгони, прекрасно понимая, что Сертису придется надолго задержаться в больнице.

Ему позвонил и Энцо Феррари. Сертис услышал в голосе босса нотки сочувствия. Он подтвердил, что половина его тела сильно повреждена. Феррари хотел знать, выкарабкается ли Сертис вообще и сможет ли он вернуться к гонкам?

– Я постараюсь, – ответил Сертис.

– С какого боку тебя задело? – спросил Феррари.

– Слева. Когда вернусь, буду немного короче с одной стороны.

– Ничего. Мы тебе построим машину с автоматической коробкой, – пошутил Феррари, имея в виду, что в ближайшее время Сертис вряд ли сможет выжимать педаль сцепления.

– Спасибо вам за поддержку, – ответил Сертис и повесил трубку.

Вскоре ему стало известно, что, хотя в момент аварии он находился в машине другой марки и это многим в Маранелло не нравилось, его больничные счета были полностью покрыты за счет страховки Ferrari. После очередных анализов врачи сообщили Сертису, что его почки наконец перестали кровоточить и теперь можно заняться хирургическим выравниванием таза. Операция прошла быстро и успешно. Доктор Пол Макгоуи, главный хирург больницы Скарборо, уведомил журналистов, что состояние 31-летнего английского пациента стабилизировалось. Доктор Фрэнк О'Келли добавил:

– Думаю, он полностью восстановит свои способности.

Однако вопрос, сможет ли Сертис снова выступать в гонках, оставался открытым.

Медленно тянулись дни. Приходили и уходили посетители. Пэт, жена Сертиса, проводила рядом с ним по несколько часов ежедневно. Появилась боль. Сертис чувствовал, как она становится почти невыносимой. Через две недели после аварии лечащий врач сообщил, что хочет перевести его на курс долгосрочной реабилитации.

– Мы не можем оказать полноценную помощь в случае таких травм, как ваша, – объяснил это решение доктор.

У Сертиса был выбор: отправиться в США или вернуться в Европу. Американские врачи, скорее всего, пошли бы по пути новых операций; в Европе считали, что организм справится сам.

Сертис понимал, что ему нужен особый врач, который смог бы понять, что требуется гонщику, и сосредоточился бы на его скорейшем возвращении в спорт, составлявший смысл его существования. В этом вопросе не должно было быть никакой неопределенности. В результате выбор пал на доктора Уркхарта из больницы Святого Томаса в Лондоне. Он уже имел опыт лечения великого Стирлинга Мосса после аварии 1962 г. на трассе «Гудвуд», когда гонщик переломал себе практически все кости и едва не погиб. Сертис позвонил Уркхарту, и тот предупредил его:

– Держись подальше от этих американцев. Они положат тебя под нож. Возвращайся к нам, как только появится возможность безопасной транспортировки.

Друг Сертиса Тони Вандервелл, хозяин команды «Формулы-1» Vanwall, организовал перелет. Врачи объяснили Сертису, что он должен как можно меньше двигаться. Любая встряска могла заново спровоцировать кровотечение в почках. 18 октября медперсонал больницы уложил Сертиса на каталку, крепко закрепил его и доставил в аэропорт на новой модернизированной машине скорой помощи американского производства. Специальные увеличенные стойки амортизаторов и автоматическая трансмиссия обеспечили плавную поездку. Вандервелл выкупил весь ряд в первом классе Boeing 707. Переезд из аэропорта Хитроу в больницу Святого Томаса получился не столь приятным – английская машина скорой помощи по сравнению с американской больше походила на антиквариат. Водитель постоянно дергал рычаг переключения скоростей, пробиваясь через лондонские пробки. Эта часть путешествия была сплошной мукой, «сеансом вынужденного и ненужного вибромассажа», как описал ее сам Сертис.

В больнице его встретил доктор Уркхарт. Он взглянул на Сертиса, улыбнулся и сказал:

– Что ж, время пошло. Состояние, конечно, плачевное, но в целом стабильное. Постараемся вернуть тебя в норму. Нам нужно немного опустить твою левую сторону, чтобы она вновь оказалась вровень с правой. Видишь моего помощника?

– Да, – ответил Сертис.

– Большой парень, не так ли? В регби играет.

– Да.

– Я тоже вроде не хилый, верно?

– Да.

– Так вот, завтра мы положим тебя на стол, возьмемся с двух сторон и начнем тянуть изо всех сил.

На следующий день все так и случилось. Вероятно, гонщику вкололи дозу мышечных релаксантов с обезболивающим, которая могла бы свалить и коня. Но даже при таком условии, не происходи это действо в больнице, его можно было бы принять за реконструкцию средневековой пытки. В самом начале процедуры левая сторона тела Сертиса была на 10 см короче правой, а к ее концу – уже всего на 1,5 см. Эта разница останется с ним на всю жизнь. По завершении процедуры в комнату вошли медсестры. Сертис был настолько обессилен, что едва смог открыть глаза.

– Мы рассчитываем, что вы сможете опираться на эту ногу уже где-то через неделю, – сказала ему медсестра.

– А давайте попробуем уложиться в пять дней, – ответил ей Сертис.

Он начал тренировать верхнюю половину тела, подтягиваясь на веревке, перекинутой через спинку больничной койки. Кровь начала разгоняться, а мышцы рук и спины – постепенно оживать. Медсестры возили его на кресле-каталке к физиотерапевтическому бассейну, который был не чем иным, как переоборудованным армейским баком, сделанным из прикрученных друг к другу болтами листов гофрированной стали – такие использовались для тушения пожаров в Лондоне во время войны. В воде он смог поэкспериментировать с нагрузкой на левую ногу. Позже Сертис сравнил один час, проведенный в этом бассейне, с тем, как если бы «в одиночку проехал все "24 часа Ле-Мана"».

24 ноября, ровно через два месяца после аварии, наступил долгожданный день.

– Сегодня мы попробуем самостоятельно походить на одной ноге, – сказала ему медсестра, которая принесла костыли.

Вместе с другими медсестрами она помогла Сертису подняться с постели. Боль была невыносимой. Его предупредили, что ни в коем случае нельзя опираться на больную ногу. Сертис встал, поддерживая себя костылями. Сделал шаг, другой, третий и упал от изнеможения. Медсестры подхватили его и уложили обратно в койку. «Чувствую себя несчастным и подавленным», – написал он в тот день в дневнике.

На следующий день ему удалось сделать уже восемь шагов. Еще через день – 83 шага. 28 ноября Сертис, в наброшенном поверх пижамы халате и тапочках, прошел, повиснув на костылях, целых 400 шагов.

С приходом декабря коридоры больницы стали наполняться рождественскими украшениями и Сертис почувствовал, что депрессия отступает. Но ему еще предстояло пройти мучительно долгий путь, ведущий обратно в кокпит гоночного автомобиля.

…

Для представителей прессы Энцо Феррари устроил на автодроме Модены демонстрацию своего нового гоночного спорткара, который должен был составить конкуренцию американцам в битве за «Ле-Ман – 1966». Все еще стояла зима, трава вокруг старого гоночного трека была тускло-желтой, а небо над Моденой напоминало цветом озерный лед. Феррари представил собравшимся новинку – публика впервые увидела 330 P3. Они стояли рядом, человек и автомобиль, и представляли собой полную противоположность. Старомодный, морщинистый и очень традиционный Феррари рядом с автомобилем, который, судя по своему виду, мог выиграть космическую гонку и у русских, и у американцев и первым долететь до Луны.

Прототипы серии Ferrari P разрабатывались один за другим в течение всего времени сотрудничества Сертиса и Феррари. Первым в 1963 г. появился 250 P. За ним последовали 330 P, 330 P2 и вот теперь – 330 P3. Каждая последующая версия была все более технологически агрессивной: вес автомобиля уменьшался, а мощь нарастала. Новый P3 был на 110 л. с. мощнее и на 40 кг легче первой машины в серии Ferrari P, а его форма – более аэродинамической. В профиль контур машины представлял собой непрерывную линию, то вздымающуюся, то ниспадающую. Начинаясь от носа, она дугой огибала арки передних колес, плавно опускалась по центру, изящно поддерживая лобовое стекло с панорамным обзором, выгибалась в районе условной поясницы и вновь уходила вверх, очерчивая мускулистые «бедра» автомобиля. В высоту спорткар не достигал и 95 см – он был даже ближе к земле, чем Ford Mk II. Машина была посажена так низко, что гонщик находился в почти горизонтальном положении, как если бы – шутили циники – он уже оказался в гробу.

– Я полностью уверен в работе, которую проделали мои люди, – сказал журналистам Феррари. – Этот автомобиль вскоре выступит в «Себринге».

Журналисты с интересом осматривали 330 P3, делая заметки. Заглянув внутрь, они обнаружили строгий, исключительно функциональный кокпит. Все выглядело очень по-деловому: черное кожаное сиденье пилота, большой тахометр по центру, кожаный руль с изображением гарцующего скакуна. Все было продумано до нюансов. Впервые спорткар Ferrari был оснащен системой впрыска топлива. Что касается двигателя, выбор пал на проверенный временем V12, хотя 4,0-литровый мотор Ferrari значительно уступал по объему 7,0-литровой силовой установке Ford.

– Четырех литров будет достаточно. Наш опыт подсказывает, что этого объема как раз хватает для полноценного баланса, – объяснил Феррари. – Более того, увеличение объема приведет к росту расхода [топлива], увеличению нагрузки на колеса, инерции движения и в особенности инерции торможения. Рост этих показателей создает множество проблем, которые никак не компенсируются теми несколькими километрами в час, которые они позволяют выкроить.

Двигатель V12 на испытательном стенде выдал 420 л. с., заметно меньше, чем 7,0-литровый Ford V8, который в 1966 г. продемонстрировал 486 л. с. Однако и весил итальянский автомобиль куда меньше. Ford превосходил Ferrari на трассе по показателю максимальной скорости: на прямой Мульсан он мог легко обойти итальянцев. Но Ferrari 330 P3 был легче и маневреннее. Он будет тратить меньше времени на заправки, и он определенно лучше справлялся с поворотами, чем Ford. Теперь это было соперничество не только мощности, но и подходов к конструированию.

С приближением «Себринга» и «Ле-Мана» перед Феррари все острее вставал вопрос, кто будет его основным гонщиком. Успеет ли Сертис восстановиться? Если да, то хватит ли ему выдержки работать на 99 % своих первоначальных возможностей? Расшатанные нервы – опасная штука. Даже если он сможет усесться в кокпит и закрыть за собой дверь, нельзя быть уверенным в полном его выздоровлении, пока он не пройдет на скорости крутой поворот, выдерживая дистанцию в несколько сантиметров между двумя другими машинами по обе стороны от него. Кое-кто на фабрике уже строил свои планы, рассчитывая, что Сертис навсегда покинул «конюшню» Ferrari. Но Феррари знал, что никто в Маранелло не мог стать полноценной заменой Великому Джону. И он решил сделать ставку на своего чемпиона. Просто посидеть и подождать.

Глава 18

Возрождение: август 1965 г. – февраль 1966 г.

В конце лета 1965 г. Генри II разослал топ-менеджерам всех подразделений своей компании одинаковые открытки. Каждый, кто получил такую открытку, запомнил ее на всю жизнь. Украшенная символикой «Ле-Мана», она содержала короткий текст:

«Только попробуй не выиграть. Генри Форд II».

Всем стало ясно, что ценой поражения будут увольнения. Отказ любой детали автомобиля во время гонки подразумевал ошибку конкретного человека и его подчиненных. Сломалась трансмиссия, треснуло литье, заглох мотор, не справились тормоза – в каждом случае будет наказан руководитель соответствующего подразделения.

Компания собралась с силами и направила все ресурсы на победу.

Лео Биби, будучи неизменным доверенным лицом Генри II и любителем организовывать комитеты, тут же учредил новую структуру: комитет по «Ле-Ману». В специальную рабочую группу входили руководители всех подразделений Ford. Комитет должен был собираться каждые две недели вплоть до самого старта гонки. Первое заседание состоялось в конференц-зале Dearborn Inn – большого отеля, размещавшегося в старом кирпичном здании на бульваре Оквуд, в пяти минутах езды от «Стеклянного дома». Высокий худощавый Биби лично встречал участников у входа. Собралось около 20 человек – инженерный мозг Ford Motor Company. Здесь были и Дональд Фрей, глава подразделения, и Рой Ланн со своей командой из Kar Kraft, и Билл Иннес, главный человек в компании по моторам. Молодежь и старики вперемежку расселись вокруг стола и начали заполнять комнату табачным дымом.

Никто из них раньше не участвовал в подобных встречах. За столом собрались люди, в основном не имевшие никакого опыта в автоспорте. Задача, стоявшая перед ними, была ни много ни мало создать идеального механического атлета и выиграть историческую гонку. Им предстояло во всем разобраться и найти способ одолеть старого хитреца из Модены.

– Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, – предварительно сказал Биби исполнительный вице-президент компании Чарльз Паттерсон. – Если будет необходимо, мы сделаем коробку передач из золота.

Заседание открыл Биби. Когда он был тренером школьной баскетбольной команды, ему не раз доводилось толкать мотивирующие речи в раздевалке. До сих пор вся программа Ford по «Ле-Ману» была одним сплошным конфузом, растянувшимся на два года. В автоиндустрии выпуск нового автомобиля можно отложить, если он не готов. Но поменять дату проведения «Ле-Мана» – 18 июня 1966 г., через десять месяцев, – было невозможно.

Когда члены комитета покидали конференц-зал, у них уже имелся план действий. Он включал в себя новую сюжетную интригу. Теперь вместо одной команды Ford в «Ле-Мане» должны были выступать две[35]: одна во главе с Кэрроллом Шелби, вторая – от компании Holman – Moody, которая блестяще управляла командой Ford в гонках серийных автомобилей NASCAR. Джон Холман и Ральф Муди знали, как заставить машину ехать по-настоящему быстро. Это были два гуру серийных гонок старой закалки. Союз Holman – Moody и Ford Motor восходил еще к 1950-м, когда гонки NASCAR переживали бурный расцвет. Компания базировалась в Шарлотте, Северная Каролина, откуда были родом многие талантливые гонщики. Если победы в гонках обеспечивали мистеру Форду продажи, то Holman – Moody за прошедшие годы принесла ему огромную кучу денег.

Такой расклад фактически сталкивал лбами Shelby American и команду Ford NASCAR. Блеск и изысканность, присущие спорткарам из Лос-Анджелеса, должны были противостоять суровому упрямству серийных машин юго-востока США. Shelby производила спорткары, рассчитанные на езду по извилистым трекам европейского типа. Holman – Moody модернизировала серийные Ford для овальных трасс, где были только скоростные прямые и левые повороты. Конечно, преимущество было у Shelby, но если Holman – Moody окажутся все же быстрее, то для Шелби это стало бы унижением. К сюжету противостояния Ford и Ferrari добавлялся другой, не менее интересный для зрителей: какая из команд Ford окажется быстрее. Ford Motor Company взяла на вооружение средство из арсенала Энцо Феррари и начала натравливать своих же людей друг на друга.

…

Сразу же после первого заседания комитета по «Ле-Ману» несколько менеджеров отправились из Дирборна на трассу «Дайтона». Жарким августовским утром там их уже ждал Кен Майлз. Он с подозрением поглядывал на людей в костюмах, предвидя, что ничего, кроме палок в колеса, от них не дождешься.

Менеджер команды Shelby Кэрролл Смит и главный инженер Фил Ремингтон вносили изменения в настройки Ford Mk II. Члены комитета стояли в сторонке, не зная, чем заняться. Большинство из них впервые попали на гоночный трек в отсутствие зрителей на трибунах. В их головах крутилась одна и та же фраза: «Только попробуй не выиграть». Речь шла уже не о соревнованиях или конкуренции, а о том, чтобы спасти собственную шкуру.

Майлз сел в машину, завел мотор и начал атаковать скоростные бэнкинги и медленную часть трассы, проложенную по внутренним дорожкам «Дайтоны», стремительно проходя шпильки[36], которые он называл не иначе как «жалкими скользкими поворотишками». Солнце с каждой минутой пекло все жарче. В душном кокпите пот с Майлза струился ручьями. Возле боксов наготове стояли пожарные и скорая помощь. Представители Ford следили за машиной и нервно курили одну за другой. Первый урок разработки гоночных автомобилей они усвоили: это занятие требует долгих часов на треке, желательно – без происшествий.

Время от времени Майлза заносило на поворотах. Он вылетал с трассы под визг покрышек, но тут же возвращался обратно и вновь набирал скорость. Один из парней Шелби позже вспоминал этот день:

– У него было несколько по-настоящему страшных вылетов, но казалось, что его это особо не беспокоит.

С «Дайтоны» машину на самолете доставили прямиком в Дирборн на испытания в аэродинамической трубе, а затем отвезли на испытательный полигон Ford в Кингмене, Аризона, где зимой сохранялась оптимальная погода для скоростной езды. Кен Майлз днями и ночами накручивал круги, бросая машину в заносы в поворотах и разгоняясь до 320 км/ч на прямых. Он так накренял в поворотах машину, что мог «увидеть ее выхлопную трубу». В этот период Майлз жил налегке, переезжая с одним чемоданом из отеля в отель. Его носки и старая армейская куртка отчаянно нуждались в стиральной машине.

Автомобиль наконец начал получать ту доработку, которая была нужна ему с самого начала. С каждым кругом Майлз все лучше узнавал машину. Коллеги говорили о «почти мистическом чутье», которое он проявлял в отношении процессов и систем автомобиля. Двигатель и коробка передач становились все более надежными, и команда Shelby American смогла заняться самой важной проблемой: огромный 7,0-литровый мотор был настолько мощным и тяжелым, что снижение скорости на поворотах было непростой задачей. Тормоза превращали кинетическую энергию в тепловую. Суппорт, как рука, сжимал колесный диск, замедляя его движение; при этом диск резко нагревался. (Если бы человек проделал то же самое рукой, он бы просто сжег себе пальцы, пытаясь остановить вращение.) Когда Майлз жал на педаль тормоза, тормозная жидкость мгновенно закипала, и в итоге чугунные тормозные диски толщиной 1,5 см просто лопались.

Для устранения проблем с тормозной системой команда перебралась на плоскую трассу «Себринг», расположенную на аэродроме. Под присмотром пожарных и медиков Майлз колесил по треку, пробуя разные настройки и шины. Менеджер команды Кэрролл Смит снова и снова фиксировал в своих записях отказ тормозов. 18 января: «закипание тормозной жидкости», «полная потеря эффективности тормозной системы». 19 января: «автомобиль теряет управление независимо от скорости и условий».

Весь январь команда искала решения проблем. Прогресс вроде бы наметился, но времени оставалось все меньше.

…

«Дайтона» должна была стать для Ford первой гонкой с тех пор, как делами занялся комитет по «Ле-Ману». Целый ряд топ-менеджеров компании уделил ей пристальное внимание. В воскресенье 30 января 1966 г. Шелби и Майлз вылетели из Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Это был долгий перелет с тремя пересадками в Новом Орлеане, Тампе и Орландо, и времени на размышления было предостаточно. Унижение, которое Шелби испытал годом ранее на трассе «Ле-Ман», все еще продолжало терзать его. Во рту оставался горький привкус поражения, и перебить его не получалось ничем. Еще одно унижение окончательно подорвало бы его репутацию.

«Дайтона» впервые проходила в 24-часовом формате. Осознавая стремительно растущую популярность гонок на выносливость, владелец трассы Билл Фрэнч превратил гонку на дистанции 2000 км (что занимало около 13 часов) в 24-часовой марафон и надеялся таким образом заработать, поскольку это была единственная суточная гонка в мире, за исключением «Ле-Мана». Шелби опасался, что его машины еще не готовы к таким продолжительным соревнованиям. Отказ тормозов в неподходящем месте и в неподходящее время, прямо на глазах у зрителей и прессы, мог обернуться катастрофой.

Заводская команда Ferrari не участвовала в гонке, итальянцев представлял коллектив Луиджи Чинетти. Но главным соперником Shelby American должна была стать другая команда Ford – Holman – Moody. Машины двух команд были почти идентичны. Шелби боялся, что белые воротнички из Дирборна будут заискивать перед Holman – Moody. Команду из Шарлотты возглавлял топ-менеджер Ford Жак Пассино, который был к тому же крупной шишкой в NASCAR, а внутри компании довольно сомнительными методами добился большого влияния. Никто не знал, какие плетутся интриги и даются взятки за закрытыми дверями. Holman – Moody подписала контракт с несколькими талантливыми гонщиками, в том числе с ветеранами Ричи Гинтером и Уолтом Хансгеном, которые в это время тоже направлялись на трассу «Дайтона».

Еще одна проблема заключалась в том, что у Шелби были установлены долгосрочные отношения с производителем шин Goodyear. Holman – Moody ездили на Firestone. Между Goodyear и Firestone в то время шло ожесточенное соперничество, получившее название «шинные войны». Конфронтация в городе Акрон, штат Огайо, где базировались обе компании, не уступала по напряженности дуэли между Ford и Ferrari. Чья резина покажет себя лучше на трассе? Ценой ответа на этот вопрос стали бы миллионные продажи. К тому же у Ford и Firestone уже сложились теплые отношения, начало которым было положено еще в те далекие дни, когда Харви Файрстоун ставил шины на Model T Генри Форда. Более того, брат Генри II Уильям Клей Форд был женат на внучке Харви Файрстоуна Марте. Компании в буквальном смысле породнились. Неудивительно, что у всего менеджмента из Дирборна было общее предпочтение в вопросе о том, какая именно команда Ford должна выиграть «Дайтону», «Себринг» и «Ле-Ман»: Holman – Moody на шинах Firestone.

– Только и слышно отовсюду: Holman – Moody то, Holman – Moody се, – жаловался Шелби Кэрроллу Смиту. – Знаешь, если уж нас непременно кто-то должен обойти, пусть лучше это будет Ferrari.

Команда Shelby заехала в Americana Beach Lodge, провела там ночь и рано утром отправилась прямиком на трассу. Лучшие гонщики мира выстроились в очередь для прохождения медосмотра. «Список участников больше похож на Зал славы», – написал обозреватель The New York Times в анонсе гонки. В боксах Марио Андретти беседовал с Луиджи Чинетти. Глаза восходящей звезды были такими темными, что выглядели как две черные дыры. «Дайтона» была его вторым по счету состязанием на спорткарах.

– Марио, – сказал Чинетти по-итальянски, – мне все говорят, что ты угробишь машину. Не подведи меня, Марио.

