Брэнди Скиллаче

Головы профессора Уайта. Невероятная история нейрохирурга, который пытался пересадить человеческую голову

Переводчик Н. Мезин

Научный редактор Е. Лошкарева

Редактор Л. Макарина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Корректоры М. Смирнова, О. Улантикова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

© 2021 by Brandy Schillace. Simon & Schuster, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Благодарности

Без небольшой армии добрых помощников такие книги не появляются. Я хочу поблагодарить Дорна Уэбера и Фонд Альфреда Слоуна с его программой популяризации науки за неоценимую помощь в сборе материала. Также большое спасибо компании Hosking Houses Trust за месяц никем не нарушаемого уединения в писательской резиденции, отпущенный мне на финальную правку текста (и необходимую, и грандиозную). Также спасибо семье доктора Роберта Уайта, особенно Пэтти и Майклу, а также Крегу Ветовицу за сведения о его отце, Крейге.

Докторам Лесли Шарпу и Майклу Де Джорджиа моя глубокая признательность за постоянную экспертную помощь в работе над книгой (Майкл, с меня море виски – помните, как вы впервые показали мне испачканный кровью блокнот?).

Маше и российскому НИИ Общественного здоровья имени Н. А. Семашко моя искренняя благодарность за помощь в сборе материала о Владимире Демихове.

Множеству людей, с которыми я беседовала: спасибо за желание помочь и уделенное время.

И наконец (но ни в коем случае не в последнюю очередь), благодарю товарища по писательскому цеху Лэнса Паркина за бесконечные обсуждения моих черновиков. А еще спасибо моему партнеру Марку Скиллаче, который терпеливо выслушивал, как я читаю вслух все главы до единой. И не раз. Даже в машине. Ты чудный зверь единорог.

От автора

Случается, что истории сами находят тебя, когда ты их и не ищешь. Эта началась с телефонного звонка от старого друга… друга, который еще и нейрохирург.

Доктор Майкл Де Джорджиа ведет меня в свой скромный кабинет в кампусе Кейсовского университета Западного резервного района (Кливленд, Огайо). И любезно предлагает стул: прежде чем слушать некоторые истории, лучше устроиться поудобнее, чтобы не упасть. «Хочу тебе кое-что показать», – говорит доктор, протягивая руку к нижнему ящику стола.

Там коробка от обуви, слегка потертая. Доктор подвигает эту невзрачную коробку ко мне, и я снимаю крышку – с любопытством и даже с тревогой.

– Это же не мозг, нет? – спрашиваю я.

Не мозг, подтверждает доктор. Или по крайней мере не совсем мозг.

Сверху лежит блокнот с формулами, выцветший, пожелтевший, с наклейкой Массачусетского технологического института. На обложке написано имя: Роберт Уайт. Листая страницы, вижу записи корявым почерком, засохший клей, иногда пятна ржавчины.

– Похоже, что мышиная кровь, – поясняет Майкл.

Это протокол эксперимента. У меня в руках словно бесконечные как будто путевые заметки: от первых опытов с мышами и собаками автор дойдет до удивительных операций на обезьянах – и дерзкой попытки пересадить живой мозг.

– Он пытался пересадить голову? – спрашиваю я.

Не просто пытался, поправляет меня Майкл. Он сумел. И никто об этом не рассказывал.

По крайней мере до сего дня.

За этим последовала, пожалуй, одна из самых причудливых историй на моей памяти. Она прекрасно иллюстрирует старую мудрость: самые необычные рассказы зачастую оказываются самыми правдивыми, а самая плодородная и тучная почва для захватывающих историй – человеческий разум, с его любопытством, дерзанием, упованием и отчаянием.

Предыстория

Похитители мертвецов

Мозг: полтора килограмма студенистых извилин и сотня миллиардов нервов, невидимая машинерия, ответственная за все, что мы думаем и делаем, за всю нашу сущность. Пока у нас есть сознание, мы сохраняем индивидуальность. Наши хрупкие организмы могут страдать от болезней, несчастных случаев, насилия, но большинство из нас считает, что местопребывание личности – разум, вместилище наших воспоминаний, надежд и помыслов. И если отделить мозг от тела, которому он принадлежит… о, это совсем иная история. Собственно говоря, ее я и рассказываю.

Откройте бумажник и выньте водительские права. У многих из нас на этом кусочке пластика есть отметка, что владелец готов стать донором органов: если мы погибнем, наши органы можно изъять для спасения чьей-нибудь жизни. Поставив галочку в этой графе, мы, как правило, больше не задумываемся об этом сценарии. Мы охотно принимаем – и считаем благом – пересадку органов, но менее 100 лет назад сама эта идея показалась бы горячечным бредом расстроенного ума. Вырезать живое, бьющееся сердце – это когда-то рассматривалось как жертвоприношение богам. Вырезать печень у мертвеца, чтобы продлить жизнь больному, – это вызвало бы оторопь.

Католическая церковь и общественная мораль веками запрещали даже вскрытие тел, отчего бытовали ложные и путаные представления об устройстве человеческого организма. Первые анатомы представляли матку в виде вазы, женская грудь в их понимании соединялась некими трубками с яичниками (считалось, что лактация связана с менструацией), а мозг, драгоценнейшее из того, чем мы обладаем, изображали как мешанину из густого мутного студня. Пустота между органами – полости, пути, по которым может двигаться кровь, – вот что считалось важным. Именно крови приписывалась важнейшая функция нести в себе человеческую душу.

И вот пришло XVIII столетие, а с ним – похитители мертвецов. В европейских городах стоял смрад от мусора и отбросов, люди справляли нужду прямо на улице. Целый день по городу ходили молочницы – в их ведра попадали сажа, грязь и мухи. Скудное питание, нечистый воздух, заразная вода и общая нечистоплотность населения, не слишком склонного регулярно мыться, оборачивались разгулом болезней. И, случалось, какой-нибудь унесенный недугом крестьянин оказывался в могиле лишь затем, чтобы вскоре его выкопали. Без холодильников и без системы донорства ученым-медикам приходилось полагаться на грязную работу гробокопателей: расшвыряв венки и вынув из свежей могилы гроб, те еще до рассвета возвращались к молодым анатомам с трупом – только плати да не спрашивай лишнего. Жуткие дела, но как еще студенту-медику было узнать, что там творится под кожным покровом тела?

А теперь можно было изучить истинное строение и функции человеческих органов: печени с ее двумя долями, четырехкамерного сердца… Но богословы задавались вопросом – в каком из этих комков плоти спрятана человеческая душа? Со времен философов-ученых, таких как Рене Декарт («Мыслю, следовательно, существую»), ее священным вместилищем все чаще полагали сознание. А стараниями анатомов и их помощников-гробокопателей синонимом сознания стал мозг.

Потом, когда Джон Гленн[1] преодолел притяжение Земли, а в небо поднялись сверхзвуковые реактивные лайнеры – англо-французский Concord и русский Ту-144, – наступила холодная война с ее примитивным мышлением. И явилась новая порода гробокопателей. В Советском Союзе, за железным занавесом, изолированные человеческие органы жили вне тел, подвергаясь каким-то малопонятным экспериментам медиков. В конце 1950-х на Запад просочились странные черно-белые пленки, запечатлевшие нечто монструозное: сердце, живущее вне тела, легкие, раздувающиеся сами по себе, прооперированную собаку, лакающую молоко двумя головами. Сталинские ученые в секретных лабораториях подбирались к самым сокровенным загадкам жизни. Они не искали нетленную душу. Как истинных коммунистов-материалистов, их интересовала только жизнь – как ее создавать, поддерживать, изолировать. А еще их интересовал контроль сознания. Ученые времен холодной войны полагали мозг чем-то вроде радиопередатчика, посылающего и принимающего электромагнитные сигналы. Как он работает? Почему? Можно ли его разъять на части, не убив? И что бывает, если мозг «умер», а тело продолжает жить? А если все наоборот – погибает лишь тело? Жизни людей, которые медленно угасают от рака, пожирающего органы, или от миодистрофии, губящей мышцы, или от бокового амиотрофического склероза, вызывающего паралич, можно будет спасти, если только научиться пересаживать мозг.

Так в середине века дух отчаянного научного соперничества породил невозможную мечту: не о пересадке головы (как таковой), но о пересадке всего организма – легких, сердца, почек и прочего. Слишком похоже на историю Франкенштейна. На низкопробные фильмы о фантазиях безумных экспериментаторов из жутких лабораторий. Но вышло так, что это вовсе не история Франкенштейна: это история Джекила и Хайда – доктора с двумя личностями, двумя стремлениями и даже двумя именами.

Доктор Мясник и мистер Тихоня

Роберт Джозеф Уайт, человек с твердыми моральными принципами, истый католик, друживший с двумя папами римскими, любил называть себя (с большой долей иронии) Тихоней Бобом. Его, молодого и рьяного, щедро одаренного талантом, из Университета Миннесоты пригласили прямо в Гарвард. Уайт исследовал важную проблему: что происходит при отказе сразу нескольких органов. Его учитель и друг Джозеф Мюррей некогда буквально у него на глазах впервые успешно пересадил почку, но Уайт недоумевал – зачем пересаживать отдельные органы, если можно сразу дать пациенту новое тело, пересадив голову. Недоброжелатели, в том числе борцы за гуманное обращение с животными, прозвали его Доктор Мясник: ему ставили в вину неоправданные страдания множества живых существ и приписывали опасные амбиции, считая, что он заигрался в бога. Уайт защищал науку как дело превыше критики – но он же появлялся в телешоу и на страницах журнала GQ с медицинским саквояжем, подписанным «Доктор Франкенштейн». Он разработал методы спасения жизни, до сих пор применяемые в больницах (от охлаждения мозга при несчастных случаях до хирургических протоколов, выработанных на основе богатой практики), – но он же консультировал создателей сиквела «Секретных материалов», а его работа задолго до этого вдохновила авторов фантастического хоррора 1962 года «Мозг, который не мог умереть». Уайт участвовал в создании комиссии по биоэтике при папе Иоанне Павле II, был членом Папской академии наук и был номинирован на Нобелевскую премию – но он же отрезал голову макаку-резусу, чтобы пришить ее к новому телу: это была проба перед экспериментом на человеке.

Казалось бы, хирургия, которую придумал и развивал Уайт, зарождалась как тайна, покрытая мраком, но, взяв в руки скальпель, Уайт вступил в международное соревнование, ничуть не менее напряженное, чем космическая гонка: в схватку России и Америки, которые в годы холодной войны пытались победить смерть и сотворить жизнь. От собаки к обезьяне, от обезьяны к человеку: эти два скачка ознаменовали начало 40-летней битвы за расширение границ научного знания – и конфликта с новыми представлениями о зоозащите, с конфессией, которой принадлежал сам Уайт, и с обществом, не спешившим приветствовать ни изъятие донорских органов у людей с умершим мозгом, ни пересадку того, что делает человека человеком.

Людям вечно не терпится заглянуть в будущее, которое уже совсем рядом. «Мы стоим на пороге множества открытий, – замечал герой Мэри Шелли Виктор Франкенштейн, – и единственной помехой является наша робость и леность»[2]. Смеем ли мы вмешиваться своими технологиями в заведенный миропорядок? Ответ: да, смеем. От «железных легких» (специальных камер с переменным давлением воздуха) до нынешних аппаратов ИВЛ, от первой операции на почке до инноваций в генной терапии, от реанимации охлаждением мозга «по Уайту» до имплантируемых нервных сетей – настоящее нашей медицины есть результат смелых дерзаний медицины прошлого. На наших глазах превратилось в науку то, что когда-то было научной фантастикой, – и все же пересадка органов поныне щекочет наши нервы сочетанием любопытства и затаенного ужаса. Чей пульс стучит в ушах матери погибшего ребенка, когда она слышит, как бьется его сердце в груди другого человека? И если мы получаем чужое сердце, легкие или печень, становимся ли мы сами в чем-то другими людьми?

Эта книга рассказывает невероятную историю о почти франкенштейновской затее – о попытках впервые в истории пересадить человеческую голову и о том, как эти фантастические опыты положили начало технологиям, которые и поныне спасают жизни. А еще она пытается решить загадку, до сих пор остающуюся без ответа: если мозг будет жить вне тела, что произойдет с личностью? Или, как это формулировал сам Уайт, – можно ли пересадить человеческую душу?

Работа доктора Уайта стала удивительным мостом, соединившим Америку и Россию в годы холодной войны, науку и человеческую душу, этику научного эксперимента и горячую надежду на спасение человека от неизбежного телесного угасания. История Уайта отсылает нас в прошлое, во времена оголтелого шовинизма, опасностей, тайн и шпионажа. Но тогда же заговорили о правах дотоле бесправных живых существ, будь то пациенты в безнадежной коме или лабораторные макаки. Это история о наших великих страхах, великих надеждах и удивительном изобретении, которое и сегодня спасает от верной смерти пациентов с больным сердцем и на диализе. Но самое главное – это история о долгом и удивительном пути от научной фантастики к научному факту.

Глава 1

Не было гвоздя

Мы не считали, что творим историю.

Мы вообще не думали об этом. Мы думали, что нужно спасти пациенту жизнь.

Джозеф Мюррей, хирург-трансплантолог

20 декабря 1954 года с самого рассвета сыпал густой снег. В полдень Джозеф Мюррей, хирург из Гарвардской университетской клиники Бригама, стоял на кухне своего бостонского дома, собираясь готовить яичный пунш. Доктор Мюррей, обаятельный лысоватый мужчина, и его жена Бобби готовились к ежегодному рождественскому приему на 75 гостей, но не успел доктор разбить первое яйцо, как в коридоре зазвенел телефон. «Патанатомы звонят», – сообщила Бобби. Оба понимали, что это значит. Мюррей бросил венчик, накинул пальто, завел машину и вырулил со двора на обледенелую дорогу. В патологоанатомическом отделении клиники Бригама его ждал свежий труп.

Нечасто бывает, что хирург бросается на помощь к пациенту, который уже умер. Но Мюррея заботил не мертвец. Напротив, он думал о молодом матросе-пограничнике по имени Ричард Херрик, который лежал в клинике с последней стадией почечной недостаточности и уже испытывал приступы психоза, вызванного интоксикацией. Труп же был нужен Мюррею не как источник донорского материала – а сегодня, когда западная медицина успешно доказала способность продлевать жизнь пациентов заменой органов, мы предположили бы именно это. Но в 1954 году не существовало донорства тканей: еще не было сделано ни одной успешной пересадки органов. Еще не пришел час.

В доме Мюррея шумела рождественская вечеринка, а он весь вечер препарировал свежий труп. Сначала он аккуратно выделил и удалил почку, а затем выполнил все действия в обратном порядке и пришил ее на место. Для мертвого пациента это уже ничего не меняло, но три дня спустя эти часы, проведенные у операционного стола, должны будут выкупить у смерти еще живого пациента: хирург практиковался. 23 декабря Джозеф Мюррей с командой таких же отчаянных авантюристов подвергнет опасной операции Рональда Херрика, ветерана Корейской войны и родного брата умирающего Ричарда: медики решили удалить у Рональда одну почку и пересадить ее больному. Эта операция станет первой пересадкой органа и положит начало гонке трансплантологов. Если можно вживить пациенту почку другого человека, то нельзя ли и сердце? А легкое? У Роберта Уайта, студента-медика, стоявшего в операционной Мюррея, благодаря той операции зародилась великая и удивительная идея пересадки мозга.

Человеческий организм – беспорядочная и изменчивая структура из постоянно умирающих и вновь рождающихся клеток. Части составляют целое, и малейший сбой может вызвать опасную череду – клетки начнут отмирать одна за другой. Вот, например, легкие: они должны снабжать мозг кислородом, иначе он умрет. При этом мозг контролирует процесс дыхания. Без мозга нет дыхания, а без дыхания нет мозга. Такая же обоюдная зависимость существует всюду, вплоть до клеточного уровня. Умирая, мы умираем целиком, и до недавнего времени отказ любого органа, в сущности, означал приговор. Это не значит, что врачи не пробовали продлить жизнь, спасая пораженный орган: пробовали, но безуспешно.

К концу XIX столетия появление антисептиков, убивающих микробы, более чистых методов лечения ран и способов наложения более надежных и аккуратных швов заметно повысило шансы пациента на операционном столе. С надежной анестезией и серьезно сниженным риском инфекции хирурги теперь могли делать более глубокие разрезы, чем отваживались прежде. Иначе говоря, врачи научились не только рассекать внешнюю оболочку тела и удалять разросшиеся опухоли или отнимать конечности: умелый врач мог теперь чинить организм, собирать сложные переломы костей, а в серьезных случаях – и оперировать сами органы, скажем удалить лопнувший аппендикс или выполнить мастэктомию. Однако при всех успехах (сама ситуация печальная, но слово правильное) полное изъятие любого органа наносило организму необратимый вред. Врач мог удалить больной орган, причинявший страдания пациенту, но не мог вживить на его место здоровый, взятый у донора. Органы снабжаются кровью через густую сеть тончайших кровеносных сосудов, а если орган невозможно реваскуляризировать – то есть сшить разорванные сосуды, не допуская «протечек», – его нельзя и сохранить. И пока медики не преодолели это препятствие, трансплантология не могла развиваться. Как обычно и бывает в начале пути, первые попытки были грязными, жуткими и практически неизменно оканчивались провалом.

Французский хирург Алексис Каррель, лауреат Нобелевской премии, большинство операций проводил на животных, преимущественно на собаках. В 1894 году только благодаря опытам Карреля с шелковой лигатурой медики освоили реваскуляризацию: Каррель взял тончайшую нить и после серии уроков, взятых у вышивальщицы, научился сшивать сосуды такими мелкими стежками, что их едва можно было разглядеть невооруженным глазом[3]. Чтобы не проколоть сосуды, Каррель заворачивал их микроскопические концы, как манжеты рубашки, и сшивал края так, чтобы кровь соприкасалась только со стенками сосудов[4]. Отработав эту методику, Каррель стал задумываться о пересадке собачьей почки. Он давно интересовался методами лечения почечных заболеваний: пациенты регулярно умирали от почечной недостаточности, и Каррель задумал эксперимент, который мог бы все изменить. В конце концов, можно отнять одну почку, не затрагивая другую. Поскольку почки, фильтруя токсины, производят урину, можно измерить ее отделение и легко понять, успешно ли прошла пересадка[5]. Удаление выходило без проблем. Сложнее было вживить почку обратно.

По опыту работы с сосудами Каррель понимал, что почку не сохранить живой без кровоснабжения. В ходе одного из своих первых опытов он извлекал у собаки почку, затем изолировал ее, искусственно снабжая кровью в лаборатории, а потом вживлял обратно в организм. И если он пришивал почку той же самой собаке, орган, как правило, исправно работал и собака продолжала нормально жить. Но если Каррель вживлял почку другой собаке, обычно дело заканчивалось ее гибелью. Орган не приживался, и это убивало весь организм: отмершая почка начинала распространять инфекцию. Заинтересовавшись процессами, связанными с этим распадом, Каррель поставил первый из серии своих странных и жутковатых опытов, в ходе которых он менял собакам конечности. В то время Каррель уже работал в Нью-Йорке. В ходе операции он отрезал лапы на уровне бедра одной белой собаке и одной черной, а затем поменял их местами[6]. Каррель признался коллеге, что эта операция была проще, чем пересадка внутренних органов, хотя для того, чтобы соединить бедренные кости с суставными впадинами, ему пришлось вбить гвоздь сквозь костномозговую полость. Эта операция поразила воображение публики, и в газете The Washington Post появились забавные карикатуры: собаки резвились, щеголяя пришитыми лапами. На самом деле они так и не смогли даже пошевелить новыми конечностями – нервная ткань не успела регенерировать, и через 10 дней пересаженные лапы начали гноиться и разлагаться. Оба животных погибли от инфекции. Последовали новые опыты – и новые неудачи, причина которых оставалась неясной до 1924 года. Следующий прорыв совершил уже Эмиль Холман, хирург, работавший в клинике Бригама за 25 лет до Джозефа Мюррея.

Холман занимался пересадкой кожи: такие операции с некоторым успехом практиковались уже полвека. Полным ходом шла индустриализация, представления об охране труда рабочих менялись медленнее, чем следовало бы, и несчастные случаи, причем довольно страшные, происходили повсеместно. В 1878 году рабочий литейного завода Сэмюэл Рут получил страшные ожоги, когда ему на ногу попал расплавленный чугун. Многих бедолаг затягивало в работающие станки, да так, что сдирало и одежду, и кожу[7]. Пациент, у которого сгорела или сорвана значительная часть кожного покрова, защищающего организм, обычно погибает – и погибали многие. Однако находились врачи, готовые идти на риск – закрыть рану новой кожей в надежде, что она приживется. Историк Сьюзен Ледерер рассказывает о хирургическом методе из XIX века, когда для восстановления скальпа одного пациента брали кожу 200 доноров: лоскутное одеяло с хорошо заметными швами[8]. Но пересаженная кожа, как и любые другие трансплантаты в те времена, не приживалась надолго. Она сморщивалась, отставала, отмирала. Случалось, пересаженный лоскут держался достаточно долго, чтобы у пациента успела регенерировать собственная кожа, но обычно происходило иначе – начинались боли, распространялась инфекция.

Теория групп крови, которая начала завоевывать популярность в 20–30-х годах XX столетия, к 1950-м стала практически общепризнанной. Именно она натолкнула Холмана на интересную мысль. Аллотрансплантация, то есть пересадка здоровой кожи одного человека другому, ни разу не увенчалась сколько-нибудь продолжительным успехом. Но во времена Холмана жертвами ожогов часто становились дети, хватавшие предметы с горячей плиты или падавшие, споткнувшись, в открытый огонь. Есть шанс, подумал Холман, что кожа родителей годится для пересадки ребенку почти как его собственная, – и попробовал пересадить малолетнему пациенту кожу матери[9]. Мысль Холмана, была, пожалуй, здравой, но и эти трансплантаты не прижились. Хуже того – каждый новый аллотрансплантат отторгался быстрее прежнего. Холман понял, что «разрушительная сила» исходит из организма пациента[10]. Вскоре пластический хирург из Сент-Луиса Баррет Браун подтвердил его догадку: «разрушителем» оказался иммунный ответ. Организм пациента каким-то образом опознает чужую ткань, воспринимает ее как угрозу, как вторжение, атакует и отторгает. Он как будто понимает, где начинается и заканчивается участок пересаженной ткани, и отказывается от чужой кожи. А это означало верный провал любых попыток пересадить человеку кожу (и вообще любой орган) другого человека: в 1940 году медики должны были принять это как факт. В 1950 году Лео Лёб, известный и плодовитый ученый-биолог из Нью-Йорка, оценил перспективы трансплантации как «безнадежные», а все усилия в этом направлении назвал «пустой тратой времени»[11]. Все приверженцы трансплантологии в США должны были увидеть в этом вердикте крах своих планов, но в клинике Бригама опыты по пересадке тканей не прекратились. Главный хирург клиники Фрэнсис Мур был уверен, что прогресс в этой области все же возможен, – и он пригласил в команду единомышленника-энтузиаста Джозефа Мюррея. Ведущие медицинские светила Гарварда со снисходительной усмешкой взирали на этот новый университетский «корабль дураков», ведомый сбившимися с курса капитанами.

Тридцатидвухлетний Мюррей, недавно завершивший обучение пластической хирургии, смотрел вперед с холодной уверенностью. «Меня обвиняли в нездоровом оптимизме»[12], – напишет он в мемуарах спустя годы. Свою работу в трансплантологии он называл «хирургией души»: работа придавала смысл его жизни, и никакие страхи коллег-скептиков не могли поколебать его веру[13]. Он повторял опыты Карреля с собаками – все, кроме обмена конечностями, – и даже пересаживал больным почки, изъятые у трупов, вживляя их в бедро: так не слишком заметно выпячивание, а мочевыводящие пути совсем рядом. Цель операции состояла не в самой пересадке: почка в бедре успешно выводила токсины, но Мюррей знал, что рано или поздно она откажет. Он надеялся, что дополнительная почка хотя бы ненадолго снизит нагрузку на обессилевшую пару собственных почек больного. Правда, в большинстве случаев такое лечение позволяло выиграть лишь несколько недель или даже дней. Мюррей не сомневался, что есть способ заставить трансплантат работать дольше, но при стопроцентной статистике отторжений никто не решался испытать на людях настоящую пересадку. Во всяком случае, до тех пор, пока в отделение неотложной помощи клиники Бригама не поступил молодой Ричард Херрик.

Ричард, здоровый и активный парень 22 лет, служил на судне береговой охраны, патрулировавшем Великие озера. Осенью 1953 года Ричард внезапно заболел: одолевала слабость, приступы головокружения. Молодого пограничника списали на берег, но его состояние осталось прежним – как при жестоком гриппе. В январе 1954 года, проснувшись утром, Ричард увидел, что у него распухли икры и лодыжки. Поначалу эти отеки появлялись время от времени и постепенно спадали в течение дня. Но через месяц-другой они уже держались до вечера, а натянутая, воспаленная кожа на ногах мешала ходить. Боли заставили Ричарда обратиться к врачу, и обследование обнаружило избыток белка в моче. Это был тревожный знак: почки не справляются с выведением отходов жизнедеятельности. Ричард слабел, во рту появился странный металлический вкус, начались постоянная тошнота и рвота. А потом совсем перестала выделяться моча. У Ричарда развилась почечная недостаточность.

Человеческие почки фильтруют почти 190 литров крови в день, выводя токсичные вещества, такие как мочевина (кристаллическое вещество, побочный продукт разложения белков), а также хлор, натрий, калий, креатинин (отходы нормального функционирования мышц) и избыток жидкости. Все это выходит из организма в виде мочи, объемом до двух литров в сутки. Для жизнедеятельности две почки не нужны: точно так же дублируются репродуктивные органы (два яичника, два семенника), и это эволюционная хитрость, своего рода страховка на случай повреждений. Однако почки странным образом почти всегда отказывают обе сразу: если заболела одна, вторая не выручит. А при отказе почек человек может умереть от отравления токсинами, накапливающимися в организме[14]. В случае терминальной почечной недостаточности (так называют полную утрату работоспособности обеими почками) пациент до конца своих дней полностью зависит от диализа, болезненного и сложного процесса механической очистки крови. Такому больному приходится не реже трех раз в неделю посещать клинику, где его кровоток направляется во внешний аппарат, который фильтрует кровь. Но в те времена даже при регулярном диализе многие довольно быстро погибали. Как в старинной песенке погибает город – «…оттого, что в кузнице не было гвоздя».

Не прошло и года, как «город» – Ричард Херрик – почти сдался врагу. Из здорового парня он превратился в изнуренного болезнью инвалида на последней стадии хронического нефрита – воспаления почек, которое ведет к почечной недостаточности и смерти[15]. Кожа у него стала бронзового цвета, начались судороги и приступы психоза. Ричарда даже привязывали к кровати – укусил медсестру. Даже диализ продлил бы его жизнь ненадолго.

Состояние больного ухудшалось, и врачи перевели его в государственную больницу в Брайтоне (штат Массачусетс), поближе к семье[16]. Старший брат Ричарда, Вэн, сказал его лечащему врачу Дэвиду Миллеру, что ради спасения брата сделал бы все, даже отдал свою почку. Нет, принялся было объяснять Миллер, почка не приживется, – но вдруг осекся на полуслове[17]. Он помолчал несколько секунд, осмысливая внезапную догадку. Почка Вэна не спасет больного, но можно попробовать почку другого брата, Рональда: с Ричардом они однояйцевые близнецы. Миллер распорядился направить Ричарда, подключенного к системе искусственного жизнеобеспечения, в клинику Бригама, а сам позвонил туда, сообщив, что Ричарду, в отличие от большинства пациентов, повезло – нашелся подходящий донор.

«Идеальные условия для воплощения нашей лабораторной модели»[18], – позже говорил Мюррей в интервью. Но есть ли у врачей право подвергать здорового человека риску ради спасения больного, пусть даже родного брата? И что дало Мюррею такое право?

Дерзкая операция

Может быть, кое-кто из коллег по Гарварду считал Мюррея дураком, но это была неправда. Первого большого успеха в трансплантологии он достиг десятилетием ранее, в годы Второй мировой войны, прооперировав 22-летнего пилота, сбитого на Тихоокеанском театре военных действий. Пилот по имени Чарльз Вудс горел в самолете и получил ожоги более 70 % поверхности тела. Его привезли в главный военный госпиталь Вэлли-Фордж (штат Пенсильвания) без губ, век, ушей и носа: они полностью сгорели. Своей неповрежденной кожи для пересадки у пациента не хватало: требовалась донорская, и немало. Другого выхода у Мюррея не было, и он решил взять кожу трупов из госпитального морга.

Хирурги понимали: едва хозяин (организм Чарльза) осознает вторжение чужака (кожа мертвеца), он начнет вырабатывать антитела, специально предназначенные для борьбы с «захватчиком». В те времена медики уже установили, что иммунный ответ – функция белков, вырабатываемых клетками кровяной плазмы для истребления бактерий и вирусов. Увы, эволюция не может позволить себе чрезмерную разборчивость, и эти белки убивают все, что кажется им чужеродным[19]. И все же пересадку следовало попробовать: без кожного покрова, ограждающего внутренние ткани тела от микробов, Вудс умер бы от сепсиса, то есть общего заражения. Врачи должны были продлевать и продлевать пациенту жизнь, пока организм не начнет восстанавливать собственную кожу, – но прогнозы не обнадеживали. Мюррею предстояло все время срезать и снова пришивать лоскуты кожи, а по работам Холмана он знал, что каждый следующий трансплантат будет отмирать быстрее предыдущего. Однако… они не отмирали.

Через месяц после операции Мюррей отметил, что первые пересаженные лоскуты кожи по-прежнему держатся: они были живые и относительно целые. Сначала это казалось чудом, но вскоре Мюррей понял, в чем дело. Иммунная система пациента была настолько угнетена, что не могла вырабатывать антитела для борьбы с чужеродной тканью. Что-то подавляло иммунный ответ. И если иммунитет могут ослабить естественные причины, то уж тем более его можно ослабить искусственно. «И я принялся размышлять, – позже писал Мюррей, – получится ли когда-нибудь пойти глубже кожи»[20]. То есть пересаживать в человеческий организм донорские внутренние органы.

История удивительного спасения Чарльза Вудса попала в мировые новости, появилась на страницах Newsweek и привлекла внимание хирурга по имени Фрэнсис Мур. Мур лечил жертв печально знаменитого пожара в ночном клубе «Коконат Гроув», случившегося в 1942 году (этот пожар, унесший 492 жизни, до сих пор остается самым смертоносным в истории США)[21]. Работа с таким количеством обожженных пациентов заставила Мура заинтересоваться трансплантологией. В 1948 году его назначили главным хирургом клиники Бригама, и он немедленно развернул экспериментальную программу трансплантации почек – а возглавить ее пригласил Мюррея. Оба они верили в перспективы трансплантологии, но при этом понимали, что убедить мир в возможности успешной пересадки органов можно только после удачной операции. И у них все еще не было способа искусственно подавлять иммунитет, хотя оба верили, что когда-нибудь он найдется. Чтобы хоть немного снизить риск иммунного ответа, для первой операции им были нужны однояйцевые близнецы… Словом, в 1954 году внимание Джозефа Мюррея привлекло не только плачевное состояние Ричарда Херрика, но и существование Рональда, его здорового и сильного брата-близнеца.

За первые недели пребывания Херрика в клинике на столе Мюррея выросла толстая кипа анализов. Он выполнил 17 официальных тестов на проверку генетической идентичности близнецов Херрик, но только одно испытание оказалось убедительным: лоскут кожи с руки Рональда Мюррей пересадил на руку Ричарду, и кожа прижилась. Однако сомнения оставались. Утром 23 декабря по дороге в клинику Мюррей услышал, как его любимая радиопрограмма была прервана экстренным выпуском новостей: «врачи клиники бригама планируют смелую операцию»[22]. Эти новости услышали, вероятно, только жители Бостона и окрестностей, но Мюррею показалось, что на него смотрит весь мир. Стоит допустить ошибку – лабораторию могут закрыть, финансирование программы прекратить, а развитие трансплантологии будет отброшено назад лет на десять, если не больше. Плохо, если не удастся спасти Ричарда, но, учитывая его состояние, такой исход вполне закономерен. Страшнее и печальнее было бы потерять его здорового брата Рональда. Эта операция, думал Мюррей, будет первой в истории медицины, когда здоровый человек подвергнется хирургическому вмешательству без малейшей пользы для себя. Жертва Рональда пойдет во благо только его брату.

Никто не готов к приходу будущего. Оно надвигается со скоростью жизни, мы рискуем и что-то меняем за считаные мгновения. Мюррей и его команда не знали, что собираются творить историю: гораздо более вероятным казался громкий провал. В наши дни в пересадке органов нет ничего необычного – мы постоянно слышим об успехах трансплантологии и даже, возможно, встречаем людей с пересаженными органами, – и потому трансплантация не вызывает того трепета и изумления, как раньше. Генетика может поведать, каким причудливым путем формировалась наша уникальная ДНК, а исследования человеческого микробиома рассказывают о сонмах организмов, живущих внутри нас: от бактерий до паразитов. Но трансплантация означает помещение чужеродного внутрь собственного. Для этого нужно разъять созданное природой, отодвинуть мышцы, освободить орган от оболочек… и затем воссоздать то, что природа выращивала с нуля.

Экспериментальная хирургия всегда имеет дело с «мы можем» и «мы должны»: это философский спор, стоит ли вообще пытаться делать те или иные операции. Трансплантология – это не только практическая медицина, она поднимает вопросы о теле и душе – источнике жизни, как его ни назови. Что есть осмысленная жизнь? Кто определяет ее ценность и значимость? Кто решает, когда ее прекратить? Нащупывая границы возможного, Мюррей приоткрыл дверь в область куда более увлекательную (и странную), чем он мог вообразить. Трансплантология вопрошает, где кончается тело и начинается личность. Кто мы? Где мы? И как все это завтра повлияет на человеческий организм, мозг и душу? Едва ли именно такие вопросы занимали мысли Мюррея, увлеченно готовившегося к утренней операции. Но они уже тревожили 28-летнего ординатора, бродившего по коридорам мимо операционной.

Сирота на чужбине

До Рождества два дня. Роберт Уайт проталкивается сквозь толпу, заполнившую коридоры клиники Бригама. Как и все, он слышал новости, но его волнение объясняется не только небывалым событием. Уайт старше и несколько беднее остальных ординаторов, столпившихся в коридорах больницы и оживленно обсуждающих операцию, к которой готовится приступить доктор Мюррей, – операцию, которая изменит все.