– Просто скажите мне, какое время круга вы от меня ждете, и я это сделаю, – ответил ему Андретти.

К тому моменту, как трибуны заполнились зрителями и пейс-кар провел гоночные машины по трассе, Лео Биби уже был в боксах Ford. На его напряженном лице не промелькнуло и тени улыбки.

– Мы даже не знаем, продержится ли краска на наших машинах все 24 часа, – сказал он журналисту.

Кен Майлз проехал вместе со всеми круг за пейс-каром и направился к старту. Его напарник Ллойд Руби бездельничал в боксах, ожидая своей очереди. Майлз занял выигранную им поул-позицию. Стареющий механик и менеджер команды, который не должен был даже участвовать в этой гонке, опередил в квалификации Андретти, Герни, Макларена и всех остальных. Майлз вложил в эту машину свою душу. Теперь он сидел в ней и ждал старта, легко придерживая руль. Тормоза могли отказать в любой момент, но только он смог бы почувствовать проблему до ее наступления. Майлз замер на старте, как пуля в стволе за секунду до выстрела.

…

Ровно через 24 часа толпа высыпала на поле, где победители получали свои трофеи. Шелби наблюдал, как Майлз и Руби, с остекленевшими от усталости глазами, отвечают на вопросы журналистов.

– Мы были уверены в своей машине, – сказал Майлз. – Некоторые утверждали, что долго она не продержится, но они ошибались.

Устал ли он?

– Есть немного, – ответил Майлз. – Прошлой ночью я плохо спал – вокруг разъезжали какие-то шумные мудилы и все не давали уснуть.

Майлз и Руби умудрились побить рекорд средней скорости в «Дайтоне» почти на 16 км/ч – поразительное достижение, особенно с учетом того, что гонка стала вдвое длиннее. Их скорость была невероятной. Какой-то журналист назвал эту победу «одним из самых идеальных заездов в истории гонок». На втором месте был еще один Ford Shelby, на третьем – тоже Ford из команды Holman – Moody, а Ferrari с Андретти за рулем пришел лишь четвертым.

Впервые в истории американская машина победила на 24-часовой гонке, санкционированной FIA. Даже Луиджи Чинетти – натурализованный гражданин США – остался доволен. Когда его спросили, расстроило ли его поражение, он ответил с миланским акцентом:

– Я горд за мою страну.

…

10 марта 1966 г. Джон Сертис подъехал на Fiat к фабрике Ferrari. Он неуклюже вылез из машины и потянулся за костылями. Пэт шла рядом с ним, пока он ковылял по территории фабрики. Сколько часов она провела в боксах с секундомером в руках, наблюдая, как он накручивает круги на гоночных трассах? Сколько часов она провела у больничной койки, приглядывая за ним? Теперь же она смотрела, как ее муж борется с собственным телом, хромая мимо больших металлических ворот фабрики, чем-то напоминавших тюремную ограду.

Когда Сертисы вошли в гоночную мастерскую, все прервали работу. Сертис был для всех призраком, человеком, вернувшимся с того света. Британский гонщик на всю жизнь запомнил слезы, которые выступили на глазах этих людей. Его костыли скользили по красной плитке, которой был вымощен пол, но он все равно осмотрел машины. Было очевидно, что проект «Формулы-1» сильно отставал от графика, поскольку в центре внимания оказалось противоборство Энцо Феррари с Генри II. Усилия гоночной мастерской были сосредоточены на предстоящей битве за «Ле-Ман».

Механики выкатили Сертису его «автомобиль для выздоравливающих» – Dino 246 для «Формулы-1». Машина была подготовлена специально для британца и чем-то напоминала ту, на которой он завоевал титул чемпиона мира в 1964 г. Левая нога Сертиса была еще так слаба, что ему не удалось самому влезть в машину. Рабочие подкатили кран, которым перемещали двигатели по цеху. Сертис, отбросив костыли, ухватился за стрелу. Его подняли и осторожно опустили в кокпит. Руки пилота наконец-то легли на руль, а ноги встали на педали.

Вечером Сертис с женой ужинали вместе с Феррари. Попыток заменить английского гонщика в качестве основного пилота команды не предпринималось. Феррари верил, что его чемпион сделает все возможное, чтобы вернуться в строй. Они оба были невероятно целеустремленными. Интересно, кем бы они стали, если бы не существовало гонок? За ужином разговор зашел о новом парке гоночных автомобилей. Феррари спросил у Сертиса, как он смотрит на то, чтобы взять на себя больше полномочий в команде. Разногласия с Драгони даже не упоминались.

– Что думаешь о переезде в Италию на постоянное жительство? – спросил Феррари.

Сертису эта идея понравилась. Он любил Италию и итальянцев с их страстями и жаждой больших скоростей. Победа Ferrari воспринималась как победа всей нации. Сертис помнил тот день, когда он подписал первый контракт с итальянской командой, еще будучи мотогонщиком. Это было 10 лет назад, в кабинете графа Агусты, в окрестностях Милана. Начиная c 22 лет его карьера так или иначе была связана с Италией. Феррари предложил Сертисам пожить в одной из своих моденских квартир, и они согласились.

Вскоре одним мартовским утром англичанин припарковался позади боксов на автодроме Модены. Механики колдовали над его «автомобилем для выздоравливающих». Когда Сертис садился за руль, то на мгновение почувствовал, что нервничает. В его памяти промелькнула история Альберто Аскари – знаменитого пилота команды Ferrari. «После аварии нужно сразу возвращаться в седло, иначе охватят сомнения», – сказал Аскари в тот день, когда садился в машину на автодроме Монцы. Он еще залечивал раны, полученные в аварии незадолго до этого. Через несколько минут после старта Аскари был мертв. Сертис справился с волнением, надел шлем, защитные очки, сел в Dino и включил зажигание.

Его левая нога была еще очень слаба, а для работы со сцеплением требовалось усилие. Первый круг по трассе длиной 2,4 км он проехал очень медленно, как бы заново привыкая, но уже на втором круге навыки и ощущения вернулись: резкий вход в поворот, мягкое сцепление резины с асфальтом, знакомый звук двигателя Ferrari, ревущего в считаных сантиметрах за его спиной.

Теперь Сертис ежедневно приезжал на трек. Мир вокруг наполнялся весной, обочины трассы с каждым днем становились все зеленее. По утрам покрытая росой трава сияла на солнце. Вдыхая ее аромат, Сертис чувствовал, как возрождается к жизни. Время шло. В боксах стали появляться журналисты, а на трибунах, установленных автоклубом Модены, собирались местные жители, чтобы посмотреть, как тренируется гонщик. Сертис продолжал набирать скорость, все глубже входить в повороты и все быстрее нарезать круги.

15 марта он побил рекорд круга на автодроме Модены – предмет особой гордости в среде пилотов. На протяжении 1950-х гг. пилоты Ferrari и Maserati боролись за обладание титулом рекордсмена круга в Модене, и в разное время он принадлежал нескольким великим гонщикам. Теперь и Сертис вошел в их число. Уже на следующий день он превзошел самого себя, улучшив рекорд на 0,3 секунды, а 17 марта прошел круг и того быстрее.

Хорошие новости быстро достигли офиса Феррари. Тот ждал от Сертиса именно этого. Он понимал, что англичанин безжалостно боролся с самим собой, со своими внутренними демонами, со своей человеческой уязвимостью. И он не сомневался, что Сертис выиграет гонку.

Впрочем, в марте 1966 г. у Феррари было множество других забот. Его кабинет стал местом, где драмы разворачивались одна за другой, и каждая из них требовала пристального внимания. Феррари начал серьезные переговоры с Джанни Аньелли, внуком основателя Fiat и управляющим директором компании, о продаже большей части своего предприятия. Эти переговоры отнимали много времени и сил. Fiat была крупнейшей корпорацией Италии. «Волшебник из Маранелло» понимал, что возраст берет свое. В конце концов, он смертен. Но он мог быть уверен, что в руках Fiat и семьи Аньелли Ferrari продолжит свое существование и после его ухода, сохранив итальянский дух. Стороны уже начали подготовку к первому совместному проекту: созданию двухместного дорожного автомобиля с шестицилиндровым двигателем. Он назывался просто Dino – впервые машина выпускалась под этим брендом и не несла на себе никаких других шильдиков: ни Ferrari, ни Fiat. Небольшому фигуристому спорткару Dino предстояло стать одним из самых желанных коллекционных автомобилей в мире.

К той весне круг доверенных лиц Феррари сокращался все стремительнее. Талантливый инженер Витторио Яно – «маэстро», который создал Alfa Romeo, положенные в основу Ferrari еще в довоенное время, который сидел у постели Дино роковой зимой 1956 г., – узнал, что неизлечимо болен, и покончил с собой. Болезнь с каждым днем одолевала и Энрико Нарди, известного итальянского инженера, который сыграл ключевую роль в достижении успеха Scuderia Ferrari в 1930-х гг. Вскоре и он скончается в возрасте 59 лет. Несколькими месяцами ранее оставила этот мир и престарелая мать Феррари. Его давний друг Баттиста Пининфарина тоже был при смерти. Пининфарина разрабатывал кузова гражданских Ferrari, украшавших теперь дороги всего мира, от Японии до Америки. Он не дожил и до лета.

Тем временем на фабрике начал все громче заявлять о себе один молодой сотрудник, и за этим стояла драма личного характера. Сотрудника звали Пьеро Ларди. Когда ему исполнился 21 год, Феррари ввел его в свой ближний круг. Ларди начал присутствовать на совещаниях в кабинете босса. Феррари обычно сидел во главе небольшого стола, за которым локоть к локтю умещалось 10–12 человек, в основном в костюмах, но иногда и в промасленных комбинезонах. Напротив стола висел портрет Дино. Ларди была доверена организация производства нового гоночного спорткара Dino 206 («сводного брата» серийного автомобиля, о котором упоминалось выше).

Некоторые из близких доверенных лиц Феррари знали, кто такой Ларди, но даже те, кто считал его человеком со стороны, находили в юном лице до боли знакомые черты: орлиный нос, скулы, задумчивый взгляд. Пьеро Ларди поразительным образом напоминал своего босса Энцо Феррари. Старик долгое время хранил секрет, который теперь становился общественным достоянием. Ах эти любовные узы и тайны крови.

Да, у Феррари был еще один сын.

Пьеро Ларди родился во время Второй мировой войны. Большинство молодых мужчин были вынуждены тогда надеть военную форму, а их место на производстве заняли женщины. Именно в эти годы Феррари отстраивал свою фабрику, и среди ее работников было много женщин, в том числе и Лина Ларди из Модены. У них закрутился роман. Все эти годы они тайно поддерживали отношения. Лина жила вместе с сыном в Модене, в квартире, принадлежавшей Феррари, который частенько навещал их. К 1965 г. Пьеро по праву рождения начал приобщаться к делу. Сложно сказать, насколько случайным был тот факт, что первым его крупным проектом был именно Dino – автомобиль, носивший имя ушедшего из жизни законного наследника Феррари.

Над всем этим хитросплетением побочных сюжетных линий доминировала главная драма сезона – противостояние с Ford Motor Company. Дебют новых гоночных автомобилей Ferrari состоялся 26 марта в «Себринге», но Сертис пока не был заявлен в гонке. Феррари чувствовал мощь американцев и понимал, что они располагают куда большими ресурсами, чем он. На протяжении многих лет все деньги от продажи машин Феррари инвестировал в гонки. Однако в 1966 г. итальянская лира сильно ослабла по отношению к доллару. Мог ли пусть даже такой гениальный человек, как Феррари, выиграть дуэль против мистера Форда и его бездонного кошелька?

Все большее значение приобретали переговоры Ferrari и Fiat. Времена, когда небольшая независимая компания могла создавать гоночные спорткары и конкурировать с огромными корпорациями, уходили в прошлое.

…

За неделю до Пасхи Феррари сказал своему помощнику Гоцци:

– В это воскресенье «Себринг», а в среду – тренировочные заезды «Ле-Мана».

– Я не особо хорошо себя чувствую, – ответил Гоцци, сообразив, куда клонит босс, – но, если вдруг понадоблюсь, вы сможете найти меня дома.

В прошлом году Гоцци встречал Пасху на соревнованиях на Сицилии и в этот раз хотел побыть с семьей.

– Разберись со своим здоровьем, – отрезал Феррари. – Необязательно ехать в Ле-Ман, но «Себринг» ты должен увидеть. Эту гонку мы проиграем, но я хочу узнать от тебя лично, как выступят Dino и новый 330 P3.

Глава 19

Кровь на трассе: март – апрель 1966 г.

Как-то пятничным утром Генри II с мрачным видом вошел через свой персональный вход в «Стеклянный дом». Его встречали два вице-президента компании, чьи лица были еще мрачнее. Возникла большая проблема.

На столицу страны обрушился шквал противоречий. Молодой активист Ральф Нейдер опубликовал 1 декабря 1965 г. книгу под названием «Опасен на любой скорости» (Unsafe at Any Speed). Основной ее посыл заключался в следующем: автомобили убивают почти 48 000 американцев в год, и этот показатель продолжает расти; виноваты, разумеется, автопроизводители. Движимые алчностью, как утверждал Нейдер, они продают наркотик скорости и стиля, полностью игнорируя соображения безопасности. Книга была написана предельно резким тоном и с первой же страницы производила впечатление документа, вышедшего из-под пера религиозного фанатика: «Вот уже более полувека автомобиль приносит смерть, увечья, не поддающиеся оценке страдания и лишения миллионам людей. Печальная статистика особенно резко стала расти четыре года назад, приблизившись по интенсивности убийств к самой Медее[37]. Это вызвано новыми разрушительными возможностями автомобиля, которые вложили в него производители».

Кем был Ральф Нейдер? В Детройте о нем никто ничего не знал. Поджарый 32-летний ливанец ростом под два метра в 1958 г. получил диплом юридического факультета Гарвардского университета. Он жил в Вашингтоне, округ Колумбия, ведя холостяцкий образ жизни и снимая комнату за $80 в месяц. Машины у него не было. За пару лет до описываемых событий он оставил свою небольшую адвокатскую практику в Коннектикуте и автостопом добрался до столицы, где устроился консультантом в министерство труда США. В свободное время он писал статьи о проблемах здравоохранения, одна из которых и легла в основу книги «Опасен на любой скорости».

До появления фигуры Нейдера обсуждение этой темы сводилось к тому, должны ли ремни безопасности стать стандартом в новых автомобилях и применять ли новую технологию под названием «подушки безопасности». Но в феврале 1966 г., через два месяца после публикации книги, президент Джонсон назвал смертность на дорогах самой серьезной проблемой США после Вьетнама. Именно в тот момент, когда миллионы людей перестали доверять правительству, крупному бизнесу и власти любого рода, Нейдер поставил вопрос: возможно, американцам не стоит доверять и своим собственным автомобилям?

Генри II читать книгу не стал. Ему было достаточно знать, о чем она и какие конкретные имена в ней упоминаются. На страницах книги помимо его собственного имени фигурировали имена и других сотрудников Ford: Ли Якокки, Дональда Фрея и Роя Ланна. Основное внимание в ней уделялось атаке на Chevrolet Corvair, автомобиль General Motors, однако скандал вокруг безопасности наиболее серьезно ударил именно по Генри II – автопромышленнику, который больше всех инвестировал в скорость и гонки, использовал их в качестве маркетингового инструмента и лично отправил в утиль Резолюцию по безопасности четырьмя годами ранее, весной 1962 г. Именно в тот год, как утверждал Нейдер, смертность на дорогах начала стремительно расти. Книга вызвала столь мощный резонанс, что сенатор от штата Коннектикут Абрахам Рибикофф организовал слушания в конгрессе. Через несколько дней вице-президентам Ford Motor Company предстояло выступить перед генеральным прокурором США Робертом Кеннеди, сенаторами и конгрессменами, а также бесчисленными телекамерами и журналистами.

Генри II и его вице-президенты засели в «Стеклянном доме», чтобы составить текст официального заявления. В чем заключалась политика компании по повышению безопасности автомобилистов? Несли ли скорость и стиль в себе реальную угрозу? Генри II выслушал текст, написанный советниками, и пришел в ярость. Это была полная чушь.

– Если придете с этим в сенат, вас просто высмеют и выставят из зала заседаний, – сказал он.

Да, у Ford появилась действительно большая проблема. И эта бомба замедленного действия была готова взорваться в любой момент.

За три года с начала кампании против Энцо Феррари ни один пилот не погиб и серьезно не пострадал за рулем автомобилей Ford, построенных для «Ле-Мана». Однако по мере приближения сезона 1966 г. общественное мнение вдруг пошатнулось благодаря Нейдеру, и удача могла отвернуться в любой момент. Более неподходящего момента для таких перемен и придумать было нельзя.

…

Кэрролл Шелби стоял на пит-уолле, отделяющем боксы от трассы, и яростно грозил молотком Кену Майлзу, пролетавшему мимо него на полной скорости. Приближался финиш «12 часов Себринга». Гонка стартовала в 10:00 и продолжалась до темноты. Дэн Герни (Ford № 2) лидировал, но Майлз (Ford № 1) висел у него на хвосте. Гонщикам был дан прямой приказ: не состязаться друг с другом. Неважно, какой Ford из команды Shelby American выиграет, главное – чтобы победила команда. Но пилоты напрочь игнорировали сигналы с пит-уолла. На очередном круге Майлз все-таки заметил гневно грозящего ему молотком Шелби и нехотя сбавил обороты, а во время следующего проезда вдоль боксов успел показать Шелби средний палец.

Гонка выдалась неистовой и жестокой. Канадский пилот Боб Маклин разбился насмерть за рулем Ford GT40. Он потерял управление в повороте, врезался в телефонный столб и исчез вместе с машиной в огненном шаре. В результате столкновения с Ferrari Андретти с трассы вылетел Porsche. Погибли четыре зрителя. Андретти умудрился дотянуть до бокса, и там его автомобиль полыхнул. Он уехал сразу и о гибели людей узнал только на следующий день.

Когда Герни зарулил на последний пит-стоп перед финишем, он успел перекинуться парой слов с Шелби, пока механики заправляли бак и проверяли шины. За спиной у Шелби электронное табло показывало позиции участников. Первым шел Герни, за ним следовал Майлз.

– Ты уже практически выиграл. Езжай не напрягаясь, – сказал Шелби Герни.

В 21:59 толпа придвинулась к боксам, чтобы увидеть вблизи финиш лидера и взмах клетчатого флага. Журналисты уже подготовили тексты молний: «Герни выиграл "Себринг". Пять человек погибли».

Неожиданно для всех из-за поворота вынырнула машина Кена Майлза и первой пересекла финишную черту. Измотанный Герни дошел пешком, толкая перед собой спорткар. Двигатель отказал за 200 м до финиша. Потрясенные зрители громкими возгласами встречали победителя и не менее энергично аплодировали ошеломленному и убитому горем Герни. Кто-то побежал в душевые и, найдя там намыленного Ллойда Руби, напарника Майлза, крикнул:

– Ллойд! Ты выиграл!

Майлз и Руби не просто победили, они установили новый скоростной рекорд. Но Лео Биби был недоволен. Майлз проигнорировал командные приказы. Не потому ли не выдержал двигатель у Герни, что Майлз заставил его атаковать изо всех сил?

Франко Гоцци вернулся с трассы в отель с понурым видом и опущенной головой. Ему предстояло доложить Феррари, что новая 330 P3 не смогла завершить гонку из-за проблем с трансмиссией. Не лучше показал себя и новый Dino. Босс в Маранелло, выслушав все это, тут же выплеснул раздражение в телефонную трубку:

– Да, да, я все понял. Хороший же подарок ты мне сделал на Пасху.

…

Подготовленные Ford доставили во Францию самолетом, и на следующих после «12 часов Себринга» выходных Кен Майлз уже принимал участие в тестовых заездах на трассе «Ле-Ман». Аэрокосмическое подразделение Ford Motor Company направило команду специалистов для установки современного компьютерного оборудования на его Mk II. По мере того как машина сжигала топливо, с помощью проводов, разъемов и панелей собирались данные о ее производительности.

На прямой Мульсан Майлз выжал 320 км/ч, а затем с каждым новым кругом начал бить свой предыдущий рекорд: 325, 326, 328 км/ч. Утром прошел дождь, и на дорожном покрытии оставались опасные лужи. Когда Майлз, ударив по тормозам и переключившись на пониженную передачу, вошел в поворот Мульсан, обороты двигателя скакнули так, что график на миллиметровой бумаге, выплюнутый осциллографом, больше напоминал кардиограмму человека, которого хватил инфаркт.

Майлз чувствовал, что это была его машина, его триумф. Слава нежданно-негаданно готова была обрушиться на него в возрасте 47 лет.

В считаных метрах от Майлза готовился сесть в свой новенький 330 P3 Сертис. Красный автомобиль с его агрессивным, почти враждебным силуэтом, несомненно, привлекал к себе внимание, однако журналисты, бродившие по боксам, в основном обсуждали скоростные характеристики новых машин Ford. Сертис хромал – после аварии он еще ни разу не принимал участия в гонках. Обильно политая кровью гонщиков трасса должна была стать испытанием и для него, и для автомобиля. Прямо перед выездом к Сертису с обеспокоенным видом подошел его заклятый враг Эудженио Драгони: все разговоры вокруг только и были что о быстрых американцах.

– Джон, сделай кое-что для меня, – взмолился Драгони. – Ты должен выехать и показать самое лучшее время. Ты – единственный, кто может это сделать.

Сертис надел шлем и вырулил на знакомый трек с идеально ровным, как бильярдный стол, покрытием. Он резко нажал педаль в пол, двигатель взревел, и машина рванула к легендарной прямой Мульсан длиной 5,63 км.

Тем временем Кэрролл Смит, стоя в боксах, фиксировал круги с секундомером в руках для официальной отчетности Shelby American. Он издалека заметил несущийся к боксам Ford Mk II с ветераном Уолтом Хансгеном за рулем. Смит взглянул на секундомер и неодобрительно покачал головой. 3:46,8. Все утро Хансгену твердили, что нужно сбавить скорость, но он, наоборот, с каждым кругом только ускорялся, словно вознамерился обогнать самого Майлза. Смит проводил Хансгена взглядом и вдруг увидел, как зад его машины внезапно вильнул. Проезжая по луже, она на мгновение потеряла сцепление с дорогой из-за эффекта аквапланирования. Машину занесло под душераздирающий визг шин. Пилот отчаянно пытался скорректировать движение на скорости больше 160 км/ч за те доли секунды, что оставались до столкновения.

– Господи, – простонал Смит сквозь зубы, – надеюсь, он справится.

Ford врезался в песчаную насыпь, кубарем перелетел через нее и упал в грязь. Вокруг машины поднялось облако дыма. Боксы разом опустели: все, включая зрителей и журналистов, ринулись к месту происшествия. О том, что эта груда металлолома только что была автомобилем, напоминали лишь торчащие на погнутых валах колеса. Хансген был погребен под обломками. Он оказался в ловушке, но, возможно, был еще жив, хотя и ни на что не реагировал. Толпа быстро разрасталась. Сотни людей вокруг возбужденно переговаривались, тыча в сторону обломков пальцами и щелкая затворами фотоаппаратов. Уж не за этим ли они приехали на трассу?

В тот же день глава британского отделения Ford Уолтер Хейс провел возле операционной несколько часов, назвав их позже «самыми долгими часами» в своей жизни. Хейс был ближайшим доверенным лицом Генри II в Европе. Он называл мистера Форда просто Генри и был единственным человеком в компании, которого тот годом ранее пригласил на свою свадьбу. Хейс был заметной фигурой в европейской автоиндустрии. Он вызвался сопровождать пострадавшего пилота до больницы, поскольку знал французский и мог общаться с врачами. Хирург вышел из операционной.

– Вы хорошо его знали? – спросил он.

– Нет, – ответил Хейс и пояснил, что познакомился с Хансгеном только этим утром.

– Тот, кто выступает в «Ле-Мане», знает, чем рискует, – покачал головой врач.

На тестовых заездах самое быстрое время круга показал Джон Сертис. Уолт Хансген скончался пятью днями позже в госпитале вооруженных сил США близ Орлеана.

…

13 апреля 1966 г. в 12:30 Лео Биби созвал совещание Комитета по «Ле-Ману» в конференц-зале отеля Dearborn Inn. Все прибыли оперативно и заняли места за столом. Первым пунктом повестки дня был тренировочный уик-энд «Ле-Мана». С докладом выступил топ-менеджер Ford, который присутствовал на заездах, и детально рассказал об аварии, унесшей жизнь Уолта Хансгена: о погодных условиях, о шинах для мокрой трассы, которые были установлены на машине, и о том, что заезды вскоре продолжились. Хансгену дважды подавали сигналы заехать в бокс и сбросить скорость. Кэрролл Смит запретил ему ехать круг быстрее 3:50, однако Хансген не внял запрету. Докладчик заглянул в бумаги и сообщил, что после этого «Уолт последовательно проходил круги за 3:59, 3:48,5 и 3:46,8». Следующий, двадцать первый по счету, круг стал последним в жизни Хансгена.

Вторым пунктом повестки дня были финальные приготовления к «Ле-Ману». До гонки оставалось ровно два месяца.

Глава 20

Колесо готово лопнуть: май – июнь 1966 г.

– Да ты самый эгоистичный ублюдок, которого я только встречал.

– Просто ты не понимаешь. Если я не буду по-настоящему верить в то, что я самый крутой в этом мире, лучше мне вообще не выходить на арену.

Из диалога писателя Кена Парди с одним известным матадором

Энцо Феррари стоял в паддоке автодрома Монцы с одним из помощников. На треке проходили тренировочные заезды в преддверии гонки на дистанцию 1000 км, которая обещала превратиться в серьезное испытание для нового автомобиля Ferrari, построенного для «Ле-Мана». Кроме того, гонка в Монце должна была стать возвращением в мир большого спорта Джона Сертиса. Над автодромом бушевала гроза, а воздух был наэлектризован интригой: никто пока не мог угнаться за Сертисом на этом тесте.

Феррари заметил неподалеку Джона Уайера, с которым они были знакомы. Кто не знал Мистера Aston Martin? Уайер руководил программой Ford по завоеванию «Ле-Мана» на начальном этапе, но потом постепенно отошел на второй план. В Монцу он привез несколько резервных машин Ford, от которых никто не ожидал больших свершений. Уайер, завидев Феррари, прервал свой разговор с кем-то из Ford Motor Company и поприветствовал, как он выразился, «великого человека». Они обменялись рукопожатиями.

– Хотел бы представить вам мистера Рэймонда Геддеса, – сказал Уайер, кивая в сторону стоявшего рядом с ним топ-менеджера Ford.

Феррари повернулся и пристально посмотрел на него. Это была его первая встреча лицом к лицу с человеком Форда после провала сделки 1963 г. Американец начал с формальных любезностей:

– Мистер Феррари, вы должны знать, что все в нашей компании относятся к вам с огромным уважением.

Когда помощник перевел это Феррари, тот, прежде чем развернуться и уйти, ответил по-итальянски:

– Конечно, мне это известно. Примерно с таким же уважением Штаты относятся к Советам.

В последние дни перед гонкой между Сертисом и инженерами Ferrari развернулся ожесточенный конфликт по поводу автомобиля. Нервы у всех были на пределе. Период разработки и строительства 330 P3 пришелся как раз на то время, что Сертис лежал в больнице, и гонщику не нравилось то, что получилось. Он утверждал, что машина склонна к заносам. Аэродинамика тоже была не на высоте. В ответ на упреки инженеры, занимавшиеся разработкой, стали яростно отстаивать свое детище. Сертисом двигало желание докопаться до самой сути, улучшить, сделать совершеннее технические характеристики. Он явно не готов был пойти на компромисс. «Идеальная команда, с точки зрения Джона, – это Сертис-владелец, Сертис-дизайнер, Сертис-инженер, Сертис-менеджер и Сертис-гонщик. Только так он мог быть уверен, что команда будет работать на все сто процентов!» – подметил кое-кто из участников этого спора.

Пилот верил тому, что говорили ему инстинкты. Он не мог допустить сомнений в самом себе. Инженерам Ferrari пришлось выполнить требования Сертиса, и к моменту старта у него уже был хороший контакт с автомобилем. В результате они превосходно показали себя в Монце, несмотря на ненастную погоду и отвалившиеся на полном ходу стеклоочистители. На своей первой после выздоровления гонке, прошедшей под проливным дождем, Сертис финишировал быстрее всех. Вместе со своим напарником Майклом Паркесом он вырвался в лидеры еще на первом круге и держал позицию все оставшееся время.

Ближе к июню Феррари и его команда там же, в Монце, провели заключительные испытания. Феррари прогуливался по площадке, пока гонщики наворачивали круги на 330 P3, четко входя в повороты Курва-Гранде и Курва-Лесмо, устремляясь по раскаленной прямой к последнему повороту трассы, Параболике. Феррари уже многие годы практически не видел других трасс, за исключением небольшого трека в родной Модене, где гонки проводились редко. Пустые трибуны вызвали в нем юношеские воспоминания тех лет, когда автопромышленник сам был начинающим гонщиком. Над этой трассой еще витал дух Нуволари. Только Богу известно, сколько героизма пришлось проявить Летучему Мантуанцу, чтобы не позволить американцам взять верх на итальянской земле.

Ни разу со времен Нуволари и эпохи «серебряных стрел», когда Гитлер поднимал престиж Германии на автотреках, Феррари не сталкивался с таким ожесточенным международным соперничеством. И он, и Генри II буквально жили и дышали желанной победой. По словам Витторио Яно, «ничто не могло принести [Феррари] большего удовлетворения. Семья, да и сама жизнь заключались для него в этом творении – La Ferrari». Что касается Генри II, то компанию Ford отделить от мистера Форда тоже было невозможно. «Ни разу, ни в моменты недуга, ни в полном здравии, ни на публике, ни в частной беседе, он не разделял себя и компанию. Компания всегда была на первом месте в его жизни. Она была даже важнее семьи», – писал друг и биограф Генри II Уолтер Хейс. И сейчас соперничество между двумя промышленниками переросло в столкновение двух наций, двух континентов.

Все в автоиндустрии: производители шин, свечей зажигания, топливные компании – хотели быть причастными к этой гонке. В газетах муссировались слухи, что министерство внутренних дел Франции рассматривало возможность отмены «Ле-Мана» по соображениям безопасности. Готовился выход на экраны высокобюджетных премьер с участием автомобилей Ford и Ferrari. Спорткары Ferrari, в частности, фигурировали в фильме «Большой приз» режиссера Джона Франкенхаймера, действие которого разворачивалось в ходе некоей выдуманной гонки. Автомобили Ford для «Ле-Мана» и Mustang наравне с актерами играли ведущие роли во французской картине Клода Лелуша «Мужчина и женщина», которая впоследствии получила «Золотой глобус».

Оба промышленника выразили друг другу почтение. Феррари получил от Генри II поздравительную открытку, посланную в знак уважения перед решающей битвой. Он ответил Форду таким же лаконичным посланием в несколько строк.

У Феррари был особый талант: он знал, как повернуть общественное мнение в свою пользу. Будучи мастером манипуляций и всевозможных уловок, он успешно применял свои навыки в новой реальности, где заправляли СМИ. Феррари опубликовал статью в итальянском журнале Autosprint, в которой, по сути, признавал свой провал еще до начала гонки. Он знал, что этот сюжет подхватят газеты по всему миру.

«Мы понимаем, что не предпринимается никаких усилий, чтобы противостоять паровому катку американцев, которые рвутся к триумфу на своих спорткарах, – написал Феррари. – На автотрассах мы боролись при помощи наших машин, за столом переговоров мы сопротивлялись всевозможным злоупотреблениям регламентами гонок. Даже продолжая выигрывать, я знал, что наше поражение постепенно приближается. Мы противодействовали, как могли, но все, что нам удалось, – это лишь немного оттянуть время. Битва была проиграна заранее».

Феррари сознательно представил себя побежденной стороной. С его слов, Форд выглядел Голиафом, который навис над Давидом. Если его ждало поражение, то он сам же его себе и предрек, и выходило так, что Генри II просто-напросто купил «Ле-Ман» на свои миллионы. А если бы Феррари выиграл, как он и намеревался сделать, то добился бы в глазах публики наивысшего триумфа в своей жизни.

…

– Тупица! Диктатор! – выкрикнул Сертис.

– Хам! – тут же огрызнулся Драгони. – Да на тебя положиться нельзя!

Ссора вспыхнула в боксах на Гран-при Монако 21 мая, через несколько дней после гонки в Монце, менее чем за месяц до «Ле-Мана». Гран-при Монако должен был состояться назавтра. Там, в тени прибрежных сосен, Сертис и Драгони наконец-то выплеснули наружу кипевшее в них раздражение, угрожая друг другу на глазах журналистов и зрителей. Драгони, сидя на пит-уолле, взирал сверху вниз на Сертиса сквозь очки в толстой оправе, а тот, приняв воинственную позу, облаченный в гоночный комбинезон, скрежетал зубами. Шокированный происходящим Гоцци беспомощно стоял в сторонке. Подобного он еще не видел. Позже Гоцци будет вспоминать, что ощущал эту перепалку как «удары хлыстом».

– Я просто не мог в это поверить. Мне казалось невозможным, чтобы такая сцена разыгралась в нашей команде, да еще во время подготовки к Гран-при, когда от всех требуется максимум концентрации.

Началось все с того, что Драгони вознамерился усадить Сертиса в новую машину для «Формулы-1» с 12-цилиндровым двигателем, но британский гонщик был категорически против. Он заявил, что Лоренцо Бандини, второму номеру в команде, выдали автомобиль побыстрее, с шестью цилиндрами, хотя лучшая машина положена именно Сертису – основному пилоту. Новый автомобиль с 12-цилиндровым мотором он назвал «бесхарактерным».

– Мы производим 12-цилиндровые спорткары, так что тебе придется гонять с V12, – сказал Драгони.

– Повторяю: на этой машине я не смогу выиграть. Мы вроде как приехали в Монако за победой!

Драгони пожал плечами:

– Вот и выигрывай. Чего тебе не хватает?

Гоцци понимал, что это не просто мелкий конфликт, а вспышка ярости, накопившаяся за два сезона. Охладить пыл сторон представлялось невозможным. На кону стояла репутация команды.

Сертису пришлось уступить. На следующее утро он сел за руль автомобиля с V12 и понесся на нем по старинным улицам, проскакивая мимо знаменитых казино Монте-Карло и отеля De Paris, то сворачивая вниз, к гавани, то громыхая в тоннеле, проложенном вдоль береговой линии. Он лидировал 13 кругов, но потом отказал дифференциал. Со шлемом в руке, не отвечая на вопросы журналистов, Сертис вернулся в отель. Гоцци утверждал, что, находясь в параноидальном состоянии, тот подозревал в саботаже механиков, которые, решив вывести его из гонки, намеренно допустили поломку.

В понедельник Феррари вызвал к себе в кабинет Сертиса, Драгони и Гоцци. К тому моменту до него уже дошли известия о деталях ссоры и механической неполадке. Сертис и Драгони продолжили схватку прямо на ковре перед боссом. Сертис все еще был в ярости, а Драгони, ощущая возможность окончательно избавиться от англичанина, не давал ему спуска.

Феррари посмотрел на это и понял, что с него довольно.

– Окончательное решение мы примем после «Ле-Мана», – сказал он и объявил о завершении встречи.

Никто не вышел победителем из этого спора. Ничья. И все же что-то, несомненно, нужно было предпринять. Бездействие могло обернуться крахом. Вечером того же дня Феррари зашел к Гоцци. Он успел обдумать ситуацию. Положение Сертиса в команде становилось все более шатким, и Феррари требовался запасной план. Англичанина, в отличие от других гонщиков, нельзя было контролировать. К тому моменту Феррари уже присматривался к молодому американскому пилоту, воспитаннику Луиджи Чинетти.

– Свяжись с Марио Андретти из Штатов, – сказал Феррари Гоцци. – И немедленно.

…

Тем временем в Дирборне ситуация с Ральфом Нейдером полностью вышла из-под контроля.

Всю весну по утрам на ступеньки домов в богатых пригородах падали свежие номера The Detroit News, заголовки в которых шокировали все больше и больше. Мир охватила паранойя, и она усиливалась день ото дня. НЛО, расовые волнения, наркотики, ядерная угроза, Вьетконг, агенты коммунизма, хиппи, шпионы. Русские запустили первый искусственный спутник Луны, а Джон Леннон сделал скандальное заявление, что его группа «популярнее Иисуса Христа». Однако за завтраком в домах Детройта глаза у людей лезли на лоб в основном от скандала, связанного с Нейдером.

Слушания в сенате США по вопросам дорожной безопасности раскрыли нелицеприятную правду о «городе моторов», которую лучше всего выражало лаконичное изречение, приписываемое Ли Якокке (хотя в действительности маловероятно, чтобы Якокка мог так выразиться): «Безопасностью продажи не поднимешь». Бурная реакция Детройта заставила Нейдера опасаться за свою жизнь. Он заявлял, что за ним ведется слежка, его достают телефонными звонками среди ночи, а его друзей разыскивают и запугивают какие-то темные личности.

– Не пойму, вы хотите знать, гомосексуалист он или нет? – прямо спросил один из друзей Нейдера сыщика, который пытался окольными путями выудить из него информацию.

– Вот-вот, такие вещи нас и интересуют, – ответил тот. – Я видел его по телику, вроде не особо похож… Но нужно знать наверняка.

Нейдер также рассказывал, что к нему несколько раз клеились привлекательные дамы, пытаясь втянуть его в скандальные истории. Кто стоял за этими трюками? Не детройтские ли компании?

В дело даже вмешалось ФБР. Нейдер умело пользовался общественным резонансом. Еще недавно никому не известный адвокат развил такую бурную деятельность, что создавалось впечатление, будто он планирует занять Овальный кабинет Белого дома, никак не меньше.

Дебаты приобрели глобальный характер. На страницах французского журнала L'Europeo Энцо Феррари давал неистовый отпор борцам за безопасность: «Тщательное исследование этой сложной темы показывает, что большинство аварий происходит по причинам, никак не связанным со скоростью». В качестве основной причины он указывал неосторожное вождение. По мере продвижения слушаний в сенате конгресс США разрабатывал проект документа, который должен был стать Национальным законом о безопасности дорожного движения и автомобильного транспорта 1966 г. – первым примером государственного регулирования автоиндустрии.

Генри II был в бешенстве. Крестовый поход Нейдера против автопромышленности был выстроен на заблуждениях и дезинформации, но при этом продажи автомобилей все равно заметно упали. Пришло время и Дьюсу высказать свою позицию.

– Согласитесь, нападки на нас ведутся со всех сторон, но мы полагаем, что они безосновательны, – заявил Генри II в речи, растиражированной газетами по всему миру. – Естественно, когда на дорогах США гибнут пятьдесят тысяч человек в год, это печальная ситуация. Однако несправедливо обвинять в ней исключительно автомобили. (Пауза.) Есть у нас такой парень по фамилии Нейдер. Честно говоря, я не думаю, что он особо разбирается в автомобилях. Он умеет читать статистику, выдергивать факты из открытых источников и писать книги. Но я сомневаюсь, что он хоть что-нибудь смыслит в разработке безопасных автомобилей. Я надеюсь, что до принятия закона конгресс тщательно рассмотрит те проблемы, которые собирается возложить на плечи автоиндустрии. Иррациональные действия могут очень быстро привести экономику нашей страны к краху.

И вновь слово «безопасность» стало самым модным в Детройте. Круг замкнулся. Только в этот раз автомобильная безопасность была не просто темой для разговоров. Развернувшиеся вокруг нее моральные и политические дебаты привлекли внимание Капитолия и всего мира. Скандал разрастался с каждым днем. И вот на таком фоне Ford Motor Company начала последние приготовления в рамках своей широко освещаемой кампании за победу в самой опасной спортивной гонке на планете. Участие компании в «Ле-Мане» было настоящей красной тряпкой для борцов за безопасность. Однако Генри II уже слишком далеко зашел на этом пути, чтобы повернуть назад. Более того, он был официально приглашен в Ле-Ман на 34-й этап Гран-при в качестве почетного гранд-маршала.

В лабораториях Дирборна сотрудники всех мастей напряженно работали, чтобы уложиться в сроки и быть уверенными в безупречном качестве своей работы. Нужно было учесть всевозможные обстоятельства, которые могли возникнуть на трассе. Поговаривали о нервных срывах среди персонала и заявлениях об уходе. Результатом всех этих гонок, тестовых сессий, бесконечных брифингов и заседаний комитета по «Ле-Ману» стал небольшой парк гоночных автомобилей. Их постройка вкупе с теоретическими и лабораторными изысканиями представляла собой наиболее сложное исследование устройства автомобиля, которое когда-либо проводилось до этого момента.

В одной лаборатории инженеры изучали воздухозаборники – то, как дышит автомобиль. В итоге, внеся в архитектуру камер сгорания 7,0-литрового двигателя настолько мелкие коррективы, что они даже не были видны человеческому глазу, команда смогла добавить машине еще 35 л. с. В другой лаборатории инженеры-электрики разработали схему электропроводки без использования движущихся элементов, которые были подвержены повреждениям из-за сильной вибрации. Специальная изоляция проводов позволяла обеспечивать бесперебойную подачу электричества при температурах до 135 ℃. Все переключатели, лампочки и провода были взяты с крупнотоннажных грузовиков Ford. Система стеклоочистки, рассчитанная на 105–115 взмахов в минуту, была такой же, как на самолетах Boeing 707.

Инженеры по трансмиссии досконально просчитали каждое переключение передач. Два гонщика, принявшие участие в исследовании, непрерывно переключали скорости по 3,5 часа каждый – всего около 9000 переключений за смену. В лаборатории безопасной эксплуатации Ford специалисты по тормозам пытались разрешить самую серьезную проблему. Благодаря сложным математическим вычислениям, которые заняли бы целую книгу, команда выяснила, что тормозным дискам размером с фрисби каждый нужно выдерживать 17 080 458 Дж кинетической энергии. При нажатии на тормоза в конце прямой Мульсан на скорости 335 км/ч чугун за считаные секунды раскалялся до 815 ℃. Команда экспериментировала с вентиляционными отверстиями и усилителями чугуна, такими как хром и молибден. И Shelby American, и Holman – Moody работали над новой системой тормозных дисков, которую бригада опытных механиков смогла бы поменять на пит-стопе за одну минуту.

В тестовом зале инженерно-исследовательского комплекса Ford, на дверях которого висела табличка «17D», не смолкал рев двигателя, отражаясь от бетонных стен и разносясь далеко по коридорам. Механики называли этот зал закрытой лабораторией «Ле-Мана». Здесь на специальном стенде проходили испытания 7,0-литрового двигателя Ford. Сам стенд, разработанный General Electric, был оснащен современным компьютером и стоил не один миллион долларов.

На основе данных осциллографа, полученных с автомобиля Кена Майлза во время тестовых заездов в апреле, команда ввела в компьютер информацию о работе двигателя и схеме переключения передач на круге трассы. Компьютер, таким образом, смог рассчитать и практически идеально пройти симуляцию трека. Все усилия были направлены на то, чтобы заставить компьютер и остальное оборудование вести себя как настоящий гонщик. Переключения передач осуществлялись с помощью пневматики. Каждое такое переключение должно было занимать от 0,3 до 0,7 секунды – столько же, сколько уходило на это у Майлза на трассе. Переключатель, приводивший в движение педаль сцепления, должен был вдавливать ее на 0,6–1,2 см дальше точки расцепления, как это делал своей левой ногой Майлз, сидя в кокпите. Стенд был настолько умным, что даже мог учитывать влияние поворотов и сопротивления ветра на характеристики работы двигателя.

Сидя за консолью, напоминавшей декорации из сериала «Звездный путь», первый сезон которого вышел на NBC в том же году, технический специалист, щелкнув рубильником, запускал эксперимент, и двигатель начинал нарезать фантомные круги по трассе. Каждые два часа человек нажимал другой рубильник, который прекращал цикл и симулировал пит-стоп. Мотор мгновенно выключался, и призрачная команда приступала к работе. После «пит-стопа» двигатель вновь возвращался в режим «трассы», и операции с переключением скоростей и выжиманием газа продолжались.

Здесь, в закрытой лаборатории подготовки к «Ле-Ману», дни и ночи сменяли друг друга незаметно – лишь настенные часы при свете мерцающих лампочек отсчитывали уходящие минуты. Каждый раз, когда двигатель давал сбой, проводился его полный осмотр, вносились корректировки – и «гонка» начиналась сначала. Эксперимент продолжался до тех пор, пока двигатель не смог выдерживать нагрузку двух 24-часовых гонок подряд.