Уайт, обаятельный мужчина в квадратных очках с черной оправой, в прошлом футболист, родился в 1926 году на Среднем Западе, в городке Дулут (штат Миннесота). Он был старшим сыном офицера береговой артиллерии в запасе, тоже Роберта Уайта. Это была большая семья рабочих людей со средним достатком, истых католиков: мать по имени Кэтрин, брат Джим, вдовая тетка Хелен и двое ее сыновей, кузены Роберта, Пэт и Билл. Все жили под одной крышей. Тетя Хелен прежде была учительницей, пока авария не унесла жизнь ее мужа; после этого она стала домашней помощницей сестры, так что их дети росли вместе буйной оравой. Немного суматошная, небогатая, но теплая и сердечная семья переехала в Миннеаполис, где 15-летний Роберт поступил в католическую школу де ла Салля. Биологию там преподавал отец Чарльз. На экзамене нужно было вскрыть лягушку, и не просто вскрыть, а извлечь ее крошечный мозг. До того дня Уайт, плотный и коренастый, больше интересовался спортом, чем наукой, и уж точно не выказывал никаких способностей к работе со скальпелем. Класс начал резать, и вскоре на столах красовались лужицы и потеки – комки лягушачьего мозга из вскрытых черепов. Подойдя к столу Уайта, отец Чарльз увидел неповрежденный лягушачий мозг, поблескивающий гладкой оболочкой. «Уайт, вам надо идти в нейрохирурги»[23], – заметил он. Роберт Уайт будет рассказывать об этом экзамене до конца своих дней.

Именно тогда Уайт впервые задумался о жизни после школы – и о том, не покинуть ли Миннесоту. Летом 1941 года он уже примерял на себя образ доктора Уайта, хирурга. Но мир за пределами Уошборн-авеню катился в пропасть. Гитлер вторгся в Польшу, Франция и Англия объявили Германии войну. В сентябре 1941 года, когда Уайт перешел в выпускной класс, в США призвали резервистов, и отец Роберта тоже получил повестку. Еще не вступив в войну, страна уже воевала.

Законы о нейтралитете 1930-х годов не позволяли США продавать союзникам продукцию военного назначения, но Америка, будто конвейер, непрерывно поставляла в Европу деньги, оружие и другие остро необходимые товары[24]. А более миллиона мужчин и женщин в военной форме отправились в другом направлении, на Тихий океан, и среди них был Роберт Уайт-старший. Он получил назначение на Филиппины, где ему предстояло командовать батареей береговой артиллерии в Манильской бухте. Казалось, что это немыслимо далеко: другой мир, почти другая планета, а офицерского жалованья Уайта-старшего семье не хватало. Тетя Хелен сумела устроиться учительницей начальной школы, братья после занятий ходили подрабатывать на железную дорогу. Сентябрь сменился октябрем, а кинохроника состояла только из плохих новостей. Уайты зажигали свечи в прохладных апсидах местной церкви и молились, чтобы война не разгорелась. Все ждали писем.

4 сентября 1941 года: «Проснувшись утром, я увидел, что нас сопровождает эсминец, – писал Уайт-отец в дневнике. – Наш крейсер шел с нами, сначала с одного борта, потом с другого. Ободряет, честно говоря… Жаль, Хелен не знает, как мне пригодился ее предусмотрительный подарок, набор для письма». С шестого числа на судне пришлось экономить воду, закрыли душевые. Налетел шторм, море волновалось, и пошли слухи, что в Атлантике американский эсминец подвергся нападению. В ближайшую субботу Уайт в дневнике пересказывает эти новости:

Утром 4 сентября 1941 года эсминец «Грир» (DD145) по пути из Ньюфаундленда в Исландию установил гидролокационный контакт с немецкой подлодкой… Эсминец держал акустический контакт с целью 3½ часа, когда с борта заметили направляющуюся к кораблю торпеду.

Опасность таилась всюду. Транспорт с 1400 человеками на борту представлял собой отличную плавучую мишень посреди Тихого океана и шел без огней, чтобы не выдать себя врагу. В темноте на судно обрушивались десятиметровые волны.

17 сентября транспорт прибыл в форт Драм – островок на входе в Манильскую бухту. На этом мощно укрепленном острове, также известном как «бетонный линкор», солдаты и офицеры 59-го полка береговой артиллерии не нашли ни особого уюта, ни развлечений. Дни становились длиннее, но тянулись пустой чередой – вплоть до 8 декабря, когда Япония ударила по Пёрл-Харбору. Война началась всерьез, и еще никто не знал, что юг Тихого океана вскоре окажется в руках врага. «Чувствую себя сиротой на чужбине», – писал Уайт в день Рождества в туннеле форта Драм, единственном месте, защищенном от бомб. Бетонное убежище, похожее на бункер – или гроб, оберегало гарнизон до мая 1942 года, когда форт оказался в руках врага. Судьба Уайта-старшего оставалась с тех пор неизвестной.

Худшая новость – отсутствие новостей. В доме Уайтов в Миннесоте все ждали. И ждали… И вот военный капеллан, эвакуированный вместе с несколькими высокими чинами из форта Драм за два месяца до его падения, наконец вернул в дом на Уошборн-авеню небольшой блокнот с дневниковыми записями, «предусмотрительный подарок» тети Хелен. Последняя запись в нем начиналась словами: «Разные неприятные вещи, которые я сюда пишу, не означают ни уныния, ни отчаяния… это просто заметки на будущее, когда дневник станет особенно интересен». А заканчивалась словами «Но, конечно же…», обрываясь на середине предложения. Молчание этой последней строки опустилось на семью, как погребальный саван. Уайт-старший был жив, когда писал эти слова. Может быть, он жив и поныне, может быть, он в беде и ждет спасения. В начале 1944 года Роберту исполнилось 18, и он записался в армию добровольцем. Его мать изводилась от тревоги, но юноша твердо намеревался отыскать отца.

В июне Уайт окончил школу лучшим учеником выпуска – а вскоре, стриженый, бритый и чисто вымытый, уже ждал приказа. С прямой спиной он сидел в вербовочном пункте, напряженно ожидая, пока офицер прочтет его дело. Отличная успеваемость, интерес к науке, выдающиеся способности, быстро усваивает, легко переключается. Как и многих, Уайта должны были отправить в пехоту: немцы наступали в Арденнах, и американская армия несла огромные потери[25]. Достаточно вспомнить фотохронику: плотно закутанные солдаты, шагающие по бесконечным белым дорогам, деревья под слоем снега, стылые траншеи, заваленные мертвыми и умирающими. Армии требовалось мясо – но еще отчаяннее она нуждалась в медиках. «Ждите», – сказал вербовщик и вышел. С полчаса Уайт разглядывал стену кабинета. Минуты показались ему вечностью. Наконец дверь распахнулась, и офицер объявил новое распоряжение: Уайта направляли в медицинскую службу[26]. Его привезли в Индиану, где ему предстояло пройти нечеловечески интенсивный курс лабораторной медицины: анализы крови, пробы воды, тонкости полевого снаряжения, основы первой помощи. А после этого Уайт окажется не в Бельгии, а на Филиппинах – той же далекой окраине мира, где двумя годами ранее пропал его отец…

Сначала Уайт прибыл на остров Лусон. Там он совмещал основную работу – лечить солдат, больных малярией, – с самыми разными строевыми обязанностями. Он охранял склады с продовольствием, проверял воду на паразитов. Уайту не нужно было на передовую, но это не уберегло его от душевных ран. В свободное время – свободное от напряженной работы в тяжелых условиях, в жаре и сырости, – он объезжал лагеря (уже захваченные американцами) и медпункты, разыскивая следы отца. Уайту казалось, что он попал на Филиппины не случайно: должно быть, само Провидение привело его сюда. Но ни в каких списках не оказывалось заветного имени, и на территории, отбитой у врага, тоже не обнаруживалось следов Уайта-старшего. Зато обнаруживались братские могилы.

После капитуляции Японии в августе 1945 года Уайта перевели в японский город Киото, в госпиталь Красного Креста. Уайт, 19-летний парень, за 10 дней обустроил клиническую лабораторию и приступил к исследованию проб воды. Помещение он делил с хирургами и другими врачами, медперсоналом и техниками. В госпиталь постоянно поступали больные и раненые, многие – с изувеченными конечностями. Первые пластические хирурги пытались восстанавливать лица, исправляя чудовищные последствия взрывов и прямых попаданий. Какой части организма может лишиться человек, все же оставаясь собой?

Душевного покоя Уайт искал в синтоистских храмах по ближним пригородам. Над кронами деревьев по горам и долинам плыли красно-лаковые крыши святилищ, где отправляли культ одновременно и странный, и узнаваемый. Как, недоумевал Уайт, совмещается ужас войны с культурой, которая поклоняется божественному? Он в достаточной мере владел японским, чтобы понимать, что и здесь война не пощадила людей, – и принялся размышлять о своей вере. Он любит медицину, но не правильнее ли будет облачиться в сутану? И внезапно перед ним как будто открылись две дороги: одна к церковной кафедре, другая к операционному столу. Но, думая о городах, стертых с лица земли атомными бомбами, о воротах концлагерей, изрыгающих еле живых женщин и детей, об израненных и психически истощенных солдатах, он понял, что верным был его первоначальный выбор. Ему хотелось спасти все жизни – или хотя бы сколько получится.

И, конечно, Уайт надеялся, что еще не поздно спасти отца. Но однажды, к тому времени, когда он провел в Киото уже несколько месяцев, к нему прибыл мотокурьер с пакетом от Дугласа Макартура, генерала армии США и фельдмаршала филиппинской армии. В письме генерал выражал Уайту соболезнования: «Мы нашли могилу вашего отца». Роберт Уайт-старший, брошенный японцами в манильскую тюрьму Олд Билибид, прожил после падения форта лишь несколько месяцев. Прочитав послание Макартура, Уайт отправился в Манилу, постоял над могилой отца и написал короткое письмо домой: «Я здесь, с ним». Имя и дата на камне, смесь боли и облегчения. Задача выполнена, война закончена. Ближайшим рейсом Уайт улетел домой в Миннесоту.

Военная служба подарила Уайту опыт, который ни за что не приобретешь в колледже. Он изучил бактериологию, эпидемиологию (контроль за распространением болезней), занимался лабораторным исследованием крови, проб воды – однажды, после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, ему пришлось измерять уровень радиации. На войне он выполнял работу и медика, и лаборанта, оказывал хирургическую помощь, но поступить в университет без диплома об окончании колледжа он все равно не мог. Так что, воспользовавшись законом о льготах для военнослужащих, Уайт поступил в колледж Сент-Томас в городе Сент-Пол (штат Миннесота). Через два года он поступил в Университет Миннесоты и получил диплом химика, а осенью 1951 года подал документы в медицинскую школу университета.

В этом университете учились и преподавали знаменитые люди – например, Филип Хенч, за год до поступления Уайта получивший совместно с другими учеными Нобелевскую премию за открытие гормона коры надпочечников кортизона, или Флойд Джон Льюис, которому еще только предстояло (в 1952 году) провести первую успешную операцию на открытом сердце. Но статус предполагал и высокие требования. Многие из когорты молодых рьяных студентов, что поступили вместе с Уайтом, не выдержали учебных нагрузок, да и сам Уайт, не проучившись и года, получил вызов к декану. Второй раз в жизни он сидел перед человеком, молча изучавшим список его научных достижений. Неужели выгоняют? «Роберт, вам место не здесь, – начал декан, и Уайт приготовился к дурному известию. – Вам место в медицинской школе Гарварда». Итак, Уайт переходил в одну из лучших медицинских школ страны, где ему назначили полную стипендию: у другого от такой невероятной удачи могла пойти кругом голова. Уайт окончил Гарвард с отличием в 1953 году и стал ординатором в клинике Питера Бригама, у Фрэнсиса Мура, в отделении общей хирургии – буквально через дверь от операционной, где спустя год или около того произойдет первая в истории пересадка внутреннего органа. Уайт прибыл как раз вовремя.

Бостон, 23 декабря 1954 года: операция у близнецов Херрик назначена на 8 часов 15 минут утра. Первые полтора часа Мюррей ждет за дверью, слушая по радиотрансляции, как оперируют Рональда. Врачам приходится работать быстро, причем без права на малейшую ошибку. Один близнец, одна почка: единственная попытка. К 9:50 хирурги выделили кровеносные сосуды, снабжающие донорскую почку, но не решались пока их перерезать: Мюррей еще должен был подготовить Ричарда к приживлению нового органа[27]. В отличие от прежних опытов, когда донорскую почку помещали пациенту в бедро, на этот раз речь шла о пожизненной имплантации в брюшную полость.

Состояние Ричарда ухудшилось настолько, что страдал уже его разум, и Мюррей понимал, что в этом случае сама операция – смертельный риск. Даже давать пациенту наркоз казалось опасным – но ведь он все равно умрет, если врачи спешно что-нибудь не предпримут. Ричарда вкатывают в операционную, заматывают в серо-зеленые простыни, и Мюррей тут же делает первый разрез в брюшной стенке. Пройдя мышцы, он осторожно отводит в сторону брюшину, удерживающую кишечник. Серией тщательно выверенных движений Мюррей пережимает артерии, снабжающие кровью почку и ногу пациента. Затем, глубоко вздохнув, дает знак Фрэнсису Муру прервать кровоснабжение здоровой почки Рональда и извлечь ее[28].

Они называли этот этап «сухим периодом»: решающие, насыщенные адреналином минуты между изъятием органа и восстановлением кровотока в его тканях. Каждая мышца, нерв, волокно дрожат, как проволока взрывателя; каждое движение должно быть предельно точным; каждая секунда имеет значение. Мур приносит почку в обыкновенной кювете, обернутой обыкновенным влажным полотенцем: «Скромный транспорт для столь драгоценного груза»[29], – позже будет вспоминать Мюррей. В этой кювете, в зажимах, лежат ключи от «города» Ричарда. Мюррей помещает почку в брюшную полость, но не может запустить кровоток, пока хирурги-ассистенты не соединят «родные» сосуды с донорским органом. Вот уже почечную артерию пришили к подвздошной артерии Ричарда. Часы показывают 10:10, но зажимы еще нельзя снимать. Пролетают еще полчаса, хирурги потеют от жарких ламп и от всеобщего внимания: радиостанции Большого Бостона, отчаянно жаждущие новостей, раз за разом повторяют сюжет о пересадке. Только в четверть двенадцатого операционная бригада закончила сшивать все сосуды. «В операционной, пока мы осторожно снимали зажимы, все затаили дыхание»[30], – вспоминал Мюррей. Только звуки аппаратов – привычный шум операционной – нарушают тишину, когда кровь начинает поступать в донорский орган. Почка набухает и розовеет: она оставалась без кровоснабжения час двадцать две минуты, как и нога Ричарда. Освобожденная из зажимов, почка принимается пульсировать – и выполнять свою работу. Уже через какие-то минуты моча так обильно поступает в катетер, что санитарам приходится вытирать ее с пола[31]. Хирурги вводят свободный конец мочеточника пациента в мочевой пузырь[32], и тут же восстанавливается нормальный отток мочи. Мюррей вздыхает с облегчением: первые трудности одолели. Теперь ждать.

Близнецы Херрик выйдут вдвоем из клиники Питера Бригама всего через две недели – и это будет первый живой успех трансплантологов. Для Ричарда и Рональда, чьи организмы развились из одной разделенной яйцеклетки, пересадка почки означала соединение «знакомых» друг с другом тканей. Впрочем, когда в организме Ричарда возобновилась циркуляция жизненно важных жидкостей, обе его почки оставались на месте. Он стал человеком с тремя почками, а брат Рональд остался с одной. Ричард перенес не замену, а добавление почки – и это тоже несло в себе определенные риски. Мюррей опасался, что больные почки «заразят» новую, и хотел как можно скорее их удалить. Доктор Меррил, бывший лечащий врач Ричарда, был настроен более консервативно и считал, что их нужно оставить. В итоге больные почки остались в организме больного как зарытые в землю мины – эту смерть Ричард носил в себе еще целый год, пока Меррил наконец не согласился, что удаление необходимо. После второй операции дела у Ричарда шли хорошо: он излечился от психоза и вернулся к активной жизни. Женился на медсестре, которая ухаживала за ним в больнице, и почка брата служила ему как собственная. «Почка брата-близнеца спасла пациенту жизнь» – напечатали на первой полосе The New York Times, а за ней подобными заголовками запестрели прочие газеты страны (и других стран): все возвещали зарю новой эпохи. И новая эпоха пришла.

Фрэнсис Мур продолжал поощрять инновации. Он убедил клинику Бригама организовать первые в стране кардиохирургические бригады. Его и сегодня помнят прежде всего как самого «заразительного» преподавателя Гарвардской медицинской школы – возможно, за всю ее историю. Он предоставил Мюррею стартовую площадку, шанс проявить себя; под его внимательным присмотром стал успешным хирургом и Роберт Уайт. Мур назначил Уайта на операцию всего лишь через несколько месяцев после его прихода в ординатуру. Это вышло неожиданно – Уайт готовился ассистировать на операции по удалению аппендикса и заигрывал с операционной сестрой, но тут Мур попросил старшего хирурга отойти в сторону и дать парню попробовать силы. Один у стола, с медсестрой, спокойно и вовремя подающей инструменты, Уайт ожил. Обнаженный нерв бытия пульсировал под его ладонями. Ничего подобного прежде он не переживал – и за этим азартом он будет теперь гнаться до конца своих дней. Уайт вырезал аппендикс, спас пациента и наложил безукоризненный шов. А с той медсестрой по имени Патрисия они через год поженились. «Я влюбился у операционного стола», – будет рассказывать Уайт, но влюбился он и в операционный стол тоже. И ему было мало просто делать операции. Он хотел придумывать новые, раздвинуть границы возможного для хирургии.

Однако этот вопрос – что может наука? – тянет за собой множество других, сложных и даже зловещих. Таких, о которых многие хирурги предпочитают не думать. В 1963 году на I международном конгрессе по трансплантации почек, состоявшемся в Вашингтоне, во время обсуждения вопроса, когда можно «отбирать» орган у трупа – в смысле, с какого момента донор достаточно мертв[33], – один из участников заявил: «Я не собираюсь ждать, пока патологоанатом констатирует смерть. Мне нужна почка, я ее беру»[34]. Этот взгляд не отличался новизной. Долгое время медицина полагалась на похитителей мертвецов, которые под покровом ночи раскапывали свежие могилы. Нужда в них во многом отпала на рубеже XIX–XX веков, когда появились законы о передаче тел для науки, порожденные отчасти скандалом (на препараторском столе случайно оказалось тело влиятельного белого политика), а отчасти – новыми представлениями о медицинской этике и научном прогрессе, подразумевающими гражданское участие: общественности предоставили слово. А команда Мюррея своей успешной операцией положила начало эпохе «собирателей урожая» (то есть «вырезателей органов») и новых регламентов – и даже нового определения самой смерти.

Брать жизнь у мертвых – это противоречит нашим самым свято хранимым (пусть и не всегда сознательно) верованиям. Сомневаются многие, от христиан, исповедующих воскресение во плоти и намеренных «предстать перед Иисусом целыми»[35], до людей, опасающихся незаконного изъятия органов на продажу тем, кто предложит самую высокую цену. Трансплантация человеческих тканей заставляет нас ломать головы над фундаментальным вопросом: где в этом непрерывно пульсирующем царстве клеток и нервов обитает живая душа? В здоровом состоянии тело и личность кажутся нам неразделимыми. Но в болезни, в смерти не страдаем ли мы под тяжестью плоти, не боремся ли с ней, как будто это нечто отдельное от нас? Как в таком случае человек понимает, что он – это он?

Болезнь, отнявшая у Ричарда Херрика почки, через восемь лет после операции вернулась и отняла у него жизнь. За те месяцы, пока больные почки оставались на месте, инфекция распространилась на пересаженную и потом год за годом медленно убивала человека. Мюррей продолжил делать пересадки – уже не между близнецами, а между никак не связанными донорами и реципиентами – и пробовал различные способы подавления иммунного ответа: от радиации до химиотерапии. В конце концов появятся препараты, способные решить эту задачу, и Мюррей, хотя к тому времени он уже отойдет от трансплантологии и будет заниматься восстановлением лиц, получит за свои передовые изыскания Нобелевскую премию по медицине.

Уайт никогда не интересовался почками. Он оставался верен единственной страсти – с того момента, как, вскрыв череп лягушки, обнажил ткань мозга. В 1955 году он оставил клинику Бригама, чтобы писать диссертацию по неврологии в Университете Миннесоты, и одновременно стал научным сотрудником отделения физиологии в клинике Мэйо – то есть, по сути, у него были сразу две постоянные работы. Как хирургу, Уайту вновь пришлось постоянно иметь дело с травмами и ранами, теперь уже не с боевыми, а с последствиями неудавшихся самоубийств, автомобильных аварий и других трагических случаев. Как и почки, мозг, чтобы жить, должен получать кровь и кислород. Уайт умел остановить кровотечение, старался как мог восстановить повреждения, но каждая секунда выкашивала живые клетки мозговой ткани. Случалось, пациенты умирали. А иные выживали – биологически, – но оставались «овощами». Сколько именно этого драгоценного вещества можно потерять, задавался вопросом Уайт. Или, если вернуться к мрачным вопросам, которые вставали перед ним на войне, – без чего ты перестанешь быть собой?

Своего первого пациента Уайт потерял в клинике Мэйо. И потом потерял еще немало. Внутричерепные гематомы, кровоизлияния в мозг от лопнувших сосудов, уносили жизни после дорожных аварий. Рак пожирал здоровый мозг, оставляя людей парализованными или лишенными речи после хирургического вмешательства. Уайт не раз присутствовал у постели больного в тот момент, когда энцефалограмма переставала регистрировать мозговые волны, хотя у человека еще билось сердце и работали легкие. И мало-помалу в голове Уайта, пока он занимался больными, формировалась некая идея, продиктованная его пониманием долга, личным горем и католической верой. «Я не думаю, что душа находится в руке, в сердце или в почках, – напишет он позже, словно бы соединяя медицину с проповедью. – Я полагаю, что физическим вместилищем души служит мозговая ткань»[36]. Если он придумает, как уберечь этот ком серого вещества от распада, как поддерживать в нем жизнь, тогда он сможет уберечь самое святое.

Уайт спрашивал себя: а что, если Мюррей не довел мысль до конца? Что, если рецепт спасения жизней не в пересадке отдельных органов, а в замене их всех разом? «Жизнь драгоценна и хрупка, и за нее часто приходится сражаться», – скажет доктор Мюррей в 2004 году на Всемирных трансплантационных играх, где в олимпийских видах спорта состязаются спортсмены с пересаженными органами. Доктор Уайт, однако, не хотел пересаживать почки, сердца и легкие: он хотел пересаживать «личность» из разрушенного болезнью тела в новое, здоровое. Еще в аспирантуре он выбрал цель на всю жизнь: трансплантация мозга.

Глава 2

Двухголовые собаки и космическая гонка

В последние дни мая 1958 года на телеэкранах Америки замелькали зернистые кадры странной черно-белой кинохроники. Человек в белом халате показывает рукой в угол комнаты, где маячит в полумраке неясная фигура. Неизвестное существо выводят во двор, на свет, где перед зрителем предстает странный составной организм: крупная собака породы мастиф с каким-то созданием поменьше, вырастающим из ее спины, как несуразный гребень. Вторая собачья голова заваливается на сторону, дышит, высунув язык, лапы криво свисают на плечи крупного «напарника». Обе головы лакают молоко из поднесенного блюдца, вызывая аплодисменты зрителей в кадре; камера приближается, показывая бинты и швы. Перед камерой Цербер – хирургически созданная собака с двумя головами, получившая имя в честь мифического трехглавого стража Аида.

На пленке никто не произносит ни слова, да если бы и говорили, мало кто смог бы понять. Кадры с запечатленным на них врачом Владимиром Демиховым появились из-за железного занавеса: необъяснимые, зловещие, без всякого пояснения. И все же эта мерцающая кинохроника вызвала трепет в хирургическом мире. Она добралась даже до южноафриканского Кейптауна, где Кристиан Барнард, уже работавший над первой в истории пересадкой человеческого сердца, счел необходимым повторить опыт Демихова (ему это удалось, но собака погибла, и тогда Барнард сделал чучело, которое выставил в кампусе). До врачей Бостонской клиники Бригама тоже дошли новости о русской пленке, хотя Джозеф Мюррей сомневался в ее подлинности. Не утка ли это? Лет за десять до того в Советском Союзе выпустили другой фильм, впервые снятый специально для западной аудитории, – он назывался «Опыты по оживлению организма». В нем показывали медицинские центры, где целые отделения занимались изолированными органами: сердца бились сами собой, легкие дышали с помощью мехов, жизнь в собачьих головах якобы поддерживалась при помощи аппаратов. Этот пестрый цирк принадлежал Сергею Брюхоненко, человеку, который прославился передовыми исследованиями в области переливания крови, а позже был разоблачен (правда, не в самом Советском Союзе) как хирург-шарлатан. Он творил полуреальные химеры. Некоторые органы Брюхоненко действительно успешно изолировал, но многие его заявления просто служили пропаганде, утверждавшей, что советская наука скоро найдет ключ к бессмертию человека. И даже его фильм посеял опасные толки: об оживлении трупов, о жизни, искусственно продленной за гробом, – а от пленки с Цербером отмахнуться было еще сложнее. В мае 1958 года Демихов прочел публичную лекцию в восточногерманском Лейпциге, планируя в ближайшие месяцы вернуться туда и провести несколько операций по пересадке сердца на собаках[37]. В том же году он принял участие в XVIII конгрессе Международного хирургического общества в Мюнхене. Из доклада и статей Демихова явствовало, что подобные операции он практикует уже четыре года, а первую провел еще в 1954-м, в феврале, – то есть даже прежде, чем Мюррей осуществил пересадку почки, прежде, чем Запад узнал, что возможна пересадка не только кожи. Что еще, спрашивали себя западные врачи, могли успеть Советы?

В Подмосковье продолжало работать множество сталинских лабораторий. Их работа была окутана тайной, а разглашение секретов грозило тюрьмой (в лучшем случае): ученые из одной лаборатории ограничивали общение разговорами о погоде и ситуации на дорогах, отчего работа над общими проектами продвигалась медленно и со скрипом. Неужели столь потрясающий документ – фильм Демихова – оказался на Западе без ведома советских властей? В такое не очень верилось. Нет, это, безусловно, рассчитанный ход. Но какова его цель? Утечка (если это была утечка) случилась сразу после знаменитого выступления советского премьера Никиты Хрущева перед послами западных стран в 1956 году, в котором он сказал: «Нравится вам или нет, а история на нашей стороне… Мы вас похороним!»[38] Он хотел ярко продемонстрировать слушателям окончательную победу социализма над капитализмом. Превосходство Советского Союза, настаивал Хрущев, вытекает из «логики исторического развития»[39]. Позже он утверждал, что имел в виду «мы вас переживем»; американцы, однако, восприняли его речь как прямую угрозу. Работа Демихова несла послание того же свойства – предупреждение Западу о превосходстве советской науки. Оно удивляло и обескураживало, но также требовало ответа. Чем ответят Соединенные Штаты на столь необычный вызов? Этим фильмом продолжительностью всего несколько минут Цербер и его создатель со скальпелем положили начало одному из самых удивительных состязаний холодной войны.

Что есть наука, если не оружие?

Все мы выросли в мире, где возможна ядерная война. Еще в конце 1980-х в школах устраивали тренировочные воздушные тревоги и дети прятались под хлипкими партами, а звезды, такие как Стинг, записывали песни, в которых выражали надежду, что «русские тоже любят своих детей» (Russians, 1985):

Мы вас похороним, сказал Хрущев,

Но мне кажется, к этому он не готов,

Это самая идиотская из затей,

Если русские тоже любят своих детей.

Военно-промышленный комплекс настолько всеохватно определяет наше понимание последнего столетия, что мы с трудом представляем мир до его появления. А между тем этой колоссальной милитаристской машинерии почти не существовало, пока 6 августа 1945 года «Энола Гэй» не сбросила на Хиросиму первую атомную бомбу. Для публики это объяснили «необходимостью прекратить войну», хотя массированные бомбардировки зажигательными бомбами уже опустошили японские города, а небоеспособный имперский флот уже не мог проводить никаких крупных операций[40]. Историки и поныне спорят, было ли так уж необходимо применять ядерное оружие, но одно остается несомненным: небывалая разрушительная мощь атомной бомбы, неведомым образом расходящаяся от зловещего грибовидного облака, сделала ее самым чудовищным оружием психологического устрашения[41]. Бомба отправила миру страшное послание о военной силе Соединенных Штатов и об их техническом превосходстве. Это в конечном счете и было целью. Роберт Оппенгеймер, директор лаборатории в Лос-Аламосе, лично предостерегал президента Трумэна от применения нового, неопробованного оружия против мирного населения, настаивая, что «будет куда лучше не демонстрировать человечеству, насколько осуществимы планы по созданию подобной бомбы»[42]. Слишком опасно было приоткрывать крышку ящика Пандоры, когда все формулы и принципы атомного оружия уже стали общественным достоянием. Научный поиск (по крайней мере на Западе) основан на прозрачности, на обмене данными посредством статей, конференций и личного общения. Сам проект «Манхэттен» был строго засекречен, но математические расчеты и тактическую работу распределили между многими научными центрами – и, значит, материалы тех или иных обсуждений, даже какие-то конкретные формулы уже можно было найти в статьях и докладах. Оппенгеймер понимал: получив достаточно деталей, любой компетентный ученый сможет вывести формулу целиком. Хуже того, через шпионскую сеть в Канаде ядерные секреты уже утекали в Советский Союз[43]. В результате, когда Трумэн сообщил Сталину, что США обладают новым мощным оружием, это мало что изменило.

Трумэн не доверял своим так называемым союзникам: отношения между двумя странами оставались напряженными на протяжении всей Второй мировой. Поэтому, под давлением правительства (не все были довольны огромными затратами на ядерную программу) и сознавая необходимость показать техническое превосходство Америки над Советами, Трумэн дал добро на применение нового оружия[44].

Чудовищная смертоносность бомбы не просто прекратила войну: она изменила роль науки, которая, как пишет историк холодной войны Одра Вулф, стала не только оружием, но и инструментом дипломатии. Американское общество прониклось оптимизмом, который вырос из наивного представления «Ученые выиграли войну за нас» и внушал легкомысленное отношение к врагам и соперникам. В конце концов, США контролировали и «мозговой трест» ученых-ядерщиков, и сырье (запасы урана). Конечно же, были ученые и государственные деятели, которые скептически смотрели как на превосходство страны в технике, так и на прочность американского доминирования. Впрочем, по самым осторожным оценкам, монополия на владение атомным оружием должна была продлиться не меньше пяти лет. Расчеты не оправдались. СССР начал ядерные испытания в 1949 году и очень быстро наверстал отставание. После испытания водородной бомбы, которое уничтожило атолл Бикини и «наградило» лучевой болезнью ни о чем не подозревавших людей в 150 километрах от полигона, Соединенные Штаты сохраняли лидерство в гонке меньше года[45]. Это казалось невозможным, но Советский Союз сравнялся с Америкой в технической мысли.

Как смогла разоренная войной страна, погрязшая в долгах, так быстро добиться нужных результатов? Американские политики ломали над этим головы. (Хотя большинство других стран антигитлеровской коалиции списали друг другу долги в обмен на помощь в войне, России предстояло выплачивать огромные суммы: свидетельство того, что отношения Советов с Западом существенно испортились уже к 1945 году.) Советский журналист Марк Поповский, вынужденный эмигрировать в США после серии статей об СССР, писал о военных лабораториях, которые «плодились как грибы после дождя», и о 5000 докторских дипломов, ежегодно выдаваемых ВАК[46]. СССР не просто бряцал оружием. Если русские смогут доказать свое превосходство в науке и технике, они будут регулировать температуру холодной войны. Предполагалось, что превосходство в науке означает и победу идеологии, – а обе стороны считали, что восторжествовать должна лишь одна система[47].

По всей Америке хирургические раздевалки – больничный аналог офисной курилки – полнились слухами о русской медицине. И Роберт Уайт, и Джозеф Мюррей на личном опыте знали, как военная наука может влиять на медицину, ускорять ее прогресс, перераспределяя ресурсы в пользу пластической хирургии, которая помогает раненым восстанавливаться, или в пользу изучения микробов, заражающих солдат в окопах. Вспоминая слухи и пересуды послевоенных лет, Уайт позже рассказывал: «[Советская военная машина] так далеко продвинулась за столь малое время… что, наверное, думали мы, не отстала и медицина. Что, если за железным занавесом работают институты, где научились лечить рак или заменять кровь искусственными растворами?»[48] Американские врачи опасались, что Россия вырвалась вперед[49]. И, судя по фильмам, публикациям и пропагандистским речам, попадавшим на Запад случайно или «случайно», Советы явно старались создать такое впечатление.

После войны экспериментальная медицина заметно оживилась. В Психоневрологическом институте имени Бехтерева (тогда он назывался Научно-практическим невропсихиатрическим институтом) при Ленинградском государственном университете исследовали телепатию, или «биологическую коммуникацию», и пытались создавать учебные методики, развивающие у военнослужащих способности к предвидению[50]. Ходили панические слухи, будто русские даже овладели психокинезом для наведения ракет и заинтересовались оккультизмом. Это, возможно, сейчас кажется диким и смешным, но США восприняли тему паранормальных сил всерьез. Ученые не могли позволить себе скепсис: где гарантия, что в СССР не сделали никаких открытий в этой области? В конце концов, еще несколько десятилетий назад расщепление атома точно так же казалось магией, загадкой и чем-то невозможным.

Послевоенное общество строилось на двух главных принципах. С одной стороны – отчаянная надежда на возможности науки (и даже псевдонауки), с другой – растущий ужас, что эти возможности первыми обуздают Советы. Типичным мотивом научной фантастики стала передовая технология, помогающая врагу одолеть «хороших парней». Словом, эффект от пленки Демихова оказался почти таким же, как от атомного гриба над далекими островами. Что бы там ни творилось за железным занавесом, советские ученые все-таки создавали монстров.

Сделать невозможное

Владимир Петрович Демихов родился в 1916 году – почти ровесник новой социалистической России[51]. Он происходил из бедных крестьян Воронежской губернии, отца потерял в Гражданскую войну, полыхавшую пять лет[52]. Мать Владимира, Домника, осталась одна с двумя сыновьями и дочерью на руках.

Воронежская губерния, преимущественно аграрная, занимала стратегическое положение на карте – через нее зерно и другую сельскохозяйственную продукцию доставляли в промышленные центры. При новой власти, однако, Воронеж (как и многие другие города, остро нуждавшийся в индустриализации) стал центром машиностроения. Советская пропаганда героизировала рабочих, осуждая «праздную» культуру буржуазии. Дети должны были работать, и в 13 лет Демихова направили в ремесленное училище изучать слесарное дело. Механизмы с их шестернями и валами пробудили в нем любопытство к физическим процессам. Он начал задумываться о принципах устройства вещей и о том, нельзя ли как-то разобраться и в биологических явлениях. Демихов, упрямый от природы, в своих изысканиях впадал в крайности. Однажды мать застала его, когда он подкрадывался к домашнему псу с ножом в руке. Урок анатомии она сорвала в последний момент[53]. Демихова занимали те же вопросы, что и пожилого нобелевского лауреата Ивана Петровича Павлова (все же помнят «собаку Павлова»?), чье «Письмо к молодежи», посвятившей себя науке, призывало молодых советских ученых: «…изучая, экспериментируя, наблюдая, старайтесь не оставаться у поверхности фактов». Павлов обещал, что смельчакам, не убоявшимся поиска, в награду откроются чудеса. Демихов внял его словам[54]. К 18 годам он оставил работу механиком и поступил в Воронежский государственный университет, где в одиночестве, ночами напролет грыз гранит науки, по-прежнему намереваясь открывать тайны бьющегося сердца. Он хотел стать, как Павлов, физиологом: этот раздел биологии изучает, как работают живые организмы. Демихов считал, что техника и биология могут работать совместно, а механическое «сердце» с насосами и мехами сумеет, если все как следует продумать, послужить заменой живому. Ведь инженер может заменить часть мотора – вот и Демихов не сомневался, что сумеет заменить сердце.