…

Работа проходила за закрытыми дверями, вне поля зрения СМИ, поэтому все свое внимание они сфокусировали на восходящей звезде – гонщике, который, как ожидалось, должен был привести американскую машину к победе.

Той весной Кен Майлз посетил коктейльную вечеринку в доме генерального консула Великобритании. Отвечая на расспросы, Майлз улыбался, и на его угловатом лице обозначились морщины. Впервые в жизни он наслаждался своей известностью. В прошлом ему перепадал успех, но слава – еще никогда. Однако успех и слава идут рука об руку. Один из гостей наивно спросил, сможет ли он когда-нибудь стать автогонщиком. Майлз посмотрел ему прямо в глаза, будто пытаясь отыскать в них ответ на этот вопрос.

– Все ведь зависит от вас, сэр, – сказал он. – Не так ли?

Один из участников этого вечера позже вспоминал: «На вечеринке присутствовали несколько звезд британского кино, но мое внимание было приковано к Майлзу. Кинозвезд, конечно, тоже окружали поклонники, но вокруг Майлза людей было больше. Всех интриговал человек, посвятивший свою жизнь скорости».

Круг поклонников гонщика разрастался, и каждый из них искал возможность на мгновение заглянуть в личную жизнь этого исключительно непубличного человека. Казалось, что Майлз полностью отдавался любому делу, за которое брался, будь то садоводство или дегустация вин. Все с восторгом узнали, что у него была кошка, которую он научил справлять нужду в унитаз. Всю весну он участвовал в гонках, соперничая с лучшими пилотами мира, в том числе из «Формулы-1», и побеждал их. «Майлз – гонщик, созданный для "Ле-Мана"», – гласил заголовок в Los Angeles Times. Другой заголовок вторил ему: «Кен Майлз и [его напарник] Ллойд Руби подняли престиж США на самую вершину».

Сам Майлз говорил о себе просто:

– Я – механик. В этом я профессионал. Вождение же для меня – это лишь хобби, возможность расслабиться. К вождению я отношусь, как другие относятся к гольфу. Я бы хотел, к примеру, посидеть за рулем в «Формуле-1», но не ради победы, а чтобы прочувствовать, что это за машины. Думаю, это было бы весело!

Своей целью Майлз назвал покорение подиума величайшей из гонок и распитие на нем призового шампанского.

– Я чувствую, что у нас отличные шансы по «Ле-Ману», – заявил он за несколько дней до отъезда во Францию. – Наши машины созданы специально для этой гонки.

Со своим напарником Ллойдом Руби Майлз в 1966 г. уже выиграл в «Дайтоне» и «Себринге». Триумф в «Ле-Мане» принес бы ему «тройную корону» гонок на выносливость – достижение, которым еще никто не мог похвастаться на тот момент.

…

Телефонный звонок застал Марио Андретти в Индианаполисе. Двадцатишестилетний гонщик на всю жизнь запомнил этот момент: звонок от Франко Гоцци с фабрики Ferrari. Какие у Андретти планы? Может ли он отправиться в аэропорт? Да, прямо сейчас.

За неделю Андретти превратился из набирающего популярность молодого гонщика в международную звезду, о которой заговорил спортивный мир. На втором году своей карьеры на трассе «Индианаполиса» он обогнал всех на квалификации, выиграв поул-позицию с рекордной скоростью 266,9 км/ч. Его блестящее выступление поразило даже ветеранов «Бензиновой аллеи». Им пришлось гнать на пределе возможностей, пытаясь просто не отстать от Андретти. Жертвой этих бешеных догонялок стал пилот Чак Роди.

Андретти располагал всем, что требовалось гонщику в эпоху телевидения и стремительно растущей популярности. Это был молодой человек приятной наружности, подающий большие надежды, с сияющими глазами и полным баком мнений на любой счет – иначе говоря, подходящий кандидат на роль кумира. Андретти вырос в Италии. В 1954 г. он впервые побывал на гонках, на Гран-при в Монце. Поездка была настоящим расточительством для его небогатой семьи. Четырнадцатилетний Андретти не отрываясь наблюдал за тем, как пилоты Ferrari защищают честь Италии в противостоянии с Mercedes-Benz. Годом позже семья эмигрировала в США. Никто в семье по-английски не говорил. В 1959 г. Марио и его старший брат Альдо начали гоняться по грунтовым дорогам за рулем Hudson Hornet. Денег не хватало, поэтому приходилось делить один шлем на двоих. Альдо попал в аварию и провел две недели в коме. Гонками он занимался впредь лишь эпизодически. Чтобы поддержать брата, Андретти еще долго продолжал выступать в том самом сером шлеме.

В 1964 г. Андретти получил гражданство США. Он назвал этот день величайшим моментом в жизни, но свои корни не забывал. Любовь к скорости завладела им в Монце, и он мечтал вернуться в Италию и выступать под цветами Ferrari. Но был ли он готов нырнуть в этот кипящий котел?

– Пожалуйста, не забудьте обо мне через год, – ответил он по-итальянски звонившему Гоцци. – Я не чувствую, что сейчас смогу хорошо выступить. Мне еще не хватает опыта. Но я сделаю все возможное, чтобы его набраться.

По сути, он умолял Гоцци оставить для него дверь открытой. И действительно, вскоре Италия распахнула для Андретти свои объятия.

На фабрике в Маранелло пришло время принимать непростые решения. Феррари назначил совещание на 25 мая. На встрече присутствовали только приближенные лица. Сертису в этот раз в приглашении было отказано. Феррари начал с того, что попросил каждого высказать мнение по поводу ситуации с Сертисом. Мнения, как и следовало ожидать, разделились. Одни настаивали на том, что он нужен команде, другие твердили о необходимости избавиться от него.

– В данный момент мы не можем потерять нашего лучшего гонщика, – заметил Гоцци. – Бандини все-таки не лучший. Вчера в разговоре Андретти сказал, что сможет присоединиться к нам не раньше следующего года.

На этом совещании Драгони не упустил шанс еще больше очернить своего оппонента.

– Сертис ведь не только ошивался в мастерской вокруг «Формулы-1», он все знает и про спорткар 330 P3. А теперь сюрприз: в Лондоне Эрик Бродли строит абсолютно идентичный спорткар для команды Lola, – заявил Драгони.

Со стороны менеджера команды это было очень серьезное обвинение в краже секретной информации у Ferrari и передаче ее своей родной Англии. Но была ли тут хоть доля правды? Сертис сотрудничал с Lola и Эриком Бродли, это было общеизвестно. Он сидел за рулем Lola во время аварии, случившейся несколько месяцев назад в Канаде. Промышленный шпионаж расценивался как преступление против компании и автоматически наказывался увольнением. Сертиса на этой встрече не было, и защитить свою честь он не мог.

– Все это, конечно, полная чушь, – скажет Сертис спустя какое-то время. – Для любого обладающего минимальными знаниями человека отсутствие сходства [между Ferrari 330 P3 и Lola] очевидно.

Феррари поблагодарил всех и объявил совещание оконченным. Ему требовалось время на раздумья. Все, чем он располагал, – это рассказы других людей, поскольку сам он не присутствовал на скандальных гонках, занимаясь в это время переговорами с Fiat. Феррари был в высшей степени дипломатичным человеком. Маловероятно, что он мог заподозрить Сертиса в чем-либо кроме импульсивности и всепоглощающего желания победить. И все же трудное решение было принято. Он отозвал Гоцци в сторонку и доверил ему особую миссию: 12 июня, в последние выходные перед «Ле-Маном», ему предстояло поехать на Гран-при Бельгии и сообщить прессе о безоговорочном увольнении Джона Сертиса.

– Сделай заявление по окончании гонки. И никаких комментариев, – распорядился Феррари.

Гоцци отправился в Бельгию в сопровождении двух журналистов из Autosprint. И без того утомительная 18-часовая поездка на машине стала просто невыносимой из-за постоянных расспросов. Журналисты почуяли сенсацию, но верный своему боссу помощник Феррари хранил молчание. Скоро они сами все узнают.

Спа-Франкоршам была, возможно, одной из самых красивых гоночных трасс в мире. Трек вился между поросшими зеленью холмами и фермами, пересекал леса Арденны и захватывал сельские дороги, по которым в обычные дни едва плелись тракторы. Скорости на этой трассе, состоящей из замысловатых изгибов и резких перепадов высот, были смертоносными.

С самого начала Сертис демонстрировал свое поразительное мастерство. Он первым закончил квалификацию. Старт гонки ознаменовался дождем. Пробиваясь сквозь потоки воды, Сертис удерживал вторую позицию прямо позади Cooper – Maserati, позволяя глубоким бороздкам на шинах Dunlop австрийца Йохена Риндта пробивать путь по залитому дождем покрытию. Стратегия строилась на том, что Риндт не будет совершать ошибок. Местами Сертиса окатывало водой из-под колес впереди идущей машины, и тогда он проходил шпильки и перепады высот, не видя перед собой ничего.

На предпоследнем круге Сертис обогнал Риндта и спокойно возглавил гонку. Оснащенный камерами вертолет летел над ним все 14 км трека. Съемки этого этапа Гран-при вел режиссер Джон Франкенхаймер; камеры запечатлели блестящее выступление Сертиса на Ferrari № 6. Через несколько месяцев американцы, устроившись поудобнее в креслах кинотеатров, будут с замиранием сердца следить за красной ракетой, несущейся по большому экрану.

Сертис выиграл Гран-при Бельгии – после опасных травм это была его вторая гонка «Формулы-1». Стоя на подиуме, он махал толпе одной рукой, сжимая другой огромный букет, за которым его практически не было видно. Однако в боксе Ferrari никаких поздравлений в свой адрес Сертис не услышал. Напротив, Драгони только раскритиковал его выступление, заявив, что тот слишком долго тащился вторым.

Сертис не верил своим ушам.

– Не тебе учить меня гонкам, – сказал он. – Победа – единственное, что имеет значение.

Гоцци бросился искать телефон, чтобы доложить о победе Феррари. Слышно было еле-еле – над Спа-Франкоршам оглушительно гремел гимн Италии.

– Он опять выиграл! – прокричал Гоцци. – Что мне делать?

В трубке повисла тишина.

– Пока никаких заявлений с нашей стороны, – сказал наконец Феррари. – И возвращайся побыстрее.

До «Ле-Мана» оставалось шесть дней.

Глава 21

Взмах флага: июнь 1966 г.

Эта гоночная трасса – взлетно-посадочная полоса посреди кукурузного поля в эпоху реактивных двигателей. Ее построили 50 лет назад для автомобилей, которые двигались не быстрее 100 км/ч. Завтра 55 гоночных машин, часть которых способны разгоняться на прямых до 360 км/ч и все без исключения – до 210 км/ч, стартуют в 10 утра (по детройтскому времени), и будет чудом, если никто не погибнет. Страшно бывает каждому, и некоторые из гонщиков напуганы до смерти.

The Detroit News, 17 июня 1966 г.

Телефон в кабинете Лео Биби раскалился добела, а на столе выросла кипа неразобранных бумаг. За несколько дней до отъезда во Францию на него посыпались проблемы. На участие в «Ле-Мане» было заявлено восемь машин Ford. Соответственно, компании нужно было как минимум 16 лучших мировых гонщиков на контрактах. Но несколько серьезных аварий за одну неделю лишили Ford необходимого числа пилотов.

На гонке, проводившейся 4 июня на территории выставочного центра в Милуоки, Эй Джей Фойт, въезжая на скорости в поворот, лишился переднего колеса. Автомобиль врезался в стену и взорвался.

– Я знал, что нужно выбираться, иначе просто зажарюсь, – сказал он, лежа на больничной койке весь в бинтах, с обожженными руками, шеей и лицом. – Поэтому я стиснул зубы и опустил руки в горящее топливо, чтобы приподняться на них.

С Фойтом у Ford был заключен контракт на выступление в «Ле-Мане», однако теперь ему не суждено было принять участие в этой гонке.

В тот же день напарник Кена Майлза Ллойд Руби получил в авиакатастрофе перелом позвоночника, улетая с автодрома «Индианаполис Мотор Спидвей».

12 июня на Гран-при Бельгии Джеки Стюарт, еще один гонщик Ford с контрактом на «Ле-Ман», потерял управление на мокром асфальте и, пробив ограждение из тюков сена, рухнул в трехметровую канаву. Его придавило дымящимся автомобилем, в то время как горючее, вытекая из пробитого бака, пропитывало его комбинезон. Это было испытание для нервов, но гонщик отделался переломами плеча и ребер.

Фил Хилл к тому моменту уже рассорился с менеджментом Ford и подписал контракт с другой командой, которая могла составить серьезную конкуренцию в «Ле-Мане». Chaparral техасца Джима Холла с огромным двигателем Chevrolet был теперь перестроен в четком соответствии со всеми правилами FIA, и Холл нанял для «Ле-Мана» самого опытного пилота.

Лео Биби отчаянно нуждался в гонщиках, но кто мог совладать с машиной, несущейся со скоростью 360 км/ч? Такую мощь можно было доверить не каждому. Летучий Шотландец Джим Кларк – двукратный чемпион «Формулы-1» и гонок на индикарах – отказался от участия в «Ле-Мане». Слишком опасно. Тот же ответ последовал от Фреда Лоренцена, первого гонщика NASCAR, заработавшего в 1963 г. более $100 000 за сезон. Причина – та же. В самый последний момент компания ухватилась за новичка.

Марио Андретти не бывал в Европе с того момента, как его семья покинула лагерь беженцев в Италии. Ford Motor Company предложила гонщику приличный гонорар. К тому же для Андретти это была возможность набраться опыта по ту сторону Атлантического океана, минуя обязательства, которые были бы на него возложены, прими он предложение Ferrari. Решив, что от таких денег не отказываются, Андретти пошел паковать чемоданы.

В воскресенье, 12 июня, гоночные команды по всей Европе и Америке пришли в движение. Shelby American в Лос-Анджелесе, Holman – Moody в Шарлотте и Ford в Дирборне начали спешно перемещать за границу персонал и оборудование. Багажная опись впечатляла: восемь автомобилей по 1100 кг каждый, четыре запасных двигателя, более 25 т шин и автозапчастей и 12-метровый фургон, превращенный в автомастерскую на колесах. Все это запихнули в чрево нескольких самолетов. Персонал насчитывал более 100 человек. В Дирборне ребята Биби организовали для Ford даже свою медчасть.

– У нас будут собственная медицинская палатка, врачи и вертолет, который сможет эвакуировать попавшего в передрягу гонщика, – сообщил Биби журналисту.

Шелби перед гонкой, как обычно, был в центре внимания. Он одновременно являлся политруком и командиром маленькой армии Генри II, крысоловом, ведущим за собой толпы хот-родеров, и суровым техасцем с женственным именем. Слухи о включении Андретти в команду Ford дошли и до Шелби. У молодого гонщика был контракт с Firestone, поэтому он мог выступить только за Holman – Moody Ford, которая использовала ту же резину. У Шелби появилась еще одна причина для беспокойства.

– Пан или пропал, – сказал он, покидая Лос-Анджелес. – Когда в понедельник я вернусь домой, то на какое-то время залягу на дно в таком месте, где меня не отыщут ни Ford, ни французы.

…

Генри II прибыл в Париж самолетом, вместе с женой и сыном Эдселом II. Он намеревался провести во Франции целую неделю. На понедельник, 13 июня, у него была запланирована встреча с премьер-министром Жоржем Помпиду для обсуждения бизнес-проектов и ситуации в европейской экономике. В среду ему предстояла серия встреч, в том числе с министром финансов Франции Мишелем Дебре. В субботу он должен был прибыть на гоночную трассу «Ле-Ман» для исполнения обязанностей почетного гранд-маршала. Генри II встречали так, будто он был воскресшим Генрихом II из рода Плантагенетов – английским королем, правившим значительной частью Франции в XII в.

К концу 1966 г. Генри II собирался инвестировать еще $100 млн в международные операции, и лидеры Франции соперничали за его внимание в попытке заполучить некоторую часть этих денег. Речь шла о новом заводе Ford во Франции. В Европе Ford показывал рост 5–7 % в год – в два раза больше, чем в США. И если в Америке Ford Motor Company уступала первенство General Motors, то в Европе компания оставалась крупнейшим американским автопроизводителем.

В день встречи Генри II с премьером Помпиду Ральф Нейдер впервые выступил с лекциями в Европе. Случайно ли такое совпадение? Его лекции в Великобритании привлекли толпы людей и внимание европейской прессы. Нейдер являлся олицетворением конфликта, его голос был рупором реформ.

– Смертность и травматизм на дорогах Европы достигли трагических масштабов, – проповедовал Нейдер. – Со времен Великой хартии вольностей ничего не предпринималось для обеспечения безопасности.

Отели Ле-Мана заполонили лучшие автогонщики мира, механики и инженеры. Цены на номера взлетели в два, а то и в три раза. В Ле-Ман прибывали журналисты и съемочные группы, торговые представители со всего мира, руководители шинных компаний и просто те, кто хотел сорвать куш. По ночам в пустовавших еще недавно барах гремели музыкальные автоматы, а по улицам слонялись шумные пьяные компании. Представители команды Ford целиком заполнили два отеля в центре города. Кена Майлза, с голым торсом, в светло-голубых хлопковых штанах и темных очках, заприметили стоящим возле официальной инспекционной палатки Западного автомобильного клуба. Пилот обменивался рукопожатиями и раздавал автографы поклонникам. Андретти поселился в отеле Moderne. Поездка во Францию началась для него с трагической новости. Вечером накануне первого тренировочного дня он был мрачен и погружен в себя, а за ужином спросил у жены, слышала ли она, что случилось в Рединге. Нет, она не слышала.

– Джад Ларсон и Рэд Ригель погибли.

Ларсон и Ригель были двумя гонщиками по грунтовке, которые натаскивали Андретти в самом начале его карьеры в Пенсильвании.

Когда его спрашивали по поводу «Ле-Мана», Андретти просто говорил, что выложится по полной. Он признавал, что спорткары не были его специализацией, однако при этом добавлял, что «деньги рулят».

– Мы все здесь зарабатываем. Что же еще? Джад Ларсон в Рединге тоже пытался поднажать да подзаработать. Вот только поднажал он слишком сильно.

Появился и Фил Хилл в составе команды Chaparral. Победа Chaparral с двигателем Chevrolet прямо перед носом у сидящего на трибунах Генри II стала бы одним из самых унизительных моментов в истории гонок. И, кстати, многие сведущие люди ставили деньги именно на Хилла.

Команда Ford разместилась в старом гараже Peugeot недалеко от трассы. Гараж по площади мог сравниться с футбольным полем, но к среде, 15 июня, команде стало тесно даже в нем. Когда Брюс Макларен вошел туда со своим напарником Крисом Эймоном, он увидел восемь разноцветных автомобилей, над которыми корпели десятки механиков Ford, облаченных в безупречно чистую униформу.

Макларен был первым гонщиком, которого Ford Motor Company привлекла к разработке автомобиля для «Ле-Мана» еще в 1963 г. Он не мог поверить, насколько разрослась за эти три года программа. Впрочем, таков был мир гонок 1966 г.: деньги лились рекой, на хорошей тяге развивались технологии, и, как результат, увеличивались скорости. За прошедшие годы Макларен укрепил свою репутацию одного из самых инновационных инженеров и гонщиков мира. Месяцем ранее он запустил собственную команду «Формулы-1», в которой выступали автомобили производства частной компании McLaren. Это выглядело естественным ходом вещей для человека, который еще ребенком был прикован к раме Брэдшоу – специальной каталке на велосипедных колесах, на которой дети, страдающие болезнью Пертеса, должны были лежать месяцами. Обнаружив, что можно самому дотягиваться до колес и приводить их в движение руками, Брюс и другие дети из клиники Уилсона в Окленде стали устраивать гонки. Макларен уже тогда, вероятно, предчувствовал, что погибнет за рулем автомобиля. Он только что опубликовал автобиографию, где была заготовленная им самим эпитафия: «Делать что-то хорошо – занятие столь достойное, что умереть, пытаясь сделать это еще лучше, не может быть безрассудством. Жизнь можно считать прожитой зря, если ничего не делать со своими способностями, ведь она измеряется достижениями, а не только прожитыми годами».

Шелби считал, что опыт Макларена будет незаменим, и как-то умудрился договориться о включении его в свою команду, несмотря на то что у Макларена был контракт с Firestone, а не с Goodyear. Никому тогда и в голову не могло прийти, что этот нюанс из истории «шинных войн» сыграет причудливую и значительную роль в исходе гонки.

Когда Макларен и Эймон подошли к своему Ford, оба пришли в настоящий восторг от одного его вида. И Макларен, и Эймон были родом из Новой Зеландии. Автомобиль специально для них выкрасили в черный цвет и украсили серебристыми полосками – цвета новозеландских спортсменов. На носу и дверях красовалась цифра 2. Ни тот ни другой пилот никогда прежде не видели более подготовленной к соревнованиям машины. Процесс подготовки был настолько прозрачен, что никакие рентгеновские лучи не добавили бы ничего нового. Необходимость что-то спешно доделывать в последний момент отпала сама собой. Машина была полностью готова к гонке.

На тот момент все гонки Макларена за рулем Ford заканчивались разочарованием. Несколькими месяцами ранее в «24 часах Дайтоны» они с Эймоном слишком бережно отнеслись к своему Ford, опасаясь, что тот опять сломается, как это уже бывало не раз. К финишу они пришли пятыми, намного позади лидеров. По словам Эймона, они «крались как кошки», потому что не доверяли машине. После той гонки Макларен сказал друзьям, что Ford должен выиграть «Ле-Ман» 1966 г. И вот он наконец во Франции, готовится принять участие в самом важном состязании в своей жизни. На этот раз осторожничать не имело смысла.

– Хватит валять дурака. Пора рискнуть! – сказал Макларен Эймону.

…

Сертис прибыл в Ле-Ман прямо из Бельгии, сразу же после победы на Спа-Франкоршам. Он понимал, что в этом году его команда не была здесь фаворитом. Все ожидали, что Ferrari после шести побед подряд наконец-то потерпит поражение. У Сертиса в голове сложилась стратегия. Когда собралась вся команда – около 20 человек, призванных противостоять армии Ford, – Сертис изложил им свой план.

– Единственный для нас способ победить – это сыграть в черепаху и зайца[38], – заявил Сертис. – С технической точки зрения наши автомобили отлично сконструированы, и мы выжимаем из них девяносто девять процентов. Все дело в том, что на стороне Ford есть гонщики. Настоящие гонщики. И я так думаю, что удача может нам улыбнуться, если мы выжмем из какой-нибудь нашей машины все сто процентов. Как только опустится флаг – полный вперед! Остальные машины можно пилотировать более осторожно. По крайней мере, некоторые из гонщиков Ford не устоят и поведутся на нашу провокацию, начнут гнать быстрее положенного. Всю их дисциплинированность как ветром сдует. Так мы сможем выиграть гонку!

Это был недурной план. Один Ferrari ринулся бы на максимуме прямо со старта, пытаясь увлечь за собой пилотов Ford, чтобы спровоцировать неполадки в их автомобилях. Машины Ford неоднократно оказывались поразительно хрупкими. Американцы знали толк в том, как повысить мощность, но разве у них были лучшие инженеры и самые дисциплинированные гонщики? В команде Ferrari Сертис оказался единственным, кто мог двигаться достаточно быстро, чтобы такая стратегия принесла плоды. Он намеревался задать темп всей гонке.

Во второй половине дня в среду, 15 июня, механики доставили машины из гаражей в боксы, а затем выкатили их на трассу для первой тренировочной сессии. Сертис, Майлз, Герни, Макларен и все остальные пилоты были здесь. На узком прямом участке дороги с кряжистыми соснами по обе стороны лучшие гонщики мира снова и снова разгонялись свыше 320 км/ч. К тому моменту, когда солнце село и первый день тренировочных заездов завершился, было установлено новое лучшее время круга – 3:33,3. Рекорд поставил Дэн Герни на Ford. Сертис на три секунды отставал от него. Впрочем, Сертис еще только разминался.

На следующий день Сертис пришел в гараж Ferrari с намерением уже на второй из трех тренировочных дней показать результат лучше, чем у Ford. Он подошел к своему 330 P3. На каждой машине белым по красному были выписаны имена гонщиков. Как только взгляд Сертиса упал на имя, которое стояло под его собственным, пилот сразу почувствовал неладное. Его напарником должен был быть другой англичанин, Майкл Паркс, однако на их Ferrari кто-то нанес третье имя – Лудовико Скарфьотти. Скарфьотти был хорошим итальянским гонщиком и к тому же приходился племянником главному акционеру и директору Fiat Джанни Аньелли. В силу сохранявшихся проблем со здоровьем Сертис согласился, когда Драгони назначил Скарфьотти резервным пилотом на его автомобиль. Однако Сертис чувствовал себя отлично, и место Скарфьотти было в резерве. Имени итальянца не должно было стоять на машине. Сертис понял, что за этим опять кроются какие-то интриги и винить в них можно только Драгони. Скрипя зубами, он отправился на поиски заклятого врага.

…

Сертису казалось, что весь его мир посыпался, прямо здесь, в «Ле-Мане». Авария, чуть не лишившая его жизни, напряженные отношения с женой из-за его быстрого возвращения к гонкам, постоянные удары в спину и политические игры внутри команды. Хуже того: Драгони поднял шум из-за присутствия Пэт, жены Сертиса, в боксе, хотя та всегда там находилась, фиксируя время, за которое ее муж проходит круги. Пошел слушок, что один из инженеров Ferrari заигрывает с ней, и Драгони заявил, что все это слишком отвлекает внимание. Сертис рискует жизнью на треке, а кто-то в это время подкатывает к его жене? Но было ли это правдой? Кто знает. Однако долго копившаяся ярость Сертиса вырвалась наружу именно в тот момент, когда он отыскал Драгони.

– Почему на моей машине стоит имя Скарфьотти?

– Может быть, потому что ты недостаточно хорош? – ответил Драгони. – Джон, тебя не будет на старте. Стартует Скарфьотти.

– Как так? – вспыхнул Сертис. – Это противоречит всей нашей стратегии, всем нашим планам на победу!

– Здесь мистер Аньелли, – сказал Драгони. – Он приехал посмотреть на старт. Я хочу, чтобы мистер Аньелли увидел своего племянника Скарфьотти.

– Но Лудовико не сможет состязаться с Ford в самом начале гонки! У нас же есть четкая стратегия!

Очевидно, что стратегия изменилась без его ведома.

– К тому же мы тут подумали, что если Лудовико стартует, то тебе же потом будет легче, – добавил Драгони. – А иначе ты можешь устать.

Но Сертис уже понял, чтó в действительности скрывалось за всем этим. Аньелли был главой Fiat, человеком, с которым Энцо Феррари вел переговоры о стратегическом партнерстве. С дипломатической точки зрения было очень правильным шагом сделать приятное Аньелли, дав ему увидеть, как его племянник открывает гонку. Сертис оказался заложником ситуации. Драгони же, по его мнению, просто воспользовался этими обстоятельствами в собственных целях. К тому же Сертис и его напарник Майкл Паркс были англичанами, и Драгони хотел добавить в их команду итальянца, чтобы в случае победы лавры достались не одним британцам.

Сертис уперся и стоял на своем. Началась шумная словесная перепалка, конец которой положил Драгони, выдвинув ультиматум: если Сертису что-то не нравится – пусть убирается.

– Я самый быстрый гонщик в команде, – сказал Сертис. – Что бы за всем этим ни стояло, это не в интересах команды. Наша главная цель – обогнать Ford и выиграть гонку. Я устал оттого, что все мои попытки достичь победы саботируются бессмысленными решениями. Так что все, я пас!

Он развернулся и стремительно вышел. Новость разлетелась моментально. Когда она достигла пресс-центра, журналисты бросились на поиски фактов. Это была сенсация. Отказ Сертиса от участия в «Ле-Мане» можно было сравнить по скандальности с тем, как если бы бейсболист Хэнк Аарон вдруг отказался выходить на поле в финальном матче Мировой серии. Сертис отправил телекс в Маранелло, умоляя Феррари что-нибудь предпринять, но ответа не получил. Позже Феррари так прокомментировал ситуацию:

– Если Драгони принял решение о замене, то у него должны были быть на то веские основания.

Внезапно Сертису пришла в голову мысль, что империя мистера Феррари построена в стиле Медичи и все, что тот считал непреложными фактами, было передано ему приспешниками. Кто знает, что Драгони мог наговорить Феррари в прошлом? Что он расскажет сейчас об этой ссоре? Сертису нужно было немедленно поделиться с Феррари своим видением ситуации, и если он не хочет выходить на контакт, то пусть это видение до него донесут журналисты. Когда они нашли Сертиса, тот уже был готов к разговору. Английские, итальянские и американские газеты получили материал непосредственно из уст Сертиса. Даже телевизионная съемочная группа ABC, снимавшая в этот день перебивки для будущей прямой трансляции гонок, смогла пообщаться с ним.

– Между мной и Драгони никогда не было согласия, – сказал Сертис. – Проблема заключается в том, что он итальянец и я со своей национальностью ему не подхожу. Этим утром ситуация достигла апогея. Драгони спросил меня, согласен ли я, чтобы итальянец Лудовико Скарфьотти был резервным пилотом на трех машинах Ferrari. Майкл Паркс и я согласились. Но когда я увидел три имени на машине, на которой мне предстояло выступать вместе с Майклом, я остолбенел. Я прямо спросил об этом Драгони, и тот сказал, что я недостаточно силен для того, чтобы доехать до финиша. Я ответил, что это слабый аргумент. Тогда он произнес: «Не нравится – уходи». И я решил уйти. Мы прибыли сюда одержать победу над Ford, но, когда в боксах происходят вещи, которые сеют смуту среди гонщиков, это мало похоже на командные усилия.

Сертис знал, что ему нужно лично встретиться с Феррари и успеть, пока не стало слишком поздно, изложить свою точку зрения. Но вместе с этим понимал, что такая встреча могла стать самой взрывоопасной в его жизни.

…

Поздно вечером в пятницу были определены результаты квалификации. Дэн Герни на Ford № 3 показал лучшее время: 3:30,6. Кен Майлз был вторым с разницей в 1,1 секунды. Самый быстрый в квалификации Ferrari проехал круг за 3:33 и занял четвертое место.

В ночь перед гонкой пилотам не спалось. Одни пытались успокоить нервы поздним ужином, другие – общением с красивыми женщинами. В замке Шато Д'Артини недалеко от трассы проходила коктейльная VIP-вечеринка Ford. Топ-менеджеры закусывали и попивали французское вино, поражаясь интерьерам залов эпохи Возрождения. Да, это было совсем не похоже на привычные тусовки в Дирборне. Ни один из официантов не говорил здесь по-английски, и хотя они не возражали против американских денег, но самих американцев недолюбливали.

В какой-то момент Рой Ланн оказался в туалетной комнате. Писсуар в этом величественном и роскошном здании больше напоминал корыто многовековой давности. Стоя над ним, Ланн вспоминал, как разворачивалась эта кампания по завоеванию Европы. Три года назад в рамках официальной ознакомительной поездки он был на фабрике Ferrari, общался с самим мистером Феррари. Потом была встреча в Дирборне после провала сделки, а затем он предложил Ли Якокке и Дональду Фрею построить гоночный автомобиль с двигателем среднего размера, который мог бы составить конкуренцию Ferrari в «Ле-Мане». И вот сейчас он справляет нужду в замке к юго-востоку от Парижа в ночь перед самой ожидаемой гонкой в истории Ford Motor Company.

Воспоминания Ланна прервал звук открывающейся двери. Краем глаза он увидел, что вразвалку приближается массивная фигура. Это был Генри II. Он встал рядом и, делая свое дело, спросил:

– Ну что, Рой, как думаешь, мы выиграем?

Вопрос застал Ланна врасплох. Он начал подыскивать подходящие слова, удовлетворенно отметив про себя, что мистер Форд все еще помнит его имя, и наконец изрек:

– Надеюсь на это. Полагаю, у нас отличные шансы.

…

Заголовки мировых газет сообщили миллионам читателей, что настал момент столкновения двух автогигантов. «Ле-Ман» освещали парижская Le Monde, миланская Corriere della Sera, а за океаном – The New York Times и Los Angeles Times. Наконец-то будет получен ответ на вопрос, кто быстрее – Европа или Америка.

Ford Motor Company выставила восемь прототипов Mk II с 7,0-литровыми моторами. Список экипажей:

● Кен Майлз и Деннис Халм (Shelby American);

● Брюс Макларен и Крис Эймон (Shelby American);

● Дэн Герни и Джерри Грант (Shelby American);

● Пол Хокинс и Марк Донохью (Holman – Moody);

● Ронни Бакнем и Ричард Хатчерсон (Holman – Moody);

● Люсьен Бьянки и Марио Андретти (Holman – Moody);

● Грэм Хилл и Брайан Мьюир (Alan Mann Racing);

● Джон Уитмор и Фрэнк Гарднер (Alan Mann Racing).

Ferrari подготовила для гонки семь прототипов, официально представленных разными командами, но произведенных на фабрике в Маранелло. Список экипажей:

● Майкл Паркс и Лудовико Скарфьотти (заводская команда, 330 P3);

● Лоренцо Бандини и Жан Гише (заводская команда, 330 P3);

● Педро Родригес и Ричи Гинтер (команда Луиджи Чинетти, 330 P3);

● Мастен Грегори и Боб Бондурант (команда Луиджи Чинетти, 365 P2);

● Ричард Эттвуд и Дэвид Пайпер (Maranello Concessionaires, 365 P2);

● Жан Берли Блатон и Пьер Дюмэ (Ecurie Francorchamps, 365 P2);

● Вилли Мэресс и Ганс Мюллер (Scuderia Filipinetti, 365 P2)[39].

Второстепенные частные команды зарегистрировали на гонку еще пять Ford GT40 и четыре Ferrari GT. Кроме того, Феррари выставил три Dino, которым предстояло побороться с Porsche в классе 2,0-литровых двигателей. В общей сложности на соревнованиях выступали 14 Ferrari и 13 Ford.

По прогнозу утром в день старта ожидался дождь. Несмотря на сгущающиеся тучи, к обеду на трибунах и вдоль трассы собрались уже сотни тысяч человек. В некоторых боксах, готовясь к худшему, оперативно меняли шины для сухой трассы на специальные дождевые. Будет дождь или нет? От выбора шин зависело многое. В боксе Ferrari все только и судачили о скандале между Сертисом и Драгони. Драгони ответил на вопросы итальянских журналистов.

– Давайте уже прекратим обсуждать то, что я отдаю предпочтение итальянским гонщикам, – сказал он. – Здесь я работаю исключительно в интересах Ferrari.

Какой позиции по этому вопросу придерживается сам Энцо Феррари?

– Я с ним не общался, телефонная связь ни к черту, – ответил Драгони.

У Сертиса не было возможности переговорить с Феррари до окончания гонки. Вернувшись в отель, он обнаружил удивительную записку от Кэрролла Шелби. Тот интересовался, как Сертис относится к идее прокатиться в «миленьком маленьком гоночном купе Ford». Шелби готов был подвинуть кого-нибудь в команде и освободить место для Сертиса.

Но Сертис собрал чемоданы и приготовился ехать на юг, в Италию.

За два часа до старта 16 гонщиков Ford явились на финальный брифинг. Все пилоты уже были одеты в огнеупорные комбинезоны и гоночную обувь на асбестовой подошве. Шелби и Биби стояли в сторонке. Пилоты держали в руках шлемы; некоторые по ним нервно постукивали. Кое-кого из гонщиков взяли в команду буквально в последний момент, для полного счета. Никто из новичков прежде не выступал в «Ле-Мане».

Слово взял менеджер Джон Коули, представлявший в проекте Лео Биби. Руководство Ford понимало, что между пилотами Shelby и Holman – Moody развернулось нешуточное соперничество, да и внутри команды Шелби наблюдалась конкуренция: и Майлз (Ford № 1), и Макларен (№ 2), и Герни (№ 3) – каждый из них прибыл в Ле-Ман за победой. Макларену она нужна была, чтобы раскрутить свою молодую команду «Формулы-1», которая пока участвовала всего в двух гонках. Герни должен был подтвердить сложившееся к этому моменту мнение, что по общим показателям он является лучшим гонщиком в мире. Что касается Майлза, то он успел настроить против себя кое-кого из руководства Ford. Конечно, он проделал огромную работу в процессе разработки автомобиля, но его репутация неуправляемого и страстного человека никуда не делась. Майлзу уже прилично досталось за несанкционированные разборки с Герни в «Себринге». Мог ли он в принципе быть командным игроком?

– Майлз готов гоняться наперегонки хоть с собственной бабушкой, кто утром первым добежит до кухонного стола с горячим завтраком, – лишь бы устроить гонку, – заметил исполнительный директор по гоночным проектам Ford Жак Пассино. И это не было комплиментом.

Сотрудникам компании пришлось вколачивать в головы пилотов мысль, что соревнования – это командная работа. Внутри команды не должно быть никакой конкуренции.

– Я осознаю, что все вы гораздо дольше занимаетесь гонками, чем я, – сказал Коули. – Мы хотели бы, чтобы вы держали на круге скорость, которая позволит нам, с одной стороны, дойти до финиша, а с другой – сломить Ferrari.

Он дал пилотам конкретные указания по скорости круга, с которой они должны были начать гонку. Герни, выигравшему поул-позицию, было отведено самое быстрое время: 3:37–3:38. Майлз должен был делать круг ровно на две секунды дольше Герни, а Макларен – на две секунды дольше Майлза. От гонщиков требовалась абсолютная координация и дисциплина. В любых ситуациях они должны были следовать сигналам из бокса и правилам, принятым внутри команды.

– Для обеспечения максимальной выносливости не превышайте 6200 об/мин, – подчеркнул Коули. – Смена пилотов будет происходить при каждой второй остановке для заправки.

Хотя по традиции гонщики, чтобы не терять время на старте, застегивали ремни безопасности, лишь добравшись до прямой Мульсан, пилотам было дано строгое указание пристегнуться сразу, как только они запрыгнут в машины, еще до выезда за линию старта. Кроме того, приоритетом должна была стать сохранность тормозов.

– Вопросы есть? Вопросов нет, – подытожил Коули. – Тогда давайте просто сделаем это.

Незадолго до 16:00 прибыл почетный гранд-маршал «24 часов Ле-Мана». Вертолет Дьюса приземлился позади трибун. Мистера Форда сопровождали супруга и сын Эдсел II. К тому моменту вокруг трассы уже толпилось рекордное число зрителей – 350 000 человек. Массивный седовласый Форд легко прокладывал себе путь в толпе. Пройдя ее насквозь, Генри II вышел на пит-лейн, где сразу попал в окружение сливок общества. Его жена поставила $1000 на победу Ferrari.

– В конце концов, я же итальянка! – заявила она с очаровательной улыбкой.

Журналисты забросали мистера Форда вопросами. Почему он придает такое значение победе в «Ле-Мане»?

– Ford – международная компания, – ответил он. – У нас открыты подразделения во всех уголках свободного мира. Мы полагаем, что отлично проведенная демонстрация продукции в «Ле-Мане» благоприятно отразится на нашем бизнесе во всех странах, где мы его ведем.

Что он ожидает увидеть?

– Помимо победы, я надеюсь увидеть интересную борьбу, но особенно – безопасную гонку, без аварий.

Проходя мимо одного из Ferrari, Генри II остановился. Какое-то время он стоял так, держа руки за спиной и сверля взглядом итальянский автомобиль. Да, это действительно было произведение искусства, в котором сочетались красота и мощь. Линии изгибов машины были не просто естественными – они были сексуальными. Возвышаясь над толпой, подошел долговязый Лео Биби. Генри II оторвал взгляд от машины и пожал ему руку. Они знали друг друга уже больше 20 лет, еще со времен службы на флоте. Генри II вынул что-то из внутреннего кармана, протянул это Биби и продолжил свой путь по пит-лейну.

Почтовая открытка, оставшаяся в руке Биби, гласила: «Только попробуй не выиграть. Генри Форд II».

Биби убрал открытку в бумажник, где и носил ее до конца жизни.

…

В 15:59 толпа притихла. Казалось, что трибуны вот-вот просядут под весом набившихся на них зрителей. Чуть выше, над трибунами, развевались флаги стран-участников, а еще выше над всем этим нависли тяжелые грозовые тучи.

Все глаза были устремлены на Генри II. Как почетному гранд-маршалу, ему принадлежала особая привилегия – объявить старт гонки. Он стоял посреди трассы с высоко поднятым вверх французским флагом. В 20 м от него находился Кен Майлз, прямо напротив своего оранжево-голубого с белыми полосами Ford № 1. На голове его был черный шлем, а на ногах такого же цвета ботинки. Майлз прошел долгий и очень непростой жизненный путь, чтобы оказаться здесь в этот самый момент. Асфальт под его ногами был щедро пропитан славой, отвагой, честью и кровью.

Ровно в 16:00 Дьюс взмахнул флагом и поспешил как можно быстрее убраться с трассы.

Глава 22

«Ле-Ман» – рекордная скорость: 18 июня 1966 г.

То, что у него проблемы, Майлз понял сразу. Запрыгнув в кокпит, он умудрился краем двери заехать себе по шлему. Майлз не спеша пристегнулся, включил зажигание, выжал педаль, переключил передачу и вместе со всеми рванул вперед. Но, проезжая под мостом Dunlop на полном крутящем моменте 7,0-литрового двигателя, он осознал, что уже после первого круга ему придется заехать в бокс.

Дверь ни в какую не хотела закрываться. Он помял ее о собственную голову.

Майлз максимально осторожно прошел все повороты и прямую. Одно неверное движение в спорткаре с неплотно закрытой дверью – и гонка вместо победы через 24 часа могла закончиться катастрофой через две минуты после старта. Когда после первого круга Майлз свернул в бокс, у Шелби внутри все похолодело. Мистер Форд следил за происходящим, находясь тут же, в боксе. Комментатор выкрикнул по-французски, что Ford № 1 заехал на ремонт. Открыв дверь, Майлз прокричал шефу бригады механиков, что произошло, и те бросились работать под присмотром Шелби. Дверь починили быстро, но Майлз уже порядком отстал. Он вырулил обратно на трассу и начал нагонять лидеров, маневрируя между большими и маленькими машинами разных классов.

Лидеры выстроились согласно намеченному порядку. Ярко-красный Ford № 3 Дэна Герни задавал темп всей гонке. Целью Майлза было догнать его. Начал моросить дождь, пришлось включить стеклоочистители. Обочины и трибуны слились в сплошное море открытых зонтов. Теперь, когда машины растянулись друг за другом по трассе, прочерчивая шинами бесконечную черную полосу, началась настоящая битва. Майлз промчался мимо трибун. Комментатор прокричал в громкоговорители, что Ford № 1 установил рекорд круга – 3:34,3. К концу первого часа Майлз переместился на третью позицию, а Ford в целом держали с первой по четвертую. Хриплый рев детройтских моторов звучал громко и горделиво. В этих звуках не угадывалось никакого изящества, лишь грубая сила, с которой здоровенный кусок металла несется по трассе. И вновь прозвучал голос комментатора: Майлз установил новый рекорд круга, проехав его за 3:31,9 при средней скорости 228,54 км/ч.

Машины начали сворачивать на первый запланированный пит-стоп. Шелби следил за тем, как по-военному четко работают его люди. В их движениях угадывалось тщательное планирование каждого действия и безупречное исполнение этого плана. Ford № 1 Майлза заехал на пит-стоп в 17:26. Бригада механиков проверила тормоза, шины Goodyear и масло. В бак залили 126,8 л топлива, и пилот молниеносно покинул боксы. Следующим заехал Герни, в 17:30; Макларен – в 17:33. Выходя из машины, Макларен пожаловался на шины. Он чувствовал, как асфальт рвет резину. И действительно, его Firestone были искромсаны. У тех же, кто ехал на Goodyear, никаких проблем не было. Эймон, напарник Макларена, предложил переговорить с Шелби.

– Решайте сами, парни, – ответил он. – У вас, конечно, контракт с Firestone, но у нас тут довольно много шин Goodyear.

Вскоре Макларен вернулся на трассу на шинах Goodyear, но, «переобуваясь», он потерял драгоценные минуты, которые еще скажутся на финише.