Записные книжки Демихова тех лет содержат зарисовки необычных устройств. Вот пара мембран, сложенных вместе, будто крылья бабочки, и кажущихся на первый взгляд окнами церковной колокольни. Четырьмя канюлями (тонкими трубками) конструкция соединена с венами и артериями, идущими к сердцу собаки. Эти мембраны, приводимые в движение электромотором, работают вместо сердечных желудочков, нагнетая искусственно насыщенную кислородом кровь по трубкам в аорту – главный артериальный сосуд, питающий организм собаки. На третьем курсе университета Демихов решил, что пора испытать механизм. Поймав неподалеку от общежития бродячую собаку, он дал ей наркоз, и на этот раз никто не помешал ему вскрыть грудную клетку животного. Дневниковая запись за тот день гласит: «18:15, смерть от остановки сердца».

Правда, по сути он не убил собаку – по крайней мере, пока. У него оставалось несколько минут, прежде чем остановка сердца убьет животное. Демихов удалил живое сердце и с помощью канюлей соединил свой аппарат с предсердием, аортой и легочной артерией животного[55]. Не теряя времени, он подключил электромотор, и мембраны, зажужжав, пришли в движение. Ритмично складываясь, механическое сердце подавало кровь к внутренним органам и мозгу собаки: веки животного задрожали, глаза открылись, легкие втянули воздух. Собака очнулась, ее грудь была уже прочно зашита – кроме тех мест, где из нее выходили трубки, соединенные с внешним аппаратом. С вырезанным сердцем собака прожила пять с половиной часов[56]. В сущности, Демихов вернул к жизни существо, находившееся на краю гибели. На тот момент ему не было и двадцати двух.

Эти первые успехи помогли Демихову поступить в Московский университет и получить диплом по биологии и физиологии. У него не было подходящего костюма для обязательного студенческого снимка, так что пришлось просить фотографа отретушировать фото и, по сути дела, дорисовать воротник и галстук[57]. Неулыбчивый, с горящим взглядом и крутым вихром, Демихов не увлекался ничем, кроме работы, и не стремился ни к чему – лаборатория была для него всем. В 1940 году он провел первую в истории интраторакальную (с помещением органа внутрь грудной полости) пересадку сердца у животного и даже попытался осуществить коронарное шунтирование, тоже на собаках, – почти на 10 лет раньше, чем Мюррей предпринял попытку пересадки почки Ричарду Херрику. Но эксперименты, как бы упорно он ни работал, пришлось оставить – по воле сил, повлиять на которые Демихов никак не мог.

Началась Вторая мировая война, и молодого ученого призвали в военные патологоанатомы. Его родные места – они были совсем недалеко от западной границы СССР – немцы захватили в ходе летнего наступления 1942 года. В ходе войны погибло 27 млн человек, было сожжено более 70 000 русских деревень[58]. Вдобавок администрация Трумэна требовала выплаты долга за «невоенные поставки» – около 2,6 млрд долларов[59]. Демихов вернулся к опытам, а страна, обескровленная долгами, была твердо намерена доказать свою стойкость – а вскоре и превосходство над соперниками.

К началу 1950-х Демихов провел больше трех сотен операций на собаках и умел накладывать анастомоз (выполнять хирургическое соединение двух сосудов) за 55 секунд[60]. При этом он не считался хирургом, поскольку не имел диплома врача. А перерыв из-за войны и напряженные отношения с преподавателями помешали ему защитить кандидатскую диссертацию и по своей специальности – биологии[61]. И все же Демихов продолжал экспериментировать, хотя у него почти не было оборудования, а жил он на скудную зарплату лаборанта. Потом ему удалось устроиться на работу в Московский институт хирургии. Но и тогда ему, чтобы сводить концы с концами, приходилось полагаться на финансовую поддержку жены Лии, с которой они расписались после войны. Лия и Ольга, дочь Демихова, вспоминали и о долгих вечерах, которые он проводил в институте, и о его привычке, что называется, брать работу на дом: в виде забинтованных собак, которые делили с Демиховыми тесную двухкомнатную квартиру. У Демихова был вечно беспокойный ум, он постоянно размышлял над вопросами, на которые еще никто не ответил: как бьется сердце, как дышат легкие, как устроен мозг и как его сложная механика влияет на разные системы организма. Внимательный, целеустремленный, дерзкий, он хотел делать немыслимое. Однако ни революционные медицинские идеи Демихова, ни фильм с его двухголовой собакой сами по себе не смогли бы поколебать уверенность американцев в их научном превосходстве.

4 октября 1957 года 84-килограммовый советский «Спутник-1», прочертив ночное небо, вышел на околоземную орбиту. По всей Америке и в большей части Европы его запуск отозвался общим изумлением и ужасом. Дело было даже не в самом аппарате и не в последовавшем за ним «Спутнике-2».

Космические технологии СССР были страшны ракетами, которые доставляли спутники на орбиту: если страна способна запустить объект на орбиту Земли, она, несомненно, способна доставить штуки пострашнее до целей, расположенных куда ближе к ее границам[62]. Президенту Дуайту Эйзенхауэру и так достался в наследство опасный «атомный тупик» – а теперь его соперник Никита Хрущев, считавшийся на Западе неуравновешенным и опасным человеком, получил в свое распоряжение ракетную мощь[63]. После запуска «Спутника-1» его главный конструктор Сергей Королев, 51-летний инженер-ракетчик, посвятивший жизнь покорению космоса, провозгласил, что «дорога к звездам открыта», но для Хрущева гораздо важнее был пропагандистский потенциал ракетостроения[64].

И Хрущев был в этом не одинок. В том судьбоносном октябре СССР посетил Ричард Рестон вместе со своим отцом Джеймсом, журналистом The New York Times. Вернувшись в Англию, Ричард обнаружил, что его товарищи-студенты не на шутку встревожены отставанием Америки. «Они считали это великим национальным поражением, – писал Рестон. – Нам говорили, что у Америки есть на все ответ, и вдруг оказалось, что это не так»[65]. Буквально в одну ночь Соединенные Штаты, чье лидерство в годы Второй мировой казалось неоспоримым, утратили и мощь, и статус. Даже Линдон Джонсон, на тот момент лидер сенатского большинства, не на шутку встревожился. «В открытом западном обществе мы привыкли жить в объятиях неба, – напишет он позже. – Но вдруг почему-то все стало иначе, и небо показалось почти чужим. Я помню, как меня потрясло, когда я понял, что чужая держава может получить техническое превосходство над нашей великой страной»[66]. Радужная картина 1950-х померкла.

Для своего «Спутника-1» советские ученые выбрали такую радиочастоту, чтобы его сигналы мог поймать обычный коротковолновый приемник, какие были в любом доме и даже в любом гараже. Это означало, что после новости о запуске обычные люди могли настроиться на «космическую» волну и услышать слабый писк советского аппарата, скользящего по ночному небу. Специалисты понимали, что сам по себе спутник не представлял никакой угрозы международной безопасности, – так, физик Джеймс Ван Аллен, работавший над созданием американских искусственных спутников, даже обрадовался его запуску, – но дело было не в его возможностях, а в перспективах[67]. Советский Союз больше не на другом конце мира – он прямо над головой. Даже генерал-лейтенант Джеймс Гэвин из министерства обороны, которого, вероятно, новость удивила меньше прочих, ощутил внутри зияющую пустоту. «Это меня просто убило», – вспоминал он, а его товарищ Джон Брюс Медарис просто завопил: «Вот чертовы гады!»[68] Американцы недооценили русских. И теперь бились не за то, чтобы победить их, а чтобы нагнать. Космическая гонка началась, и Америка уже ее проигрывала.

На первый взгляд, собачьи головы Демихова никак не связаны с запуском советского спутника. Первое – медицина (пусть странная и мрачная), второе – ракетостроение и военные технологии. Да, опыт Демихова с Цербером вызвал неподдельный интерес во всем мире – но исключительно в сфере медицины или биологии. Директор Института хирургии Академии медицинских наук СССР Александр Вишневский пригласил Демихова в институт как физиолога: ему предстояло изучать функционирование организма у животных – с тем, чтобы когда-нибудь эти знания нашли применение в медицине. Вишневский считал, что это важно и похвально, но его покровительство и поддержка имели свои пределы и сшивание двух собак в одну не всегда встречалось благосклонно. Долго ли Демихов сможет продолжать свои опыты, оставалось только гадать. Однако в накаленной обстановке после запуска «Спутника-1» научный прорыв в СССР мог дать новые возможности, привилегии, финансирование и высокое покровительство. Просто нужно было широко сообщить об этом прорыве.

В 1959 году корреспондент журнала Life Эдмунд Стивенс получил неожиданное приглашение: ему и американскому фотожурналисту Говарду Сохуреку предложили сделать репортаж о работе Демихова. Стивенс жил в СССР и в 1950 году получил Пулитцеровскую премию за серию статей в The Christian Science Monitor (о жизни при Сталине) под названием «Россия без цензуры». Стивенс, американец по рождению, все же симпатизировал стране, которую с 1934 года считал своим домом[69]. Он женился на советской гражданке Нине Бондаренко и навсегда остался в СССР[70]. Он одобрял советский образ жизни и писал статьи для самых разных американских журналов и газет, таких как Look, Time, Newsday, The Saturday Evening Post, а также делал материалы для радио NBC и для лондонских The Sunday Times и Evening News. В предложении написать очерк не было ничего необычного – но то, что оно исходило от Демихова и было одобрено Московским институтом хирургии… Это и впрямь небывалый случай. Как от такого отказаться?

Стивенс описывал Демихова как «предельно решительного», властного человека. Утром в день операции он представлял журналистам своих ассистентов и операционных сестер, но журналисты поневоле отвлекались на «пациентов», один из которых беспрестанно лаял. Собака по имени Шавка, «мелкая бойкая дворняжка», тревожно повизгивала, висячие уши и острый нос беспокойно подергивались[71]. В середине ее туловища густая клочковатая шерсть начисто сбрита: вскоре Шавка лишится тела со всеми механизмами – для пищеварения, дыхания и сердечной деятельности. Рядом с ней, уже под наркозом, лежал на операционном столе Бродяга. Бездомный пес, пойманный собаколовами, теперь послужит «реципиентом»[72]. Пока журналисты дивились, Демихов подозвал еще одну собачку – дворняжку по кличке Пальма с несколькими грубыми рубцами на груди после операции, проведенной шестью днями раньше. Демихов подсадил ей второе сердце, подправив легкие, чтобы оно поместилось в грудной клетке. Пальма радостно обнюхала его, виляя хвостом. «Видите, она не держит на меня зла», – заметил он, словно бы отвечая на невысказанные сомнения Стивенса.

Готовясь к операции, Демихов пошутил: «Знаете русскую поговорку: одна голова хорошо, а две лучше»[73]. Шавку, которая беспрестанно лаяла, наконец погрузили в глубокий наркоз.

Для всего мира это была всего лишь вторая операция Демихова по созданию двухголовой собаки. На самом же деле она стала двадцать четвертой за пять лет: это 48 собак. Демихов поставил дело на поток – и, учитывая сложность операции, такую скорость по справедливости следует назвать головокружительной. В то утро Демихов начал с того, что разрезал шею Бродяги сзади и сбоку, чтобы добраться до аорты, крупнейшей артерии организма, и до позвоночника. Затем просверлил отверстия в позвонках и продел через каждое пластиковую нить. Тем временем медсестра обернула голову Шавки в полотенце, оставив только выбритую область. Ассистент сделал первый надрез, чтобы завернуть кожу, а Демихов, виртуозно орудуя скальпелем, обнажил мелкие кровеносные сосуды и перевязал их, прежде чем отделить тело Шавки. На последнем этапе предполагалось перерезать связи с сердцем и легкими, но его нельзя было начать до подключения всех этих тонких сосудов и артерий к кровеносной системе Бродяги. Для соединения двух организмов проще всего было поместить Шавку на спину Бродяге, прямо на загривок, поближе к важнейшим органам дыхания и кровообращения. Демихов сшил их вместе, как собачью мозаику, закрепив при помощи пластиковых нитей голову и передние лапы Шавки на спине Бродяги. Вся операция заняла менее четырех часов[74]. А первая, которую он сделал в 1954-м, длилась двенадцать.

Покончив с грязной работой, Демихов снял перчатки. Идея двухголовой собаки, спокойно пояснил он, родилась у него 10 лет назад. А теперь опыты на собаках уже фактически вчерашний день. «У меня для вас новости, – объявил Демихов. – Весь наш проект переходит в одно из подразделений Института Склифосовского»[75]. Это крупнейшая в Москве больница скорой помощи. Проект перерос стадию экспериментов, заявил Демихов, и пришло время перейти к трансплантации человеческих органов.

Стивенс знал о близнецах Херрик и об успешной операции, проведенной пятью годами раньше. В 1959 году Джозеф Мюррей уже экспериментировал с сублетальными дозами радиации, пытаясь заставить иммунную систему реципиента не отторгать донорскую почку, взятую не у близнеца. Он убедился, что методика работает, только вот сама радиация причиняла долговременный ущерб здоровью. В британском городе Лидсе Питер Рэйпер использовал в качестве иммунодепрессанта циклофосфамид, применяемый в химиотерапии, но его пациент прожил лишь восемь месяцев после пересадки[76]. Неужели Демихов и впрямь планирует оперировать людей, несмотря на то что науке еще неизвестны надежные способы приживления органов от неблизкородственных доноров? Демихов отмел опасения Стивенса. Он сообщил, что планируется создать банк тканей, где будет все – от внутренних органов до конечностей. «Москва – огромный город, где ежедневно умирают сотни людей»[77], – пояснил он. Так почему бы мертвым не послужить живым? Демихов улыбнулся – редкое явление – и сообщил Стивенсу, что у него уже есть подопытная: женщина 35 лет, которой отрезало ногу трамваем. Он собирался пересадить ей новую конечность. «Главная забота – срастить нервы, чтобы женщина могла сама управлять своими движениями, – добавил Демихов. – Но, уверен, с этим мы тоже разберемся»[78].

Пока шла беседа, у Шавки дрогнули веки. Она не могла вилять хвостом или двигать лапами Бродяги, но жадно лакала молоко – хотя у нее уже не было пищевода и оно капало из горла сквозь подведенную трубку. Бродяга тоже очнулся, голова его склонилась под непривычной тяжестью другой, меньшей собаки. Есть и пить без помощи он не мог, а на глаза ему свисали передние лапы Шавки. Демихов назвал собак «счастливыми животными», с честью принесшими себя в жертву ради научного поиска, и подтвердил, что его опыты, когда придет время, будут спасать человеческие жизни. Собаки погибнут спустя всего четыре дня. Им было неудобно спать в новом сросшемся теле, потому что Шавка все время заваливалась на бок, а сшитые вены вскоре фатально перекрутились. Демихов, однако, не считал опыт неудачным[79]. Вовсе нет.

Тем временем в клинике Бригама Джозеф Мюррей посмеивался над статьей Стивенса в Life: ткани, которые Демихов собрался пересаживать, не будут должным образом функционировать, ворчал он. Животные все равно погибли бы по той же причине, что и собаки Алексиса Карреля на рубеже веков: отторжение инородной ткани. Мюррей упорно работал над созданием препаратов, подавляющих это отторжение (хотя первых заметных успехов добьется лишь в следующем десятилетии), и Демихов, по его мнению, не мог рассчитывать на благоприятный результат. Если только, язвительно добавил Мюррей, «русские не совершили какого-то открытия, о котором мы не знаем»[80]. Но после запуска спутника никто не мог гарантировать, что русские такого открытия не сделали. И США не собирались проигрывать в гонке второй раз.

В науку потекли неслыханно огромные деньги. Россия запустила свой спутник первой – но зато американский спутник будет лучше. Россия отправила в космос собаку (Лайку, на «Спутнике-2»), значит, Штаты отправят шимпанзе по кличке Хэм. Репортаж Стивенса в журнале Life доказал, что Демихов умеет пересаживать головы – и в том же научно-соревновательном раже Национальные институты здравоохранения США принялись финансировать экспериментальные лаборатории. Идея была такова: что Советы сумели на собаках, мы сможем сделать на приматах. А что можно сделать на приматах, то можно будет делать и на людях. США и СССР вслед за космической начали новую гонку – на операционных столах.

От собаки к обезьяне

1959 год. Роберт Уайт уже четыре года работает в клинике Мэйо, что в Рочестере, штат Миннесота. За стенами операционной он научный сотрудник университетской кафедры физиологии. Нелегкие дни, еще более нелегкие ночи. Уайт живет между двух миров: передового научного поиска и тонкой хирургии. Когда удается урвать время для сна, он, засыпая, придумывает способы удаления опухолей мозга[81]. Бостонские друзья описывали Уайта как обаятельного и веселого парня, всегда готового присоединиться к приключениям своих обеспеченных нью-йоркских приятелей, водящих дружбу с The Rockettes, женской танцевальной группой из мюзик-холла «Радио-сити». Но теперешнего Роберта Уайта – Уайта, который часами готов сидеть за книгами и сутками стоять за операционным столом, – отличают упорство и сосредоточенность, которые вскоре станут определяющими чертами его хирургического почерка. «Я прокручивал в голове предстоящие операции, как фильмы, – позже будет рассказывать он коллегам. – Они состояли из моих воспоминаний об уже сделанных операциях. Это было какое-то наваждение»[82].

Приверженность Роберта Уайта католицизму стала еще глубже, занятия наукой не привели его ни к какому кризису веры. Скорее наоборот: операционная стала для него своего рода святыней, местом поклонения, где отпущенный Богом талант исполнял заповеданное Богом предназначение[83]. Разве он не избран? Разве он не дал согласие под сенью тех синтоистских святилищ посвятить жизнь спасению других жизней? Сердца и почки не могут сравниться с хитросплетениями нервной системы: погружая скальпель в мозг, признавал Уайт, «я проходил в миллиметре от того места, где это значило бы верную смерть»[84]. Может, это игра во Всевышнего – но она и ведется для Всевышнего.

И, возможно, этим объясняется его характерное поведение в операционной. Коллеги-хирурги описывали Уайта как «олицетворенное спокойствие» и отмечали его убийственную серьезность. Он никогда не сбивается. Даже в тот момент, когда игла оброненного кем-то шприца, пробив ботинок, вонзилась ему в ногу, Уайт лишь заметил: «Постарайтесь не убить главного хирурга» – и, даже не выдернув иглу, продолжил работать, осторожно удаляя опухоль в мозге пациента через небольшое отверстие в черепе[85]. Перед умывальником в операционной все иные заботы для Уайта улетучиваются. Их заменяет нечто более глубокое – и более великое. А именно – внутренняя радость, радость делать то, для чего он рожден. Оперировать мозг, экспериментировать с ним во всей его сложности – это приносит Уайту невиданный восторг.

Днем Уайт оперирует в травматологии и выполняет обязанности научного сотрудника в университетской физиологической лаборатории. Здесь можно продолжать опыты с собаками для диссертации – а писать ее он садится иной раз глубоко за полночь. В перерывах Уайт пытается быть хорошим отцом. Они с Патрисией принялись строить семью вскоре по приезде в Рочестер: в июле 1956-го родился Роберт-третий, в январе 1958-го – Крис, а к лету 1959-го Патрисия ждала третьего ребенка. Работы по дому было невпроворот. Операции, наука, семья – Уайт метался между диссертацией, армией пациентов и водоворотом домашней жизни, а на сон оставались считаные часы. Эта привычка останется с ним навсегда. Теперь у них с Демиховым была по крайней мере одна общая черта.

Дебют Демихова в Life заставил Уайта вспомнить оторопь от пленки с двухголовым Цербером. Вот человек, который тоже гонится за… мозгом. Уайт уже третий или четвертый год раздумывает: а нельзя ли сохранить и поддерживать человеческую личность в виде одного лишь мозга – после полной потери тела?[86] Такая мысль пришла к нему после той нечеткой пленки, самой первой; теперь же, после обстоятельной статьи с настоящими фотографиями, не оставалось никаких сомнений в существовании двухголовых собак Демихова. Дома Уайт обсуждает перспективы с Патрисией, бывшей неврологической медсестрой. «Я знаю, что это реально», – думает он. Гонка началась.

Диссертация Уайта была посвящена отнюдь не пришиванию вторых голов. Напротив, он сосредоточился на изучении полушарий – вернее, последствий удаления одного полушария мозга у животных. Гемисферэктомия, как принято называть такую операцию, время от времени проводилась и на людях, начиная с 1928 года, и, как правило, в исключительных случаях – при раке или для лечения особенно жестокой эпилепсии. (Первую операцию сделал Уолтер Дэнди из клиники Джонса Хопкинса: удаление мультиформной глиобластомы, агрессивной опухоли из глиальных клеток мозга.) Результаты бывали самыми разными: случалось, пациент выздоравливал полностью, а иногда операция вызывала необычные расстройства – чаще всего потерю речи или частичный паралич. Даже сейчас мы не до конца понимаем, почему такое происходит, хотя, судя по всему, многое зависит от нейропластичности (способности мозга к адаптации) и от возраста пациента (чем моложе пациент, тем лучше). В ряде случаев – обычно для прекращения эпилептических припадков, не поддающихся медикаментозной терапии, – вместо удаления одного полушария просто перерезали межполушарные соединения. Показатели восстановления при таком методе вроде бы растут, а пациенты чувствуют лишь незначительный дискомфорт… и все же в отдельных случаях наблюдалась странная симптоматикa, включая так называемый синдром чужой руки, при котором кисть или вся рука (обычно левая) как будто действует по собственной воле и, случается, хлещет и душит «хозяина»[87]. Иначе говоря, мозг загадочен и полон чудес (порой жутковатых), а мы так мало знаем о нем. И сколько вообще мозга необходимо человеку? – спрашивал себя Уайт.

В лаборатории они с коллегами удаляли полушария мозга кроликам, потом собакам: то левое, то правое. В большинстве случаев животные, придя в себя, почти не меняли поведение – не считая небольших остаточных двигательных затруднений – и жили более или менее нормальной жизнью с оставшейся половиной мозга. Казалось, искра сознания всякий раз перемещалась в сохранившееся полушарие. Однако клиника Мэйо – это еще и травматологическая больница, а специальность Уайта – нейрохирургия. Раз за разом он наблюдал, как молодые жертвы несчастных случаев с пробитым или раздробленным черепом впадали в кому, из которой уже не выходили. Но если можно жить и без половины мозга, чем объясняется столь печальный исход?

Уайт держал в руках мозг ребенка. Он слышал мольбы родителей, требовавших ответа, когда поправится их малыш. Во время таких тяжелых разговоров Уайту приходилось поджимать губы: он подозревает, что никогда. Но кто так ответит раздавленным горем родителям? Может, подождать, и пусть они через какое-то время – несколько дней или недель – поймут сами? Бывало, Уайт и молился вместе с пациентами. А после операций заезжал в ближайшую католическую церковь и молился там. Но он знал, что молитвами исход лечения пациента с повреждениями нервной системы не изменить. И его постоянно мучил один парадокс: если гемисферэктомия показывает, что человек может жить всего лишь с половиной мозга, то выходит, главный враг, мешающий пациенту восстановиться после травмы головы, – это не сама травма, а что-то еще. То, что произошло после операции. Уайт предположил, что виновником может быть отек тканей позвоночника, после травмы перекрывающий кровоток к мозгу, но он не понимал, как более или менее гарантированно устранить его воздействие. Ответ пришел с необычной стороны – и вновь его подсказали собаки.

В клинике Мэйо над проблемой изоляции мозга начали работать за несколько лет до прихода Уайта. Врачи поставили себе цель изолировать (то есть отделить от тела и сохранить живым) мозг собаки, чтобы получить так называемые модели. Изолированный орган позволяет ученым замерить интенсивность метаболизма (скорость, с которой орган потребляет энергию), отследить циркуляцию в нем крови и другие факторы – без необходимости отделять показатели органа от показателей остального организма, у которого свое кровообращение и свой метаболизм. Без информации, полученной в процессе наблюдений за изолированным органом (и экстраполированной на весь организм), хирург может ошибиться в том, сколько крови нужно тому или иному органу для стабильной работы, а сложные операции таких ошибок не прощают. В 1955 году, когда Уайт только начинал работать в клинике, его новые коллеги еще не умели полностью изолировать мозг: при каждой попытке они нечаянно резали, сминали или еще каким-то образом повреждали мозговую ткань. Уайт уже слыл хирургом-виртуозом: его гемисферэктомии были, можно сказать, произведениями искусства[88]. Вскоре после прихода в клинику Уайт влился в команду Дэвида Дональда, главного физиолога и ветеринара. Вдвоем они принялись экспериментировать с низкими температурами: эти опыты Уайт и Дональд назвали методом локальной гипотермической церебральной перфузии. Они пробуют остановить часы.

Глубокая заморозка

О возможностях холода первыми задумались не ученые. В научно-фантастическом рассказе Нила Джонса «Спутник Джеймсона», написанном в 1931 году, герой просит после смерти заморозить его тело – в надежде, что в будущем люди найдут секрет бессмертия. Роберт Эттингер, считающийся «отцом крионики» (иногда ошибочно отождествляемой с криогеникой), говорил, что именно рассказ Джонса вдохновил его на книгу «Перспективы бессмертия», а некоторые оптимисты и в самом деле распорядились заморозить их останки. Есть и много других примеров. Еще в 1877 году вышел бульварный роман Уильяма Кларка Расселла «Замороженный пират», заглавный герой которого – оттаявший живой реликт давнего прошлого, а в 1890 году Луи Буссенар напечатал свои «Десять тысяч лет среди льдов», предложив читателям новый, леденящий кровь способ путешествия во времени. Рассказ-триллер Джека Лондона на медицинскую тему «Тысяча смертей» (1899 год) описывает бесстрастного врача, который то и дело убивает и возвращает к жизни собственного сына, а в рассказе Говарда Лавкрафта «Холод» показан герой, победивший с помощью заморозки распад организма.

А в реальной жизни первым в холодильник отправился доктор Джеймс Бедфорд, профессор психологии из Беркли: в завещании он выделил нужную сумму на стальную капсулу и жидкий азот. Следующим стал актер и продюсер Дик Клэр (сериалы «Мэри Тайлер Мур», «Ньюхарт», «Мамина семья» и «Факты из жизни»): он болел СПИДом и надеялся, что к моменту его разморозки лекарство от этой болезни уже изобретут[89]. Однако поднять из ледяной могилы не удалось пока никого. (В 2018 году ученые из Смитсоновского института сохранения биологического разнообразия «вернули к жизни» замороженную личинку коралла. Но, перефразируя цитату из «Молодого Франкенштейна», личинка коралла – это, за редким исключением, не человек. В фильме, если помните, это говорится про червяка.)

У медицинского применения холода цели поскромнее: не путешествия сквозь время в замороженном виде, а замедление биологических часов организма. Замерзая, мы принимаемся дрожать, вырабатывая тепло. Но если организм остывает слишком быстро, нервная система отказывает. Начинается головокружение, потеря ориентации, дрожь унимается, и в попытке поддержать работу внутренних органов система перебрасывает все ресурсы к центру. Циркуляция крови (и кислорода) замедляется, организм полностью прекращает выработку тепла, сердце останавливается. Переохлаждение убивает. От холода погибло множество людей во время войн в самые разные эпохи: 20 000, по самым скромным подсчетам, во время перехода Ганнибала через Альпы, и немалое число наполеоновских солдат во время отступления из России[90]. Полярный исследователь Роберт Скотт во время своей злополучной экспедиции в Антарктику описывал, как холод влияет на мозг, вызывая спутанность сознания и заторможенность[91]. Чтобы превратить холод из врага в друга, Уайту нужно было повернуть этот естественный процесс вспять. Целью местной перфузии было понизить температуру только мозга, без охлаждения остального организма.

Уайт с коллегами вскрывали собаке грудь, чтобы получить доступ к сосудистой системе, питающей мозг, и применяли ледяной солевой раствор, чтобы «оглушить» систему: сосуды, питающие другие органы, оставляли теплыми. Мозг собаки переохлаждался и «отключался» – то есть прекращалось его кровоснабжение[92]. Без крови мозг не получает кислорода, и, следовательно, его клетки отмирают. Уайт предположил, что это зачастую и есть главная беда при черепно-мозговых травмах. Необратимый вред не всегда причиняется в момент самой травмы. Часто это происходит через три-четыре часа – из-за воспаления: организм реагирует на повреждение, заставляя жидкость поступать к месту травмы. Воспаленная ткань сдавливает пораженную область, сжимая и перекрывая спинномозговой канал, по которому в мозг проходят кровеносные сосуды. Какие-нибудь 30 секунд без крови, несущей кислород, – и человек теряет сознание; минута – и клетки мозга гибнут; три минуты означают непоправимые повреждения мозга. После пяти минут смерть неизбежна[93]. Но при переохлаждении картина меняется. Хотя солевая ванна на несколько минут останавливала кровообращение в мозге, после вывода из этого состояния собаки возвращались в сознание.

Уайт почувствовал азарт. Замедление метаболических процессов головного мозга снижает его потребность в кислороде. Хирурги, оперируя больного, выигрывают бесценное время – а если заморозить спинной мозг сразу после травмы, это останавливает развитие отека и спасает от гибели нервы и клетки головного мозга. «Мы победили! Мы справились!»[94] – вспоминает Уайт свои возгласы в момент открытия. Впервые он добился практических результатов: его метод будет спасать детей от полного паралича, позволит проводить сложные операции без угрозы отмирания мозговой ткани. А следующим шагом, конечно, должно было стать изолирование мозга целиком.

Для Уайта открылся целый мир новых возможностей. Если он сможет разработать методику экстракорпорального (внешнего по отношению к организму) охлаждения и согревания мозга, то почти обеспечит раздельное существование мозга и тела. А вдруг ему удастся искусственно снабжать мозг кровью и кислородом? Тогда у него будет мозг, способный существовать вообще без тела[95]. Но это случится не в клинике Мэйо.

Довольные полученными результатами, Дональд и Уайт продолжили совершенствовать методику перфузии на приматах. Руководство клиники видело в этих экспериментах перспективу – в будущем они могли бы привести к успешному излечению травм позвоночника – и сочло их более важными, чем работу над изолированием мозга. Практическое применение в хирургии перевесило научный интерес, но Уайт никогда не считал себя просто хирургом или в первую очередь хирургом. Он был прежде всего ученым. И стремился к большему.

Мы всегда прославляем порывы вдохновения, озарения, счастливые случайности. Историк Стивен Джонсон в своей книге об инновациях «Откуда берутся хорошие идеи»[96] приводит длинный список популярных образов – от «озарения» до «мозгового штурма»[97]. Однако инновации не берутся из ниоткуда. Они возникают в темных закоулках сознания, где ждут своего часа сонмы полуоформленных идей. Протоколы экспериментов по охлаждению мозга не явились Уайту в один миг: они складывались постепенно, с опорой на опыт его коллег по клинике Мэйо. И теперь, после первого успеха, Уайт хотел сделать то, что казалось поистине невозможным… но лишь потому, что это еще никому не удавалось. Если ты, берясь за дело, убежден в его осуществимости, то успех лишь вопрос времени. Уайт прокручивал проблему в голове, представляя все манипуляции в трехмерном виде. Он намеревался извлечь мозг из его защитной оболочки и, отсоединив от сосудов и артерий, поддерживать живым как можно дольше[98].

Демихов частично решил проблему изолирования мозга: он установил, что мозг собаки – вместе с головой и передними лапами – может продолжать жить при помощи «аппарата жизнеобеспечения», роль которого играет другое, более крупное животное. Но Демихов и не ставил перед собой более сложную задачу – полностью извлечь мозг, сохранив его сосудистую систему и непрерывно поддерживая кровоток. И главное: собака не может быть надежной моделью человеческого организма; чтобы получить достоверную модель, нужно продолжить опыты по изолированию мозга на приматах.

«С собаками просто», – говорил Уайт. Просто подружиться, просто работать, просто дрессировать, они недороги – и во всех других отношениях тоже мало похожи на человека. Простой мозг собаки не может по-настоящему заменить наш собственный. Уайту нужны были обезьяны, и вот с ними уже не «просто». С приматами, поскольку купить их было трудно, а стоили они дорого, мало работали в СССР, где война и нездоровая социальная политика подорвали экономику. Тем важнее было для Уайта экспериментировать именно на приматах. Нельзя отправить человека на Луну, заставляя дворняжек задыхаться в спутниках на околоземной орбите, и медицину не перевернуть в попытках, буквально и фигурально выражаясь, обучить старого пса новым трюкам. Но экспериментировать с приматами в Мэйо возможности не было, и Уайт не мог обойтись без финансирования и поддержки.

Собственная лаборатория

Уайта, выдающегося хирурга, широко известного по работе в клинике Мэйо, еще до защиты диссертации наперебой приглашали к себе многие научные центры. Основную массу приглашений можно было разделить на два вида: или место главного нейрохирурга, или руководство неврологическими исследованиями, но никогда то и другое сразу. Уайт отклонял все предложения. О чем он мечтал – и что ему все сильнее и острее требовалось, – так это о месте, где у него были бы пространство, свобода маневра и помещение для научной работы. То, что было у Мюррея и, несомненно, у Демихова. Жесткая структура отделений препятствовала его творческой мысли: не мог же он направлять энергию только в одно русло! Но в 1961 году, за год до официального получения ученой степени, Уайту поступило не совсем обычное приглашение на собеседование от человека по имени Фрэнк Нулсен из Кливленда (штат Огайо).

Восемью годами раньше доктор Нулсен, нейрохирург, стал профессором медицинской школы Университета Западного резервного района и одновременно начал работать в Университетской клинике Кливленда. Однако была проблема: в школе не существовало кафедры неврологии, и Нулсена наняли, чтобы он создал ее с нуля. К началу 1960-х Нулсен разработал всестороннюю программу неврологической ординатуры, включавшую в себя подготовку в Кливлендской городской больнице (вскоре переименованной в Cleveland Metropolitan General, сокращенно «Метро»), но поиск выдающихся талантливых преподавателей не прекращался. «Метро», служившая главной городской травматологической больницей, совсем не походила на клинику Мэйо. Лечиться в Мэйо люди ехали издалека. В «Метро» же приемный покой был заполнен жертвами дорожных аварий, людьми с огнестрельными ранениями и просто местными бедняками, которым больше некуда было обратиться за помощью[99]. Постоянный поток пациентов, часто безнадежных, выматывал хирургов, и они долго не выдерживали на такой работе.