Скорости продолжали нарастать. Зрители, наблюдавшие, как автомобили на всем ходу проносятся через «эски», буквально ощущали, что становятся свидетелями торжества инженерной мысли и человеческой отваги. Громкоговорители раскатисто оповестили, что первым идет Герни на Ford № 3, за ним – Майлз на Ford № 1. Ferrari держались менее чем в минуте от них, выжидая момент, когда можно будет рвануть вперед. Ford, выступавшие от Shelby American, были заметно быстрее, чем автомобили Holman – Moody, которые тащились ближе к концу вереницы. Андретти сильно отстал от лидеров. Майлз поставил новый рекорд круга, который тут же побил Герни, показав время 3:30,6. Сидя в ложе для прессы, журналист ABC Чарли Брокман орал в микрофон, перекрикивая рев моторов:

– Мы являемся свидетелями самой удивительной двадцатичетырехчасовой гонки, когда-либо разворачивавшейся на трассе «Ле-Ман». Соревнования с самого начала превратились в битву между четырьмя-пятью машинами, которые демонстрируют самый потрясающий темп за всю историю гонки. В нашей комментаторской кабине этим вечером находится человек, который уже трижды побеждал в «Ле-Мане» и вновь выступает в этом году. Это Фил Хилл из Санта-Моники, Калифорния. Он будет за рулем автомобиля Chaparral под номером девять, который сейчас идет на десятой позиции. Фил, все только и говорят что о невероятном темпе этой гонки.

– Темп впечатляющий, – подтвердил Хилл. – И многие из этих машин не доберутся до финиша.

– Рекорд круга, который ты установил в прошлом году, 3:37,5, был обновлен. Теперь рекордсменом стал Дэн Герни, прошедший его за 3:30,6 на средней скорости 229,95 км/ч. Это фантастика!

– Так и есть.

…

В 18:47 Макларен заехал в бокс для первой плановой смены пилотов. Машина пришлась ему по душе.

– Они были такие быстрые, эти 7,0-литровые Mk II, – вспоминал он позже. – По прямой Мульсан мы выжимали около 350 км/ч.

Макларен выпрыгнул из автомобиля. Пока механики проверяли тормоза и шины и заливали в бак 120 л топлива Super Shell, он перекинулся парой слов со своим напарником Крисом Эймоном.

– Все нормально? – спросил Эймон.

– Все отлично, – ответил Макларен.

Эймон запрыгнул в кокпит и вырулил обратно на трек.

Через минуту после Макларена в бокс заехал Майлз и вверил свою машину рукам Дэнни Халма, новозеландского гонщика «Формулы-1», который подменил травмированного Ллойда Руби. В тот день Халм отмечал 30-летие и делал это с шиком – на трассе «Ле-Ман». Механики заглянули в моторный отсек Ford № 1, проверили тормоза и залили 126 л топлива.

Шелби в этот момент изучал статистику кругов. Майлз закончил свою первую смену со средним результатом 3:37,2 за круг – на три секунды быстрее Герни, который пока еще удерживал лидерство. Если бы Майлз не ударился шлемом о дверь в самом начале, то сейчас впереди был бы он.

…

Люди на трибунах заметили вдалеке столб черного дыма, поднимавшийся над деревьями в районе прямой Мульсан. Определенно случилась сильная авария, но с кем? Женам и девушкам гонщиков стало не по себе. Вертолет с телевизионной камерой на борту подлетел к месту происшествия и начал транслировать картинку, снятую с высоты птичьего полета. Чарли Брокман из ABC умело накалял обстановку:

– И вот мы видим огонь, вспыхнувший в результате столкновения двух машин на прямой Мульсан. Жуткое чувство – находиться здесь, у боксов, и не знать, с кем случилось несчастье. Вопрос сейчас только один: кто? Пламя уже перекинулось на деревья. Горит лес, пропитанный бензином и маслом.

Гонщики, выруливая из поворота Тертр-Руж на длинную прямую, видели впереди сигнальщика, размахивающего желтым флагом. Впрочем, и без сигнала было понятно, что здесь подстерегает опасность. Дорогу заволокло дымом. Проезжая мимо обломков, пилоты видели слева от себя стену огня протяженностью метров 20, полыхавшую вдоль обочины. Спасателей пока не было видно. Даже быстрого взгляда, брошенного на скорости на две тлеющие машины, было достаточно, чтобы понять: без жертв не обошлось. Пилоты поопытнее в этой ситуации жали на газ, понимая, что другие будут замедляться. Вскоре по громкой связи сообщили: вертолет с двумя французскими гонщиками уже на пути в больницу. У одного из них сломаны обе руки, а второй отделался легкими травмами.

Время близилось к 22:00, когда на этой европейской широте в это время года обыкновенно случался закат. Вот и сейчас облака над горизонтом в западной части неба окрасились ярко-оранжевым. Вертолет Генри II взлетел и направился к Шато Д'Артини в 80 км от трассы, чтобы босс мог пропустить пару-другую бокалов скотча на сон грядущий. К тому моменту Ford № 1 с Халмом за рулем вышел на первую позицию, однако ни Ferrari, ни стая серебристых Porsche не сбавляли обороты, наступая лидеру на пятки.

В первые часы состязания Ferrari сохраняли дистанцию, которая позволяла им, улучив подходящий момент, вырваться вперед. Когда Халм свернул в бокс, чтобы передать автомобиль Майлзу, и бригада механиков принялась менять передние и задние тормозные колодки и шины, красные Ferrari тем временем продолжали движение по трассе. Преимущество Ford заключалось в высокой скорости, но Ferrari были маневреннее и экономичнее. Пока автомобиль Майлза проходил техосмотр в боксе, впервые за гонку они вырвались вперед.

Журналисты в ложе для прессы, пытаясь успеть сдать материал в завтрашний номер, тоже испытывали на прочность свои машинки – печатные. По итогам первых шести часов гонки счет оказался 1:2 в пользу Ferrari.

…

В наступившей тьме на толпу и несущиеся машины обрушился сильный дождь. В свете мелькающих фар зрители стали разбегаться в поисках убежища. Машины одна за другой съезжали на пит-лейн, чтобы поставить дождевые шины.

К тому моменту, как Майлз заступил на свою вторую смену, темп гонки заметно упал, так же как и температура воздуха. Он выехал на трассу и начал нарезать круги почти так же молниеносно, как делал это при свете дня. Майлз не просто знал свою машину, он буквально ощущал сцепление резины с асфальтом. Безопаснее всего было ехать в пределах гоночной полосы, покрытой слоем черной резины, оставленной множеством шин. По обе стороны этой зоны дорога становилась скользкой. Но периодически для обгона гонщикам приходилось выезжать на мокрый асфальт, который становился еще коварнее на фоне низких ночных температур. По этим опасным кромкам Майлз обгонял машину за машиной, двигаясь иногда на 90, 100 и даже 110 км/ч быстрее соперников. Так он постепенно вернул себе первую позицию и начал увеличивать отрыв.

Тем временем Шелби и менеджеры Ford прятались от шквального ветра и дождя в тускло освещенном коридоре позади боксов: цементный пол, трубы под потолком и стены из шлакоблоков. Неприветливый длинный тоннель, освещенный потрескивающими лампами дневного света, проходил под трибунами и вел в паддок на другой стороне. Зрителей сюда не пускали. Людям, укрывшимся здесь от непогоды, оставалось только ждать. Большинство из них нервно шагали туда-сюда по грязному полу, «словно будущие отцы в приемном покое родильного отделения», как удачно выразился один из участников этой сцены. Все молчали, и только рев двигателей эхом разносился по коридору.

Кто-то зашел с обновленной таблицей результатов. Майлз показывал 3:39 на круге. С пит-стопа ему посигналили табличкой с буквами «EZ», означающими «easy», то есть «полегче». Он никак не отреагировал. Майлз гнал быстрее, чем позволяла ему стратегия даже в самом начале гонки. Но теперь он делал это в полной темноте, пробивая завесу ливня.

– Что-то наш старичок неслабо разогнался под дождем, – заметил Шелби.

Менеджеры продолжили расхаживать взад-вперед.

Глава 23

Самый спорный финиш в истории «Ле-Мана»: 19 июня 1966 г.

Время около полуночи оказалось наиболее роковым и неистовым для «24 часов Ле-Мана» 1966 г. Кровожадная трасса собрала свою дань разбитыми машинами и покалеченными людьми.

Ford Марио Андретти лишился прокладки головки блока цилиндра, пройдя 97 кругов. Для Андретти это захватывающее приключение завершилось.

В автомобиле Фила Хилла сдох аккумулятор, и он остался без переднего света. Chaparral укатили с пит-лейна с концами.

Во тьме Лудовико Скарфьотти на высокой скорости вошел на своем Ferrari № 20 в слепой поворот на коварных «эсках». Под визг тормозов он увидел, что дорогу преграждают две искореженные машины. Выбора не оставалось. Со страшным грохотом он врезался в ограждение, рассыпая по асфальту обломки своего автомобиля. Скарфьотти испытал сильное потрясение, причем не только от пережитой им аварии, но и от будущего гнева синьора Феррари, который неминуемо его ждал. Итальянские болельщики разнесут в пух и прах несчастного выскочку, который, сменив за рулем ведущей машины-прототипа Великого Джона, не смог даже довести ее до финиша. Но пока Скарфьотти занимались только медики.

После 3:00 по громкоговорителям сообщили, что самый резвый Ferrari 330 P3 с Педро Родригесом и Ричи Гинтером за рулем остался без коробки передач. Всего за три часа, прошедших с полуночи, судьба определила исход гонки в пользу Кэрролла Шелби и его команды: три первые позиции занимали машины Shelby American, а все Ferrari, удерживавшие первые строчки таблицы, выбыли из соревнований. Ближайший к лидерам Ferrari шел пятым, отставая от них на десятки километров. У Holman – Moody остался единственный Ford, но ему также было далеко до лидеров.

Продолжая накручивать круги в темноте, пилоты Шелби получили сигнал сбавить темп и проезжать круг не быстрее чем за четыре минуты. Майлз шел первым, за ним – Герни, а третьим – Макларен. Гонщикам были даны четкие инструкции: не соревноваться внутри команды. Прийти на финиш в другом порядке машины могли только из-за возникших неисправностей или долгих пит-стопов.

В 4:10, когда уже начало светать, Майлз свернул в бокс и… застрял там. В какой-то момент голос комментатора сорвался на крик: у лидера гонки, похоже, возникли проблемы. Механики суетились вокруг машины, но никто за пределами бокса не имел и малейшего представления, что произошло.

Проблема была в дисковых тормозах – Майлз их просто-напросто стер. Команда потратила много дней на проработку именно такой ситуации. Механики немедленно приступили к операции с помощью системы ускоренной замены, разработанной Филом Ремингтоном, главным инженером Шелби. Работа, на которую местные механики угробили бы несколько часов, была сделана в считаные минуты. Представители оргкомитета гонок начали возмущаться. Нет ли в этом нарушений правил? Они никогда не видели, чтобы тормозные диски меняли с такой скоростью. Спустя некоторое время, в 7:43 утра, та же операция была проделана с задними дисками машины Майлза. Четко отлаженная работа в боксе вернула ее в гонку, и вот Ford № 1 снова мчался в лучах рассветного солнца по трассе, блестящей после ночного дождя.

Какое-то время Майлз шел вторым, но вскоре после 9:00 Ford № 3, возглавлявший гонку, свернул на пит-стоп с течью радиатора. Датчик температуры показывал, что вода закипела. Герни просто не верилось: в «Ле-Мане» его постигла та же участь, что и в «Себринге». Настоящий закон подлости! Однако в боксах многие полагали, что невезение тут ни при чем: всякий раз, когда Герни оказывался перед самым носом Майлза, висящего у него на хвосте, он слишком сильно давил на газ.

– В боксах поговаривали, будто Форд считал, что Кен не следовал распоряжениям и гнал за Герни изо всех сил, пока тот не сломался, – скажет позже Чарли Агапиу, глава бригады механиков. – Но это была сущая чепуха. Кен неукоснительно исполнял все требования. Когда он зашел на пит-стоп для починки двери на первом круге, он отстал на несколько позиций. Поэтому после возвращения на трассу ему пришлось гнать изо всех сил, чтобы вернуться на вторую позицию, сразу за Герни. Именно там ему и велено было находиться.

…

В 11:00 вертолет Генри II приземлился на поле за трибунами. Вместе с членами своей семьи он проследовал к боксам Ford, где и узнал все последние новости. Ночь выдалась долгой и напряженной. До финиша оставалось пять часов. Машины Ford держали первые четыре позиции. Лидировал Майлз, за ним шел Макларен. По всей видимости, миссис Форд суждено было проиграть свои $1000.

Шелби воспаленными после бессонной ночи глазами следил, как проносятся мимо машины. Из-за туч на минуту показалось солнце и скрылось обратно. Стрелки на больших часах Dutray двигались еле-еле. Помятые и покрытые таким слоем сажи, что невозможно было разобрать номера, машины лидеров продолжали накручивать круги. Теперь, когда оставалось около двух часов до конца гонки, бокс был битком набит членами комитета по «Ле-Ману», включая Лео Биби и Дона Фрея. Было уже очевидно, что победителем в этой битве с Энцо Феррари станет Форд и все останутся при своих должностях. Тем не менее никто не радовался раньше времени, осознавая возможность любых неожиданностей. Но разговор о финише уже зашел. Топ-менеджеры поинтересовались у Шелби, какую развязку он ожидает увидеть.

– Черт его знает, – протянул Шелби, глядя на проносившиеся в нескольких метрах машины. – Кен лидирует все эти часы. Он и должен выиграть.

Шелби взглянул на Биби:

– А ты как думаешь, Лео? Чем все это закончится?

Биби на мгновение задумался.

– Не знаю, – ответил он, – но мне бы хотелось увидеть, как все три машины пересекают финишную черту одновременно.

Интересное предложение, подумал Шелби. В этом случае победителем будет вся команда. Они могли бы устроить ничью, и тогда Майлзу с Маклареном уж точно не пришлось бы гоняться друг за другом, рискуя разбиться или спалить движки в финале состязания. Ford № 2 был всего лишь в одном круге позади Ford № 1.

– Черт возьми, – сказал Шелби. – Давай так и поступим.

Биби попросил Билла Рейбера, президента Ford France, уточнить у организаторов возможность объявления ничьей. Одновременного финиша в «Ле-Мане» еще никогда не видели. Рейбер изучил вопрос и вернулся с ответом:

– Лео, организаторы говорят, что они могут пойти навстречу и зафиксировать ничью, если ты этого хочешь.

Но что обо всем этом думал босс? Биби переговорил с Генри II, и тот одобрил задумку. Это был бы яркий финальный штрих! В этот момент Макларен готовился в боксе к своей последней смене. Идея с ничьей пришлась ему душе. Он бы и так мог быть первым, если бы не проблемы с Firestone и время, потерянное на выяснение с представителями шинных компаний, какую резину ставить. В его отставании была виновата только политика, и потому прав на победу Макларен имел не меньше, чем другие лидеры гонки.

– Почему бы и нет? Давайте финишируем вместе, – сказал он со своим новозеландским акцентом. – Это будет лучший пиар, да еще и красивая картинка.

В 14:46 Крис Эймон на Ford № 2 заехал в бокс последний раз перед финишем. Макларен уже поджидал его, готовый запрыгнуть в машину и довести гонку до конца. Он объяснил ситуацию напарнику.

– Так кто же должен все-таки выиграть? – спросил его Эймон.

– Не знаю, – таинственно ответил Макларен. – Но я точно не проиграю.

В 15:01 в бокс свернул лидер гонки – напарник Майлза Дэнни Халм. Майлз должен был сам пересечь финишную черту победителем. Пока команда проверяла шины, тормоза и масло, заливала топливо – 102 л, как раз столько, сколько требовалось до финиша, – Майлз и Халм, оба в шлемах, стояли, облокотившись на пит-уолл. Шелби подошел к ним сзади. Он положил левую руку на плечо Майлзу и максимально мягко сказал ему, чтобы тот замедлился и дал Макларену возможность догнать себя. Майлз молча слушал, глядя сквозь темные очки на асфальт у себя под ногами. Все его тело болело от изнеможения. Небо над трассой вновь заволокло тучами, готовыми пролиться на толпу дождем. Когда Шелби закончил говорить, Майлз покачал головой и вдруг заорал во весь голос:

– Значит, вот чего стоит мой вклад в эту проклятую гонку?

Он сдернул с себя защитные очки и швырнул их через весь бокс. Это, само собой, привлекло внимание окружающих. Механики видели, что происходит нечто странное, но не понимали, что именно. Очевидно было одно: Майлз неожиданно вспылил. Когда он уже забрался в кокпит, к нему подошел один из членов команды, наклонился и сказал:

– Не знаю, что они там тебе наговорили, но за победу в «Ле-Мане» точно никто увольнять не будет.

Ford № 1 взревел и выехал на трассу. Шелби проводил его взглядом. Майлз остался наедине с самим собой, и никто больше не мог его контролировать. Судьба финала гонки теперь в буквальном смысле была в руках пилота – в руках и в его правой ноге, если быть точным. Он мог сохранить свой темп и войти в историю как чемпион величайшей автомобильной гонки на свете. Это был бы триумф всей его жизни, и он этого определенно заслуживал. Майлз с полной отдачей участвовал в разработке машины, а затем победил на ней в «Дайтоне» и «Себринге». Еще одна победа сделала бы его обладателем «тройной короны». Или же он мог замедлиться и позволить случиться ничьей, а по факту – просто взять и отдать первенство в «Ле-Мане».

Менеджеры, затаив дыхание и сжимая в руках секундомеры, следили за Майлзом из бокса. Все выжидали, что же он в результате предпримет. Этим ребятам в костюмах он хорошенько вымотал нервы.

И все-таки Майлз начал сбавлять скорость. Он стал проходить круги на 10 секунд медленнее, чем Макларен, который потихоньку догонял его на своем Ford № 2.

«Ле-Ман» ожидала ничья.

Неожиданно перед Биби возник Рейбер из Ford France с тревожным известием:

– Лео, теперь организаторы говорят, что ничья невозможна.

Рейбер пояснил, что, как следовало из правил, автомобиль Макларена на квалификации показал меньшее время, поэтому находился на более удаленной стартовой позиции. Иными словами, при условии одновременного финиша автомобиль Макларена фактически проедет за 24 часа больше примерно на шесть метров.

– Боже мой, – пробормотал Биби. – Нам это совсем не нужно. Есть основания, чтобы опротестовать это решение?

– Нет, – ответил Рейбер.

Биби оказался в крайне щекотливом положении. Что можно было сделать в этой ситуации? Можно было, конечно, дать сигнал Майлзу и Макларену вернуться в бокс, сообщить им новые вводные и дать вволю посоревноваться друг с другом. Но это было бы слишком большим риском. Можно было вернуть гонщиков в бокс и теперь уже попросить Макларена замедлиться, чтобы выиграл Майлз. Но беда была в том, что Майлз пользовался не лучшей репутацией. Он проигнорировал сигналы сбавить скорость и здесь, в «Ле-Мане», и в «Себринге», в марте. Кроме того, своенравный Майлз успел испортить отношения с некоторыми ребятами из высшего руководства Ford. Макларен же был участником всей этой кампании с самого начала, еще задолго по появления на горизонте Майлза и Шелби. А еще он был одним из самых востребованных публикой гонщиков своего времени. Давая Майлзу шанс на победу, Биби потворствовал бы этим человеку, который, мягко говоря, не всегда соглашался играть за команду. Однако следовало учесть, что Майлз, в отличие от Макларена, был американским гражданином, и Биби не мог игнорировать столь важный факт. В этой ситуации не было однозначно верного решения, она требовала рассмотрения с разных сторон. А тем временем минутная стрелка на часах все ближе подбиралась к 16:00.

В итоге Биби решил вообще ничего не предпринимать. Да и все равно уже было слишком поздно.

…

Последние круги гонки проходили под нарастающее воодушевление толпы, как это всегда и было в «Ле-Мане». Зрители наблюдали, как черно-серебристый автомобиль Макларена преследует лидера гонки, пока, по меткому выражению человека с трибун, «намертво не сел тому прямо на хвост, будто большая черная акула, ждущая момента, чтобы вцепиться в жертву». Комментатор, которому так никто и не сообщил о планах совместного финиша, трещал без умолку. Генри II просто смотрел и ждал. Стрелки хронометра Dutray остановились ровно на 16:00. Начался легкий дождик. Члены команды и менеджеры на цыпочках выглядывали из бокса, чтобы разглядеть сквозь туман лидеров, как только они покажутся из-за поворота Мезон-Бланш. Потраченные миллионы, потерянные жизни – все это было ради единственного момента, момента триумфа Америки на международных гонках.

И вот они появились. Группа из трех автомобилей плотным строем медленно двигалась навстречу клетчатому флагу. Майлз и Макларен из Shelby American ехали бок о бок на Ford № 1 и Ford № 2. Слегка позади держался Дик Хатчерсон на золотистом с черной отделкой Ford № 5 из команды Holman – Moody. Хатчерсон отставал на 12 кругов, или почти на 160 км, от лидеров. Ни Майлз, ни Макларен не подозревали о решении организаторов объявить Макларена чемпионом на основании пустой формальности. Пока оба гонщика ехали рядом со скоростью не выше 60 км/ч, они, вероятно, полагали, что их ждут равные шансы на победу. Оба судорожно сжимали рули и держали ногу на педали газа. Все, что требовалось в этот момент для достижения персонального триумфа, – просто слегка поднажать и выскочить вперед. Возможно, в эти последние секунды они посмотрели друг на друга. Буквально в последний момент, когда официальный представитель организатора гонки вышел на середину трассы, чтобы взмахнуть флагом, Макларен неожиданно рванулся и чуть обогнал Майлза. Но это уже не имело никакого значения.

Флаг опустился, и люди высыпали на дорогу. Началось настоящее столпотворение. Пилотам приходилось ехать очень осторожно, чтобы никого не зацепить. Напарник Майлза запрыгнул к нему в машину на пассажирское сиденье. Дверь он оставил открытой и махал рукой восторженным зрителям. Оба пилота полагали, что гонка окончилась ничьей, и медленно продвигались к подиуму. Однако организаторы-французы остановили Майлза и объяснили, что их экипаж всего лишь на втором месте. Никто не понимал, что происходит. Подбежал менеджер команды.

– Похоже, меня только что отымели, – сказал ему Майлз.

Прошло несколько минут. Зрители пребывали в замешательстве. Что случилось? Кто выиграл? Сидевший в кабине комментатор телеканала ABC в прямом эфире чесал в затылке. Казалось, что и сами организаторы не понимают, что происходит.

– Правда в том, что они-то как раз понимают, в чем дело, – заметил на камеру Фил Хилл. – Это мы тут в недоумении.

Наконец объявили официальных победителей. Генри II поднялся на подиум вместе с Маклареном и Эймоном. Новозеландским пилотам вручили огромные букеты цветов и бутылки шампанского Moet. На лицах гонщиков явно читалось смущение. Они не планировали побеждать таким странным способом, однако в официальные реестры уже были внесены их имена. Макларен и Эймон проехали в общей сложности 4843,4 км со средней скоростью 210,8 км/ч (с учетом всех пит-стопов и замедлений на поворотах). Это была самая большая скорость и самая большая дистанция за все время проведения «Ле-Мана». Организаторы изъяли автомобили и приступили к проверке в соответствии с длинным регламентом, копаясь в механических внутренностях и собирая образцы жидкостей, словно патологоанатомы.

Из громкоговорителей грянул гимн США. Толпа приветствовала победителей, размахивая высоко поднятыми флагами всех мастей. Дьюс взял в руку бокал шампанского, и в этот момент мир наконец узнал, как выглядит улыбка на его каменном лице, лишенном, как казалось, эмоций.

Потрясенный Майлз одиноко стоял среди толпы под моросящим дождем. Он уже переоделся в рабочую куртку Goodyear и нацепил свою полосатую шапочку. В руке он держал не бокал с шампанским, а стакан пива Heineken. На его лице ясно читалось недоумение по поводу происходящего и разочарование. Вокруг щелкали затворами фотоаппараты, а он так и стоял со стаканом пива в руке и усталым, опустошенным взглядом. Его и впрямь неплохо отымели. По официальным данным, он уступил чемпиону не больше 18 м. Чуть позже Майлз и Макларен столкнулись лицом к лицу. Двое мужчин долго смотрели друг на друга, пока наконец Майлз не сгреб нового победителя «Ле-Мана» в охапку и не сжал его в своих крепких объятиях. Гонка завершилась окончательно.

…

Макларену с Эймоном выпал шанс ощутить на себе, что значит быть фаворитом Дьюса. Гламурные вечеринки перетекали одна в другую. Их фото на подиуме с Генри II опубликовали ведущие газеты мира.

– С момента победы мы только и видели, что клетчатые флажки в руках у людей, реки шампанского и персональные лимузины, – будет позже вспоминать Макларен. – Нас с Крисом доставили в Штаты, чтобы демонстрировать на официальных приемах Ford. Огромный Lincoln, который встречал нас в нью-йоркском аэропорту, был украшен с одного борта новозеландским флагом, а с другого – звездно-полосатым. Мы разъезжали на нем по Нью-Йорку, словно в девятиметровом номере шикарного отеля, к которому приделали мотор и колеса. Чувство было такое, что мы короли, на которых пришли поглазеть все эти простолюдины за окном. Теперь-то я понимаю, как это тяжело – быть на самом верху.

Майлз же вернулся в свой маленький домик на Сандей-Трейл, затерянный среди Голливудских холмов. Там его ждали буйный цветочный сад и кошка, умевшая справлять нужду в унитаз. Все понимали горечь его разочарования.

– Он все никак не мог смириться с этим, – скажет позже его напарник Дэнни Халм.

Майлз долго отказывался от предложений дать интервью, но согласился пообщаться с Бобом Томасом из Los Angeles Times, с которым был хорошо знаком.

– Я был уверен, что мы выиграли, но нам по каким-то формальным причинам присудили второе место, – сказал Майлз, комментируя скандальный фотофиниш. – Думаю, ответственность за это лежит на менеджерах Ford, принявших решение об одновременном финише, несмотря на мой протест. Говорил же я им, что это не сработает.

После интервью Майлз попросил журналиста:

– Роберт, пожалуйста, распорядись моими словами аккуратно. Все-таки я работаю на этих людей, и они были чрезвычайно добры ко мне.

Ничего больше сказать или сделать по этому поводу Майлз не мог. Поэтому вскоре, проснувшись одним летним утром, он собрался, запрыгнул в машину и просто вернулся к работе.

…

Последнее слово, подводящее итоги «Ле-Мана – 1966» для Ford Motor Company, разумеется, осталось за Генри II. Мир вокруг менялся. Границ для промышленных корпораций больше не существовало, если не считать железного занавеса вокруг социалистического блока. Наступила новая эпоха.

– Мы больше не мечтаем о покупке Ferrari, – заявил Генри II перед отъездом из Франции. – Теперь наибольшая угроза для нас исходит от японцев.

Глава 24

Конец пути: июнь – август 1966 г.

Паранойя снедала Джона Сертиса, пока он мчался по шоссе в своем Ferrari 330 GT на встречу с мистером Феррари. Была среда, шел третий день после завершения «Ле-Мана». В машине его сопровождал пресс-агент Оуэн Янг.

– Я чувствовал, что не должен ехать туда один, – скажет потом Сертис, описывая свое состояние.

Он разорвал контракт с Ferrari, и в этой ситуации для него принципиально было получить хорошую прессу. Все должны были четко понять: его не уволили, он ушел сам.

Миновав итальянскую границу, они свернули к придорожному кафе, чтобы выпить кофе. Когда Сертис вошел в заведение, его узнали не сразу, но, пока он стоял в очереди, все больше людей понимали, что перед ними Великий Джон. В какой-то момент люди поднялись из-за столиков и начали аплодировать британскому пилоту. Разве они не читают газет? История о его разрыве с Ferrari уже разлетелась по всему миру! Но для итальянцев Сертис по-прежнему оставался их чемпионом. Да, он привык к такому отношению здесь, в Италии, однако в тот момент был поражен ироничностью ситуации.

Добравшись до Маранелло, Сертис и Янг вместе вошли в ворота фабрики. День выдался ослепительно солнечным, и тени неотступно следовали за ними. Сертис выглядел так, будто собрался на заседание суда: темный костюм, галстук, в руке – потертый кожаный портфель. Их встретил Валерио, секретарь, затем появился Гоцци, и наконец вышел сам Феррари.

Пилот и его босс закрылись в кабинете. Эти двое всегда относились друг к другу с уважением, и даже эта встреча обошлась без повышенных тонов. Сертис обозначил свое видение проблемы: команда упускала благоприятные возможности из-за абсурдных махинаций и политиканства. Он изложил Феррари свое мнение четко и прямо, чего, возможно, никто прежде никогда не делал. Только Сертису и Феррари известно, что именно они говорили друг другу за той дверью.

– Его ответы многое прояснили, – скажет потом Сертис. – Он говорил о таких вещах, о которых больше никогда никому не рассказывал в своей жизни, и я не намерен раскрывать их и после его смерти.

Феррари и Сертис договорились расстаться – как сказал Феррари, «подать на развод». Вместе они разделили столько побед, что все гоночные обозреватели сходились во мнении: если бы не политические разногласия, то эти двое определенно доминировали бы в «Формуле-1» до конца 1960-х гг. Но судьба распорядилась иначе.

Выйдя в тот день из кабинета, они сделали то, что любой сделал бы на их месте: в компании Гоцци и Янга они перешли улицу и выпили по стаканчику в Il Cavallino.

…

Спустя два месяца, 17 августа 1966 г., Кен Майлз прятался от беспощадного калифорнийского солнца в тени навеса на трассе «Риверсайд». Он щурился и почесывал седеющие волосы на груди. Все утро он пытался установить рекорд круга в экспериментальном гоночном автомобиле Ford под названием J Car. Вопреки продолжающейся кампании Нейдера за безопасность Генри II недавно объявил, что в 1967 г. гоночный бюджет компании составит $10 млн.

Ford планировал вернуться на трассу «Ле-Ман», а у Майлза впереди был еще один шанс на победу.

В тот день он демонстрировал исключительно высокие скорости. Несмотря на августовское пекло, которое порядком нагрело кокпит, Майлз чувствовал себя сильным и энергичным: утренние пробежки по Голливудским холмам давали о себе знать. Пока он сидел в тенечке, готовясь к последнему заезду этого дня, команда проверяла машину и меняла колеса. Питер, сын Майлза, со своим другом бездельничали на стоянке, прячась от жары в автомобиле, взятом напрокат. За боксами кипели какие-то строительные работы. В рамках огромных денежных вливаний 1966 г. в гонки трасса «Риверсайд» получила $9 млн на модернизацию, которая предусматривала, в частности, два новых гаража и офисы для Goodyear и Firestone.

Отдохнув, Майлз привычно запрыгнул в машину, пристегнулся и выехал на трассу. На последнем круге последнего в этот день заезда на 1,6-километровой прямой он разогнался до 289 км/ч. Подъезжая к повороту № 9, Майлз сбавил до 255 км/ч – с такой скоростью он мог бы ехать и по обычному шоссе, пустому и прямому, как дороги древних римлян. Дежуривший на повороте № 9 пожарный сонно наблюдал за приближением Майлза. Все члены команды, находившиеся в боксе, смотрели на свои секундомеры, когда до них донесся характерный звук, который невозможно спутать ни с одним другим, – пронзительный визг покрышек.

«О боже!» – раздался чей-то непроизвольный крик.

J Car по какой-то необъяснимой причине резко вильнул вправо, подлетел и врезался в трехметровый защитный вал. Кувыркаясь, он скатился по нему со страшным скрежетом сминаемого металла, который смолк лишь с последним ударом о землю. Машину охватило пламя.

Бокс моментально опустел. К тому времени, когда команда добралась до места крушения, пожарные уже сбивали огнетушителями пламя с обломков. Майлз лежал на спине, метрах в пяти от машины. Столкновение было такой силы, что ремень безопасности вырвало из креплений и гонщика ударило о землю. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: смерть наступила мгновенно.

Со стоянки прибежал Питер – огненный шар был виден даже оттуда.

«Помню, как горел автомобиль, но я нигде не находил взглядом отца», – будет вспоминать он этот момент спустя годы.

– Где он? – закричал мальчик.

Кто-то из команды показал в сторону, и Питер увидел неподвижное тело.

Дорога домой показалась ему бесконечной. Машина попала в пробку и долго стояла на одном месте, пока не рассосался затор. По возвращении его встретило множество машин, припаркованных перед их маленьким домом на Сандей-Трейл. Друзья и коллеги, узнав о трагедии, приехали поддержать семью.

Следующим утром газеты сообщили о гибели Кена Майлза. За всю свою карьеру Майлз заработал сущие гроши, и даже признание болельщиков и коллег не выглядело восторженным. Его острый язык наделал ему немало врагов, однако все, кто близко знал Майлза, испытывали к нему глубокое уважение. Мировой известности он добился невероятно поздно – лишь в 47 лет, в последний год своей жизни. Газеты писали о его умении грациозно входить в повороты, при этом делать это быстрее и глубже, чем осмеливалось большинство гонщиков, о том, какие у него были золотые руки и как всю жизнь он ходил по самому краю. Таковы были суть и смысл его существования. Просто настал момент, когда он шагнул за этот край. Как было сказано в одном некрологе, «не нужно жалеть людей, которые выбирают для себя опасную жизнь и проигрывают. Рано или поздно побеждает бык, и матадор осознанно идет на этот риск. Ведь чем ближе рога быка, тем увлекательнее шоу… Что ж, Майлз, твое шоу было великолепным».

Расследование началось сразу после аварии. В момент съезда с дороги J Car вел себя так, словно его колеса с одной стороны были полностью заблокированы. Обнаружилось, что задняя часть автомобиля просто отвалилась. Никому не хотелось оказаться виновным в гибели Майлза, но все прекрасно понимали, что об ошибке водителя не могло быть и речи. Аэрокосмическое подразделение Ford Aeronutronic направило команду для обследования обломков. Шелби в момент аварии находился в Детройте, но тут же вылетел в Калифорнию, бросив все дела.

– Мы действительно не понимаем, что стало причиной аварии. Машина будто взяла и развалилась, – заявил потрясенный Шелби. – Никто не сможет заменить его. Никто. Он был нашим ориентиром, путеводной звездой. Он был основой всей нашей программы.

И добавил:

– Второго Кена Майлза уже никогда не будет.

Каждый обломок автомобиля был изучен методами расследования авиакатастроф. Машина настолько сильно была деформирована и пострадала от огня, что невозможно было ничего доказать. Однако Ford Motor Company должна была поддерживать свой корпоративный имидж, и вскоре Дональд Фрей из кабинета в Дирборне заявил:

– Доказано, что авария не была вызвана механическими причинами, но что именно дало сбой и привело к ней, точно установить мы уже не сможем.

В итоге никаких убедительных доказательств представлено так и не было. Причины аварии, унесшей жизнь Кена Майлза, остаются невыясненными и по сей день.

…

В субботу, 20 августа, в 14:30, более 400 человек собрались в часовне лос-анджелесского похоронного бюро Utter-McKinley Wilshire Mortuary на Южном Вермонт-авеню, дом 444. Когда все расселись, на кафедру поднялся Артур Эванс-старший, друг семьи Майлза, и начал поминальную речь:

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память Кеннета Майлза и заверить его жену Молли и его сына Питера в нашей неизменной преданности. Молли попросила меня выразить от ее лица глубокую благодарность за проявленную вами доброту…

Шелби тоже был здесь. Он сидел поникший и сгорбленный, в окружении друзей и коллег – людей, представлявших цвет калифорнийских гонок на спорткарах. Они с Майлзом были знакомы давно, но за последние четыре года особенно сблизились. Слушая речь Эванса, Шелби почувствовал, как что-то начало жечь его изнутри. Больное сердце тут было явно ни при чем, и нитроглицерин ему бы не помог. Это было что-то иное. Его друг Майлз… он так любил автомобили… и гонки… любил возиться с инструментом… все время что-нибудь придумывать, решать проблемы. И, конечно, любил побеждать.

– …Жизнь, какой бы насыщенной и яркой она ни была, всегда конечна. Только в воспоминаниях о жизни мы можем найти бессмертие…

Кен Майлз собрал достойный чемпионский комплект, в этом Шелби не сомневался. Только в одном 1966 г. он победил в «Дайтоне» и «Себринге». Но «Ле-Ман» принес бы ему «тройную корону» – триумф, которого так до сих пор никто и не смог достичь. Поминальная речь смолкла. Люди начали выходить на улицу, щурясь от яркого калифорнийского солнца. И только Шелби все так же сидел, не меняя позы. Горечь утраты обрушилась на него и сжалась до одной простой мысли, которая мучительно билась в его голове: это Майлз должен был увезти кубок «Ле-Мана»; увезти и стать величайшим из гонщиков, а уже потом сойти в могилу.

Эпилог

Помню, как мой дедушка говорил: «Парень, мы – американцы, мы можем все».

Барак Обама на съезде Демократической партии, 28 августа 2008 г.

«Дорогие друзья. В этом году нас наконец-то смогли обогнать в „Ле-Мане“». Именно с этих слов Энцо Феррари начинался ежегодный альманах его компании за 1966 г.

Противостояние Феррари и Генри Форда II не утихало и в 1967 г. Первое столкновение титанов в новом сезоне произошло в феврале в «Дайтоне». Гонка завершилась одновременным финишем трех Ferrari – одним из самых ярких триумфов в истории спорта. Это был такой впечатляющий финал, что и сегодня в реставрационной мастерской фабрики Ferrari во всю стену красуется увеличенная фотография: три красных автомобиля проносятся под клетчатым флагом на трассе международного автодрома «Дайтона».

Однако спорткары Энцо Феррари не смогли и дальше удерживать господство. В июне его машины вновь проиграли в «Ле-Мане». Более того, Ferrari больше никогда не побеждали в «24 часах Ле-Мана».

В 1969 г. Феррари наконец продал 50 % своей компании Fiat. Пьеро Ларди, сын Феррари, рос и развивался вместе с компанией отца. В 1978 г. он взял себе фамилию Феррари и стал вице-президентом компании. На этой должности он остается и по сей день.

Энцо Феррари скончался 14 августа 1988 г. в возрасте 90 лет. После его смерти доля Fiat в компании Ferrari выросла до 90 %. 10 % акций остаются у Пьеро Ларди Феррари. Суперкары Ferrari и сейчас одни из самых востребованных в мире. В 2008 г. Scuderia Ferrari выиграла свой шестнадцатый чемпионский титул среди автоконструкторов «Формулы-1» – гораздо больше, чем у всех других. В сельской местности, где Коммендаторе во время Второй мировой войны построил фабрику, вырос процветающий городок, центром которого остается модернизированный автомобильный завод. Прямо напротив его ворот все еще стоит трактир Il Cavallino, где по-прежнему подают любимые блюда Феррари. Тысячи туристов ежегодно посещают Маранелло, где дух Коммендаторе витает над каждой бутылкой ламбруско и каждым автомобилем, проезжающим по Виа Абетоне.

…

12 июня 1967 г. Генри II одержал вторую подряд победу в «Ле-Мане». Он вновь, на этот раз вместе с супругой, поднялся на подиум, где уже стояли пилоты-победители: Дэн Герни и Эй Джей Фойт. Герни держал в руках громадную бутылку шампанского, потом вдруг прицелился и… хлоп!

– Взял да и облил Генри Форда и его жену, – вспоминает пилот со смехом.

Именно с этого момента берет свое начало традиция обливания шампанским по случаю победы в гонке, которая уже стала частью европейского гоночного этикета. Кроме того, гонка 1967 г. стала первой победой в «Ле-Мане» американской машины с американским экипажем за рулем. The New York Times назвала этот триумф «всеамериканской победой» и «парой пустяков».

Буквально через два дня Генри II основал под эгидой своей корпорации новую компанию Ford of Europe. Она стала первой общеевропейской автомобильной компанией. Когда в последующие годы для Ford Motor Company в Америке наступили тяжелые времена, Ford of Europe стала центром получения прибыли и опорой, благодаря которой империя Генри II продолжила свое развитие.

Автомобили Ford побеждали в «Ле-Мане» еще два года, то есть в общей сложности всего четыре года подряд. По этому показателю они не смогли одолеть Ferrari, за которыми было шесть побед подряд. В 1968 и 1969 гг. в «Ле-Мане» выступала J. W. Automotive Engineering – команда гоночных автомобилей Ford, основанная Джоном Уайером и спонсируемая Gulf Oil.

Стремление Дьюса стать первым американским автопроизводителем, покорившим «Ле-Ман», было грандиозным экспериментом, новым для автоиндустрии того времени. Эта кампания оказала влияние на жизни огромного числа людей и стала в своем роде уникальной. В 1970-х гг. классические 24-часовые гонки стали утрачивать значимость, уступая место другим форматам соревнований. «24 часа Ле-Мана» и сейчас проходят каждый год в июне, продолжая привлекать сотни тысяч зрителей, но лучшие времена этой гонки уже позади. Многие болельщики сходятся во мнении, что соперничество Ford и Ferrari стало настоящим золотым веком автомобильных гонок.

Генри Форд II скончался 29 сентября 1987 г. от пневмонии в Госпитале Генри Форда. Даже последний вздох он сделал в здании, носившем его имя. В некрологах о нем писали как о самом независимом и легендарном человеке, наследие которого в равной мере принадлежит Америке и Европе. The Detroit News: «Он любил красивых женщин и крепкие напитки». The Financial Times: «Его настойчивое стремление создать высокоинтегрированное производство в Европе обернулось таким блестящим успехом, что европейские заводы намного превзошли своих американских предков».

Наследник семьи с многомиллионным состоянием, Генри II мог бы прожить всю жизнь в праздности и удовольствиях. Но вместо этого он встал во главе разваливающейся империи и возродил ее в эпоху революционных перемен. К моменту его смерти корпорация Ford была наиболее инновационным и прибыльным автомобильным предприятием Америки.

Генри Форд II делал автомобили, и этим все сказано.

…

В 1978 г. серьезные разногласия между Ли Якоккой и Генри II привели к увольнению Якокки, который через год возглавил находившуюся на грани краха Chrysler Corporation. По иронии судьбы возрождение Chrysler, которое произошло под руководством Якокки, затмило собой все достижения Генри II после Второй мировой войны и даже в наши дни считается лучшим кейсом восстановления утратившей свои позиции компании.

…

Джон Сертис вернулся в Италию в 1967 г. и выиграл Гран-при этой страны на домашней трассе Ferrari в Монце. Правда, сделал это за рулем не итальянского автомобиля, а японской Honda.

– Болельщики носили меня тогда на руках! – вспоминал он с гордой улыбкой.

Многие уже тогда понимали значение этой победы: японцы готовились к полномасштабной атаке на мировой автобизнес.

В дальнейшем Сертис покинул Honda и создал собственную гоночную команду, но его величайшие достижения остались в прошлом. Старость он провел дома, в Англии, пока вечность не забрала его в 2017 г. Сертис до сих пор остается единственным чемпионом мира в истории, завоевавшим этот титул в гонках и на двух, и на четырех колесах. Что касается сделки между Ford и Ferrari, он как-то заметил:

– Не думаю, что у Феррари были серьезные намерения продаться Ford. Уверен, что это была уловка в процессе переговоров.

На вопрос о скандальном уходе из Маранелло Сертис ответил:

– Знаете, Феррари перед смертью сказал мне: «Джон, мы должны помнить хорошие времена, а не плохие». Я, как и прежде, люблю Италию, люблю итальянцев, вот и все.

…

Фил Хилл покинул мир гонок в 1967 г. и провел оставшиеся 40 с лишним лет восстанавливая машины и работая над мемуарами. Он умер 28 августа 2008 г. в возрасте 81 года. Лишь один американец после Хилла становился чемпионом мира в «Формуле-1» – это был Марио Андретти в 1978 г.

…

Весь остаток 1960-х гг. после описываемых событий и большую часть 1970-х гг. автогонщики продолжали приносить себя в жертву спорту. Лоренцо Бандини, Джим Кларк, Лудовико Скарфьотти, Жо Шлессер, Брюс Макларен… К концу 1960-х программа «Большой мир спорта» на ABC представила сюжет на основе статистики десятилетия. По экрану телевизора, словно стекающие по стеклу слезы, прокручивались вниз имена погибших гонщиков, пока Джим Маккей за кадром произносил следующий текст:

«Наш сюжет о прошедшем десятилетии был бы неполным без упоминания числа пилотов, погибших на гоночных трассах миру. Имена, которые вы видите [на экране], – это лишь некоторые из наиболее известных людей, отдавших свои жизни. Можно с одинаковым успехом утверждать, что автоспорт является самым серьезным из всех видов спорта или что он вообще не является таковым. Как и в любых других спортивных дисциплинах, в нем предусмотрены наказания за нарушение. Однако в автогонках это не пенальти или удаление на две минуты, а удаление навсегда. Цена ошибки – жизнь. Так что это – спорт, приключение или безрассудство? Зависит только от того, какое из определений выберете вы сами».