На первый взгляд, должность в «Метро» никак не дотягивала до прежнего статуса Уайта, но Нулсен вынашивал грандиозные замыслы. «Сначала, – объяснил он Уайту, – ты организуешь у нас отделение неврологии». Одно это уже было исключительной удачей: Уайт создаст в больнице целое отделение, как сам Нулсен в свое время создал отделение нейрохирургии в Университетской клинике. Также Уайту был предложен пост доцента в медицинской школе: помимо операций, ему предстояло преподавать и заниматься наукой. Но Нулсен, зная, с кем имеет дело, самое приятное приберег напоследок. Если Уайт приедет в Кливленд, Нулсен даст ему возможность организовать лабораторию изучения мозга. Конечно, Уайту придется самому изыскивать финансирование посредством грантов (чем, собственно, и занято большинство научно-исследовательских лабораторий в стране), а начинать придется с небольшого помещения и со считаным числом сотрудников. Но при этом он получит свободу заниматься одновременно хирургией и научной работой. Уайт, не раздумывая, согласился. Он сообщил Патрисии и детям (а их было уже четверо – старшие сыновья Бобби и Крис, дочь Пэтти и Майкл, еще младенец), что они переедут на год раньше. Диссертацию Уайт будет заканчивать удаленно. «А еще мы купим дом побольше», – пообещал он жене.

ЛИМ, как сокращенно назвали лабораторию Уайта, открылась в сентябре 1961 года. Ей предоставили одну комнату на пятом этаже научного корпуса в главном комплексе «Метро» неподалеку от 25-й Западной улицы. Раньше помещение занимал доктор Байрон Блур, пионер изучения мозгового кровотока: он замерял, сколько крови поступает в мозг и оттекает от него, ставя опыты на макаках-резусах. Как сообщили Уайту, доктор Блур, отбывая в Университет Западной Вирджинии, оставил кое-какое оборудование: это позволит взяться за работу сразу, пока не начали поступать средства от грантов[100]. Тогда, как и сегодня, наука в любых учреждениях финансировалась преимущественно из федеральных источников, и Нулсен не сомневался, что в горячие дни космической гонки Уайт без труда найдет средства.

На своем двойном посту Уайт собирался побудить ординаторов и профессоров нейрохирургического отделения как можно плотнее сотрудничать с нейрофизиологами, биохимиками, эндокринологами и даже специалистами по экспериментальной психологии и инженерами[101]. Ему нужна была предельная широта знаний. Он начнет с изолирования мозга – для чего потребуется разработать и создать специальные машины и аппараты, которые соединят биологию с техникой, – но не остановится на этом. В его голове рождались новые методики и процедуры – и даже целое направление в неврологии. Уайт гордо заявлял, что его новая лаборатория «напишет книгу по нейрохимии»: в ходе экспериментов по изолированию мозга ему предстояло открыть базовые, но прежде неизвестные аспекты химии мозга и физиологии, «химические факты», без которых медики не могли бороться с болезнью Альцгеймера и подобными проблемами[102]. Но Уайт не забыл тот краткий, но опьяняющий опыт трансплантации и не переставал думать о пересадке мозга. Нулсену был нужен человек не чуждый азарта, – и, пожалуй, он нашел самого азартного. Уайту не терпелось приступить к работе.

Но переезд с семьей на новое место в 12 часах пути оказался не самой простой задачей – при всем его рвении. А уж рвения ему было не занимать. Хотя между Западом и СССР опустился железный занавес, Уайт знал, что отстает от Демихова. Может быть, советские ученые уже создали склады готовых органов? Сумел ли Демихов (не только хирург, но и физиолог по специальности) пересадить ногу? Если да, то с какими результатами? О медицинских достижениях Советов не доходило ни малейших известий.

Чего нельзя было сказать о советской космической программе. Каждый новый запуск усиливал международную напряженность. В 1960 году Эйзенхауэр предложил подписать договор о предотвращении размещения оружия в космосе (подобный тому, что разрабатывался для освоения Антарктики). Однако СССР не согласился на предложенные условия – и нисколько не скрывал военного характера своей космической программы[103]. Не скрывал он и своих успехов в космосе, сколь бы необычными они ни были. К январю 1961 года, когда президентом США стал Джон Кеннеди, Советский Союз уже запустил на орбиту целый зоосад, включая двух собак, кролика, 42 мыши, двух крыс и без счету плодовых мушек[104]. Новый президент унаследовал не только свежесозданное агентство космических исследований (NASA), но и неимоверное давление по поводу отставания в космосе. Пока речь шла о непилотируемых полетах, советники NASA были готовы на все. Но хуже, чем быть вторыми в космосе, предупреждали они, только одно – в гонке за лидерство первыми погубить астронавта[105]. Однако еще до конца года советский космонавт Юрий Гагарин совершил первый успешный полет на околоземную орбиту, поэтому Кеннеди решил удвоить бюджет NASA и объявил историческую лунную программу.

Через неделю после этого сорвавшаяся высадка в бухте Кочинос обернулась гибелью и пленением многих кубинских изгнанников, прошедших подготовку в ЦРУ[106]. Фидель Кастро подписал соглашение с СССР о размещении на кубинской территории советских ядерных ракет. Целых 13 дней в октябре 1962 года люди встревоженно внимали теленовостям. В конце концов Советский Союз согласился убрать ракеты с Кубы, если американцы уберут свои ракетные базы из Турции. К концу следующего месяца разоружение завершилось. Это послужило важным уроком для администрации Кеннеди. В холодной войне выигрывает тот, кто наступает, маскируясь оборонительной риторикой, – дипломатия много эффективнее угроз. Точнее других сказала об этом историк Одра Вулф: по ее словам, Соединенные Штаты с удвоенной энергией принялись разворачивать свой план «победить в холодной войне путем мира, процветания, сотрудничества…» – и, самое главное, пропаганды[107]. Началась война красноречия, в ходе которой нужно было завладеть воображением народа, а если необходимо, и внушить страх. Кеннеди понял то, что советские хозяева Демихова понимали еще в 1959 году, когда разрешили журналистам Life буквально привести его двухголовую собаку в гостиные простых американцев: инновации и прорывы в хирургической науке можно превратить в шахматные фигуры для большой политической игры. Обе гонки, на орбите и в операционной, можно использовать на благо государства.

Мозг не чувствует боли, хотя отвечает за передачу болевых сигналов по всему организму. Мозг не качает кровь, но без его команд органы перестанут работать. Это запредельно сложное устройство мощнее любого новейшего суперкомпьютера, оно более пластичное и прочное, чем можно предположить, исходя из его нежной структуры, и умеет управлять всем. Но не в пример черно-белым фильмам, где какой-нибудь очередной доктор Франкенштейн крадет заспиртованный мозг и вкладывает в пустой череп свежему мертвецу, в реальности работа с живым мозгом требует тщательной подготовки. Лаборатории Уайта предстояло ответить на многие вопросы. Как измерить количество прозрачной спинномозговой жидкости, циркулирующей в головном и спинном мозге, чтобы поддерживать ее давление и не повредить мозг? Какие инструменты могут понадобиться, чтобы обнажить базилярные артерии, тонкие и мелкие сосуды, запутанные, как сцепившиеся ветви живой изгороди? Сколько кислорода и сколько крови – и при какой температуре – будет достаточно для жизни? Помогут ли все эти расчеты с помощью аппаратов поддерживать жизнь в мозге, извлеченном из организма?

Уайт понимал, что «Метро» далеко до священных стен Бригама, а медицинская школа Университета Западного резервного района при всех его ресурсах – определенно не Гарвард. Но здесь ему дадут людей и помещение, а главное – обезьян. Та единственная комната в ничем не примечательном научном корпусе разрастется до целого этажа и на целое десятилетие станет для Уайта вторым домом, где он будет проводить долгие дни и задерживаться допоздна. Белая кофейная кружка и белый халат, черная курительная трубка и темные брови: доктор Уайт будет готовиться к изолированию обезьяньего мозга. В этом, он обещает, Соединенные Штаты будут первыми.

Глава 3

О чем думает мертвый мозг?

Для сентября день выдался на загляденье. Под приятным ветерком в тени листвы Роберт Уайт переходит дорогу от автобусной остановки к клинике «Метро». Благодаря прохладе озера Эри в Кливленде нет такой резкой смены времен года, как в Рочестере, и осеннее утро радует свежестью и ярко-голубым небом. Конец лета Уайт провел в хлопотах, перевозя семью в Шейкер-Хайтс, пригород на холме, славный своими тенистыми аллеями. Уайты заняли там живописный уголок. Дом, как и обещал Уайт Патрисии, больше их прежнего рочестерского – утопающий в зелени десятикомнатный кирпичный особняк в георгианском стиле с двумя мансардными окнами. Задний двор – настоящий луг – скоро будет служить то бейсбольной площадкой, то футбольным полем, то катком для их детей и для всех соседских ребят. Уайты ждут еще одного малыша. Патрисия уже давно оставила работу медсестры, теперь она пытается обуздывать и направлять домашний хаос. Их новое пристанище Уайт называл «круглосуточным отелем с питанием», друзья и соседи, случалось, сравнивали его с зоопарком. Дети вовсе не предоставлены сами себе. В Шейкер-Хайтс лучшие школы в округе, что, по словам Уайта, и определило его выбор из нескольких городов в пользу Кливленда. Разумеется, собственная лаборатория в «Метро» тоже сыграла не последнюю роль.

Этим сентябрьским утром Уайт проснулся до зари, хлопнул кофе, принарядился для первого дня и отправился творить великие дела в однокомнатную лабораторию, оставшуюся от профессора Байрона Блура.

Блур, предыдущий заведующий отделением нейрохирургии, родился в Москве. В той Москве, которая в штате Айдахо. Будучи единственным нейрохирургом в больнице, где не имелось отделения нейрохирургии, Блур сосредоточился на изучении кровообращения головного мозга и насыщения мозга кислородом: как кровь и кислород поступают в мозг и выводятся из него? Что бывает, если где-то происходит сбой? Почти все мы слышали об артериях, доставляющих кровь к сердцу, большинству из нас знаком медицинский термин «инфаркт миокарда» – тот самый сердечный приступ, который может произойти, если одна из этих артерий закупорена. Но сердце не единственный обильно кровоснабжаемый орган, которому грозят инфаркты, и даже не самый важный. Вспомните: и сердце, и легкие, и прочие органы работают по командам мозга. И «приступ» может случиться как с сердцем, так и с мозгом. Блур изучал инфаркт мозга, он же ишемический инсульт: нарушение мозгового кровообращения, ведущее к отмиранию мозговой ткани. Человек способен выжить даже с очень небольшим фрагментом сердца, а при помощи аппаратов, качающих в организм кровь и кислород (вроде насоса Демихова), – и вообще без сердца. Жить без мозга невозможно. Блур сетовал, что медицина не уделяет должного внимания закупорке мозговых артерий: врачи в большинстве своем не понимали, как происходит мозговое кровообращение даже в здоровом организме[108]. Но Уайта эта тема захватила.

С порога лаборатории Уайт окидывает взглядом металлические столы, белые потолки, голые стены. Из оборудования ему достались в основном инструменты для исследования мозговых жидкостей: тонкостенные иглы восемнадцатого калибра, пипетки, стеклянные колбы и пластиковые катетеры. Казалось бы, невелико богатство – но атмосфера эксперимента еще не покинула эти стены. Чтобы извлечь мозг, не умертвив, Уайту нужно точно знать, сколько кислорода и под каким давлением поступает в мозг и выводится из него, а также поддерживать этот уровень, иначе мозг не выдержит шока и погибнет. Да, лаборатория небольшая, но для начала сойдет.

Уайт рассчитывал, что со временем в лаборатории исследования мозга появится солидный штат. Но пока у него куда более скромная команда. Анестезиолог Морис Албин работал с Уайтом еще в клинике Мэйо[109]. У Албина строгие черты лица и редеющие, но еще темные волосы. Он выглядит моложе Уайта, хотя старше на три года – ему 43. Ученый и эрудит, Албин словно уравновешивает непоседу и говоруна Уайта[110]. А Уайт прекрасно знает, что самое важное – когда рядом есть человек, на которого можно во всем положиться, которому можно доверять. Вскоре к их тандему присоединился Хавьер Вердура Рива Паласио, ординатор родом из Мексики с твердой рукой и стальными нервами, в чем он уступал только самому Уайту.

В первый год существования лаборатории эти трое – и еще ассистировавшие им медсестры, – в сущности, и составляли весь ее штат. Однако они успели сделать немало: например, разработали методы непрерывного измерения давления спинномозговой жидкости[111]. С самого начала было установлено базовое правило, определившее всю дальнейшую деятельность лаборатории: исследования должны находить практическое применение в медицине. Уайт и коллеги не просто нашли способ измерить давление спинномозговой жидкости – они разработали метод ее «сбора» в имплантированный пластиковый модуль, и эту технологию вскоре станут применять в клинической практике для измерения давления и диагностики неврологических нарушений[112]. Другой находкой лаборатории, которую вскоре освоит практическая медицина, стала визуализация мозгового кровообращения обезьян при помощи ангиографии плечевой артерии – метода лучевой диагностики (аппарат напоминает подвижный рентген). Этот метод адаптируют для человеческих младенцев, чтобы в случае необходимости медицинского вмешательства заглянуть в их крошечную сосудистую систему[113]. Кроме этого команда, продвигаясь к поставленной цели изолировать мозг, проводила операции на стволе головного мозга у собак и обезьян. Одновременно Уайт дописывал диссертацию, преподавал неврологию в Университете Западного резервного района, оперировал пациентов в клинике «Метро» и подавал заявки на гранты для своей лаборатории. Нужны деньги, больше места и больше персонала. Работу лаборатории стоит поддержать, настаивал Уайт в заявках, потому что это не просто теоретические изыскания. Он планировал применить свои наработки, перейдя от собак и обезьян к человеку.

Первый грант на опыты по изолированию мозга приматов Уайт получил в 1962 году от Министерства здравоохранения США. В заявке он писал, что эти опыты помогут ему ответить на вопрос, который прост лишь на первый взгляд: как идет в мозге обмен веществ? Сколько энергии (в виде глюкозы) и кислорода нужно мозгу, чтобы он нормально функционировал? Мозг действительно изучали и ранее – замечал Уайт в обосновании заявки, – но только in situ, «на месте», в голове, соединенным с организмом и сосудистой системой (пусть и с частично перевязанными сосудами). «Увы, ни в одной из предложенных биологических моделей мозг не приближается к состоянию изолированного органа», – писал Уайт. Чтобы в полном смысле изолировать мозг и понять, сколько энергии требуется именно ему, «все смежные ткани, конкурирующие с метаболизмом мозга, необходимо удалить», то есть отсечь[114].

Чем так важно это уточнение, особенно для грантового комитета? Дело в том, что сегодняшние азбучные истины – как влияют на мозг разные дозы веществ, как стресс вмешивается в работу нервной системы – в те дни еще не были таковыми. Чтобы понять, как мозг реагирует на вмешательство извне (болезни, стресс, химические вещества, лекарства и наркотики), нужно было сначала разметить шкалу – выяснить, как ведет себя мозг без вмешательства остального организма[115].

Представьте себе мозг внутри головы, в надежном уютном черепе. А затем представьте, что он изолирован, отрезан от всей информации, поступающей по нервной сети, протянутой до самых кончиков пальцев. Изолированный мозг – святой Грааль для нейрохирургов. Уайту и его коллегам хотелось узнать, что именно происходит с клетками мозга, если его расплющит в автомобильной аварии или «выключит» после инсульта[116]. Почему мозг работал? Почему сломался? Что именно происходит, когда он умирает? Поскольку тогда еще никому не удавалось наблюдать процессы жизнедеятельности мозга, ничем не подавляемые и не связанные с другими процессами в организме, механика его работы оставалась полной загадкой. Дальнейшие шаги требовали творческого подхода, но Уайт уже задал нужный вектор своими совместными с Дэвидом Дональдом опытами по охлаждению спинного мозга. Перед отъездом Уайта из Рочестера они с Дональдом успешно провели перфузию на обезьянах. Погрузив макаков в сон инъекцией 20 миллиграммов пентобарбитала, ученые обрили животным шеи и ввели в трахеи гибкие трубки для подачи кислорода: как и всегда при гипотермии, обезьяны перестали бы дышать самостоятельно при падении температуры тела ниже определенного рубежа[117]. Уайт сделал первый надрез, обнажив для начала не спинной мозг, а сонную артерию – крупный пульсирующий сосуд на шее. При помощи специальной канюли для соединения сосудов он отвел кровь из артерии в специально сконструированный теплообменник: ледяной физраствор в гибких трубках быстро охлаждал кровь, поступающую в мозг обезьяны, но не кровь, оттекающую от него по артериям. Охлажденному мозгу нужно меньше кислорода, а другие ткани организма сохраняли нормальную температуру (и, следовательно, не возникало риска их отмирания), поскольку кровь охлаждалась в теплообменнике. Эту выборочную гипотермию Уайт поддерживал в течение 30 минут; из восьми подопытных пятеро выжили и никак не пострадали[118].

Теперь Уайт собирается повторить эксперимент уже в собственной лаборатории, вместе с Вердурой и Албином. Потребуется целый год тщательной подготовки, чтобы откалибровать теплообменник и разработать критерии итоговой оценки результатов восстановления, но в конце концов они доведут технику операции до совершенства. Полчаса мозг будет жить фактически изолированно от организма. С аппаратом, подающим охлажденную кровь, можно было бы и полностью отделить мозг. Его можно извлечь, сохраняя живым, Уайт в этом не сомневается. И готовится к первой попытке научного прорыва – к возможности наконец-то всерьез бросить вызов Демихову в хирургической гонке. Уайт готовится изолировать мозг примата.

Мы называем изолированное сердце, легкие или почки живой тканью, но сердце не может биться без электрической стимуляции, а легкие не дышат без внешнего насоса, наполняющего их воздухом. Еще команда Джозефа Мюррея, выполнявшая пересадку почки, понимала, что вне организма клетки органа отмирают с каждой секундой. Что бы ни показывал хирург-фокусник Сергей Брюхоненко в своих «Опытах по оживлению организма», отмершие ткани по-настоящему реанимировать нельзя – и дело не только в изменениях самих тканей. Любой орган в своей деятельности зависит от внешних команд – они побуждают его биться, дышать, сокращаться. Им всем нужен мозг. Если же мы изолируем центр мышления, команд, обработки информации и источник всякой нейронной активности, встает новый вопрос. И Уайт ставил перед собой цель не просто выяснить, как работает изолированный мозг, – больше его мучил вопрос, останется ли этот мозг сам по себе живым существом.

Обычному человеку мозг кажется просто студенистым месивом. Писатель Сэм Кин сравнивал его с мякотью спелого авокадо, которую можно легко зачерпнуть ложкой[119]. В самом общем виде этот орган состоит из заднего мозга, промежуточного мозга (так называемый средний мозг соединяет задний мозг с промежуточным) и хорошо всем знакомых студенистых «долей» – лобной, теменной, височной и затылочной. Также эти области называют соответственно «рептильным мозгом», «мозгом млекопитающих» и «мозгом приматов». Задний мозг управляет основными функциями организма и движением – эта часть у нас общая с рептилиями, от игуан до комодских варанов. Промежуточный мозг передает сенсорные стимулы, а также помогает фиксировать и обрабатывать воспоминания и эмоции[120]. Но именно в лобных долях, так называемом мозге приматов, заключено, строго говоря, все, что составляет личность человека. Там содержится наше «я» – загадочная и аморфная сущность, которая, по мнению большинства людей, есть у нас, но отсутствует, например, у лягушек. Разумеется, есть люди, считающие, что животные обладают личностью, как и мы. Отчасти именно это движет организациями, выступающими за права животных (например, PETA), на чем мы остановимся в следующих главах.

Задумываясь, каково было бы существовать в виде мозга без тела, или проснуться в новом теле, или иметь (как Джекил и Хайд) два сознания в одном теле, мы исходим из предположения, что мозг – или разум – содержит в себе по крайней мере часть нашей идентичности, но в то же время эту идентичность можно отделить от тела. Уайт, только что защитивший диссертацию и хозяйничающий в своей первой однокомнатной лаборатории, готов поставить свою репутацию на кон: он истово верит в это предположение. Каждый день он оперирует мозг, каждый день касается опасной грани между душевным и физическим, разумом и материей. В конце концов, это и есть его работа.

Сознание отдельно

Не прошло и года, как кливлендская жизнь Уайта вошла в колею. В будни, а иногда и по субботам он выходит из дому не позже шести утра, направляясь в закусочную на Шейкер-сквер. У него вошло в привычку не только пить там кофе, но и подавать его: он встает за стойку, помогая наполнять чашки, если в закусочной многолюдно. Большую часть посетителей он знает по именам. А те определенно знают его. День он проводит в операционной, а в выходные заглядывает в клинику проведать пациентов. Многих он теряет: «Метро» специализируется на травматологии и расположена по соседству с самыми бедными и неблагополучными районами. Уайт постоянно видит страшное: пулевые ранения, избитых людей. Это не мешает ему шутить над коллегами и поддразнивать студентов и медсестер. Он известен своими розыгрышами. Как-то раз возле мясной лавки, где Уайт обычно покупал говяжий мозг для занятий со студентами, произошла автомобильная авария без жертв. Полиция запоздала к месту происшествия, и Уайт надоумил своего сына Майкла с криком «Скорее, скорее в клинику „Метро“, может, там успеют вставить его обратно!» всучить констеблю мозг теленка. Затем Уайт позвонил в приемный покой и предупредил дежурных о шутке. Дежурный регистратор встретил полицейского с вопросом: «Вы знаете, от какого тела этот мозг?»[121] Дурачества Уайта могут показаться глубоко неуместными – но при этом он был серьезен и благочестив. Каждый день после работы он к половине шестого едет в церковь Пресвятой Девы на службу. «Замаливать грехи» – комментирует он иной раз, но посещение церкви дает ему много больше. Церковь, с ее алтарем под взорами ангелов, нарисованных на голубой полусфере купола, стала местом, куда Уайт приносит на строгий суд свои победы и поражения. Каждый день он оперирует пострадавших от черепно-мозговых травм или вырезает из нежных складок глубоко проникшие опухоли. Каждый день он теряет пациентов. И если выбирать между несколько странным юмором и отчаянием, то пусть лучше будет юмор. Но он хотя бы пытается успокоить душу, прежде чем вернуться домой, в любезный сердцу бедлам.

Старшим мальчикам Уайтов – шесть, четыре и два, дочери Пэтти недавно исполнилось три, а Дэнни только-только родился. Всех накормить и одеть – немалая забота. По субботам после мессы Уайт собирает четверых старших детей и едет «разорять» ближайший супермаркет: семья растет, и две полные тележки скоро превратятся в три, а потом в четыре. Патрисия журила мужа за то, что тот работает в муниципальной больнице, где платят меньше, да еще и порой отказывается от вознаграждения. Когда нужно кормить столько ртов (а на подходе новые), покупать школьную форму, содержать и ремонтировать дом, жалованье хирурга не кажется таким уж высоким. Дома за ужином, который порой оказывается для Уайта единственной за день трапезой, разговоры идут о школьной форме и школьных принадлежностях, о том, что неплохо бы нанять горничную, чтобы дом не погряз в хаосе, и о происшествиях в Хау – соседнем квартале, населенном в основном чернокожими. Патрисия, много лет работающая в NAACP – Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, помогает регистрировать тамошних избирателей перед промежуточными выборами: на дворе 1962 год, и многие собираются голосовать за Кеннеди. Уайт тоже за социальную справедливость и считает, что «Метро» недостает, как сейчас бы сказали, «дайверсити». Но о чем бы ни шла речь за ужином, порой по вечерам Уайт думал только о своих экспериментах. Он умел охлаждать мозг и понимал, как его извлечь. Но для того, чтобы после этого обеспечить мозг кровью и кислородом, мало мастерства хирурга. Нужна идеальная машина.

Уложив детей спать, Уайт идет в кабинет. Он иногда хвастался, что прочитывает по несколько книг в день. Коллеги и воспринимали это не иначе как хвастовство, но домашний кабинет доктора просто завален печатной продукцией: кипы журналов и газет, пирамиды книг. Работы по философии и научные трактаты соседствуют с фантастикой, в том числе с потрепанным томиком «Франкенштейна». В этом убежище Уайт скрывается ежевечерне часов с девяти до двух-трех пополуночи, чтобы спокойно поразмыслить под жужжание радиаторов (или вентиляторов, если дело летом) и классическую музыку. В темноте он мысленно моделирует свои действия без помощи схем и рисунков: мы можем предположить, что он обладал фотографической памятью и хорошим пространственным воображением. Скажем, как Леонардо Да Винчи и Никола Тесла. Уайту воображение помогает «увидеть» новую операцию и понять, какого оборудования она потребует. О пересадке мозга он задумывался еще со времен работы в клинике Бригама, но на практике эту идею было невозможно воплотить в жизнь без предварительных этапов. Нам нужно что-то вроде лимонадного автомата, как на заправках, думает Уайт[122]. Подобный механизм мог бы поддерживать жизнь мозга бесконечно. Но даже ночью, вставая к новорожденному сыну, Уайт не перестает думать, насколько сложно сконструировать и обслуживать такую хитрую машину. К тому же она будет легко выходить из строя. Все-таки нужно что-то другое: аппарат, который будет перегонять кровь сам, без постоянного подталкивания, и сам передавать данные о нагреве и охлаждении – словом, работать практически без вмешательства человека. Его маленький сын был в точности как такая машина, совершенное маленькое чудо с цепкими пальчиками. Уайт всегда говорил, что организм – это просто машина для обеспечения мозга[123]. Так зачем изобретать новое, когда можно присоединить мозг к другому живому организму? В конце концов, Демихов именно так и делал.

Уайт успевает урвать несколько часов сна перед рассветом, но Патрисия, проснувшись, чтобы готовить завтрак, обнаруживает, что он давно на ногах. Впрочем, он всегда спал мало, особенно обдумывая идею. Придя в лабораторию, Уайт отбирает 10 макаков-резусов – пять поменьше, 3–3,5 килограмма весом, и пять побольше, от 7 до 11 кило[124]. Он будет извлекать мозг у обезьян помельче и поддерживать в нем жизнь, используя крупных особей в качестве системы жизнеобеспечения и источника крови. Изолированный мозг нужно поместить туда, где его будет омывать поступающая кровь. Приспособление на макете Уайта выглядит на удивление грубо и мало отличается от препаратов легкого и сердца из советских документальных фильмов. Обнаженный мозг, еще не отделенный от фрагмента черепной кости, к которой крепятся электроды, размещается на специальной платформе. Электроды будут передавать сигнал на электроэнцефалограф, чтобы врачи видели, что мозг еще жив. Внизу платформы Уайт собирается разместить воронку, ведущую в контейнер с подогревом (для крови). Конструкция напоминала лавовую лампу без стекла с артериальными «щупальцами» для подачи крови из донорского тела и обратно. Доработав конструкцию Уайта, ученые вернулись к подопытным в клетках. Пора приступать к экспериментам.

17 января 1963 года. Уайт моет руки перед операцией. Ранее вместе с Вердурой и Албином они проверили каждую пару обезьян на совместимость групп крови. Теперь обезьян помельче, от которых скоро останется только мозг, нужно обездвижить, введя им пентобарбитал. Они больше не очнутся в прежнем теле.

Следя за артериальным давлением обезьян и записывая данные с осциллографа для распечатки и хранения, Уайт с коллегами приступают к перфузии каждой пары. Системы обеспечения помогли разработать экспериментальный психолог Ли Волин и инженер Рон Йейтс, но в операционной Уайт, как всегда, полагается главным образом на Вердуру и Албина. Для начала Албин погружает обезьян в наркоз и бреет, тщательно удаляя всю шерсть с головы и шеи. Обезьянам-донорам выбривают паховые впадины, чтобы облегчить доступ к бедренной артерии. Бритую голову первой обезьяны осторожно закрепляют в фиксаторе, похожем на трехпалую птичью лапу. Фиксаторы крепят голову в трех точках: небольшая деревянная перекладина заводится под нёбо, а стальной верхний коготь, раздвоенный, цепляет надбровные дуги, заходя в глазницы. Поворотный механизм позволяет Уайту поворачивать голову обезьяны на 180°. Сначала обезьяны сидят бок о бок, макак-донор пристегнут к специально изготовленному деревянному «креслу». В артерию донора хирург вводит Т-образную канюлю и катетером соединяет с реципиентом. Затем обоих животных заворачивают в терморегулирующие одеяла. У подопытных необходимо поддерживать постоянную температуру тела, а ее измеряет ректальный термометр[125]. Едва обезьяна-донор становится машиной для кровообращения в двух телах, Уайт откладывает в сторону свою вечную трубку. Настал момент, которого он ждал больше 20 лет, – если считать, что его увлечение хирургией началось в биологическом кабинете католической школы.

До этой минуты операция была простой: нужно было посредством трубки соединить кровеносные системы двух обезьян, завернутых в одеяла. Пора заняться меньшей обезьяной – она лежит животом вверх на миниатюрном операционном столе. Уайт делает первый надрез на голове и ведет разрез вдоль линии челюсти, чтобы легче отодвинуть кожу. Уайт и Вердура последовательно разрезают и удаляют задние и латеральные мышцы шеи. Затем Уайт надрезает трахею и вместе с пищеводом удаляет передние мышцы шеи и мышцы, расположенные вдоль боковой поверхности шейных позвонков[126]. Все это время ассистенты отслеживают состояние обезьян. Артериальное давление, температура, уровень кислорода – кажется, пока все в порядке. Приходит время удалить морду животного – момент, когда операционная, при всей ее стерильности и всей тщательности действий хирургов, начинает напоминать скорее лавку мясника, торгующего говяжьими мозгами.

Уайт переворачивает обезьяну на живот, чтобы разобраться со скальпом. Он снимает его вместе с глазами, тканями носа и другими лицевыми структурами. Уайт проделывает отверстия в черепе, и Вердура быстротвердеющим стоматологическим цементом закрепляет на открытом мозге шесть электродов из нержавеющей стали. Обезьяна, лишенная языка, ротовой полости и скальпа, представляет собой голый череп при теле, питаемом кровью другой обезьяны. Меньшего макака вновь переворачивают на спину и стабилизируют его артериальное давление. Затем, стараясь не задеть черепно-мозговые нервы (это может повредить мозг), удаляют нижнюю челюсть[127]. Следуют сложные манипуляции по присоединению сонных артерий к другой канюле, подвешенной на толстую проволоку над головой обезьяны, чтобы кровь по трубке пошла непосредственно к мозгу. Начинается процесс экстернализации кровообращения и подготовка к «экстракорпоральной» (то есть производимой вне тела) перфузии. Еще четыре этапа, и хирурги закончат. Уайт рассекает спинной мозг и разрезает позвоночный столб между позвонками С1 и С2 у самого основания черепа. Тело отделяется. Далее, удостоверившись, что давление в охлажденном мозге стабильно, хирурги удаляют остатки черепа – кости мозгового отдела. Наконец полностью сохранный мозг обезьяны, висящий на небольшом кусочке черепной кости, помещен в странный аппарат Уайта с воронками и трубками. Операция продлилась восемь часов.

Фотоотчет с операции запечатлел странные, жуткие, но в то же время почему-то узнаваемые сцены. Желеобразная масса мозга плохо держит форму, на анатомическом столе мозг расползается. Но обезьяний мозг, подвешенный в аппарате Уайта, омываемый живительной кровью и охлаждаемый во избежание порчи, выглядел как картинка из учебника. Четкий рельеф извилин, ясно проступающие сосуды и вены – еще пульсирующие, еще наполненные жизненно важной жидкостью. Мозг совсем не походит на «серое вещество», он светится розовым. А главное – он продолжает посылать электрические сигналы, как делает всякий живой мозг внутри живого организма.

Электроэнцефалограф через определенные промежутки времени рисует волны: распечатка напоминает след иглы сейсмографа во время землетрясения. Оценивая показатели давления, Уайт констатирует, что мозг продолжает потреблять энергию, поглощая глюкозу. Биохимические реакции, необходимые для жизни клеток, по-прежнему происходят – значит, клетки мозга живут[128]. Уайт лихорадочно что-то пишет в блокноте. Албин и Вердура тоже. Обезьяна-донор очнулась, ее нужно покормить; после этого ученые еще какое-то время ждут и наблюдают. Обнаженный мозг, помещенный в аппарат Уайта, подает сигналы, фиксируемые штрихами на миллиметровой бумаге. Случайные разрозненные штрихи могли бы возникать случайно, из-за ошибки машины. Но мозг продолжает подавать сигналы целых двадцать два часа. Вне всяких сомнений, все это время он остается живым.

Уайт, накачавшись кофе и сжимая в зубах погасшую трубку, читает энцефалограмму. И до, и после изоляции показатели снимались по отдельности с разных долей мозга: сначала лобная, затем теменная, потом затылочная. Что бы ни происходило в изолированном мозге обезьяны, это была иная активность, не такая, как прежде, до отделения от тела. Полностью отключилась затылочная доля, отвечающая за зрительное восприятие, – что неудивительно, если мозгу не нужно управлять глазами. Теменная доля также показала значительный спад активности: там, где предоперационный график показывал регулярные волны небольшого разброса, на послеоперационном графике были пики и глубокие провалы. Поскольку теменная доля отвечает за получение и обработку сенсорной информации от других частей тела, эти резкие перемены могут показывать, что электрические сигналы пропадают втуне. Лобная же доля, отвечающая за когнитивные навыки, память и решения, подает сигналы, которые более похожи на дооперационный график. До операции там был густой лес из пиков; после же пики стали реже, подъемы и снижения плавнее, но картина осталась узнаваемой. «Мы впервые продемонстрировали, что изолированный мозг может жить», – объявляет Уайт[129]. Один из нейрофизиологов. находящихся в комнате, тут же соглашается с ним, добавляя, что, может быть, мозгу даже лучше без тела. «Полагаю, без сенсорной активности мозг может думать еще быстрее, – предположил ученый, но тут же сам себе возразил: – Вопрос только, о чем думать»[130].

Собранных наблюдений достаточно для первой статьи, которая появится в престижном журнале Science. Но – недостаточно в принципе. Нужно еще и еще повторять операцию, доводить ее до совершенства, чтобы результат можно было воспроизвести и подтвердить. Активность изолированного мозга начинает понемногу падать, поэтому Уайт с коллегами отключают охлаждение и зашивают обезьяну-донора, удалив канюлю – в сущности, «убивают» мозг меньшей обезьяны, не дожидаясь его угасания. Большой макак будет отдыхать и отъедаться, чтобы в следующий раз стать донором для другого мозга. На сегодня достаточно, и измотанные врачи отправляются по домам – насладиться заслуженным отдыхом. Но это, однако, не конец, а только начало. В следующие недели операции продолжатся по расписанию, с новыми парами подопытных животных. К сожалению, все эти операции придется прервать на середине – из-за опасного падения эритроцитов в общем объеме крови, поступающей в полуизолированный мозг[131]. Уайт предполагал, что это произошло в основном из-за невозможности стабилизировать состояние меньшей обезьяны: скачки температуры, кровопотеря. Он прекращал операции, чтобы не подвергать риску обезьян-доноров (они крупнее, дороже и полезнее). Все доноры выжили.