В 1973 г. звезда Гран-при Шотландии Джеки Стюарт покинул гонки на пике популярности и развернул кампанию за безопасность. Его усилия помогли улучшить работу экстренных служб и систему отслеживания объектов на трассе. На вопрос о причинах ухода из спорта Стюарт ответил:

– Я видел, как погибают мои друзья, видел, через что приходится проходить моей жене. Я слышал, как мой сын Пол спрашивает, когда его папочка погибнет. У него даже развился нервный тик из-за того, что он все время думал, вернусь ли я домой после очередной гонки или нет.

В наши дни, отчасти благодаря усилиям Стюарта, смерть на гоночной трассе стала редкостью.

…

– Вы даже представить себе не можете, что произойдет, если такой человек, как я, откроет рот и начнет сливать все подряд, – сказал Кэрролл Шелби о тех временах, когда он работал с Генри II на победу в «Ле-Мане».

Мы встретились с ним весной 2007 г. Шелби сидел за столом в своем офисе в Гардине, штат Калифорния. Его кабинет был буквально заставлен игрушечными машинками. Где-то внизу, в гараже, низко рычал двигатель, и остов здания вибрировал ему в такт.

Вопреки всему Шелби был жив[40]. Ему исполнилось 85 лет. В конце 1960-х гг. он, подустав от суеты автомобильного бизнеса, закрыл Shelby American и какое-то время жил в Африке. Но в 1982 г. он вернулся в индустрию, под крыло своего старого друга Якокки, и занялся разработкой мощных спорткаров Dodge. В 2004 г. Шелби вновь начал сотрудничать с Ford Motor Company, на этот раз производя на своей фабрике возле автодрома Лас-Вегаса новую линейку автомобилей Ford – Shelby Mustang. На момент нашей встречи сам Шелби был нашпигован подержанными запчастями. В 1990 г. он перенес пересадку сердца, которое получил от 38-летнего игрока из Вегаса, а одна из его почек не так давно принадлежала его же сыну.

По прошествии всех этих лет скандальный финиш «Ле-Мана – 1966» по-прежнему не дает покоя Шелби. Бывшие сотрудники Ford даже выдвинули теорию заговора о том, что руководство компании заставило французских организаторов вычеркнуть один круг из результатов Кена Майлза, чтобы получилась ничья, а Майлз лишился заслуженной победы.

– Я никогда не перестану жалеть о том, что согласился с Лео Биби и Генри Фордом устроить одновременный финиш трех машин, – сказал мне Шелби. – Кен лидировал с отрывом в полтора круга. Гонку должен был выиграть он, но вместо этого она разбила ему сердце. А потом мы и вовсе потеряли его в августе.

Наша беседа продолжалась еще около часа (она была не последней), после чего Шелби предложил подбросить меня до аэропорта. Мы запрыгнули в новенький Ford – Shelby Mustang GT-H, у которого оказалось достаточно лошадиных сил, чтобы обогнать все попутные машины на шоссе. Хотя глаза Шелби немного сдали, его правая нога все еще была в отличной форме. Рядом со мной за рулем сидел человек, который выиграл «Ле-Ман» в фермерском комбинезоне. Когда мы выехали на шоссе I-405 и стали лавировать в потоке машин, неожиданно он произнес:

– У меня у самого сердце разбилось, когда Кена не стало.

Некоторое время мы ехали молча. Он – слегка согнув руки в локтях и до упора выжимая педаль газа.

– Я подумываю дать миллион долларов на создание именной стипендии в его честь. Думаю поехать в городок на востоке Техаса, где я родился. Там есть отличный колледж, где я хочу основать школу Кэрролла Шелби для механиков. Будет школа, и будет стипендия имени Кена Майлза.

Я должен что-то сделать для него, – сказал Шелби, с силой сжимая руль. – Не хочу, чтобы его забыли. Не хочу, чтобы его забыли[41].

Благодарности

Эта книга никогда бы не была написана без всех тех, кто терпеливо уделял мне свое время и делился мыслями и воспоминаниями. С бесконечным почтением я смиренно благодарю (в произвольном порядке) Кэрролла Шелби, Ли Якокку, Эдсела Форда II, Пьеро Феррари, Франко Гоцци, Джона Сертиса, Дональда Фрея, Роя Ланна, Марио Андретти, Дэна Герни, Фила Хилла, Питера Майлза, Ллойда Руби, Эй Джей Фойта, Роберта Дейли, Луиджи Чинетти-младшего, Ричарда Эттвуда, Фила Ремингтона, Джима Холла, Жака Пассино, Джона Фитча, Гомера Пэрри, Харри Калтона, Боба Бондуранта и Оуэна Янга. Дэйв Фридман доверил мне не только сюжеты, но и свои невероятные фотографии.

Хотя на обложке этой книги значится только мое имя, но она является результатом работы всего семейства Бэйм. Этот проект был по-настоящему семейным. Моя жена Мишель потратила бесчисленные часы на перевод нечитаемых копий микропленок со статьями из итальянских газет 1950-х и 1960-х гг. Именно Мишель открыла мне глаза на удивительную культуру Италии. Моя мать Дениз читала все черновики и много дней провела в Нью-Йоркской публичной библиотеке, выискивая редкие старые статьи и фотографии. Мой отец Дэвид тоже делился со мной мыслями относительно черновиков. Именно он с детства научил меня достигать поставленных целей, а также привил глубокое понимание спорта, которому и посвящена эта книга.

Сьюзан Канаван из Houghton Mifflin Harcourt не только прекрасный редактор, но и замечательный человек. Невозможно переоценить значение ее подробных комментариев в процессе написания, ее помощи в поиске законченной формы книги, а равно и ее умения вселять надежду в человека. Скотт Ваксман из Waxman Literary Agency – лучший агент в Нью-Йорке. Дай бог каждому писателю иметь на своей стороне такого человека. Также выражаю благодарность Лукасу Фостеру, Джастину Манаску, Берду Ливеллу, Фарли Чейзу, Алексу Янгу и Джошу Братману. Великолепный автор книг и статей по автомобилям Кен Гросс работал на этом проекте консультантом. Вне всяких сомнений, он самый авторитетный из всех журналистов, с которыми мне приходилось иметь дело. Спасибо, Кен, за тщательную вычитку и за помощь в поиске некоторых ключевых источников. Твоя любовь к автомобилям по-настоящему вдохновляет.

Я хотел бы поблагодарить Дэвида Смита («Мудреца-архивариуса») из Нью-Йоркской публичной библиотеки и Стефани Эпиро, замечательную журналистку из Италии, которая штудировала старые газеты в миланской библиотеке в поисках интервью с Энцо Феррари. Особую благодарность выражаю Алану Холлу из Ford Motor Company, Маттео Сарди из Ferrari и, конечно, Крису Наполитано, Эми Грейс Лойд и прекрасным редакторам из Playboy.

С исторической точки зрения любая истина является своего рода мифом. Олдос Хаксли писал: «Очарование истории и таинственный урок, который она нам преподносит, заключаются в том, что от века к веку ничего не меняется и тем не менее предстает совершенно другим». Среди многочисленных интервью к этой книге не было и двух одинаковых рассказов об одной и той же истории. В некоторых случаях приводимые факты сильно варьировались. Я приложил немало усилий, чтобы понять, что происходило в действительности и как это видели люди, жившие в те воодушевляющие и бурные времена. Диалоги взяты напрямую из интервью и источников, опубликованных в те годы. Многие из людей, которые фигурируют в этой книге, написали собственные мемуары, которые содержат исключительно ценный материал. В некоторых случаях я брал описания событий непосредственно у персонажей книг и использовал их собственные слова в диалогах. Так, например, Джон Уайер, комментируя тренировочные заезды перед «Ле-Маном – 1964», говорит о Джо Шлессере: «Удивительно, что он вообще выжил». Именно эти слова приведены в его мемуарах, где он описывает момент, когда увидел разбитый GT40 Шлессера.

Особенно ценными при подготовке этого издания оказались следующие книги: Э. Феррари «Мемуары Энцо Феррари. Мои ужасные забавы» (The Enzo Ferrari Memoirs: My Terrible Joys); П. Кольер, Д. Горовиц «Форды. Американский эпос» (The Fords: An American Epic); Л. Левин «Форд. Пыль и слава. Том 1» (Ford: The Dust и the Glory. Volume 1); Дж. Сертис «Джон Сертис. Чемпион мира» (John Surtees: World Champion); Дж. Уайер «Этот незабываемый звук» (That Certain Sound); Ф. Гоцци «Мемуары помощника Энцо Феррари» (Memoirs of Enzo Ferrari's Lieutenant); А. Эванс «Кен Майлз» (Ken Miles); К. Шелби «История Cobra» (The Cobra Story). Сборник статей «Феррари: человек и машины» (Ferrari: The Man, the Machines) под редакцией Стэна Грейсона также был исключительно полезен, равно как и оригиналы конструкторской документации по Ford GT середины 1960-х гг., которые опубликованы в виде сводного издания The Ford GT Международным обществом автомобильных инженеров. Бесценными источниками фактов и диалогов оказались следующие книги: Д. Фридман «Shelby GT40. Оригинальный цветной архив Shelby American» (Shelby GT40: Original Color Archives Shelby American), Б. Йейтс «Энцо Феррари. Биография»[42], Р. Дейли «Жестокий спорт. Гонки Гран-при 1959–1967 гг.» (The Cruel Sport: Gran Prix Racing 1959–1967), а также рассказы этого автора для The New York Times.

Марк Мандел из ABC любезно предоставил мне оригинальные записи передач «Большой мир спорта». Я выражаю глубокую благодарность Джейсону Харперу, Эми Грейс Лойд, Роберту Анаси и моей супруге Мишель за вычитку ранних версий глав книги, а равно Бобу Лаву, чья поддержка помогла мне создать концепцию книги. Особую благодарность я выражаю Скотту Кио и Джефу Кульману из Audi за их гостеприимство в Ле-Мане. Я также благодарю мою сестру Эбби, мою тетю Карен и дядю Кена Сигала, а также «банду» – Билла и Конни Бердик, Джека и Марко Эзеллов, Сидни Гольденберга и Сюзан Байме – за поддержку, оказываемую все эти годы.

Наконец, я хотел бы отдельно поблагодарить людей, которые научили меня писать: Джима Каминского, замечательного наставника, которому я обязан моими первыми успехами в этом деле; Криса Наполитано и Кеннета Сильвермана из Нью-Йоркского университета; Сару Шерман и Брока Детира из Университета Нью-Гэмпшира; моего гениального учителя английского языка в начальной школе мистера Брейтхаупта и (хотя мы никогда не встречались лично) Брюса Спрингстина.

Эту книгу я посвящаю светочам моей жизни – Мишель, Клейтону и Одри. Я самый счастливый чувак на этой планете.

Сноски

1

В 1921 г. американец Джимми Мерфи на автомобиле Duesenberg выиграл Гран-при Франции, что стало первым заметным успехом американских автомобилей в Европе. Соревнование проходило в Ле-Мане в формате 4-часовой гонки; история «24 часов Ле-Мана» началась на два года позже. – Прим. науч. ред.

2

Deuce (англ.) – дьявол, карточная двойка, шлак – прозвище, все значения которого указывают на вторичность. – Прим. ред.

3

Финеас Тейлор Барнум – американский антрепренер XIX в., сделавший состояние на сомнительных шоу, в которых демонстрировал «161-летнюю нянечку Джорджа Вашингтона», «русалку с островов Фиджи» и людей с редкими врожденными дефектами. – Прим. ред.

4

Остров Эллис – крупнейший пункт приема иммигрантов в бухте Нью-Йорка, действовавший с 1892 по 1954 г. – Прим. ред.

5

Ford Model A – первый автомобиль Ford Motor Company, выпускавшийся в 1903–1904 гг. Успех этой модели заложил основу последующего роста компании. – Прим. ред.

6

«Жестяная Лиззи» – разговорное название Ford Model T. – Прим. ред.

7

Драг-рейсинг (англ. drag racing) – соревнования на скорость на прямой, обычно проводимые между двумя автомобилями на дистанции 1/4 мили (402 м). – Прим. науч. ред.

8

Споры о природе заболевания Дино Феррари ведутся до сих пор. Среди версий есть лейкемия и даже сифилис, который мог быть передан ему при рождении матерью, но большинство специалистов сходится во мнении, что это была мышечная дистрофия. – Прим. авт.

9

Sei di Denari (ит.) – буквально «шесть динариев». На севере Италии, где расположена Модена, игральные карты имеют особую символику мастей. В частности, бубновая масть изображается монетками. Соответственно, выражение «шесть динариев» означает шестерку – самую младшую карту в колоде. – Прим. ред.

10

По свидетельству друга и неофициального биографа Феррари Джино Ранкати, который присутствовал на этой встрече, первоначальная семерка гонщиков включала в себя маркиза Альфонсо де Портаго (Испания), графа Вольфганга фон Трипса (Западная Германия), Эудженио Кастеллоти (Италия), Луиджи Муссо (Италия), Чезаре Пердизу (Италия), Питера Коллинза (Великобритания) и Майка Хоторна (Великобритания). – Прим. авт.

11

Гонка «Милле Милья» была возобновлена в 1982 г. в формате автопробега раритетных автомобилей с ограничением максимальной скорости. – Прим. ред.

12

Речь идет о Ferrari 246, созданной на основе появившейся годом раньше Ferrari Dino. В этом случае Dino – неофициальное название автомобиля, на двигателях которого было выгравировано имя сына Энцо Феррари. – Прим. науч. ред.

13

Утверждения, что Муссо погиб в Мюизоне, действительно встречаются, однако это маловероятно, поскольку поворот представляет собой медленную шпильку. Более распространена версия, что Муссо вылетел с трассы при прохождении скоростного виража Гё. – Прим. науч. ред.

14

Бык Миура – самая агрессивная порода боевых быков на испанской корриде. – Прим. ред.

15

Микки Мэнтл – легендарный американский бейсболист, трехкратный обладатель титула «Самый ценный игрок». – Прим. ред.

16

Этот крутой поворот в американском стиле вскоре был убран с трассы автодрома Монцы как слишком опасный. Гран-при Италии 1961 г. стал последней гонкой, на которой он использовался. Его и сейчас можно найти возле трассы; сегодня уже трудно представить, что когда-то над ним висел стойкий запах жженой резины. – Прим. авт.

17

До начала 1930-х гг. турингами называли большие легковые автомобили для путешествий, обычно с открытым кузовом, двумя рядами сидений и багажным отделением. – Прим. науч. ред.

18

Gran Turismo (ит.) – класс скоростных комфортабельных автомобилей с кузовом купе, предназначенных для длительных путешествий. – Прим. ред.

19

Принадлежавший Маккуину Ferrari 250 GT Berlinetta Lusso 1963 г. был продан на аукционе в 2007 г. за $2,3 млн. – Прим. авт.

20

Поул (англ. pole-position) – первая, наиболее выгодная позиция автомобиля на стартовой решетке, занимаемая гонщиком по итогам квалификации. – Прим. ред.

21

«Рассерженные молодые люди» (англ. Angry young men) – группа писателей критического направления в британской литературе 1950-х гг. Основная тема творчества – протест героя, как правило из рабочего или среднего класса, против окружающей действительности. – Прим. ред.

22

Хорейшо Элджер – американский писатель XIX в., известный романами о людях из низших слоев общества, добившихся трудолюбием богатства и славы. – Прим. ред.

23

Единственный построенный в США автомобиль подобного рода – единичный исследовательский проект, которым занимался Рой Ланн в 1961 г. Автомобиль получил название Mustang I, хотя ничего общего с Ford Mustang, кроме логотипа, в нем не было. Этот среднемоторный автомобиль в наши дни можно увидеть в Музее Генри Форда в Дирборне. – Прим. авт.

24

«Эска» – связка поворотов на гоночной трассе в форме буквы S. – Прим. ред.

25

Юнодьер (фр. Hunaudieres) – название прямой Мульсан, принятое во Франции. – Прим. ред.

26

Рекорды круга в гоночных и квалификационных условиях учитывались раздельно. Квалификационные круги можно было проезжать на максимальной скорости, не опасаясь, что перегрузишь двигатель или тормоза, поэтому рекордное время Хилла в условиях гонки (3:49,2) было хуже, чем рекорд Сертиса во время квалификационного заезда (3:42). – Прим. авт.

27

Возможно, читатели посчитают употребление здесь слова «революция» чрезмерным, но в то время оно использовалось не только применительно к возрастающим скоростям, но и в связи с тем, что автокомпании впервые использовали маркетинговые исследования, чтобы понять, каких машин ждет от них покупатель. См., например, «The Detroit Revolution,» Esquire, July 1966. – Прим. авт.

28

Джеймс Гарнер снялся в знаменитом фильме «Гран-при», Джеймс Каан – в фильме «Красная линия 7000», Тони Кертис исполнил главную роль в комедии «Большие гонки», а Стив Маккуин – в фильме «Ле-Ман», производство которого было запущено в середине 1960-х, но выход на экраны состоялся только в 1971 г. – Прим. науч. ред.

29

Это не совсем так. В 1961 г. Майлз был заявлен на Гран-при США в составе команды Луизы Брайдон-Браун на частном Lotus 18, но машина не успела прибыть к началу соревнований, и заявку пришлось отозвать. – Прим. науч. ред.

30

Фраза «Happiness Is a Hot Rod» обыгрывает название бестселлера 1962 г. «Happiness Is a Warm Puppy» («Счастье – это теплый щенок») американского карикатуриста Чарльза Шульца. Спустя пару лет один американский журнал об оружии переиначит это название как «Happiness Is a Warm Gun», оно попадется на глаза Джону Леннону, и так возникнет одноименная песня The Beatles. – Прим. науч. ред.

31

Алек Ульман, он же Александр Эдуардович Ульман, родился в 1903 г. в России, в Санкт-Петербурге, но после событий 1917 г. вместе с семьей эмигрировал в США. Поклонником автоспорта он стал еще до эмиграции и многое сделал для продвижения гонок в США. Побывав в 1950 г. в Ле-Мане, он немедленно организовал марафон (сначала 6-, а затем и 12-часовой) в Себринге. В 1959 г. именно он первым официально привез «Формулу-1» в Америку, организовав Гран-при США. – Прим. науч. ред.

32

На этом треке в Ромео в 2006 г. автор за рулем Aston Martin DB9 вошел в поворот на скорости 225 км/ч как раз в тот момент, когда на трассу выбежал койот. Столкновения удалось избежать только чудом. – Прим. авт.

33

Речь идет о машине № 26, на которой выступали француз Пьер Дюма и бельгиец Гюстав Госслен. Формально заявка была французской (Дюма подал ее как частник), но спорткар был выкрашен в желтый – цвет бельгийских гоночных машин. – Прим. науч. ред.

34

Йохен Риндт погибнет на автодроме Монцы через пять лет, во время предварительных заездов на Гран-при Италии. Он станет единственным человеком, который завоевал чемпионский титул «Формулы-1» посмертно. – Прим. авт.

35

Была привлечена еще и третья, менее статусная, европейская команда Ford под руководством британца Алана Манна. – Прим. авт.

36

Шпилька – резкий поворот, соединяющий две прямые под углом около 180°, предполагающий резкое торможение после разгона на прямом участке. – Прим. ред.

37

Нейдер не случайно сравнивает угрозу автомобильных аварий с героиней древнегреческого мифа. Страстная Медея, влюбившись в Ясона, помогла ему завладеть золотым руном (сверхдоходы автопроизводителей), но отметилась чередой коварных убийств, в том числе и собственных детей, рожденных от Ясона. – Прим. ред.

38

Имеется в виду басня Эзопа «Черепаха и заяц», где речь идет о забеге, в котором быстрый, но недисциплинированный заяц, улегшись спать у дороги, проиграл черепахе, упорно двигавшейся к цели. – Прим. ред.

39

Maranello Concessionaires – профессиональная гоночная команда Ferrari из Великобритании; Ecurie Francorchamps – профессиональная гоночная команда Ferrari из Бельгии; Scuderia Filipinetti – профессиональная гоночная команда Ferrari из Швейцарии. – Прим. авт.

40

Кэрролл Шелби скончался 10 мая 2012 г., спустя четыре года после выхода первого издания этой книги. – Прим. ред.

41

Шелби так и не успел реализовать свое намерение об учреждении стипендии имени Кена Майлза. – Прим. ред.

42

Йейтс Б. Энцо Феррари. Биография. – М.: Бомбора, 2018.

Content

Генрих Эрлих
Ford против Ferrari. Самое яростное противостояние в автогонках. Реальная история

Введение

Пролог

Часть I Короли дорог

Глава 1 Дьюс

Глава 2 Коммендаторе

Глава 3 Абсолютная производительность: Ford Motor Company, 1963 г.

Глава 4 Феррари, Dino и Фил Хилл: 1957–1961 гг.

Глава 5 Дворцовый переворот: Италия, 1961 г.

Глава 6 Ferrari/Ford и Ford/Ferrari: Весна 1963 г.

Часть II Рождение машины

Глава 7 Мотив и средство

Глава 8 Великий Джон: Италия, весна 1963–1964 гг.

Глава 9 Ford GT40: Январь – апрель 1964 г.

Глава 10 Потеря невинности: апрель – июнь 1964 г.

Глава 11 «Ле-Ман – 1964»

Глава 12 Неутешительные итоги: июнь – декабрь 1964 г.

Часть III Скорости возрастают

Глава 13 Генри II, Шелби и «Дайтона»: январь – февраль 1965 г.

Глава 14 354 км/ч: февраль – июнь 1965 г.

Глава 15 «Ле-Ман – 1965»

Глава 16 «Ле-Ман – 1965»: финиш и его последствия

Часть IV Реванш

Глава 17 Выживание: август – декабрь 1965 г.

Глава 18 Возрождение: август 1965 г. – февраль 1966 г.

Глава 19 Кровь на трассе: март – апрель 1966 г.

Глава 20 Колесо готово лопнуть: май – июнь 1966 г.

Глава 21 Взмах флага: июнь 1966 г.

Глава 22 «Ле-Ман» – рекордная скорость: 18 июня 1966 г.

Глава 23 Самый спорный финиш в истории «Ле-Мана»: 19 июня 1966 г.

Глава 24 Конец пути: июнь – август 1966 г.

Эпилог

Благодарности

Сноски