Может быть, это кажется бессердечным истреблением обезьян и уж точно переводом исследовательских грантов, но и в этом аспекте гонка Уайта по изучению «внутреннего» космоса не отставала от космической гонки в околоземном пространстве. В злополучные испытательные полеты NASA тоже отправляло макаков-резусов – приматов, чьи когнитивные способности сопоставимы с мышлением годовалого ребенка[132]. Их было около 25, и почти все они тем или иным образом погибли, как «Пропащие детки» Эдварда Гори[133]: несколько задохнулись из-за отказа системы жизнеобеспечения, один взорвался во время взлета, один сгорел при входе в атмосферу, сколько-то потерялось в море, а остальные, пережившие посадку, умерли через несколько часов вследствие перегрева и стресса. Нельзя подвергать опасности человеческие жизни, считают ученые, но любому научному достижению предшествует рискованный этап практического освоения. Поэтому процесс отрабатывают на обезьянах.

Впрочем, ради науки гибли не только обезьяны. Большинство первых пациентов-людей, отважившихся на пересадку органов – отчаявшихся и готовых на все, как Ричард Херрик, – умирали вскоре после операции. На этом фоне статистика Уайта – один успешно изолированный мозг на пять попыток – выглядела более чем достойно, но перед расширением масштаба экспериментов нужно было еще многое сделать. Самым опасным в ходе операции был момент переключения с двух систем кровообращения (обезьяны уже соединены, но сердце обезьяны-реципиента еще бьется) на одну, когда кровь качает только сердце обезьяны-донора. Множественные разрезы означали кровопотерю; чтобы останавливать кровотечение, Уайт применял прижигающий скальпель, но горячий инструмент мог повлиять на температуру тела обезьяны. Чтобы упростить переключение, Уайт к концу года добавил в протокол операции дополнительные аппараты, в том числе два небольших насоса – один для артериального и один для венозного кровообращения, которые работали автономно от 24-вольтового элемента питания. Еще он попросил инженера Рона Йейтса помочь с разработкой специального оксигенатора, который насыщал бы кровь обезьян кислородом посредством системы трубок. Все эти новые приспособления представляли собой своего рода резервную систему кровообращения – на тот случай, если обезьяна-донор не будет справляться. Таким образом, мозг меньшей обезьяны получал непрерывную поддержку, пока хирурги присоединяют его к донору. Бригада Уайта могла работать круглые сутки. Все было готово к новой попытке.

В 1963–1964 годах Уайт и его коллеги получили новых обезьян для продолжения опытов. Теперь донор сидел на высоком деревянном стуле, а лабораторию наполнял шум клапанов и моторов, облегчающих переход с одной системы кровообращения на другую. Прежнюю «лавовую лампу» новая технология превратила в сложную, протянувшуюся через все помещение систему ценой в миллионы долларов: на одном конце – обезьяна, на другом – обнаженный мозг. Уайт собрал не лимонадный автомат, как он воображал поначалу, а лабораторного киборга: наполовину обезьяна, наполовину машина.

Ординаторы спали посменно: в каждый момент кто-то обязательно следил за ходом эксперимента и ухаживал за привязанными донорами крови. К главным хирургам Уайту и Вердуре добавился нейрохирург Джордж Локк, а Албин оставался главным анестезиологом. В таком составе они провели 63 операции, и наконец число успешных исходов превысило число неудач[134]. С применением машин для кровообращения клетки мозга не отмирали и энцефалограмма показывала заметное усиление электрической активности в период до 22 часов[135]. После каждой операции команда Уайта препарировала мозг, подкрашивая срезы гематоксилином и под микроскопом высматривая малейшие признаки деградации ткани. Мозговая ткань выглядела нормальной – даже после нескольких часов перфузии и изоляции. Наконец Уайт получил все доказательства: электрическую активность, здоровую ткань и повторяемость результата. Пришло время показать работу лаборатории публике.

Мертвый мозг не рассказывает сказки

К 1964 году в США существовало четыре неврологических общества, но Общество Харви Кушинга было самым старым и самым строгим в вопросах членства. Ежегодное собрание этого общества со славной и долгой историей – оно было основано в 1931 году – было привилегированным мероприятием, где обнародовали важные научные достижения[136]. Именно туда должны стремиться такие люди, как Роберт Уайт. Поэтому 20 апреля он собрал чемодан и вылетел в Лос-Анджелес, чтобы представить на собрании Общества Кушинга сокращенную версию статьи, которая вскоре будет напечатана в журнале общества, и удивительные (но, конечно, довольно шокирующие) фотослайды с изображениями успешной изоляции мозга. Последний слайд, заряженный в проектор, нес в себе первое доказательство существования заветного хирургического Грааля: вот изолированный мозг, обнаженный, отделенный от тела.

Для хирургов, рассевшихся за столами с крахмальными скатертями в отеле «Амбассадор», первая изоляция мозга открывает возможностью изучить его реакции на лекарства, изменение температуры, бактериальные инфекции и другие вмешательства – без необходимости «очищать» данные от реакций остального организма. Наконец-то можно попытаться найти ответы на целый ряд вопросов: что требуется мозгу для метаболизма, кроме глюкозы и кислорода? Производит ли мозг химические вещества без участия тела? Как мозг защищает себя, лишившись телесной брони?[137] Техника перфузии «по Уайту» также вызвала ажиотаж: хотя гипотермию применял не он один, но его усовершенствованная методика давала очевидные преимущества, достойные подражания. Однако была одна загвоздка.

«Они увидели миллион применений моим опытам», – рассказывал заметно павший духом Уайт, вернувшись в Кливленд. Миллион применений – но не то единственное, ради которого он все это проделал. Коллеги Уайта из Общества Кушинга признали, что линия энцефалограммы подтверждает электрическую активность изолированного мозга. Но отказались называть это сознанием. При виде ЭЭГ, так взбудоражившей Уайта, они лишь равнодушно пожали плечами. Ему как бы сказали: слишком высоко метишь. В конце концов, в неврологическом сообществе даже нет единого мнения о том, что считать смертью мозга! Конечно, оно не готово (и не особо заинтересовано) разбираться, какие там черточки на миллиметровой бумаге составляют его жизнь.

Вплоть до середины XX века травма головного мозга вела к остановке дыхания: поврежденный мозг прекращает посылать электрические сигналы легким. Следом наступает смерть. С появлением аппаратов ИВЛ, автоматически надувающих и сжимающих легкие больного, стало возможно подключать пациентов с травмой мозга к машине и продлевать им жизнь. В 1956 году появилось понятие «смерть мозга», но и тогда ее признаки были в лучшем случае определены вчерне. В следующее десятилетие вопрос несколько прояснился с появлением новой технологии – электроэнцефалографии. «Изоэлектрический» сигнал – ровная линия – означает, что прибор не регистрирует электрических импульсов: это стало одним из критериев смерти мозга, наряду с неподвижными зрачками, отсутствием рефлексов и автономного дыхания. Но это еще не ответ на главный вопрос: мертв ли человек? Или только «эквивалентен мертвому», мертв формально?[138] Лионский невролог П. Вертхаймер и двое его коллег в эпохальной статье, написанной по-французски, назвали состояние, при котором наблюдаются эти четыре признака, «посткомой» – это прогноз летального исхода, но еще не совсем смерть[139]. Это определение казалось слишком расплывчатым. Пациент с мертвым мозгом может быть «признан мертвым», но это еще не делает его «трупом». А эксперимент Уайта с мозгом без тела выворачивает ситуацию наизнанку: у такого мозга есть электрическая активность – один из критериев жизни, но нет трех прочих: зрачки не движутся (их нет), легкие не дышат (их удалили), а без помощи киборга – сплава обезьяны и машины – не было и кровообращения. Уайт, бесспорно, продемонстрировал удивительные вещи, – еще нужно было суметь охладить мозг на 50 градусов ниже нормы, не повредив его! – но не смог доказать, что этот мозг живой, а сам мозг говорить за себя не может.

Или может? Дома, в кабинете, под постоянный топот множества ног – мальчишки нашли способ отпирать буфет разобранной авторучкой и таскали оттуда сладости, – Уайт обдумывает новый эксперимент. Идея смелая, но процесс придется разделить на три этапа. Для начала он закажет для лаборатории подопытных собак, а не обезьян: всего их понадобится двенадцать. Как и обезьян, их разобьют на пары донор – реципиент. Вердура и Генри Браун, новый нейрохирург в команде, возможно, не сразу поймут, к чему этот шаг назад, и только проницательный Албин не смутится. Но еще до начала новых опытов на собаках Уайт вернется в хирургическое отделение кливлендской клиники «Метро», чтобы выполнить второй этап своего плана. Пора испытать метод перфузии там, где он нужнее всего.

Фрэнк Нулсен рискнул нанять Уайта, поскольку хотел, чтобы отделение нейробиологии в его больнице ни в чем не уступало гарвардскому. Возможно, именно поэтому в клинике «Метро» где-то с апреля по июнь 1964 года произошло нечто неслыханное. Пациента (чье имя не было раскрыто) привезли для экстренной операции по удалению злокачественной опухоли головного мозга. Во время операции команда Уайта охладила мозг пациента – с обычных 98,6 градуса по Фаренгейту (37 по Цельсию) до 51,8 (11). Уайт считал, что при такой низкой температуре мозг входит в состояние анабиоза и «актеры застывают на сцене»[140]. Перевязав артерии, хирурги временно остановили подачу крови в мозг, чтобы улучшить видимость и облегчить манипуляции: хирурги называют это «работать на сухом поле»[141]. Когда кровоток восстановили и мозг вернулся к изначальной температуре, пациент пришел в себя без каких-либо побочных эффектов.

Дебют операции состоялся через год, и о ней написал международный журнал Surgical Neurology. Однако в «Метро» первое официальное клиническое испытание перфузии на человеке разрешат лишь в 1968 году – и вскоре ее прекратят применять из опасения судебных исков[142]. В XXI веке опыты Уайта с охлаждением лягут в основу стандартного протокола лечения травм – но в то время они оставались любопытной новинкой.

8 июня 1964 года Уайт дал первое в жизни интервью – журналистам The New York Times. Прессу интересовали его недавние успехи в применении перфузии на человеческом мозге, но он говорил не столько о своих поправляющихся пациентах, сколько о своих обезьянах. Третий этап смелой идеи Уайта предполагал освещение работы его команды в массмедиа – чтобы о ней узнало как можно больше людей.

«Хотя ученые-медики еще спорят о выгодах и рисках глубокого охлаждения мозга, – гласил текст статьи на первой полосе, – доктор Уайт твердо убежден, что это одно из самых действенных орудий в руках нейрохирургов»[143]. Уайт описывал «чрезвычайно тонкие и точные манипуляции», которых потребовало изолирование обезьяньего мозга, но опустил кое-какие неаппетитные подробности. А далее в статье проводилась мысль, что когда-нибудь хирурги смогут поддерживать жизнь в пациенте без легких и сердца, сохраняя мозг живым при помощи исключительно аппаратов искусственного кровообращения. В общем, статья рисовала Уайта новатором. Вскоре Уайт рассказал об опытах по изолированию мозга в Nature, журнале естественнонаучной тематики, у которого, конечно, было куда больше читателей, чем у специализированного журнала Общества Кушинга. Эти первые неловкие прогулки под софитами положили начало стратегии, которой Уайт будет следовать до конца своих дней: он намерен совершать великие, неслыханные дела – и не будет сидеть в углу.

А между тем в лаборатории его команда собиралась попробовать нечто новое – эксперимент, по итогам которого тоже планировалась публикация в Nature. Если все удастся, статья будет называться «Пересадка собачьего мозга».

Опыты Уайта с обезьянами подтвердили, что изолировать мозг возможно, но без связи с организмом электрические сигналы никуда не идут и у мозга нет возможности взаимодействовать с миром. Уайт решил взять мозг небольшой собаки, пересадить его в специально созданную полость на шее другой собаки, побольше размером, и подключить пересаженный мозг к сосудистой системе реципиента. Собака-реципиент будет выглядеть относительно нормально – кроме разве что выпуклости на шее. А живой мозг другой собаки будет работать в действующем организме, и, пока стимулируется тело собаки-реципиента, Уайт посредством энцефалограммы сможет увидеть ответ пересаженного мозга. Уайт уже решил проблему отсутствующих рефлексов: он установил, что звонок колокольчика вблизи перерезанного слухового нерва вызывает в мозге ту же химическую реакцию, какая наблюдается у живых животных. И теперь у него было средство долговременного «хранения» мозга в собаке, которую не нужно пристегивать к стулу и приковывать к аппарату искусственного кровообращения с его бесчисленными трубами. Что еще более удивительно, после первых пересадок собачий организм не отторгал чужеродную мозговую ткань, как отторгал бы почку или печень: в теле немецкой овчарки второй мозг продолжал жить и успешно функционировать. Это и удивляло до дрожи, и обнадеживало: да, невозможно (пока невозможно) заменить мозг живого существа на другой, чужой, как сделал доктор Франкенштейн, а второй мозг собаки не способен управлять ее организмом, – но если удастся преодолеть оставшиеся препятствия, организм теоретически может принять нового «хозяина» как собственный орган. Искусство имитирует жизнь, наука повторяет искусство.

В 1965 году команда Уайта отправила результаты эксперимента в Nature. Оставалось ждать. И они ждали. Публикации в научных изданиях и растущий авторитет Уайта в прессе не позволяли научному сообществу игнорировать его работу – однако и соглашаться с ним коллеги не спешили. «О, это потрясающе, отличная энцефалограмма, – вспоминал он о своих огорчениях в одном из позднейших интервью. – Но вы уверены, что этот мозг думает? Что в нем работает сознание?»[144] Уайт отвечал, что да; коллеги-нейрохирурги возражали: откуда такая уверенность? Это может быть просто рефлекс или какая-то пока необъяснимая остаточная активность. Это может быть что угодно. Скептицизм коллег выводил Уайта из себя. Враждебность не враждебность, но определенное отчуждение в них читалось явно. Пришло лето, и Уайт под палящим солнцем торчал в собственном дворе с женой. Патрисия понимала, что такое медицина, и неизменно поддерживала мужа в его работе. Но на последнем месяце беременности седьмым ребенком у нее ныла спина и кончалось терпение. «Не сходить ли тебе в отпуск, – предложила она. – Свози детей куда-нибудь».

Так началась семейная традиция: отпуск не столько для Уайта, сколько для Патрисии. Они называли это ее «отпуском от семьи»[145]. Оставив жену дома и загрузив шестерых детишек в семейный микроавтобус, Уайт покатил в отель «Брекерс» близ парка развлечений «Сидер-пойнт» на южном берегу озера Эри[146]. Посреди такого хаоса Уайту понадобились необычайно строгие методы. Он заказал белые футболки с номерами и купил мегафон, а затем разрешил всем шестерым детям бегать по пляжу – целую неделю. Он приглядывал за ними из-под пляжного зонтика, время от времени командуя в мегафон: «Номер два, ты заплыл слишком далеко, поворачивай к берегу»[147]. Но и на берегу озера Уайт не прекращал обдумывать все ту же проблему. Мозг, всего полтора килограмма массы и триллионы клеток, отвечает и за все, что знает Уайт, человеческая особь, и за все, что человечество в целом знает о Вселенной[148]. Уайт понимал, что мозг – вместилище сознания, он это чувствовал. В последний год он с удовольствием выходил на публику, но не спешил открыто говорить все, что у него на уме. Как сказать открытым текстом, что по ночам тебе снятся тяжело травмированные мозги в здоровых телах и изувеченные тела со здоровыми мозгами?[149] Как объяснить свое увлечение, свою одержимость спасением этих душ, оказавшихся в ловушке? Наблюдая за играющими детьми, за их подвижными телами в полной гармонии с подвижным умом, Уайт, должно быть, видел резкий контраст с проблемой, которую мечтал решить. Ему предстоит доказать, что сознание можно пересадить, а лучшее свидетельство работы сознания – поведение организма. Демихов и его короткая зернистая кинохроника, история Ричарда Херрика – все это разбудило в Уайте жажду исследовать возможности науки, вымостило для него путь. Еще год назад поездка в Лос-Анджелес казалась далеким путешествием. Но теперь, задавшись вопросом, как убедить коллег в том, что изолированный мозг остается живым, Уайт обратил взор в сторону Москвы. Возможно, какие-то ответы есть у Демихова с его двухголовыми собаками.

В кипе корреспонденции на столе Уайта встречались на удивление официальные письма. Он откладывал их в сторону под разными предлогами, а теперь решил взглянуть на них новыми глазами. Отправителем значился 1-й Московский медицинский институт имени Сеченова, где, по слухам, проводил некоторые из своих опытов Демихов.

Уайта приглашают за железный занавес.

Глава 4

Мозг за железным занавесом, или наука, водка и хорошенькие девушки

В мае 1966 года Академия наук СССР пригласила американское океанографическое судно зайти в Ленинградский порт. Американцы собирались участвовать во II Международном океанографическом конгрессе, который должен был состояться в конце месяца в Москве[150]. На борту судна «Сайлас Бент» находилось новейшее научное оборудование и ученые (34 человека), но не успел корабль отплыть из Нью-Йорка, вмешалось Министерство иностранных дел СССР: если «Сайлас Бент» приблизится к советским водам, его будут рассматривать как военное судно и реагировать соответственно. США выразили официальный протест, – да, корабль военный, но оснащен исключительно компьютерами, на борту нет никакого оружия! – однако безуспешно. «Это самое современное и лучшее океанографическое судно в мире», – заявило военно-морское министерство США, добавив, что Кремль просто боится взглянуть правде в глаза и убедиться, насколько шагнули вперед американские технологии[151].

Кремль видел ситуацию совершенно иначе. В советских газетах то и дело писали о шпионах, которые под видом ученых внедряются в государственные учреждения, чтобы выкрасть секреты. Запрет американскому судну заходить в советские воды стал очередным признаком ухудшения советско-американских отношений и ужесточения холодной войны, особенно на фоне эскалации военных действий США во Вьетнаме, где к тому времени находились 184 000 военнослужащих и велись массированные бомбардировки.

И все же в ноябре того же года доктор Уайт летит в Москву первым классом с разрешения (и при финансовой поддержке) советского правительства.

Звякают стаканы, а под полом, затянутым ковровым покрытием, ревут, готовясь к взлету, двигатели. Как бы ни расписывали красочные рекламные щиты все достоинства «невероятно тихих» новомодных реактивных самолетов, стальные птицы еще ревут и дребезжат, взлетая в небеса. Уайт откидывается на спинку сиденья, похожего на кожаное кресло. А сам салон самолета напоминает коктейль-бар. Стюардессы на высоких каблуках (согласно трем критериям отбора: молодые, привлекательные и незамужние) толкают тележки с изысканной едой в фарфоровой посуде и разливают в хрустальные бокалы шампанское. Попутчики Уайта одеты нарядно, будто собираются в театр. Уайт по такому случаю тоже облачился в выходной костюм, который пришлось немного расставить: доктор сдувался и раздувался, как мяч, потому что во время напряженной работы забывал поесть, а в свободные дни наверстывал все недоеденное. Сейчас он как раз набирает вес, но на пути в коммунистическую Москву и на высоте почти 20 километров аппетит у доктора Уайта неважный.

Приглашения начали приходить год назад, после публикаций Уайта в Nature и The New York Times. Лабораторию исследования мозга в клинике «Метро» посетила советская делегация – редкое явление, но такое желанное для клиники! Прощаясь, гости любезно пригласили Уайта лететь с ними в Россию. Ну, это просто из вежливости, решил он. Но все было всерьез. Последовали официальные письма. Может быть, океанологов в СССР видеть и не хотели, но вот в биологах и хирургах оказались весьма заинтересованы. Приглашение получил и Гарольд Хиллман, англичанин из Суррея, с которым Уайт не раз общался на конференциях, поскольку их научные интересы соприкасались. Хиллман, ученый-биолог, специализировался на умирании и оживании организмов (то есть на реанимации почти мертвых). Хорошо известна его фраза: «Смерть не мгновенна, это процесс»[152].

Хиллман высоко ценит работу Демихова и Уайта, и его манят загадочные исследования по ту сторону железного занавеса, где невероятные прорывы совершаются благодаря активному участию государства и некоторому безразличию к этике. Но одним этим любопытство Уайта не разбудить. Когда пришли первые приглашения, он ворчал: «Ну и чего ради я попрусь в эту кошмарную страну?»[153] В итоге Уайт «поперся» ради Демихова. Нужно доказать, что пересаженный или изолированный мозг может думать, найти этому твердые доказательства. Без них разговаривать с Обществом Кушинга смысла нет.

Как католик, Уайт содрогался при мысли об отношении СССР к религии. Как гражданин и патриот, он искренне считал, что неправильно ехать в страну коммунистов, тем более туда, где Америку считают главным врагом. Опасения Уайта были небезосновательны. Месяцем раньше профессора Гарварда, прилетевшего в Москву, обвинили в шпионаже и выдворили из страны, а как раз тогда, когда Уайт летел через океан, двоих отставных американских военных схватили за прогулку вблизи советско-финской границы[154]. В СССР приняли новые законы, расширившие понятие «клеветы» на советскую действительность: теперь в него входили и «новости, передаваемые западными радиостанциями»[155].

А самое, пожалуй, тревожное для нейрохирурга в облаках – советский журналист Альбертас Лауринчюкас только что опубликовал 500-страничный памфлет, обличающий США и обвиняющий американских хирургов в проведении опасных экспериментов над неграми и индейцами[156]. Заявления Лауринчюкаса были по большей части ложью – но… лишь по большей части. В конце концов, американское прошлое омрачено рабством, истреблением и вытеснением коренных народов, а в американском настоящем кипит борьба за гражданские права и цветет расизм. (Медицинские эксперименты над рабами до Гражданской войны действительно проводились, а вплоть до 1970-х годов втайне насильно стерилизовали афроамериканок, пуэрториканок и коренных американок. Кроме того, совсем недавно, в 2020 году, сообщалось о принудительной гистерэктомии в американских лагерях для незаконных мигрантов; следовательно, такая практика существует до сих пор.) Что подумают русские об Уайте, который одновременно и хирург, и ученый?

А пока огромный самолет несется над бескрайним океаном и в салон то и дело вплывают стюардессы с напитками. Уайт улыбается и расслабляется. Путешествовать самолетом он любит больше всего, даже несмотря на рев и тряску.

В таком приключении легко почувствовать себя другим человеком, и это подстегивает озорной юмор Уайта.

«И долго же лететь, правда? – заговаривает с ним попутчик. – Вы по делам или отдохнуть?» Уайт с ухмылкой отвечает: «И то и другое. Видите ли, я похоронный агент».

Это фокус он проделывает не впервые. Патрисию его шутки доводят до бешенства. Он представится то сельским ветеринаром, то писателем, а однажды выдал себя за раввина.

Как-то по пути на конференцию в ФРГ он одурачил актера Роберта Морли, настоящего британского джентльмена, – позже Морли рассказал об этой встрече на страницах Playboy. Сначала для Уайта это было способом завязать общение, не отпугнув попутчика[157]. А потом добавилось еще кое-что: свобода скрываться у всех на виду и способность при помощи широкой эрудиции заставить собеседников поверить в вымышленную историю. На сей раз, возможно, ему подали идею агенты одной государственной организации, заехавшие к нему перед отлетом: эти парни в штатском объяснили, что по возвращении на родину надо будет ответить на вопросы и дать полный отчет, что там затевают русские. Так или иначе, проболтавшись в воздухе 12 часов (без учета времени, потраченного на стыковки), Уайт приземляется в международном аэропорту в Москве: одинокий американец на чужбине.

В аэропорту, лишь недавно переделанном из военного аэродрома, Уайта встречает целая делегация. Некоторые ученые говорят по-английски, но в основном говорит переводчик – довольно официального вида. Уайт пытается осмотреться и сориентироваться, но ему не дают. Подхватив багаж, Уайта подталкивают к ожидающей машине, а переводчик что-то объясняет на ходу. «Запихнули в машину», – вспоминал потом Уайт. Как будто не хотели, чтобы он увидел что-нибудь лишнее.

Машина мчится по шоссе мимо огромных бетонных зданий, в большинстве своем безликих, а вдоль шоссе тянутся электропровода. Холодно. Тоскливо. Серо. «В какой отель?» – спрашивает Уайт, когда машина приближается к центру города. Девушка из делегации улыбается в ответ. Молодая. Светловолосая. Привлекательная. Будто из давешних стюардесс. (Это будет повторяться во всех дальнейших поездках. Иногда Уайта будут встречать военные, иногда гражданские, но среди встречающих всегда найдутся красивые молодые женщины. Говорят, с какого-то момента Уайт сам начал просить об этом: «Они скрашивают пейзаж».) Не в отель, объясняет девушка. Уайта везут в гости к какому-то ученому.

Подъехали к солидному особняку: он не так просторен, как дом Уайта, но обстановка внутри удивляет. Повсюду картины, музыкальные инструменты, бюсты и скульптуры. Если советским домам не хватает архитектурной выразительности, они восполняют это культурным содержанием[158]. Мало-помалу Уайт успокаивается, и тут гостей приглашают за стол.

С некоторыми из компании Уайт знаком – это приезжавшие в «Метро» ученые из НИИ мозга АМН СССР, который называют просто Институт мозга[159], МГУ и 1-го Московского медицинского института, сегодня известного как Сеченовский университет (или просто «Сеченовка»). За ужином его знакомят с Андреем Петровичем Ромодановым, который вскоре прославится как нейрохирург, а затем как ученый: он почти 40 лет будет возглавлять Киевский институт нейрохирургии, где проводилось и проводится большинство неврологических исследований УССР, а затем независимой Украины (теперь институт носит его имя). Годы спустя Уайт будет брать у Ромоданова интервью для журнала Общества Кушинга и назовет его «одним из самых выдающихся и уважаемых нейрохирургов в мире»[160].

Уайт знает, что с хозяином принято выпить – учитывая обстоятельства, очевидно, водки, – но он почти не употребляет алкоголь. Из вежливости он произносит тост, а пьет до самого конца банкета воду. Она хотя бы с виду как водка. Меняются блюда и коктейли, но переводчик за плечом Уайта – неотлучно. Доктор подозревает, что этого человека приставили за ним следить и что в компании есть агенты КГБ[161]. Однако больше всего его удивляют не присутствующие, а отсутствующие. Вернее, один из них: Владимира Демихова не было ни в аэропорту, ни на ужине; не встретятся они и в Институте мозга.

Утром Уайта везут в институт на машине, хотя нужное место в двух шагах. Погода ненастная, валит снег. Уайт догадывается: хозяева не хотят, чтобы он гулял и осматривался в одиночку. Поездка начинается с удивления: он ожидал увидеть лабораторию при больнице или университете, но машина останавливается перед громадным зданием из красного кирпича. Это дореволюционный особняк со стрельчатыми окнами и фигурной кладкой. Как и многое в центре Москвы – от Большого театра рядом с Красной площадью до собора Василия Блаженного и церковных сооружений, возвышающихся за кремлевскими стенами, – особняк сохранил свое изначальное великолепие. Это здание семья обрусевших немецких купцов построила для Евангелической больницы, а большевики отобрали его в ходе «национализации» собственности имущих классов. После революции там разместился Институт профессиональных болезней, но вскоре здание было передано другому учреждению, занятому изучением мозга, а точнее – мозга Ленина. Миссия: изучить анатомические причины происхождения «необыкновенной гениальности вождя мирового пролетариата».

Своим возникновением Институт мозга обязан неврологу Владимиру Бехтереву, но сама история его создания – и предостережение, и иллюстрация непростых отношений науки и власти. Бехтерев работал и до революции, и после, создав в числе прочего лабораторию обучения телепатии: он всю жизнь ревностно верил в возможности псевдонауки. В те дни подобные убеждения были на удивление распространены: беспокойство по поводу реальных и мнимых достижений Запада при идеологическом запрете на информацию извне обернулось тем, что в некоторых областях советской биологической науки эволюция шла обособленно и параллельно мировой. Бехтерев придерживался убеждения, что у выдающихся умов должен быть и незаурядный в физиологическом аспекте мозг, поэтому надеялся понять природу гения и таланта, создав «пантеон мозга великих людей» для изучения и препарирования[162]. К несчастью, Бехтерев не смог умерить свой научный пыл в угоду политическим директивам своих покровителей. В московской врачебной среде ходили слухи, что он умер вовсе не от «острого пищевого отравления», а был отравлен, поскольку в ходе врачебной консультации признал Сталина параноиком, а вовсе не гением. После смерти Бехтерева и пост заведующего институтом, и честь изучать мозг Ленина достались немецкому неврологу Оскару Фогту[163]. Советская наука – часть политики, и об этом уроке напоминает одна любопытная деталь самого института: в «пантеоне мозга» хранится препарированный мозг самого безвременно ушедшего Бехтерева. Не стоит объявлять неудобную правду.

Уайту позволяют осмотреть почти весь институт, кроме заветной комнаты № 19, где и содержится мозг Ленина. Вместо нее сопровождающие показывают ему город, 1-й Московский медицинский институт и череду странных лабораторий. Позже Уайт рассказал, что видел отрезанные головы собак, подключенные к аппаратам жизнеобеспечения. Но увиденное не оправдывало ожиданий Уайта. Собаки сохраняют мозговую активность всего несколько секунд после отделения головы от тела, пока реагируют на звуки и прикосновения. Затем мозг умирает. Уайт хмурится. У себя в лаборатории он продвинулся гораздо дальше: умеет сохранять мозг живым и активным не то что несколько часов – даже несколько дней[164]. Не прячут ли от него главные достижения? Подобные подозрения во время поездок в Россию посещали и Гарольда Хиллмана, хотя Уайту он об этом не рассказывал. «Они боялись показать, чего достигли, – сетовал Хиллман. – Вволю поили нас водкой, приставляли к нам хорошеньких девушек, но не рассказывали о своих делах»[165]. Покидая Институт мозга, Уайт укрепился в подозрении: в СССР не хотели делиться знанием, они хотели его получить.

Уайту не показывают ничего революционного, но ученые и хирурги, с которыми он встречается в различных учреждениях, жаждут узнать все о работе самого Уайта: о методике охлаждения и особенно о возможности поддерживать жизнедеятельность мозга после смерти организма. Уайт не боится до определенной степени открыть карты: по состоянию оборудования в лабораториях советских ученых видно, что они сильно отстают от кливлендской команды. Но это вызывает новые вопросы. Может, русские ищут вечной жизни?[166] Им нужен бессмертный Ленин? Сталин навсегда? Или что-то иное?

И вот наконец Уайту удается ослабить поводок, хотя за ним по-прежнему приглядывают, это очевидно: мужчины в темных пальто за углом, знакомые лица в кафе. Покинув отель, он отправляется прогуляться по холодку, чтобы поразмыслить, а заодно купить шапку – лысеющая голова мерзнет. Но, бродя по городу, он замечает не то, что у русских есть, а то, чего у них нет. Спускаешься в метро – видишь блестящий мрамор залов, статуи рабочих, которые, казалось, поддерживают своды, изящные детали и красивую плитку под ногами. Поезда ходят по расписанию, люди не толпятся и не толкаются, не заметно ни граффити, ни карманников. Свидетельство красоты, культуры и продуманности. Но долги, задавленная экономика, изоляция, навязанная извне и устанавливаемая изнутри, наносят стране огромный ущерб. Неоспоримого доказательства, что трансплантация сознания возможна, доказательства, которое Уайт рассчитывал найти за железным занавесом, здесь просто нет: только сказки, нашинкованные тонко, как гиппокамп Ленина.

Правда о советской науке

В 1960-х Москва занимала площадь около 1200 квадратных километров: нескладный бесцветный город, общая атмосфера не веселее архитектуры[167]. В государственных магазинах стояли многочасовые очереди (в основном из пожилых женщин) за бытовыми товарами, в ресторанах подавали невкусную еду из нормированных продуктов, обслуживали везде медленно и равнодушно[168]. Уайт довольно скоро убедился в посредственном качестве всего, что покупал в Москве. Меховые сувениры развалились на части, некоторые – прежде, чем доехали до Америки, недолго прожили и сапоги, которые он купил, чтобы уберечься от холода. Недоставало самого элементарного, не было даже средств женской гигиены: так жили обычные люди в стране, построенной, казалось бы, на коммунистических идеалах всеобщего равенства. Правящая элита при этом жила как будто в другом мире. Британская журналистка Глория Стюарт в репортаже для журнала New Statesman рассказывала о закрытых клубах, где подавали прекрасные напитки и еду (а сервис был не хуже, чем в лондонском отеле «Савой»), и о «спецмагазинах», где члены партии покупали западные товары, например современные телевизоры, недоступные их согражданам[169].

Медицинская помощь тоже была доступна не всем. Когда Уайту давали возможность провести операцию – то есть продемонстрировать советским коллегам сложные нейрохирургические техники, – он работал в стерильных и хорошо оборудованных операционных. Коммунистическая партия заботится о людях труда: государственные детские сады занимаются детьми, чтобы женщины могли работать (и они работают), государственное здравоохранение проводит прививочные кампании и следит за уничтожением паразитов. В то же время государственные больницы остаются не более чем казармами для бедных и больных, где лечить, по большому счету, нечем. Уайт будто перенесся в прошлое, в викторианскую медицину, еще не знакомую с антисептиками[170]. Его опасения, что Советы обгонят Америку, таяли на глазах. Ученые, как и врачи, изо всех сил старались делать свое дело в жалких условиях. Уайт познакомился со стойкими и жизнелюбивыми людьми, ценящими музыку, литературу и искусство. Что бы ни твердили власти по разные стороны железного занавеса, русские оказались просто людьми, самыми обычными. Даже религия им не чужда: многие втайне исповедуют православие, и Уайту удалось посетить церковную службу. А вот чего ему не удалось (пока), так это найти человека, ради которого он приехал.

В 1950-х, изучая с коллегами из клиники Бригама фильмы Демихова, Уайт испытывал смесь ужаса и любопытства. В тот момент для него эта чудесная пересадка собачьей головы затмила даже выполненную Мюрреем трансплантацию почки. Тогда многим казалось, что Советы, как и в космосе, вырвались вперед и, будто злодей-антагонист в фильмах про агента 007, сумели как-то обойти Запад. В интервью журналу Life Демихов говорил о масштабной программе исследований, инкубаторе идей. Но в реальности его дела обстояли куда мрачнее.

Ученые как представители интеллигенции, образованной прослойки, постоянно находились под подозрением: они так и не побратались с революцией. После 1917 года партия большевиков развязала войну против интеллигенции: кто-то из ученых был брошен в тюрьму, кто-то расстрелян, и об этих смертях не осталось сведений даже в архивах[171]. Физиолог И. П. Павлов, первый русский нобелевский лауреат, наблюдал за этим в ужасе. «Если то, что делают Ленин и большевики с Россией, есть эксперимент, – по некоторым свидетельствам, замечал он, – то для такого эксперимента я пожалел бы даже лягушку»[172]. За неимением финансирования и даже еды закрывались университеты. Один из пионеров русской полевой хирургии Н. А. Вельяминов, также не принявший революцию, сравнивал своих коллег-ученых с гладиаторами, обреченно идущими на арену: morituri te salutant! Идущие на смерть приветствуют тебя[173].

После смерти Ленина Сталин сделал этот образ еще более зримым. Он расширил ГУЛАГ, систему трудовых лагерей, устроенных большевиками для политических противников, интеллигенции и буржуазии. Скоро лагеря наполнились учеными и философами всех мастей: даже в академической среде начиналась война группировок, и все пытались избавиться от тех, кто не вписывался в новый курс. Схема полностью себя оправдывала. Только в 1937 и 1938 годах в лагерях, где мало кто доживал до второй зимы, оказались миллионы[174]. К концу десятилетия дореволюционных ученых в стране уже почти не было: кого-то истребили, а те, кому повезло больше, бежали из страны[175]. Последних оставшихся заперли по секретным лабораториям, засадив работать над государственными проектами, и, если кто-нибудь не приносил нужного результата, он вполне мог предстать перед расстрельной командой[176]. Сергея Королева, который позже станет главным конструктором «Спутника-1», арестовали в 1939 году, и целых пять лет его семья не знала, где он и что с ним.

При этом государство нуждалось в ученых. Без них СССР не мог конкурировать с Западом. В отчаянной попытке вырастить новое поколение ученых правительство открыло университеты для крестьянских детей, хотя среди них было много неграмотных, да и школьные знания грамотных оставляли желать лучшего. От старых учебников пришлось отказаться: они оказались слишком сложными. Их заменили новыми, попроще, а школьную программу сократили. А в итоге власти сократили и сроки обучения для студентов. Этих-то, как выразился сбежавший на Запад журналист Марк Поповский, «недоделанных» ученых, врачей и фармацевтов и «бросили» на ни в чем не повинное общество. После войны число ученых в СССР перевалило за миллион. Партийные товарищи руководили отраслями, в которых ничего не понимали.

Железный занавес скрывал не научные достижения, а их отсутствие. Советское государство изо всех сил старалось не сохранить в тайне секретные разработки, а внушить остальным странам, будто ему есть что беречь от кражи[177]. Ученые с опытом научились извращать правду о возможностях науки: если руководство требовало невозможного, от телекинеза до оживления умерших организмов, удобнее было солгать, чем сказать никому не нужную правду. При такой системе научные проекты часто оканчивались провалом. В самом конце жизни, отчаявшись, в «Письме к молодежи» И. П. Павлов, обращаясь к молодым ученым, писал о необходимости продолжать научный поиск, даже если препятствия чинит само, как следовало из подтекста, государство[178]. Цитатой из Павлова начал свою главную книгу Владимир Демихов: для него это был жизненный девиз, пусть даже за ним стоял смертельный риск.

Представший на страницах Life безмятежный и уверенный в себе Демихов, любимец советской науки, был почти целиком вымышленной фигурой. Лагерей семья Демихова избежала, в сущности, случайно, а дар, возвысивший его от ученика слесаря до доктора биологических наук, стал причиной его падения. Демихов не был дипломатом, не отличался терпением, его многие не любили. И, пожалуй, самое губительное для карьеры – он не умел подчиняться. Во время Второй мировой войны Демихов служил патологоанатомом и, случалось, привлекался на экспертизу «самострельщиков». Иногда солдаты, не в силах вынести ужасы и тяготы фронта, стреляли в себя так, чтобы не убить: если самострел удавалось доказать, солдата расстреливали на месте. Первым бунтом Демихова против сталинских порядков стал отказ искать улики против таких солдат. Он считал, что врач не может быть палачом, и лгал, спасая жизни[179]. При такой приверженности собственному пониманию правды Демихову трудно было заводить высокопоставленных друзей и приятелей.

После войны ради заработка Демихов нанимался на какие-то мелкие должности в патологоанатомических или физиологических отделениях разных клиник. Коллеги считали его фанатиком, и фанатиком опасным. После первых попыток пересадки собачьей головы неприятности на Демихова посыпались уже сверху. В начале 1950-х годов комиссия Минздрава СССР сочла работу Демихова «неэтичной» и потребовала прекратить операции. А. В. Вишневский, знаменитый и авторитетный хирург, считавший Демихова другом и устроивший его на работу в Московский институт хирургии, сумел заморозить это распоряжение, но это была только отсрочка[180]. В 1954 году на конференции Московского общества хирургии Демихов представил свою работу, объявив, что его небольшая лаборатория по пересадке органов проводит эксперименты над животными, чтобы продлевать жизнь людям, но его назвали шарлатаном и не восприняли всерьез[181]. Нужно было как можно быстрее доказать свою ценность властям.

Едва появились пленки с Цербером, хирургов в первую очередь взволновал не вопрос «Как?», а вопрос «Зачем?». Зачем создавать двухголовую собаку? Ведь клинического применения такой операции не предвидится. Ответ был проще и циничнее любых догадок. Демихов решил, что послужит родному правительству, если сумеет привлечь всемирное внимание чем-нибудь сенсационным, таким, что государство могло бы использовать в пропагандистской войне против Запада. Демихов справедливо рассудил, что двухголовая хирургическая загадка вызовет такой же ужас и восторг, как некогда «Опыты по оживлению организма» Сергея Брюхоненко.

Хвастаясь журналу Life, что у его страны есть действующий банк органов и испытанный протокол трансплантации, в том числе и конечностей, Демихов, как и в годы военной службы, лгал, чтобы выжить. Все, что у него было, – это тесная лаборатория, где он без особого успеха пытался доказать, что подавление иммунной системы для успеха трансплантации не обязательно (и что это вообще, возможно, всего лишь западная пропаганда). По-настоящему, еще с детства, его занимали другие детали телесного механизма – сердце, почки и легкие. Демихов увлекся идеей прививки – агрономической технологии соединения двух растений, которые начинают жить как один организм. Он считал: если правильно подойти к делу, можно приживить человеческую конечность к другому человеческому телу, как ветку-привой к новому стволу. В случае с растениями прививка предполагает, что необходимо проникнуть в сердцевину растения, туда, где циркулируют питательные вещества. А в организме животных и человека, по мнению Демихова, этого же можно достичь путем реваскуляризации (восстановления кровоснабжения путем соединения сосудов)[182].

Однако успешная пересадка ноги или волшебство с сохранением конечностей невозможны без подавления иммунитета. Стоит заметить, что в те времена русские в основном проводили эксперименты по приживлению рук и ступней к тому же телу, от которого они отделены. В 1972 году в лаборатории В. В. Кузнецова были открыты ишемические токсины (вещества, накапливающиеся в тканях, лишенных кислорода, и способные вызвать смертельный для человека токсический шок): о своем открытии лаборатория не трубила, обращаясь с ним как с государственной тайной.

Может быть, в СССР и планировали создать банк тканей, но на тот момент работа еще не сдвинулась с мертвой точки. В ходе опытов с двухголовой собакой Демихов изучал возможности «прививки», но в основном ради шумихи. Мерилом его успеха можно считать то, что пленку разрешили вывезти из СССР и распространить за границей. Это на время задержало занесенный над ним топор. Но Демихову пришлось расплачиваться иначе.

Пленка шокировала не только Запад – советские люди тоже возмущались, глядя на Цербера. Институтский покровитель Демихова пришел в ужас и не захотел даже взглянуть на чудовище. Не прошло и года, как Демихов потерял работу в институте. Ему удалось найти место в «Сеченовке», и спустя еще год – благодаря престижу института – Демихов получил разрешение выехать на международную конференцию в Мюнхене. Его отпустили со строгим наказом: ни в коем случае не упоминать двухголовую собаку. Демихов ослушался и объявил о результатах своих экспериментов на конференции, материалы которой были опубликованы на Западе. Во-первых, это означало, что Демихов и его странные опыты стали официально известны за пределами СССР. Во-вторых – Демихов нарушил уговор. Он тут же получил клеймо «политически незрелого авантюриста» и по возвращении домой рисковал отправиться за решетку за разглашение государственной тайны, однако на сей раз его риск оправдался[183]. Работа Демихова вызвала ажиотаж во всем мире, и вскоре к нему начали стучаться журналисты из Life и The New York Times. Но даже такой успех был до обидного краток.

Милиция за ним не пришла, но Министерство здравоохранения закрыло его лабораторию, и в 1960 году Демихов перешел в Институт Склифосовского, где условия были совсем уже спартанские[184]. К 1964 году революционные разработки Демихова по реваскуляризации перешли к Василию Колесову, который вместо Демихова получит Государственную премию и прославится как один из пионеров кардиохирургии. Хуже того, бунтарское поведение долго мешало Демихову получить ученое звание, которое могло бы гарантировать более высокую зарплату и надежную работу. В отчаянии, без средств к существованию и под угрозой выселения из квартиры Демихов задумал суицид. Его остановило, по разным версиям, не то вмешательство близких, не то публикация его книги по трансплантологии (и ее перевод на английский и немецкий), не то прием в шведское Королевское научное общество в Уппсале. Впрочем, запоздалое мировое признание не спасло репутацию Демихова на родине. Прилетев в Москву, Уайт надеялся найти Демихова в крупном институте – талантливого ученого на передовой советской науки. А нашел изгоя.

Район Хамовники расположен к юго-западу от центра столицы, в излучине Москвы-реки. По сравнению с первыми напряженными днями Уайт гуляет по городу более или менее свободно (хотя по-прежнему с «хвостом» из незаметных – а на самом деле очень даже заметных – сопровождающих), удивляясь, как много сохранилось исторических зданий. Там и тут среди бруталистских бетонных коробок, в каких, например, располагаются некоторые лаборатории Московского университета, попадаются удивительные строения, пережившие бомбежки Второй мировой, большевистскую реконструкцию и даже пожар в наполеоновскую войну. По странной случайности хамовнические церкви уцелели, поскольку служили конюшнями для любимых арабских скакунов Наполеона. В СССР им нашли новое применение.

Напротив больницы возвышается светлый кирпичный купол, со всех сторон окруженный стальной изгородью. Храм Преподобного Димитрия Прилуцкого построили в 1890 году по проекту архитектора Константина Быковского из Московского университета, чтобы бедняки могли отпевать своих родных рядом с больницей, где те умирали. В этом приземистом здании с толстыми стенами и простыми фасадами тоже содержат животных, но уже не лошадей. Это здание, классифицированное Министерством здравоохранения как «бесполезное», служит лабораторией почти забытому Владимиру Демихову[185].

«Ко мне нечасто заходят», – говорит Демихов, сияя улыбкой. И особенно редко у него бывают знаменитые заокеанские хирурги. Уайт растерян: человек, ради встречи с которым он проделал весь этот путь, считает, что это Уайт – знаменитость. Вот он обхаживает американского гостя, с неподдельным восторгом показывает подопытных – собак с пересаженными органами, рассказывает, над чем работает сейчас, оставшись без государственного финансирования. Теперь большинство хирургических инструментов Демихов изготавливает сам, а записи ведет в конторских книгах с пестрыми картонными обложками[186]. Однако при полном отсутствии современного оборудования Демихов разработал 24 методики пересадки дополнительного сердца в грудную клетку собаки, из которых 22 оказались успешными.

Уайт не верит глазам. Как же этот русский умудрился достичь таких результатов, если у него в лаборатории нет ни оксигенатора для сердца и легких, ни охлаждающего оборудования?[187] Уайт как никто представляет себе потребности мозга в кислороде, а при операции на сердце без полноценного искусственного кровообращения приток крови к голове на какое-то время прерывается. Это приводит к слабоумию, и во избежание таких последствий Уайт при операциях по изолированию мозга использует сложнейшую аппаратуру. Чем дольше идет операция, тем выше риск поражения мозга. Демихов только пожимает плечами. Техники нет, и он выходит из положения, выполняя манипуляции быстрее. Возможно, на сегодня это самый быстрый скальпель в мире.

Демихов пересаживал едва ли не все органы тела, обходясь самым жалким бюджетом[188]. Уайт вынужден признать: в том, что Россия не оказалась сокровищницей секретных медицинских достижений, вины ученых нет. Демихов – величайший талант, но ему не дали развернуться: виноваты и политическая ситуация, и его собственное неверие в западные работы об иммунном ответе. Чего еще достигли бы русские, если бы их ученые не боялись и получали достаточное финансирование? Сколько теряет общемировой прогресс из-за того, что ученые живут впроголодь? Уайт ожидал встретить в России соперника, а встретил чудака, с которым почти подружился. Впоследствии он будет неизменно отзываться о Демихове как о человеке обаятельном, любезном и открытом, несмотря на засилье секретности. «Он должен быть признан во всем мире, а в Америке даже не знают его имени», – сокрушался Уайт[189]. О Демихове просто забыли, и его Цербер остался лишь цирковым трюком – без всякого практического применения.

Демихов сообщил Уайту, что при всей неторопливости научного прогресса в СССР он все же не оставляет надежд на появление банка тканей. И он даже начал сохранять живые органы (те же почки), когда работал в 1-м Московском медицинском институте. Не исключено, что Демихов преувеличивал масштаб и проекта, и государственной поддержки, но он хотя бы пытался воплотить свою идею в жизнь[190]. Он, как и Уайт, видел перед собой одну цель – спасение людей.

Уайт не обсуждал с Демиховым пересадку человеческой головы, но у него сложилось впечатление (как он впоследствии признавался Гарольду Хиллману), что советский врач тоже об этом мечтает[191]. В крупных больницах Москвы, Киева и других больших городов лежали пациенты в вегетативном состоянии: советская медицина не могла их спасти, просто поддерживала в них биологическую жизнь дыхательными аппаратами[192]. Вот где был настоящий банк человеческих тканей. Но Уайта в забытой лаборатории Демихова больше занимали другие вопросы. Большевики тому виной или закрытые границы и шпиономания, но итог один: у русских нет ни надлежащих инструментов, ни даже нормальных учебников, чтобы лечить людей.

«Я восхищаюсь русскими», – вернувшись домой, рассказывал Уайт всем, кто готов был слушать. Рассказывал, как охотно помогали незнакомцу простые люди, с какой готовностью бросали ради него собственные дела[193]. Он путался в местных монетах, и другие пассажиры в трамвае с радостью помогали ему выбрать мелочь, чтобы купить билет. Тепло встреченный Демиховым и почти примирившийся со шпиками, которые, казалось, сами рады наконец-то отпустить его исследовать Москву в одиночку, Уайт все чаще думал, что гонка между двумя странами не имеет смысла[194]. Больше всего на свете он мечтал о свободном обмене медицинскими и общенаучными знаниями. Он хотел делиться своими открытиями, а не прятать их, хотел, чтобы гонка в операционных велась не против русских, а вместе с ними. Но, собираясь домой и садясь в самолет, Уайт уже знал – дома его ждут военные и ФБР с одним вопросом: мы впереди?

Уайт надеялся, что поездка в СССР поможет ему совершить прорыв в работе. Но это путешествие изменило его сильнее, чем он ожидал. Гонка у операционных столов, строго говоря, была уже в прошлом. Уайт стоял на пороге куда более важных (и щедрее оплачиваемых) открытий, чем его советские коллеги. Поездка не изменила планов Уайта, но уточнила их, а встреча с Демиховым открыла новые возможности. Прежде он изводил себя вопросом: как доказать, что пересаженный мозг жив, мыслит, осознает себя? Как это продемонстрировать?[195] Энцефалограммы недостаточно. Недостаточно графика, фиксирующего стимуляцию слуха. Откинувшись в кресле первого класса под гул запустившихся турбин, Уайт думает, что никакие новейшие западные технологии не помогут ему доказать, что извлеченный из тела мозг способен мыслить. Нет. Чтобы продвинуться вперед, придется отступить назад. Ответ все это время ждал его в прошлом – и не в опытах Демихова по пересадке сердца и легких, и не в его методике реваскуляризации, и не в его работе с желудочками сердца. А в том давнем рекламном трюке, захватившем в свое время все помыслы Уайта.

Чтобы доказать, что пересаженная собачья голова живая, Демихов продемонстрировал, как она лакает молоко. Для такого нужно лицо. Решение не в том, чтобы изолировать один мозг за другим: нужно пересаживать голову целиком, со всеми нервами. Уайт встанет к чертежной доске и набросает схему операции – нет, двух операций. На обезьяне А и обезьяне Б, одновременно. И еще один урок, полученный от Демихова: если собираешься совершить научный прорыв, пусть о твоей работе узнает публика.

Глава 5

Обезьяна Франкенштейна

Осенний свет сквозь матовое стекло сочится в Лабораторию изучения мозга. Солнце уже садится, хотя еще нет пяти вечера. Морис Албин и Роберт Уайт уже могут идти домой, но они ждут гостя: Ориану Фаллачи.

Эта 38-летняя итальянка успела повоевать в Сопротивлении во время Второй мировой войны, а теперь входит в немногочисленную когорту отважных военных журналисток: среди ее недавних собеседников – Генри Киссинджер, северовьетнамский генерал Во Нгуен Зяп и Индира Ганди. При этом она эффектная длинноволосая блондинка, похожая на Лорен Бэколл, и выглядит лет на десять моложе Уайта, которому 41, – и отмечает это вслух, хотя и хвалит его «крепкую» фигуру. И тут же называет Уайта «весельчаком» – по-английски jolly[196]. Это верно, остатки волос у Уайта преждевременно поседели, но лишний вес он как раз недавно сбросил, так что это был не намек на сходство с Санта-Клаусом (jolly – привычный для него эпитет в англоязычных странах), а скорее удивление по поводу бодрого юмора хирурга. Но Фаллачи приехала не затем, чтобы состряпать хвалебный очерк: она собирается описать одну из операций по изолированию мозга, которые Уайт проводит без остановки после возвращения из Москвы в прошлом году. «Вам не жаль убивать столько обезьян?» – спрашивает Фаллачи.

«Конечно, жаль, – отвечает Уайт. – Смерть всегда расстраивает. Моя работа не в том, чтобы нести смерть. Она в том, чтобы сохранять жизнь»[197].

Это до странности похоже на слова любимого трагического героя Уайта. Виктор Франкенштейн замечает: «Для исследования причины жизни мы вынуждены обращаться сперва к смерти». Чтобы замедлить увядание цветущей плоти, нужно провести немало часов в склепе, полном костей, и в анатомическом театре. А для Уайта это три сотни обезьяньих голов (замороженных или плавающих в спирту), которые хранятся в его лаборатории, столько же мышиных мозгов и некоторое число собачьих. Да, казалось бы, это очень много. Да, Уайт считает, что все эти операции были необходимы.

Он прошел немалый путь после первой попытки изолирования; операция, назначенная на восемь утра следующего дня, будет выполнена «по горячему» – то есть без охлаждения мозга, которое прежде казалось абсолютно необходимым. Уайт отточил технику реваскуляризации «по Демихову» – все делается крайне быстро, работа изолированного мозга поддерживается при его естественной температуре только за счет скорости и безупречной точности. Поймет ли это Фаллачи? Возможно, да, возможно, нет. Уайт ведет журналистку в помещение, где содержатся его маленькие «пациенты»: в чистоте и сытости, под присмотром зоотехников.

Самец обезьяны, выбранный для утренней операции, обедает апельсином, бананом и брикетами витаминизированного корма. Албин и штатные ветеринары тщательно осматривают его, убеждаясь, что животное абсолютно здорово. Фаллачи спрашивает кличку обезьяны, но оказывается, что та безымянна. Можно ли дать ей имя? Албин не видит препятствий, и журналистка, приняв подопытного за самку из-за необычно малого размера, нарекает его Либби. Покончив с представлениями, хирурги запирают лабораторию на ночь, оставив одного техника на дежурстве. Операция начнется утром, ранним и солнечным.

Пожелав Фаллачи доброй ночи, Уайт отправляется домой, успев к позднему ужину. Появление в лаборатории журналистки не всем пришлось по душе, особенно среди самых консервативных членов команды, но на сей раз идея принадлежала даже не Уайту. Фаллачи связалась с ним по университетским каналам: он подумал было, что это студентка, готовит научный доклад. Хотя Уайт не скрывает, что ему льстит внимание прессы. Демихов появился в Life – а о работе Уайта расскажет Look, главный конкурент Life. О лаборатории узнают сотни тысяч. Чуть-чуть рекламы не повредит, правда?

Наутро, пока Уайт моется перед операцией, Албин анестезирует и бреет Либби. Присоединившийся к команде нейрофизиолог Лео Массопуст будет следить за электрической активностью мозга подопытного на протяжении всей операции: теперь это задача более важная, чем прежде, поскольку неохлажденный мозг нежнее и уязвимее. Уайт, сжимая в зубах трубку, входит в операционную, где непривычно людно. В последнее время в команде произошли кое-какие перемены. К Албину и Вердуре присоединились Ли Волин, физиолог-экспериментатор, Сатору Кадоя, известный новатор в области спинальной хирургии, новый ассистент Уайта Дэвид Яшон – и, наконец, пылкая итальянская журналистка. «Кофе и пончики на подходе», – объявляет Уайт. Через мгновение их вносит секретарша по имени Пэтти – в тот самый момент, когда Албин вводит трубку в бедренную артерию обезьяны. Уайт поверх кружки вглядывается в Фаллачи. «Мозг обезьяны не так уж отличается от человеческого», – поясняет он. Журналистка записывает. «Процедура изолирования человеческого мозга будет примерно такой же, все отличие в размере». Фаллачи фиксирует и это[198]. Тут Албин подает знак, что все готово, и Уайт занимает место у стола, целиком переключаясь на работу. Журналистка становится для него частью фона, Уайт едва ли помнит о ней, занятый тем, что умеет лучше всего: курит, отпускает шутки и обсуждает новости, безошибочно и быстро выполняя манипуляции. Фаллачи позже сравнит его руки с пальцами пианиста и ладонями священника, опишет их движение как безукоризненный танец, полностью независимый от беззаботной болтовни доктора. Она не знала Уайта, как его знал Албин. Бригада понимает, что каждый мускул в теле главного хирурга сейчас горит огнем: работа изматывающая и к тому же жаркая, поскольку врачи используют прижигающие лезвия, которые режут и одновременно останавливают кровь, буквально «запекая» ткань на месте разреза. Очки Уайта запотевают, но он не останавливается, пока череп обезьяны окончательно не очищен от плоти. Фаллачи подходит ближе.

«Вы скажете, что она жива?» – спрашивает журналистка, указывая на жуткое с виду, наполовину скелетированное существо. Уайт изучает мониторы. Давление, температура, энцефалограмма – надо следить за всем. «А разве нет?» – резко бросает он. Не время для разговоров. Еще предстоит самое сложное. Кровь, питающая мозг, поступает по четырем крупным сосудам: внутренним сонным артериям (правой и левой) и позвоночным артериям. Без помощи переохлаждения Уайту придется менее чем за три минуты лигировать (то есть перевязать) артерии, перерезать и вставить в T-образную канюлю, но при этом успеть перевязать, обрезать и соединить с канюлей сосуды большей обезьяны, восстанавливая кровоток. Это главный «сюжет», и Уайт хотел бы донести это до журналистки. Он дает знак Фаллачи следовать за ним, пока Албин вводит очередную дозу анестетика, чтобы обезьяна не пришла в себя. «Вам нужно это уяснить», – говорит Уайт, протирая очки. Уяснить, что сенсация не в общей картине, а в том почти незаметном шажке, который сейчас готовится сделать операционная бригада. Речь не об организмах, а исключительно о мозге[199]. Живом мозге. Уайт дает сигнал, что все готово для обезьяны-донора. Пора заняться настоящим делом.

Макак-донор напугал Фаллачи: во всяком случае, она сказала, что он «страшный». Неудивительно: покрытый шрамами, агрессивный, он не ладил с другими обезьянами, кусался, царапался. С людьми он и вовсе не церемонился. Едва донор погружается в наркотический сон, врачи переворачивают реципиента Либби на живот. Уайт склоняется над меньшей обезьяной, готовый приступить к делу и заняться ее артериями. Массопуст подтвердил, что показатели в норме, Албин кивнул. Они делают это не в первый раз. Больше сотни операций закончились неудачей, но вдвое чаще хирургов ждал успех. Однако сегодняшнему провалу, если он произойдет, суждено стать публичным.

Атмосфера наэлектризована, будто в комнате проходят высоковольтные провода; Уайт откладывает трубку, и все умолкают. Фаллачи сейчас увидит другую сторону хирурга Уайта – поразительно сосредоточенного человека, знающего, что в вопросе жизни и смерти счет идет на секунды. Орудуя изогнутой иглой, доктор подцепляет и перевязывает четыре артерии, после чего освобождает голову от всего остального. Теперь лигировать реципиента, подключить T-образную канюлю, лигировать донора. «Открывайте канал», – командует Уайт[200]. Кровь большей обезьяны поступает в систему, и Уайт перерезает последнюю связь между мозгом меньшей обезьяны и ее телом. Все взгляды прикованы к мониторам. Монитор пищит. Но затем по нему снова бежит волна – даже более интенсивная, чем прежде. Уайт облегченно вздыхает. Кровообращение мозга восстановлено – при нормальной температуре без малейшего нарушения его функций. Дальнейшую работу он выполняет без напряжения, удаляет костную оболочку, высвобождая ярко-оранжевый клубень мозга. Уайт показывает его журналистке. Этот мозг – для газет.

До девяти вечера Уайт поддерживает жизнь в изолированном мозге, проводит различные анализы, замеряет скорость метаболизма, давление, реакцию на раздражители. Его коллеги привалились к столам, подкрепляют силы кофе и уже засохшими пончиками. Все устали. Всем нужно нормально поесть и поспать. Наконец Уайт перекрывает кровоток, и энцефалограмма обезьяньего мозга медленно превращается в ровную линию, пиков больше нет. «Можете взять мозг для фото?» – спрашивает Фаллачи, и Уайт послушно берет его в ладони. Фаллачи спрашивает, можно ли признать его уже просто комком ткани, но Уайт качает головой. «Все не так просто. Здесь были духи, а теперь это пустой флакон, – поясняет он. – Но аромат еще остался»[201]. Удачное завершение, думает он. Но ему еще предстоит другая работа. Кроме того, близится субботний день – его он всегда посвящает ораве детей: они штурмом берут продовольственные магазины и закупают в мясной лавке телячьи мозги.

Ориана Фаллачи привыкла, что собеседник сам заканчивает интервью. И научилась спокойно это игнорировать. «Доктор Уайт, – спрашивает она, и тон ее кажется чуть более жестким, чем прежде, – вы не боитесь, что ваша работа может иметь непредсказуемые последствия?» Уайт усмехается. «Дивный новый мир» Хаксли? Вопрос кажется наивным, он никак не вяжется с тем, что Уайт показал журналистке: ни с тщательной подготовкой, ни с продуманными методиками. Естественно, он размышлял о возможностях, которые открывает его работа: он вообще не думает ни о чем другом. Главная цель – спасение жизней. Разве он об этом не сказал?

Наука всегда помнит об опасных последствиях, подчеркивает Уайт: «Но если мы получаем ту или иную возможность, это еще не значит, что мы ею воспользуемся»[202]. Именно в этом и состоит смысл научной этики, поясняет он. В конце концов, все, что сегодня видела журналистка, делается для того, чтобы научиться сохранять мозг (обезьяний) живым и изучать его функционирование отдельно от организма, а не для того, чтобы «примерить» подобную операцию на людей. «Ага, но вы говорили, что это можно проделать и на людях», – напоминает Фаллачи. Похоже, он проболтался. «Да, мы сегодня могли бы сохранить живым мозг Эйнштейна», – соглашается Уайт. Но это не значит, что его необходимо было сохранять, и не значит, что сам Уайт счел бы это нужным[203]. Однако Фаллачи не сдается, она хочет знать: был бы этот мозг все еще Эйнштейном? И что такое вообще мозг без тела?

Фаллачи удается дожать Уайта, втянуть в обсуждение одной из его любимых тем, на которую он рассуждает охотнее всего: что может сознание без тела. Уайт заверяет журналистку: «Когда я отделяю мозг от тела, ум и личность сохраняются в полном объеме». Он заходит еще дальше: по его словам, личность дается при рождении и присутствует уже в эмбрионе. Это обнажает его католические предубеждения и несколько противоречит современным представлениям о природе, о воспитании, о непрерывном развитии нейронных связей в мозге на протяжении жизни. На этом Уайт не останавливается. Он заявляет, что мозг без тела, не имея почти никаких отвлекающих факторов, мог бы работать как суперкомпьютер. Что математические проблемы, что этические – их намного проще и быстрее разрешил бы мозг, отключенный от внешних раздражителей[204]. Можно ли спасать людей, пересаживая мозг? Нет, поскольку соединять нервы мы пока не умеем. А если пересаживать голову целиком? Да, в теории, хотя Уайт признает, что даже сам поеживается, представляя, как встречает людей с головами от других тел. И пока мы к этому не готовы: нам еще нужно практиковаться на собаках и обезьянах. Опыты на людях только предстоят: после того, как у нас будет возможность рассмотреть ситуацию с этической и религиозной точки зрения. Со своей типичной полуулыбкой Фаллачи спрашивает: «То есть нам нужно решить именно моральную проблему?»[205]

Моральная проблема. Дождавшись автобуса, Уайт плюхается на ближайшее к входу сиденье. «Может, я и перегнул палку», – обдумывает он состоявшийся разговор. Теология опирается на давно устаревшие научные теории, это признает даже он, истый католик. Столетиями врачи утверждали, что смерть наступает, когда останавливается сердце и прекращается дыхание. Но они ошибались. Смерть наступает тремя – пятью минутами позже, когда умирает мозг. Иногда смерть мозга опережает смерть организма – например, если жизнь тела поддерживается аппаратами. Сквозь матовое стекло Уайт смотрел на плывущие мимо унылые улицы. В эти самые минуты у него в больнице девушка, красавица и умница, пианистка всего 18 лет от роду, – погибает без донорской почки. А Уайту нечего ей предложить. Он не мог бы взять почку у коматозного или парализованного донора с той же группой крови, даже если бы нашел такого[206].

Это он и сообщил Фаллачи. Ни законы, ни религия не поспевают за развитием науки. И тогда она задала вопрос, больше прочих смутивший Уайта: «То есть, по-вашему, само понятие жизни нужно пересмотреть?»[207]

Да, ответил Уайт. Решительно и безоговорочно да. Смерть – это умерший мозг. А работающий мозг жив. Как выразиться еще яснее? Если отрезать человеку руки и ноги, язык – именно то, что он сделал с Либби, – даже тогда, с незрячими глазами, новыми легкими и новым сердцем, он останется той же личностью. «Но, – продолжил Уайт, – если я отберу ваш мозг, от вас не останется ничего»[208]. Он говорил это прежде Морису Албину, Хавьеру Вердуре, своей жене Патрисии; он заводил этот разговор даже с теологами и со своим приходским священником церкви Пресвятой Девы. «Что такое душа?» – этот вопрос Уайт задает себе всякий раз, когда держит на ладонях бесформенный комок студня и нервов, такой неприглядный. Совсем не об этом думали русские, когда сравнивали мозг гения и дурака. Под микроскопом все ткани одинаковы – и все-таки там живет что-то особенное, уникальное и странное, необузданное, индивидуальное. «Душа, – ответил Уайт Ориане Фаллачи, – живет в мозге»[209].

И Фаллачи задала последний, бронебойный вопрос: «Значит ли это, что у обезьяны тоже есть душа, как и у нас с вами?»

«Нет», – ответил Уайт. У обезьяны – нет. И на этом они закончили беседу.

На своей остановке Уайт встал и двинулся по проходу к дверям. «Доброй ночи, док», – приветливо кивнул ему водитель.

«Доброй ночи», – улыбнулся в ответ Уайт. В конце концов, о чем тут волноваться? У красивой молодой женщины язык подвешен не хуже, чем у него, и это ему даже понравилось. Придется попробовать на вкус настоящую известность, вот и все. Какой в этом вред? Уайт заходит домой и собирается ужинать, как и прошлым вечером. А красивая молодая женщина, как и прошлым вечером, заходит в гостиничный номер и садится писать статью.

В поисках души

«Либби закончила последнюю трапезу» – так начинает Фаллачи свой рассказ. Взгляд обезьяны был «таким грустным и безответным», а ее кисти напоминали «ручонки новорожденного»[210]. При любой возможности Фаллачи напоминает читателю о личности обезьяны, очеловечивая животное и – отчасти за счет имени – помещая его в центр внимания. Уайта она описывает как человека, охваченного какой-то тайной радостью, который с блеском в глазах принимает «святотатственный вызов». Но не все эпитеты негативные: Фаллачи сравнивает Уайта с инженером из NASA, запускающим ракету (и даже не догадывается, насколько уместно это сравнение), и восхищается остротой его ума. И тут же описывает безжизненное тело Либби, валяющееся на полу. Пишет и о ее мозге: «Все, чем была Либби, все ее радости и страхи, ее реакции и воспоминания, джунгли, где она родилась, сеть, в которую ее поймали, клетка, куда ее заперли… все еще жило в этом бестелесном мозге»[211]. Что будет, когда мозг придет в себя? – спрашивает Фаллачи. Осознает ли он, что стал ничем?

Уайт упорно работал, чтобы убедиться, что изолированный мозг продолжает думать, но в статье Фаллачи его триумф отзывается ужасом бестелесности, а сам доктор показан эдаким Франкенштейном, зацикленным на «Я могу» вплоть до полной неспособности подумать – «Я должен». Ориана Фаллачи написала – в известном смысле – самый сильный очерк об Уайте-ученом. И дело не в том, что она лучше всех осветила научный аспект, и даже не в его широчайшей читательской аудитории: просто в тексте настойчиво поднималась тема предотвращения тех самых «непредсказуемых последствий», тревожных теней, чреватых опасностями… Кроме того, важно понимать: журналистка была абсолютно не намерена верить Уайту на слово, что именно необходимо или уместно.

Очерк «Мертвое тело и живой мозг» вышел 28 ноября 1967 года. Он не только сам по себе стал настоящей бомбой, но и запустил целую серию последовательных взрывов. Статья подлила масла в огонь ожесточенной схватки между учеными и защитниками прав животных, развернувшейся в прессе и обществе. Когда-то журнал Life рассказал о двухголовой собаке Демихова. В 1966 году он писал уже в совсем ином тоне: «Концлагерь для собак». Автор статьи утверждал, что в США развернулась возмутительная торговля домашними животными: собак, мирно гуляющих на заднем дворе, могут украсть и продать крупному научному центру. Статью иллюстрировало фото Лансера, беспородного пса, который сумел сбежать из лаборатории и вернулся домой с биркой на ошейнике: «H. M. S. – Гарвардская медицинская школа»[212]. Выходило, что лучший университет страны отправляет студентов в пикапах без опознавательных знаков «заметать» бродячих животных. Другая статья, в журнале Sports Illustrated, рассказывая о гнусных дилерах, продающих собак в лаборатории, утверждала, что животных перевозят на дальние расстояния, буквально свалив в кучу[213].

Журналист Life сравнивал научные лаборатории с концлагерями Второй мировой, ужасы которых были еще свежи в памяти многих американцев; вторая статья упоминала суда работорговцев. Антрополог Лесли Шарп, автор книги «Этос животных», проводит занятное сравнение разных типов убедительных фоторепортажей той эпохи и указывает, как именно каждая серия фотографий, используя собаку – лучшего друга человека – как эмоциональный образ, настраивает непосвященную публику против безнравственных научных учреждений.

Выступления зоозащитников подготовили почву для принятия Закона о правах животных, подписанного президентом Джонсоном в 1966 году. Закон устанавливал какие-никакие правила содержания лабораторных животных, но это было лишь началом борьбы, а не победой. Активисты, вдохновляясь популярностью экспериментов британского приматолога Джейн Гудолл, начали новый поход – за спасение уже не собак, а обезьян. Гудолл несколькими годами ранее рассказала миру, что шимпанзе используют орудия (прежде считалось, что это присуще только людям). Если «сознание» означает когнитивные способности живого существа и высокую степень «подобия» нам, то набор качеств, делающий обезьяну столь удобным объектом опытов, приближает ее к человеку, к человеческой природе[214]. Выводы Гудолл заставляли общество недоумевать: если мы не приветствуем опыты на собаках, как можно экспериментировать на наших ближайших родственниках? И, в конце концов, зачем изолировать мозг обезьяны – или чей бы то ни было еще? Нужно ли это?

На это у Уайта был четкий и ясный ответ: да. Невозможно понять природу недугов вроде болезни Альцгеймера, не поняв основы химии мозга[215]. Но, разумеется, Фаллачи добивалась не этого. Она загнала Уайта в угол – а такое далеко не каждому под силу. Позже Уайт жаловался, что Фаллачи исказила его слова и, задавая вопросы о душе обезьян, «сама же на них отвечала»[216]. (Схожим образом отзывался о Фаллачи Генри Киссинджер – он сетовал, что интервью с ней стало «самым кошмарным» из всех его разговоров с журналистами, хотя и признавал, что смысл его слов она передала более или менее точно[217].) Фаллачи не состояла в рядах зоозащитников, не была связана с группами «Друзей животных», которые впоследствии образовали PЕТА. Нет, ее целью неизменно было возмущение спокойствия. «Для меня журналистика означает бунтарство, – писала она. – А бунтарство означает состоять в оппозиции. Чтобы состоять в оппозиции, нужно говорить правду. А правда – всегда противоположность тому, что „говорят люди“»[218]. Вопросы, которые она задавала Уайту во время операции и на следующий день, когда, следуя за ним по пятам, ворвалась в лабораторию (без приглашения), не расстроили Уайта: ему нравилось привлекать внимание. Но на страницах журнала, без контекста, отсеченного, будто плоть обезьяны от ее голого черепа, интервью оставляло ощущение некоторого сумбура. Слепые пятна. Этические тупики. Уайт хмурился, читая, но журнал сохранил. Даже несколько экземпляров.

Больше всего в статье Фаллачи Уайта встревожило не раздувание страданий лабораторных обезьян и даже не общий тон дешевой сенсации, а обвинение, будто он не интересуется этическими последствиями своей работы. Журналистка пыталась подловить его, показать, что его теологические рассуждения ведут в тупик. В интерпретации Фаллачи из них следовал вывод, что у обезьян есть душа.

Греческий философ Платон называл «я», не зависящее от тела в своем бытии, душой. Католическая доктрина провозглашает, в общем, то же самое. Живое существо – это единство, сплав тела и души. Разделив их, можно освободить душу, но это неизбежно означает смерть тела. Уайт, как хирург, ежедневно вынужден работать на этом роковом перекрестке. Как-то раз он делал операцию на мозге пациенту, с которым был близко знаком. Пациент не выжил, и на ладони Уайта мозг, которым этот человек и был, превратился в студенистый комок. «Все доброе и злое, вся его личность жили в этом комке ткани»[219] – но вот их там не стало. Откуда взялась в этом мозге искра жизни? Куда ушла? Каковы бы ни были ответы, Уайт не сомневался, что сущность, личность, душа – все это мозг.

Пожалуй, этот взгляд не назовешь революционным. Многие последователи западных религий разделяют веру Уайта в бессмертную душу. Вместе с тем доктор играл с огнем. Утверждая, что человеческий мозг и есть «личность», Уайт объявлял его вместилищем жизни, ее источником. «Душа» и «живой мозг, отделенный от тела» сами по себе кажутся совершенно здоровыми философскими понятиями. Но если увидеть за этим физический объект, который режут скальпелем, то получается, что хирург, отделяя мозг от тела. решает, где начинается и заканчивается жизнь. «Звучит слишком самонадеянно, звучит по-франкенштейновски»[220], – признавал Уайт. Однако и в истории Франкенштейна он всегда видел нечто большее, чем просто предупреждение. «Мы стоим на пороге, – скажет Уайт спустя несколько лет корреспонденту журнала People. – Как это было перед появлением Эйнштейна, который совершил квантовый скачок из ньютоновской физики»[221]. В этот раз Эйнштейном будет Уайт.

Дальнейший путь вперед лежит через «цефалотрансплантацию»: настоящую пересадку головы на новое тело, со сращиванием всех связей, поддержанием всех жизненных функций, созданием составного существа. Только так Уайт сможет доказать, что пики на ленте энцефалограммы отражают не случайные электрические импульсы в непостижимом комке ткани, а настоящие мысли живой материи. Мозга. Единственной части человеческого организма, где, как неустанно повторял Уайт, «пребывают человеческие душа и дух»[222].

Человеческий дух. Главная претензия Уайта к Фаллачи – журналистка приписала ему слова об обезьянах и душе. Но у обезьян души нет: католическая церковь в этом твердо уверена. А что у них есть… это трудно определить. Животные не считаются мыслящими существами. У них нет разума, они не различают добро и зло. Их «души» – это биологическая жизнь, физика. Одноклеточная бактерия – живая, опухоль – живая, деревья живые; но у них нет даже мозга – и нет бессмертной души[223]. Душа неразумных тварей, гласит церковная доктрина, может жить только во плоти. Значит, со смертью плоти умирает и душа[224]. Души обезьян не бессмертны. Кроме того, подвергшись успешной операции, Либби и его товарищи (по несчастью?) переживали собственные тела. Если не душа, то что же мерцало и перемигивалось в питаемых через трубочки мозгах?

Фаллачи оказалась необычайно искусным противником: Уайт этого не забыл и, случалось, отмахиваясь от реальной последовательности событий, утверждал, что ее статья помогла «сплотить разрозненные движения, слившиеся в PETA»[225]. Уайт возлагал на нее ответственность за свою новую – сомнительную – популярность и за прозвище, которым его вскоре наградили критики: Доктор Мясник. Однако Уайт и не думал отступать. Он неустанно работал, двигаясь к мечте.

Пролетели два года. Уайт не покладая рук трудится на всех трех поприщах: он врач, преподаватель, заведующий лабораторией. Его неврологическое отделение в «Метро» растет, и студенты Уайта (в университете, который теперь зовется Кейсовским) нередко приходят к нему в ординатуру. Среди них Норман Таслиц, уже защитивший диссертацию: он появился в тот момент, когда Уайт отшлифовывал свой новый метод пересадки органов. Время идет, десятилетие близится к концу, но не беда. Фаллачи в своей статье назвала изолирование мозга Либби самой необыкновенной операцией в истории хирургии. Но истинно франкенштейновская хирургия еще только стояла на пороге.

Голова A, тело б

«Можно мы пойдем поиграем с обезьянками?»

Конец февраля 1970 года, очередная суббота. Истек первый год первого президентского срока Ричарда Никсона, а «Bridge over Troubled Water» Саймона и Гарфанкеля висит в топе чартов только первую неделю (всего провисит полтора месяца). Утро выдалось морозным, хотя днем будет почти 10 градусов тепла. Уайт грузит старших детей в семейный микроавтобус: Майкл, четвертый по старшинству, отвоевывает себе переднее сиденье[226]. Они поедут к папе на работу.

Десятилетнему ребенку лаборатория в «Метро», конечно же, кажется чем-то волшебным: сразу и космической станцией из научной фантастики, и местом священнодействия. Майклу однажды разрешили взять обезьяний мозг в школу как предмет для игры «Назови и покажи» – этот трюк не очень понравился учителю, но, несомненно, на какое-то время прославил Майкла среди третьеклашек. Уайт паркуется у лаборатории, и дети, высыпав из обшитого деревянными панелями микроавтобуса, рассыпаются по хорошо знакомым коридорам. Здесь в клетках вдоль стены каких только нет животных, а у некоторых из голов торчат тонкие провода, как будто антенны. Опыты, поясняли взрослые, но для юных Уайтов это товарищи по играм. Недавно дети взяли в дом кособокого котенка: Уайт для эксперимента удалил ему одно полушарие мозга. Котенок ходит как-то боком, за что получил кличку Крабик[227]. Конечно, Майклу и остальным детям интересны все животные, но главное развлечение – это обезьяны.

Они не просто какие-то приматы – Уайт называет их «макаками с ученой степенью». Невролог Лео Массопуст и психолог Ли Волин начали тренировать группу взрослых макаков-резусов: животные учатся проходить серию из шести тестов на измерение когнитивных функций – восприятие, мышление, логика и память[228]. Обезьян стимулируют, поощряя едой, выполнять серию действий: поворачивать переключатели, нажимать кнопки, выбирать картинки и цвета… Сложность задач требует не менее полугода работы с каждой из особей.

«Осторожно, они кусаются», – предостерегает Уайт детей, липнущих к клеткам и сующих макакам лакомства. Даже самые дрессированные макаки отличаются дурным нравом: у резусов вообще репутация агрессивных, злобных и неуживчивых животных. Впрочем, в научно-популярной книге «Обезьяньи войны» Деборы Блюм говорится, что резусы, как ни странно, считаются идеальными подопытными животными. С одной стороны, это «уличная шпана обезьяньего племени», они сильные и своевольные – и даже в плачевных условиях лабораторной жизни остаются здоровыми и крепкими[229]. С другой стороны, при своей независимой натуре резусы, даже рожденные и воспитанные в неволе, не приручаются. Обезьяны Уайта кусают тех, кто за ними ухаживает, кусают друг друга (у резусов довольно скверная привычка откусывать друг другу пенисы) и без колебаний перекусали бы всех детей главного хирурга, которого привыкли ненавидеть. Коллективные, волевые, смертельно скучающие, физически сильные и неприручаемые – «неудобство» этих животных есть оборотная сторона их главного достоинства: люди, как правило, не привязываются к ним. При этом резусы обладают интеллектом четырехлетнего ребенка – столько же Ричарду, восьмому из детей Уайта. То есть они умнее Маргерит и Рут, младшеньких, последних в семье: первой три, второй год. Умная обезьяна может решать задачи как до, так и после операции на мозге. Именно на макаках Уайт с командой доказали эффективность его последней перфузионной методики: охлаждение мозга (ниже 15 градусов Цельсия) не вызывает когнитивных нарушений. Обезьяны после восстановления нормальной температуры мозга выполняли тесты не хуже прежнего – и это открывает дорогу экспериментам на людях[230]. Уайт еще не знает, что эта методика десятилетиями будет спасать жизни людей после остановки сердца. Сердечные приступы часто ведут к повреждению мозга: сердце не справляется и не доставляет к нему нужный объем крови. Охлажденному же мозгу кислорода нужно меньше, и это дает хирургам драгоценные минуты на разблокировку артерий больного. Сохранить человеческий мозг живым – это главная цель работы всей лаборатории Уайта, каждой операции, каждого эксперимента. Даже того, к которому он сейчас готовится.

Уайт чертит мелом на полу лаборатории. Это похоже на схему танца. Вместе с Вердурой, Массопустом, Волином и Таслицем они спланировали все буквально по шагам. Уайт кропотливо расписывает траекторию движения для каждого участника, указывая направление стрелками. Для постороннего глаза – хаотичное переплетение пунктирных линий; для Уайта – хореография с участием трех десятков специалистов высокого уровня: хирургов, анестезиологов, сестер, зоотехников и специалистов по мониторингу. Алгоритмы оттачивались не один месяц, была даже проведена серия тестовых операций на восьми малышах-резусах. В этих тестовых операциях Уайт не изолировал мозг – ему это больше не нужно. Теперь его команда практикуется в отделении обезьяньей головы от тела без разрушения сосудистой системы.

Сосуды пережимались у основания обезьяньего черепа, артерии обезьяны удлинялись четырьмя витыми трубками. Потом перерезались пищевод и трахея, а вслед за этим делался разрез от четвертого до шестого шейного позвонка – так называемая цервикальная ламинэктомия[231]. Рисованная схема показывает результат: голова обезьяны «плавает» над плечами, опираясь на ряд витых трубок, как на кружевной воротник. Уайт называл эти опыты «подготовкой», но получались после таких операций не безголовые обезьяны, а обезьяны с головой, несколько удаленной от тела[232]. Хирурги имитировали определенные виды травм, случающихся при автомобильных авариях, когда череп отделяется от позвоночника, а нервы разрываются, – но с одним необычным дополнением: если витые трубки распрямить, то голову можно отодвинуть еще дальше от тела.

«Одна голова очнулась во время моего дежурства», – однажды утром рассказал Уайту Таслиц, дежуривший в лаборатории ночью[233]. Таслиц признался, что это было страшно, будто в фильме ужасов: ты один, в темноте, и на тебя смотрит обезьянья голова. «Что ж, – ответил Уайт, похоже ничуть не удивленный, – мы еще многого не знаем о мозге». При всех обширных исследованиях мозг остается величайшей загадкой, величайшим вызовом науке. «Всем, чего мы достигли с самого начала человеческого существования, – писал позже Уайт, – мы обязаны деятельности этого уникального, самого сложного во вселенной предмета». Человеческого мозга[234]. И обезьяньего тоже.

Глядя, как его дети играют с макаками, Уайт думает, как через две недели, в понедельник, лабораторию заполнят люди, которые будут, теснясь, двигаться по меловым линиям. Работать придется при серьезном дефиците пространства. Обезьян будет не одна, а две. Обе головы нужно будет отделить от тела, не отсекая артерий и вен, а затем обеспечить дыхание при помощи аппаратов и постоянно следить за кровяным давлением, электрической активностью мозга, давлением спинномозговой жидкости, скоростью метаболизма и температурой. Жара, теснота и напряженная работа. Если прикинуть по предыдущим операциям, предстоящая продлится долгие и долгие часы – без малейшей возможности перевести дух между процедурами, без минуты отдыха. Стол Уайта сейчас завален бумагами: схемы, разрезы, заметки, наброски, процедуры и планы, «голова A, тело Б». Уайт не называет эту операцию пересадкой головы. Он говорит о пересадке тела. Органы одного примата пересадят мозгу другого, все разом. И сколько бы ни спрашивала Ориана Фаллачи, какая в этом необходимость, Уайт твердо верит, что его работа – это шанс спасать человеческие жизни.

Сколько Уайт видел угасших сознаний, увечных, запертых в бесконечной коме, – детей, которые никогда не заговорят вновь, любящих, которым больше не обнять любимых. Годом раньше 17-летний гимнаст, живший неподалеку, выполнял упражнения на батуте. Отвлекшись на миг, он приземлился на голову. Его звали Питер, и он мгновенно понял, что сломал шею. С удивительным самообладанием он предупредил прибывших медиков не слишком шевелить его голову[235]. Уайт встретился с перепуганными родителями юноши и просил разрешения на охлаждение спинного мозга. Они забеспокоились (с полным основанием), делалось ли такое прежде. Да – на обезьянах, на многих и многих «Либби» из лабораторного вольера. Родители дали согласие, Питера погрузили в наркоз на операционном столе, и Уайт выполнил перфузию в надежде предотвратить отмирание нервов. Через несколько часов пациент пришел в себя. Через несколько недель к нему вернулась способность действовать руками, включая кисти. Впоследствии Питер Сикора стал судьей в округе Кайахога: спасибо обезьяне, хирургу и просчитанному риску.

Может быть, схватка с Фаллачи заставила Уайта взять паузу, но в пылу хирургической практики сомнения испарились. Для Уайта цель оправдывала средства. Через несколько лет в интервью лондонской Sunday Telegraph он скажет, приводя в пример пациента, которому грозит отказ органов: «Предположим, перед вами человек, полностью парализованный ниже шеи. Вы будете сидеть сложа руки и скажете, что у вас нет для него донорских органов?»[236] А что такое почка или сердце в сравнении с целым организмом, все системы которого исправно работают? До сих пор все это оставалось пространством гипотез. «Пересадка человеческой головы меня вообще не интересует», – когда-то заявил он Фаллачи. И это была неправда.

14 марта 1970 года. В Шейкер-Хайтс вновь похолодало, температура опустилась до минус семи по Цельсию, за окном временами снежит. Уайт проснулся необыкновенно рано, раньше всех домочадцев, и бродит по гостиной между изумрудно-зелеными поделками детей ко Дню святого Патрика. Патрисия как-никак из бостонских ирландцев, потомок сестер Толанд, которых в числе 4000 сирот Великого голода 1845–1849 годов отправили в Австралию в услужение[237]. На святого Патрика весь день лежат на камине солонина и содовый хлеб, и Уайт, однажды избранный «ирландцем года» на праздничном кливлендском карнавале, ведет одетых в зеленое детей на парад. Но сегодня он обо всем этом даже не думает. Сунув в карман зимнего пальто «операционную» трубку, он выходит в холод и темноту. Ему предстоит незабываемая суббота.

В лаборатории пыхтят горячие кофейники. Уайт наматывает на шею полотенце – чтобы впитывало пот во время операции – и поправляет квадратные очки в черной оправе. Все как раньше, напоминает он команде; по крайней мере, первые действия будут такими же, как на подготовительных операциях с витыми трубками. Только сегодня, конечно, все гораздо важнее. Участники занимают свои места: в двух разных операционных работают две бригады хирургов и две команды других необходимых специалистов. Обезьяны обриты и помечены: у одной на голове несмываемым фломастером выведена литера А, у другой на теле – Б. Слышны шумные выдохи: нервы у всех напряжены. Уайт откладывает трубку и сверяется с большими электронными часами на стене. «Приготовились!» – командует он, давая знак Албину вводить наркоз – по 20 миллиграммов на килограмм веса через установленные интервалы. Бригады в двух операционных, синхронизируя действия по часам, вводят в трахеи обеих обезьян трубки для искусственной вентиляции легких. Аппараты Mark 8 из полупрозрачного красно-зеленого пластика поддерживают нужный уровень кислорода. Тик-так: пора делать первый разрез.

Бригада Уайта по кругу надрезает мягкие ткани, по всей окружности шеи той обезьяны, которой предстоит «пожертвовать» головой. Хирурги пробираются глубже – тщательно отделяя тонкие вены и артерии, освобождая от тканей шейные позвонки[238]. Уайту остается только надеяться, что во второй операционной все идет по расписанию и что Вердура, руководитель второй бригады, так же, как он сам, смотрит на часы, чтобы двигаться вровень. Десять минут, двадцать, полчаса, час: постепенно обнажилась внутренняя часть шеи, и можно перерезать трахею и пищевод. Уайт смотрит на мониторы: аппараты обеспечивают дыхание. Вдох-выдох, грудная полость наполняется кислородом. Уайт делает разрез. Еще несколько мгновений – и он наконец добирается до позвоночника. «Готовьте катехоламин», – командует Уайт медсестре. Это вещество смягчит спинальный шок, когда рефлексы, моторная и сенсорная функции ниже места разреза отключатся. Уайт перерезает спинной мозг, и медсестра вводит раствор. Затем он прижигает внутренние позвоночные венозные сплетения, проходящий через позвоночник канал, по которому течет венозная кровь[239]. После этого Уайт готов разделить сам позвоночник. Несколько неторопливых движений электроножом, и голова почти отделена от тела – их связывают только нервно-сосудистые пучки. Все эти сосуды лигируются, перекрываются один за другим. Хирурги и сестры боятся вздохнуть: каждый сосуд нужно отрезать и присоединить на место за доли секунды. Одно неверное движение – и обезьяна истечет кровью. Уайт дает знак, и за считаные минуты все сосуды канюлированы, соединены с витыми трубками и вставлены обратно. Голова обезьяны висит над телом, будто снятая трубка над телефоном. Дальше этого команда Уайта еще не заходила. Раньше они заканчивали здесь, и это знакомое место, эта остановка – своего рода зона комфорта. То, что они собираются делать дальше, еще никто никогда не делал.

Звук колес, катящих по гладкому плиточному полу, оповестил о прибытии обезьяны Б. Вторая бригада – все запыхавшиеся и мокрые от пота – вкатывает передвижной операционный стол на место, очерченное мелом. И без того жаркая операционная превращается в баню, в ней стало вдвое больше тел – считая не только человеческие, но и обезьяньи, опутанные паутиной проводов и трубок, воздушных и жидкостных шлангов. Чтобы успешно выполнить положенные манипуляции, медики вынуждены тянуться через руки друг друга, выгибаться под странными углами. Кровоток из тела обезьяны Б предстоит перенаправить в голову обезьяны А. Во многих смыслах это применение ранее разработанной Уайтом методики «кровяного мешка». Раньше обезьяна-«мешок» только поддерживала своей кровью чужой мозг, извлеченный из тела, а теперь нужно соединить тело с новой головой. Гомон, столь обычный в операционной Уайта, стих до еле слышного гула. Все происходит не как в кино.

В классическом фильме о Франкенштейне 1931 года с Борисом Карлоффом нерадивый ассистент забирает из лаборатории мозг – заспиртованное хранилище личности, готовое к помещению в любое доступное тело. Уайт говорил, что ему нравится момент, когда Фриц (в более поздних экранизациях – Игорь) роняет мозг на пол и потому вынужден заменить его другим мозгом, с меньшим количеством извилин. В действительности же любой мозг оказался бы бесполезен: он слишком долго был отключен от животворящего кровотока. Команда Уайта не могла просто отрезать обезьяне Б голову и приставить на ее место голову обезьяны А. Нет, следующие несколько часов медики занимаются тщательным «переплетением» двух живых существ. Всякий раз, как они отключают один поток животворящего эликсира от тела Б, его нужно сразу присоединить к соответствующему «входу» в голове А. С каждой трубкой, перенаправленной с Б на А, умирала какая-то часть мозга Б. И с присоединением каждого сосуда головы А к телу Б умирала какая-то часть организма А. Рождалось составное живое существо, рукотворный сиамский близнец, в чем-то схожий с собаками Демихова, только куда более совершенный. Где-то в середине операции сигналы энцефалограммы Б замедлились и исчезли: с ухудшением кровоснабжения зубчатая линия постепенно выпрямилась. Голова А, пока еще под глубоким наркозом, по-прежнему показывала электрическую активность.

«Все правильно, – констатирует Уайт, оборачиваясь к батарее приборов. – Все отлично»[240]. Полотенце у него на шее промокло насквозь, он тянется за кружкой с остывшим кофе – успеть сделать пару глотков, пока стабилизируется кровоток. На часах над операционным столом порядочно за полдень, но никто уже не считает минут. Техники показывают, что можно продолжать: голова А питается целиком от тела Б. Пора перерезать последние связи с телом А, отделить эту голову от позвоночника. Несколько взмахов ножа, и тело отсечено; медсестры увозят его вместе с головой Б. Тело Б и голова А ожидают последнего этапа операции уже как новое существо, но пока не совсем завершенное.

Уайт командует медсестрам ввести антикоагулянт: он нужен, пока врачи не сошьют все сосуды и не избавятся от трубок. Он также просит ввести антибиотик, чтобы защитить животное от инфекции (на всякий случай)[241]. Наконец пришел момент соединить голову и тело – убрать трубки, сшить сосуды, скрепить металлическими пластинами шейные позвонки, сшить мышцы и кожу на месте раны. Медики тревожно следят за показаниями измерительных приборов: третий раз за последние несколько часов им предстоит разъединять и соединять артерии и вены, третий раз придется ждать, возобновится ли кровообращение. Они заканчивают, и обезьяна, открыв рот, смотрит остановившимся взглядом в потолок: она больше не кажется искромсанной жертвой, просто зверек со швом вокруг шеи. Мозг посылает электрический сигнал. Кровообращение вернулось. Но животное пока остается пустым сосудом – бесполезной заготовкой. Уайт отходит от стола и подбирает отложенную трубку. Остается только ждать, когда обезьяна очнется. Вернее, очнется ли она вообще.

Операция продлилась 18 часов[242]. Хирурги измотанны, от стояния сгорбившись деревенеют мышцы; сестры и техники не сводят с мониторов покрасневших глаз. Уайт опускается на ближайший стул, его глаза, скрытые запотевшими линзами очков, влажнеют, ладонь лежит на чубуке трубки. Еще минут пятнадцать, и действие наркоза закончится, думает он[243]. Обезьяна очнется. Во всяком случае, он на это надеется. Никому не хочется расходиться по домам, не получив ничего, кроме коматозной обезьяны. И вот первые знаки: «Глядите, док!» Сатору Кадоя следит за реакциями обезьяны и замечает, как у нее дрогнуло веко. Забыв о гудящих мышцах, он вскакивает и вглядывается в пациента. Сначала один глаз, потом другой. Макак едва заметно шевелит губами, причмокивает, высовывает кончик языка[244]. Мало-помалу обезьяна приходит в сознание, внезапно открывает глаза и принимается осматриваться. Уайт осторожно трогает макака за нос зажимом, и животное в ответ пытается укусить. Несколько мгновений все ошарашенно молчат. Потом операционную оглашают радостные вопли. Несколько человек пускаются в пляс, кто-то вопит. Принесли карандаш и дали пациенту погрызть, хлопают его по щекам, смотрят, как он моргает, дают поесть льда, не могут придумать, какие еще испробовать стимулы… Нервы гортани – вместе с нервами, идущими к нижней части тела, – оказались перерезаны вместе с позвоночником. Парализованная ниже шеи, живая, в сознании и при чужом теле, обезьяна была, по словам самого Уайта, «опасной, воинственной и очень недовольной»[245]. Но при этом она все-таки жила.

Эта новость взбодрила Уайта, и только она занимала его весь остаток дня: все, что он с таким упорством пытался доказать, подтвердилось и сбылось. Животное в его лаборатории оставалось во всех смыслах обезьяной – той же самой. Она определенно помнила Уайта – и возненавидела его. «Чего я добился? – раздумывал Уайт. – Вышел ли я на тот этап, когда мы сможем пересадить человеческую душу? И если так, что это означает?»[246]

По дороге домой, в тепло своего кабинета в Шейкер-Хайтс, Уайт решает, что успех, достигнутый с обезьянами, нужно повторить на людях[247]. Но для этого необходимо убедить научное сообщество – да и человечество в целом, – что понятию жизни пора дать новое определение. Сколько бы он ни твердил, что жизнь сосредоточена в мозге, ни у медицины, ни у религии пока нет официальной позиции по вопросу о том, когда заканчивается жизнь. А без этого ему не дадут продвинуться ни на шаг. Обезьяна А выжила: она проживет почти девять дней, прежде чем тело отторгнет голову. А что же обезьяна Б? Она погибла. Можно ли пересадить человеческую голову на тело пациента с умершим мозгом? Несомненно, можно. Но организм-донор – это живая ткань, а если воспринимать живую ткань как живое существо, то… Может, Франкенштейн и слепил свое чудовище из трупов, но Уайту нужны живые элементы. И если не случится самых серьезных перемен, следующий его опыт вызовет не споры о благополучии животных. Очень вероятно, что разговор пойдет об убийстве человека.

На рабочем столе Уайта стоит пластиковый муляж человеческого мозга. Позже его часто будут спрашивать (впрочем, уже спрашивают): «Зачем вы все это делаете?» Для чего все эти старания? Взять тело и отдать его другому мозгу – честно ли это? Все органы одному реципиенту? Но те, кто спрашивал, не оставались в одной комнате с родителями умирающего ребенка. И не заседали в комиссии, которая должна одобрить органы для пересадки[248]. Тела где-то есть. Уайт знает по рассказам Демихова, сколько их в московских и киевских больницах. Уайта снова приглашают в Россию – и он собирается поехать. Но смерть мозга – повсеместная вещь, в каждой стране есть сколько-то пациентов с бьющимся сердцем и угасшим мозгом. Что, если Франкенштейн был прав и «литература опережает нас»?[249] Пришла пора догонять: и не только науке, но и католической доктрине. Способы изменить ее найдутся. Иначе быть не может.

Глава 6

Современный Прометей

Кто ты? Что ты есть? Ты – не в том мертвом теле. Посмотрим трезво. Ты – в тканях твоего мозга, в этом доме человеческого духа.

Роберт Уайт

Ты – это твой мозг, но только пока он жив. Мертвый мозг, плавающий в формалине, – безжизненная материя; обескровленный, он ничуть не живее скальпеля, который режет его на части. Мозг, наполненный кровью, питаемый кислородом и посылающий сигналы, видимые на энцефалограмме, – это живой и думающий мозг. Мы умеем отличать живое от мертвого. Но где проходит та тонкая, едва уловимая грань между первым и вторым? Когда жизненный источник иссякает? «Грань, отделяющая Жизнь от Смерти, в лучшем случае обманчива и неопределенна»[250], – писал в 1844 году Эдгар Аллан По[251]. Эта грань останется неясной и размытой еще 150 лет.

«Лоскутные» обезьяны Уайта – обезьяны, которые моргали, кусались, ели и по несколько дней жили в заемных организмах, – стали первым твердым доказательством того, что сознание может пережить тело. Волны энцефалограммы в лаборатории Уайта не были ошибкой: эта электрическая активность мозга и есть самая сущность жизни. «С моей точки зрения, вопрос был закрыт», – позже признавался Уайт в интервью BBC[252]. Однако операции Уайта на обезьянах не только подтверждали, что мозг – начало и конец жизни, они подняли множество новых этических вопросов. Молодая наука трансплантология занималась не только реципиентами органов, но и донорами – живыми и мертвыми.

Во время той решающей пересадки животное-донор, обезьяна Б, должно было оставаться живым и в стабильном состоянии до того самого момента, когда хирурги перережут последнюю связь тела с головой. Отрезанный от кровотока мозг обезьяны-донора погиб, но ее тело продолжало жить, чтобы поддержать жизнь в мозге реципиента, обезьяны A. Уайт использовал не мертвое тело, а донора с бьющимся сердцем, и это означало определенные сложности с клиническим применением.

К концу 1960-х хирурги-трансплантологи, в том числе Джозеф Мюррей из больницы Бригама, систематически использовали для пересадки органы пациентов, которые, по мнению врачей, уже никогда не вернутся в сознание[253]. Точнее говоря, во время первой пересадки, в 1962 году, Мюррей взял для спасения пациента почку из мертвого тела. Однако в теле с бьющимся сердцем органы сохраннее, а значит, полностью работоспособны. Организм донора еще отделяет мочу, кровь еще циркулирует, по-прежнему происходит метаболизм питательных веществ. Эти доноры, биологически живые, но уже по сути «растения», находятся между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, кому хочется вечно лежать бессмысленной горой мяса и костей? С другой – кому хочется, чтобы его органы раньше времени «отобрали» хирурги-трансплантологи или чтобы его тело до срока признали мертвым?[254] Вопрос о том, как поступать с пациентом, чей мозг умер, выходит за рамки чистой науки: это этическая задача. Можно ли полагаться на умение врачей определять, жив или мертв мозг? Поначалу хирурги, оценивая вероятность выздоровления потенциального донора, зачастую полагались исключительно на интуицию – а между тем вокруг кипели яростные споры об этических правилах и регламентах.

«Жизнь – это сокращения сердца или активность мозга?» – спросил Уайт Ориану Фаллачи во время интервью для журнала Look в 1967 году[255]. Ему-то ответ казался очевидным. Но мы, признавая, что человек – это его мозг, ставим жизнь мозга выше жизни тела. И тогда этика требует доказать, что единственным индикатором жизни служит электрическая активность мозга, отраженная на энцефалограмме. Значит, прежде всего нужна уверенность, что врачи вообще сумеют правильно прочитать энцефалограмму и беспристрастно поставят в нужной графе галочку, разрешающую «изъятие» органов. Неудивительно, что простые люди не спешили доверять «собирателям урожая».

Первая успешная пересадка головы отнюдь не ознаменовала для Уайта завершение дела всей его жизни: он был лишь на полпути к цели. Вопрос, может ли голова обезьяны жить без тела, был для него не главным, а главный звучал иначе: «Можно ли пересадить человеческую душу?» И вот теперь ему приходится, к своей великой досаде, сделать остановку, пока медицина и мораль не найдут ответа на другой важнейший вопрос: c какого момента человек достаточно мертв, чтобы его тело можно было отдать другому мозгу? И пока адаптировать к человеческим пациентам протоколы, разработанные на обезьянах, нет смысла, Уайт занят другой работой – привлекает на свою сторону религию и общественное мнение…

Дискуссия о смерти мозга уже идет: в 1968 году, за три года до сенсационной операции Уайта, в Гарварде учредили специальную комиссию, задача которой – официально сформулировать точное определение смерти. Четыре года эта тема будет будоражить умы, в обсуждение включатся и правозащитники, и зоозащитники, а кульминацией станет неоднозначное юридическое решение. А Уайт, как всегда, вскоре обнаружит, что оказался в центре событий.

Прометей освобожденный

«Мне предстояло первым из современников преодолеть границы жизни и смерти. Новая раса человечества будет благословлять меня как своего творца», – говорит Виктор Франкенштейн, как бы уподобляя себя Прометею, который похитил небесный огонь для людей. Часто забываемый подзаголовок романа Мэри Шелли – поклон олимпийскому отступнику: «Современный Прометей». Но хотя загадка смерти терзает человека c самого момента осознания им собственной бренности, идея гибели мозга не получала широкого признания вплоть до 1954 года, когда пациент невролога из Центральной больницы штата Массачусетс Роберта Шваба впал в кому после обширного инсульта. Шваб задал себе простой вопрос: жив этот пациент или мертв?[256] За несколько лет до этого пациента сочли бы мертвым, поскольку он не мог самостоятельно дышать. Но в 1950-х появились аппараты искусственной вентиляции легких, способные дышать за пациента, даже если он в коме, нагнетая воздух в легкие при помощи мехов. Выпускаемые массово для больниц (и как никогда ранее востребованные в дни пандемии COVID-19), эти системы поддержания жизни изменили представления о том, что значит констатировать смерть. Остановка дыхания больше не означала конца жизни, и с развитием технологий врачи увидели, что даже пациента в коме можно бесконечно сохранять биологически живым. Но без рефлексов, без сигналов, фиксируемых энцефалограммой, этот пациент так и останется в коме, нечувствительным, «мертвым» для остального мира.

Смерть, как мы помним, не мгновенна, это процесс, – и в какой точке этого процесса пора прекратить заботу о пациенте, оставалось на совести врачей. Но высказаться сочли необходимым многие и за пределами медицинского сообщества[257]. В речи на Международном конгрессе анестезиологов 1957 года папа римский Пий XII оправдал медиков, которые отключают пациентов от ИВЛ, и заявил, что системы поддержания жизни представляют собой чрезвычайные меры реанимации, а необходимыми нужно считать только обычные[258]. Отключение машины приведет к смерти пациента, но врач здесь будет скорее пассивным, чем активным участником. При этом понтифик назвал недопустимым изъятие органов из еще живущего организма, однако не решился разделить смерть мозга и смерть тела. Увы, неврологи тоже никак не могли прийти к единому мнению по поводу этой разницы. Использование органов от доноров с еще бьющимся сердцем не назовешь однозначным решением.

Смерть мозга начинается с необратимой комы, это врачи уже понимали. Если пациент страдает от серьезного повреждения мозга – например, в результате травмы разрушены важные области, – он уже не вернется в сознание. Обычно в таком состоянии человек утрачивает способность контролировать легкие, потому и прогноз в отношении других систем организма обычно неблагоприятен. Французские неврологи П. Вертхаймер, М. Жуве и Ж. Деко описали это состояние как «смерть нервной системы», после которой большинство пациентов погибает в течение пяти дней – как правило, от остановки сердца, вызванной недостаточной способностью мозга посылать сигналы организму[259]. Однако два других французских невролога, П. Молларе и М. Гулон, возражали против использования термина «смерть нервной системы», когда речь шла о пациентах, которые все еще находились в процессе умирания, и особенно были против обращения с такими пациентами как с умершими. «Имеем ли мы право заявлять, – писали они, – будто видим границу между жизнью и смертью?»[260]

В 1967 году хирург из ЮАР Кристиан Барнард решил, что у него это право есть. Его дерзкое и опасное предприятие стало толчком к созыву Гарвардской комиссии.

Дерзкий и самоуверенный, любимчик международной прессы, Барнард принимал решения, не боясь последствий[261]. В свое время, негодуя по поводу двухголовых собак Демихова, он заявил, что готов повторить любые успехи СССР – и даже превзойти. Теперь ему выпала возможность это доказать. В кейптаунскую больницу «Гроте Шур» доставили жертву автокатастрофы, молодую женщину по имени Дениз Дарваль. В момент аварии она получила несколько страшных переломов черепа. Мозг не обнаруживал никакой электрической активности, и Барнард проверил рефлексы, налив пациентке в ухо ледяной воды. Установив, что мозг женщины действительно умер, Барнард пересадил ее сердце 54-летнему пациенту – и это был первый случай изъятия бьющегося человеческого сердца для пересадки в другое тело. Как и во многих других случаях новаторских операций, успех был частичным. Реципиент пережил вмешательство, но не выздоровел: он прожил после трансплантации всего 18 дней. И все же газеты преподнесли операцию Барнарда как триумф.

В США Джозеф Мюррей следил за новостями из Африки с интересом и растущим беспокойством. Он не понимал, по каким критериям Барнард установил смерть пациентки: что, если хирург ошибся? Обвинения в небрежности, стоившей пациенту жизни, сильно ухудшили бы перспективы трансплантологии во всем мире. В письме коллеге Генри Бичеру, заведующему отделением анестезиологии в Массачусетской больнице общего профиля, Мюррей писал: «Нам нужно новое определение смерти». Бичер придерживался того же мнения. Он ответил, что уже рассылает письма, созывая участников на рабочую встречу по созданию специальной комиссии. Он не осознавал, насколько неотложна эта задача, и оказалось, что встреча уже опоздала. Этические – и правовые – установки, разделяющие живых и мертвых, сильно отстали от прогресса медицинских технологий.

В комиссию Бичера в итоге вошли юрист, ученый-невролог, физиолог, специалист по организации здравоохранения, историк, специалист по этике и группа хирургов (Мюррей и другие). Их главной заботой, как объяснил Бичер, должен быть «умирающий пациент» и то бремя, которое искусственно продленная вегетативная кома накладывает на родных пациента и на переполненные клиники. Концепция смерти мозга, пояснил Бичер членам комиссии, появилась не затем, чтобы решить проблемы трансплантационной хирургии, и от комиссии не требуется никаких политических выводов. Она должна только определить критерии, и ничего больше. По сути Мюррей был согласен, однако он в свою очередь напомнил, что «все больницы Бостона забиты». Забиты пациентами, ожидающими, к примеру, подходящей почки[262]. Может ли общество позволить себе разбрасываться столь необходимым материалом? Пожалуй, лучше всех сказал об этом сам Барнард: «Несравнимо умнее пересадить сердце другому человеку, чем зарыть его в землю на корм червям»[263].

К августу 1968 года, после серии очных встреч и множества телеконференций, комиссия так и не пришла к согласию по вопросу, что же представляет собой смерть мозга… вернее, сама смерть человека, если уж на то пошло. Пока комиссия договорилась лишь о том, чтобы несколько расширить список критериев смерти мозга, предложенный 10 лет назад Робертом Швабом: отсутствие рефлексов, дыхания и прямая линия на энцефалограмме, – но добавить, что «мозг или иной другой орган, который больше не функционирует, а функционирование его невозможно, в сущности, мертв (курсив мой. – Б. С.)»[264]. Пациент со смертью мозга – фактически мертвец. То есть он умрет, он не может поправиться и ему не помогает никакое лечение. Но прогнозируемая смерть еще не означает смерть реальную, и члены комиссии даже не решились использовать слово «смерть» для описания того, чему искали определение. В заглавии опубликованного отчета тема звучит более узко: «Определение необратимой комы». Отчет напечатал The Journal of the American Medical Association (JAMA), один из самых влиятельных в мире медицинских журналов. Это означало широкую аудиторию, однако в отчете, строго говоря, не было ничего нового. Джозеф Мюррей на своем экземпляре журнала с досадой зачеркнул «кома» и написал слово смерть. Да, их путь лежал во тьму, но они не смогли его как следует осветить.

Сам Шваб настаивал на большей определенности. «Мы должны определить смерть как остановку сердцебиения», – призывал он коллег во время заседания комиссии: какое бы определение они ни предложили, оно не будет иметь силы, пока его не признают юристы, судмедэксперты и общественность[265]. А для общественности бьющееся сердце – это живое сердце, что бы там ни показывала хоть сотня пищащих энцефалографов.

Но Роберт Уайт считал иначе: общественность можно убедить в том, что жизнь начинается и заканчивается в мозге, просто нужно правильно донести эту информацию. Уайт не входил в Гарвардскую комиссию, но, как Бичер и Мюррей, полагал, что смерть мозга означает смерть человека как таковую – и, значит, объективно разделить жизнь и смерть может энцефалограмма. Но нельзя было забывать и о моральной стороне дела. Кроме того, для Уайта в списке Шваба не хватало одного важного пункта: Шваб не упомянул церковь. Констатировать смерть человека – значит констатировать, что его душа отлетела; констатировать смерть мозга означает, в отсутствие нового определения, что его душа пребывает исключительно в сером веществе. Чтобы двигаться дальше в деле пересадки человеческой головы, Уайту нужно убедить приверженцев католической веры, которую он и сам исповедует, что именно активность мозга, а не сердцебиение и не дыхание определяет начало и конец жизни. Он и сам, будучи католиком, нуждается в одобрении святой церкви и жаждет его, но ему еще важнее, чтобы церковь возвестила новую истину о душе и теле своей пастве и всему миру.

В начале марта 1968 года, пока Мюррей и Бичер заседали в Гарвардской комиссии, Уайт отправился в Католический университет Америки в Вашингтоне. Он приехал для большого интервью журналу The Sign, общенациональному католическому изданию. Это было между выходом статьи Фаллачи в Look и первой успешной пересадкой головы, выполненной Уайтом, – то есть еще до того, как он обнародовал свои планы трансплантации человеческого мозга. Однако тема обсуждалась крайне острая: этична ли пересадка органов вообще?

Расположившись в удобном кресле под картинами современных художников, Уайт ведет беседу со знаменитым теологом-моралистом Чарльзом Карраном. «Отец мой, – начинает он почтительно, – я оказался со всех сторон окружен вопросами, порожденными новыми открытиями в медицине. Надеюсь, у вас я получу хотя бы некоторые ответы»[266]. Карран отметает показное смирение доктора. Он не эксперт в области медицинской этики, да и в любом случае Уайт разбирается в этой теме гораздо лучше. Карран при этом не работает на The Sign, хотя в журнальную статью войдут фрагменты их беседы. Карран представлял собой довольно противоречивую фигуру. Моложавый, с приятным открытым лицом и аккуратно уложенными волосами, он публично не соглашался с воззрениями церкви на контрацепцию (церковь, в отличие от него, осуждала применение контрацептивов). Из-за этого Карран несколькими месяцами раньше лишился должности – и был восстановлен только после забастовки студентов и преподавателей. Позже он выступит за однополые браки, и Ватикан объявит его недостойным преподавать теологию: Каррана вынудят покинуть Католический университет, и он отправится искать пристанища в Техас, в Южный методистский университет[267]. Карран с улыбкой заверяет Уайта, что у него вряд ли найдутся ответы на животрепещущие вопросы о пересадке органов.

«Что ж, позвольте тогда мне попытаться объяснить», – со смехом парирует Уайт[268]. Он заводит рассказ о самой успешной операции по пересадке органов, которую лично видел в клинике Бригама. Допустимо ли, с точки зрения церкви, пересаживать почку? Карран соглашается, что отдать почку брату – это истинно христианское жертвенное деяние. Но Уайт продолжает: что, если удаление почки убило бы донора? Например, у него откажет вторая. Нет ли тут греха? Нет, заверяет его Карран, тут никто не виновен. Уайт откидывается в кресле, попыхивая трубкой. «Тогда сделаем следующий шаг, – продолжает он. – Возьмем операцию, выполненную доктором Барнардом»[269].

О Барнарде вновь писали газеты: в январе предыдущего года он провел новую пересадку сердца, еще более скандальную. На этот раз он пересадил сердце чернокожего донора по имени Клайв Хаупт белому пациенту, дантисту Филипу Блайбергу. В ЮАР эпохи апартеида, где еще торжествовала расовая сегрегация, а черное население повсеместно притесняли, пресса буквально вцепилась в эту историю: газетчики интересовались, не тревожит ли Блайберга, что у него теперь «цветное сердце». Из-за границы еще более крамольную мысль подбросил журнал Ebony: сердце Хаупта теперь сможет попасть в запретные для цветных места, куда не было хода его телу[270]. Но разногласия, охватившие мировое медицинское сообщество, касались не цвета кожи донора, а сокращений его сердечной мышцы.

1 января 1968 года у 24-летнего Хаупта во время купания произошло субарахноидальное кровоизлияние. В тот же день Барнард и его команда трансплантологов предложили лечащему врачу Хаупта, Реймонду Хоффенбергу, объявить того «мертвым» и разрешить пересадку его сердца другому пациенту. Однако Хоффенберг, как и многие другие медики того времени, опасался констатировать смерть, пока у пациента есть пульс. Он отказался санкционировать изъятие сердца «у человека, который еще подает признаки жизни»[271]. А Барнард в свою очередь боялся: если дожидаться, пока организм Хаупта ослабеет настолько, чтобы пациента признали абсолютно мертвым, сердце станет непригодным для пересадки.

Поскольку многих коматозных пациентов, впавших в кому, в первые же дни настигает инфаркт, организм Хаупта стал чем-то вроде бомбы с часовым механизмом. «Боже, Реймонд, какое сердце ты собираешься нам отдать?» – воскликнул один из хирургов (не Барнард, хотя он тоже присутствовал), когда Хоффенберг отклонил вторую менее чем за сутки просьбу констатировать смерть пациента. Никто из них – и, пожалуй, Хоффенберг в первую очередь – в эту ночь не спал. С рассветом он приехал в клинику и еще раз осмотрел больного[272]. Он убедил себя, что стимуляция больше не вызывает рефлексов, которые наблюдались ранее, и согласился отдать сердце для трансплантации.

Хаупт был мертв, потому что умер его мозг, объясняет Уайт Каррану: само по себе сердце не более чем кусок мяса. Не думает же церковь, что у человека с пересаженным сердцем две души из-за того, что донорское сердце еще билось, когда хирург поместил его в тело пациента? Отец Карран лукаво усмехается. Так просто его не подловить. «Я не думаю, что личность человека прячется в его сердце или почках», – говорит он. Но ответить, прав ли Барнард в своем решении, теолог затрудняется. Вместо ответа он цитирует заявление папы Пия XII – то самое, сделанное еще в 1957 году[273]. Нужно всегда пытаться спасти жизнь, но полагаясь лишь на «обычные меры», которые папа определил как «различные в зависимости от места, времени, людей и культуры», но «не влекущие за собой тяжкое бремя ни для спасающих, ни для кого-либо еще»[274]. Иными словами, нет нужды без конца поддерживать жизнь в человеке, оказавшемся в положении Хаупта. Впрочем, согласно такому широкому определению, пересадка органов тоже не представляется ни «обычной», ни необходимой мерой.

Уайт согласен, что хирург не должен «чересчур упорствовать», поддерживая жизнь пациента с умершим мозгом: появление систем искусственного жизнеобеспечения остро поставило вопрос о праве на смерть, и позиция Уайта на этот счет тверда[275]. Но если мозг сохраняет хоть малейшую искру жизни, Уайт сделает все, чтобы ее поддержать, – потому что должен, потому что обязан. Он не уступит смерти, даже если сам пациент будет его об этом умолять. И это не просто гипотетическая ситуация. В Кливленде юный румынский футболист приехал к родителям на весенние каникулы. «Давай сгоняем в футбол», – предложили ему родственники в выходные. Приведя свою команду к победе, юный спортсмен забрался на вершину человеческой пирамиды. Но кто-то качнулся, сделал неверный шаг, и пирамида рухнула. Футболист упал и сломал шею. Молодой черноглазый красавец, который только начал жить, блестящий спортсмен лишился способности двигать руками и ногами и даже самостоятельно дышать. Один из ординаторов Уайта вел этого пациента в реанимации и слышал, как раз за разом он шептал: «Дайте мне умереть». «Может быть, лучше дать ему уйти?» – спросил ординатор, но Уайт не стал и слушать. «Ты работаешь не затем, чтобы пациенты умирали, – отрезал он. – Не прекращай лечение. Не вздумай сдаваться»[276].

Сидя напротив отца Каррана, Уайт разгоняет ладонью облако табачного дыма вокруг своей головы. «Врач хочет, чтобы жизнь не оборвалась, старается спасти ее, взрастить ее», – говорит он[277]. Жизнь важнее всего, но Уайта больше интересует не то, когда она заканчивается, а то, где она обретается. Именно этого ответа он и хочет добиться от католической церкви. «Разве не закономерно, – спрашивает Уайт теолога, – что сущность, которую мы называем душой, пребывает… в мозге?»[278] Карран не готов ответить: это вопрос не к нему, а наверх. Уайт это, конечно, понимает. Но он не хочет ждать – ведь мир меняется. «Сколько мы прождем, пока теологи нас догонят?» – спрашивает он[279]. И его предупреждение окажется пророческим.

От пересадки бьющегося сердца хирургов удерживал не уровень технологий, а страх первопроходца. Барнард создал прецедент – и только в 1968 году в 18 странах прошло еще 117 операций по пересадке сердца[280]. Одна из этих операций была сделана в Вирджинии, и четыре врача, причастные к ней, вскоре отправились под суд по обвинению в убийстве человека с целью завладения его сердцем. Самые глубокие опасения Мюррея и других хирургов-трансплантологов превратились в национальные новости: газетчики вещали о докторах-хищниках и «отрядах помощи самоубийцам»[281]. Все это яснее некуда свидетельствовало, что вопросы о жизни и смерти нельзя отложить на потом.

Незаконный «Сбор урожая»

25 мая 1968 года чернокожий рабочий птицефабрики Брюс Такер, 54 лет, сорвавшись со стены, получил серьезную черепно-мозговую травму – субдуральную гематому и ушиб ствола мозга – и впал в кому[282]. Два врача из медицинского колледжа Вирджинии, доктор Ричард Лауэр и доктор Дэвид Хьюм, заявили: прогресса нет и смерть неминуема[283]. Хьюм и Лауэр были хирургами-трансплантологами.

Энцефалограмма Такера превратилась в ровную линию вскоре после его поступления в клинику. В 15:30 того же дня доктор Лауэр рекомендовал отключить аппарат ИВЛ, а в 15:35 констатировал смерть пациента. Прошло меньше часа, и хирурги удалили Такеру обе почки, а затем вскрыли грудную клетку. К концу дня сердце Такера билось в груди белого Джозефа Клетта, бывшего серьезного начальника, ныне на пенсии.

Репутация Хьюма и Лауэра и до того была сомнительной из-за слишком поспешных решений. С Хьюма лишь недавно сняли обвинения в причинении смерти по неосторожности (он изъял органы у донора с пульсом); теперь же он нарушил закон штата Вирджиния, объявив Такера «невостребованным телом» практически в момент его поступления в клинику, хотя должен был выждать 24 часа, не объявятся ли родные[284]. В конце концов, родственники могли и не дать согласие на использование органов, а хирурги не хотели ждать, тем более что Такер оказался подходящим донором для Клетта. Брат Такера Уильям подал судебный иск против хирургов, выполнивших пересадку, против колледжа и еще ряда лиц, обвиняя их в причинении смерти по неосторожности, – и не потому, что врачи не выждали нужный срок, и даже не из-за социальных и расовых предубеждений, сказавшихся на их действиях[285]. Уильям заявил, что его брат был еще жив, когда из него вырезали органы: пациента убили именно хирурги-трансплантологи[286]. В момент извлечения бьющегося сердца из груди Брюса Такера проблема смерти мозга перекочевала из области гипотез прямо в американское судопроизводство.

Особое значение делу Такера придавал расовый аспект. На дворе был 1968 год, совсем недавно, в апреле, застрелили Мартина Лютера Кинга, и не случайно Уильям Такер пригласил выступать в суде против врачей адвоката-правозащитника Дугласа Уайлдера (который через год станет первым чернокожим сенатором штата Вирджиния). Случай Такера попал в прессу, и газета Baltimore Afro-American писала: «Ученые-медики готовят черных на роль магазина запчастей для белых». Статью под заглавием «Сердце не отдали, а отняли» перепечатали многие крупные издания, в том числе The Boston Globe, Los Angeles Times и The Washington Post[287]. В ходе судебного процесса всплыли истории о преступлениях минувшего века, когда врачи, не имея возможности законно получить анатомический материал, то и дело возвращались к давнему методу – похищению тел из свежих могил. В первую очередь это были тела чернокожих и бедняков: такие покойники, случалось, даже и на кладбище не попадали – сразу на прозекторский стол. Программы пожертвования тел и строгие законы положили конец этой практике, но вот ее призрак снова замаячил над страной. Даже само место, где умер Такер, – штат Вирджиния, больница, известная напряженными отношениями с местным афроамериканским сообществом, – усиливало подозрения в том, что решение отключить пациента от аппарата ИВЛ принималось не без учета его расовой принадлежности. А еще в этом штате лишь недавно отменили закон, запрещающий межрасовые браки[288].

Большинство людей с трудом примирялось с концепцией смерти мозга, но идея теневого оборота тел напоминала про горький яд рабства, особенно теперь, когда в стране развернулась борьба за гражданские права. Газета The Philadelphia Tribune даже допускала: «Чернокожие врачи-эксперты просто не решаются употреблять слово „геноцид“, но не столь давний пример, когда нацисты использовали евреев для „медицинских экспериментов“, несомненно, приходит им на ум»[289]. Другие авторы вспоминали советский ГУЛАГ из зернистой черно-белой кинохроники, запечатлевшей опыты, в ходе которых живого человека привязывали к стулу и раздражали его мозг зондами через просверленные в черепе отверстия.

Люди боялись не только того, что новая технология открывает простор для злоупотреблений. Журналисты кливлендской газеты Call & Post, традиционно поддерживающей чернокожее население, ставили под сомнение и эффективность пересадки органов. В конце концов, пациент Джозеф Клетт, которому досталось сердце Брюса Такера, умер вскоре после «спасительной» операции. После первой пересадки почки прошло почти полтора десятилетия, но и теперь менее 25 % людей с пересаженными органами жили после операции дольше года[290]. И хотя шансы оперируемого год от года росли, все же успех казался слишком скромным на фоне огромных затрат ресурсов (не говоря уже про этические баталии). В человеке XX века, гласила передовица Call & Post, «есть что-то противоестественное». Он день за днем ломает голову над проблемами науки, но, судя по всему, его совершенно не заботят проблемы собственного социума, такие как расизм или ущемленные гражданские права. И даже хирург рискует превратиться в «безжалостную машину, не ведающую эмоций, в подобие отнюдь не Бога, но всепоглощающей пустоты»[291]. Все лето в стране продолжались расовые волнения, вспыхнувшие в апреле после убийства Мартина Лютера Кинга, и кливлендские читатели, должно быть, признавали за редакцией определенную правоту.

В 1968 году негритянское сообщество Кливленда, почти такое же старое, как сам город, составляло почти 40 % его населения[292]. Пропасть между имущими (белыми) и неимущими (черными) становилась все шире, и немалую часть чернокожих вытеснили в гетто в восточной части города. 23 июля 1968 года в кливлендском районе Гленвилл раздались выстрелы: это было начало бунта, продлившегося несколько дней и закончившегося вмешательством Национальной гвардии. В ходе столкновений погибло трое полицейских, и Луису Стоуксу, первому чернокожему мэру Кливленда, пришлось вывести из мятежного района всю белую полицию[293]. Хотя в конечном счете к ответственности за разжигание беспорядков привлекли лидера черных националистов Фреда Эванса, всем было очевидно, что причины коренятся в сегрегации, бедности и расизме[294]. Эти общественные язвы с кошмарной отчетливостью видели врачи клиники «Метро», которая начала десегрегацию одной из первых в городе. «Метро» по-прежнему принимала основную долю беднейших горожан – а значит, и большую часть городских обездоленных меньшинств. В передовице Call & Post никого из врачей «Метро» не называли по имени, но, скорее всего, статья попалась на глаза и врачам из межрасовой команды Уайта. Мы не можем знать, сочли ли они это описание точным портретом своего шефа.

В беседе с отцом Карраном, состоявшейся за три месяца до начала бунта, Уайт упомянул о растущем напряжении в его городе. «Будь я абсолютно честен с самим собой, – заметил он по ходу разговора, – я бы оставил всю эту научную канитель и отправился в кливлендские гетто». Бесплатно помогать больным[295]. Однако Уайт не покинул свою лабораторию. Его команда врачей и техников, людей одного социально-экономического положения, все же была самой что ни на есть разнородной – белые, афроамериканцы, латиноамериканцы, выходцы из Азии. Однако он никогда впрямую не обращался к расовым аспектам трансплантологии. Уайт придерживался прогрессивных для своего времени взглядов, но, в полном соответствии с мыслью журналиста Call & Post, не считал, что медицина должна заниматься проблемой расового неравенства.

Call & Post оказалась не единственной газетой, разочарованной в медицинском истеблишменте. Пресса, писавшая о первой пересадке сердца как о чуде, сменила тон в течение какого-то года. Журналист Life Альберт Розенфельд требовал объявить мораторий на пересадку сердца, а один биолог (возможно, так думал не он один) требовал лишить врачебной лицензии самого Барнарда[296]. На первой полосе The New York Times напечатали статью – вполне в духе Baltimore Afro-American. В ней говорилось, что трансплантационная хирургия несет угрозу всем американцам. «Кто из нас сегодня может быть уверен, что врачи сделают для его спасения все, что могут, а не углядят в нашем теле удобный запас деталей для починки другого организма?» – спрашивала газета[297]. Барнард в ответ собрал в Кейптауне международную конференцию, где публично порицал тех, кто, по его мнению, тормозит развитие науки. «Если у вас есть пациент, который после отключения ИВЛ может оказаться подходящим донором, и при этом вы не сомневаетесь, что он все равно умрет, для чего ждать, пока у него исчезнет пульс?» – недоумевал доктор[298].

Причина заключалась, конечно же, в том, что многие люди видели в сердце не просто насос, и эмоциональный аспект оказался сильнее, чем предполагали ученые[299]. Эта пульсирующая в темноте четырехкамерная мышца, чье гулкое биение неизменно нас ободряет, пробудила такие опасения, о которых не заходила речь при пересадке почки. Теперь люди тревожились: куда прогресс двинется дальше? К чему он приведет? Кто имеет право принимать решения? Весной 1968 года Уайт предупреждал отца Каррана, что теологи сами себя загонят в угол, если позволят науке идти вперед, не обсуждая этические аспекты с религиозными авторитетами. Два года спустя Уайт в соответствии со своими взглядами явится с идеей о смерти мозга к самому Святому престолу.

Мистер тихоня знакомится с Папой Римским

Папа римский не наносит визитов. Как правило. Наоборот, посетители выстраиваются в очередь у специального входа на площади Святого Петра в Ватикане, где их встречают папские швейцарские гвардейцы, сияющие пестрым арлекинским облачением. Посетителей ведут в огромный зал приемов[300], где они плотно, локоть к локтю, рассаживаются на скамьях. Когда входит понтифик, зал взрывается рукоплесканиями. Американские католики, даже самые истово верующие, вряд ли могли представить себе эту пульсацию энергии: один приятель Уайта, бывший мэр Кливленда, говорил, что это похоже на субботнюю Вестсайдскую ярмарку с ее гулом и толчеей[301]. Уайт – как обычный паломник – должен был оказаться в настоящем водовороте: танцы, музыка и пение, мундиры швейцарских гвардейцев, одежда со всех концов мира.

Но Уайт не был обычным паломником.

Долгие годы Роберт Уайт называл себя Тихоня Боб. Коллеги посмеивались: застенчивости в Уайте ни капли. Впрочем, прозвище и было шутливым. Если говорить о популярности, Уайту нравилось внимание, он ожидал (и требовал) уважения от других врачей. После пересадки обезьяньей головы он неожиданно прославился. Его и так постоянно приветствовали и останавливали на улице – горожане любили человека, чей скальпель спасал жизни, – но теперь об Уайте узнали по всему миру: статью Фаллачи перевели на итальянский и испанский, а немецкие и русские журналы написали о тех же достижениях Уайта в более дружелюбном ключе. Его приглашали на международные конференции – от нейрохирургического конгресса в Токио до конференций в Каролинском институте, Лондоне и Мехико. Его зазывали радиостанции и новостные программы: журналисты просили высказаться на тему смерти мозга и прекращения жизни индивида. В семье Уайта даже шутили, что, если он когда-нибудь встретится с папой римским, люди будут спрашивать: «Что это за тип с Бобом?» И вот Уайт стоит посреди Ватикана, религиозной столицы своего мира… явившись сюда не как паломник. Он приехал учить.

В Ватикане неожиданно солнечно: Уайт прогуливается по великолепному беломраморному дворику Папской академии наук, ослепительно сияющему под ярко-синим небом. По меньшей мере с 1936 года Папская академия как независимый институт Святого престола занимается научными изысканиями, организует междисциплинарное сотрудничество и вольна в выборе предметов исследования, не связанных с религией. В прошлом в число академиков, преимущественно светских ученых, входили лауреаты Нобелевской премии – например, Алексис Каррель, чьи непростые опыты с пересадкой собачьих конечностей стали своего рода отправной точкой для самого Уайта. Ученые отцы-иезуиты пригласили Уайта провести двухдневный семинар, дав ему шанс объяснить свою теорию, что смерть мозга равна смерти личности[302]. Пригласили именно его, доктора Роберта Уайта, а не Джозефа Мюррея и не Генри Бичера, не других членов Гарвардской комиссии. Именно он должен рассказать церковникам, что душа находится в мозге. Он должен рассказать о проблемах, с которым и сталкивается трансплантология, – проблемах, раздутых кликушеством СМИ и обостренных невмешательством католической церкви. Но каким бы «львом рыкающим» ни был Уайт в сообществе хирургов, среди чад церкви он лишь один из множества кротких агнцев. Ему остается только надеяться, что отцы-иезуиты будут готовы внять его проповеди.

После финальной лекции семинара Уайта дожидается священник в простой черной сутане. Он подходит, дружелюбно улыбаясь, но Уайт не видел этого человека среди слушателей. Может ли доктор уделить немного времени его святейшеству? – спрашивает незнакомец. Папа не смог посетить семинар, но хотел бы задать несколько вопросов о смерти мозга. И он просит, чтобы Уайт объяснил ему лично.

Иные католики всю жизнь дожидаются возможности увидеть понтифика. У Уайта подгибались ноги: сейчас он встретится с самим папой римским… Даже много лет спустя, рассказывая в интервью о восторге от этой встречи, Уайт все еще задыхался от волнения: «Все, что я помню, – это как я сижу напротив Павла VI!»[303] Личная аудиенция у папы римского – это уникальная возможность для любого человека, для Уайта же это шанс всей жизни. Павел VI на удивление неплохо ориентировался в теме: несколькими годами ранее он даже выступал в Папской академии с речью об участии мозга в духовной жизни. Тогда он обратился к аудитории с вопросом: «Кому не очевидна связь между функционированием мозга, каким его показывают научные эксперименты, и высшими процессами, относящимися к духовной жизни?»[304] Это, впрочем, не означало, что папа считает мозг и душу одной сущностью. Родной язык понтифика – итальянский, и через переводчика Уайт всеми силами старается донести то, о чем он говорил еще задолго до баталий, развернувшихся вокруг трансплантологии: если понятно, что пациент не вернется в сознание, его следует считать мертвым, даже если в теле по-прежнему бьется сердце[305]. Машины, нагнетающие воздух в легкие и ритмично двигающие всю человеческую машинерию, поддерживают только биологическую жизнь. Подключенный к ним – уже не некто, а нечто.

Павел VI понимал, что поставлено на карту: решение, где начинается и заканчивается жизнь, возымеет самые широкие последствия. Он согласился с Уайтом, что католическая церковь должна предложить свой «светоч» ученым, приблизившимся к порогу, за которым начинаются «глубокие вопросы, выходящие за пределы чисто научного знания»[306]. Однако понтифик не дал Уайту того, на что тот особенно надеялся: Святой престол не примет решения, когда именно происходит смерть, – то есть не благословит ни концепцию смерти мозга, ни практику изъятия органов из тел, в которых еще бьется сердце. Папа передал миссию констатации смерти врачам, таким образом исключив церковь из возможных прений[307]. Уайт поблагодарил его святейшество за ободряющие слова, но покидал Рим с огорчением и разочарованием. Если бы папа римский – а в глазах Уайта он был главой всего христианского мира – ясно высказался в том смысле, что смерть мозга и есть настоящая смерть, это стало бы этическим основанием и моральной опорой для трансплантологии. Кроме прочего, Павел VI имел вес в международной политике: к его словам прислушивались во всех странах, где действовали институты католической церкви. Более того, он был единственным понтификом, выступавшим в ООН (папа произнес речь, в которой требовал поддерживать мир в эпоху холодной войны). Работа Уайта, как и любого ученого, зависит от финансирования, а финансирование, как к этому ни относись, зависит от общественного мнения. Но теперь бремя доказательства в вопросе о смерти мозга вновь ложилось на Уайта и его коллег. «Папа, можно сказать, снова посадил обезьяну на шею врачу», – посетовал Уайт[308]. И это нужно было понимать довольно буквально.

За несколько лет, последовавших за поездкой в Ватикан, Уайт пересадил головы еще четырем обезьянам. Подопытные животные прожили в заново сшитых телах от 6 до 36 часов. Обычно причиной смерти становились осложнения после операции (например, понижение кровяного давления), хотя в итоге отторжение организмом чужой головы тоже было неизбежно. После гибели каждого животного Уайт препарировал его мозг, делал тонкие срезы и исследовал на предмет аномалий. Однако никаких отклонений не обнаруживалось: ткань оставалась здоровой, несмотря на необычную судьбу головы, отделенной от организма[309]. Уайт даже усовершенствовал протокол операции и стал сохранять чуть больше ствола – ту часть «рептильного мозга», что отвечает за дыхание, – так что обезьянам больше не нужна была искусственная вентиляция легких. Впрочем, дальше этого доктор продвинуться не мог. Последний успешно прооперированный макак прожил девять дней: он мог самостоятельно дышать, получал в пищу толченый виноград и кусочки льда, а погиб в результате отторжения тканей[310]. Иммунодепрессанты могли бы существенно продлить жизнь обезьян после операции, но смысла в экспериментах не было – похоже, до клинического применения операции еще далеко. Незачем экспериментировать, пока Уайт не получит гарантий, что может выполнить эту операцию на людях.

Эйфория от той первой успешной пересадки головы не улетучилась – наоборот, подогревала новую миссию. Уайт не сумел (или пока не сумел) убедить папу римского содействовать этой миссии, но теперь ему нужно общественное одобрение, чтобы продолжать революционное начинание. Одно дело – гранты на изучение мозга приматов, и совсем иное – получить финансирование на клиническое применение операции, способной перевернуть наши самые глубинные представления о жизни, смерти, разуме и организме. Уайт должен убедительно доказать, что результаты его опытов с приматами можно внедрить во врачебную практику для спасения человеческих жизней. Метод краниоцеребральной гипотермии, позволяющий пациенту пережить длительную ишемию (недостаток кровоснабжения), к тому времени уже обкатывался в клинической нейрохирургии[311]. А опыты по гипотермической перфузии, с помощью которой Уайт сохранял функции головного мозга приматов при остановке кровоснабжения, доказав, что при обширных инфарктах можно избежать отмирания мозговых тканей, вскоре станут стандартной процедурой[312]. Ему нужно продемонстрировать то же самое с пересадкой головы.

Уайт скоро вновь отправится в Италию – на международную конференцию по пересадке органов. Он подумывал и о Токийской конференции, но следующее приглашение, которое получит доктор, будет касаться отнюдь не международного признания. Оно придет в виде вполне невинного письма от женщины по имени Кэтрин Робертс, генетика и активной зоозащитницы, и заставит Уайта вновь обратиться к проблемам этики… и расовому вопросу. Он мог бы не отзываться на приглашение, но это шанс обратиться напрямую к обществу: Робертс хотела дискутировать с Уайтом на страницах The American Scholar, издания, которое освещает вопросы науки, искусства, политики и общественной жизни для широкой аудитории. Это первая возможность прямо ответить критикам его этической позиции – чего он не мог сделать в случае с Орианой Фаллачи. Ее статья привлекла к Уайту внимание общественных деятелей, таких как Робертс, но Фаллачи не оставила ему возможности ответить. А предстоящая дискуссия станет лакмусовой бумажкой: на что способны зоозащитники и смогут ли они помешать Уайту склонить на свою сторону симпатии людей, уже озабоченных тем, что ученые-экспериментаторы в своей непомерной гордыне не ведают никаких ограничений.

Доктор мясник вступает в спор

Доктор Робертс, генетик и микробиолог (и коренная калифорнийка), незадолго до того опубликовала книгу под названием «Научная совесть»: это был сборник эссе, объединенных общей темой дегуманизации науки. Две главы книги посвящались опытам над животными: автор считала эту практику неоправданной и собиралась поговорить с Уайтом именно об этом. Уайта она выбрала по нескольким причинам, которые и перечислила во вступительном слове к дискуссии (задуманной как обмен письмами, публикуемыми из номера в номер в журнале The American Scholar). Так, она заявила, будто Уайт на самом деле не верит, что человеческий мозг можно пересадить, но все равно продолжает свои кровавые и бессмысленные опыты на обезьянах – «…в убеждении, что его штудии неизбежно приведут к выдающимся достижениям в биологии»[313]. Но была и другая причина: Робертс считала Уайта в каком-то смысле лицемером. Как бы ни распространялся он о своей вере или о высокой морали, Робертс не сомневалась, что Уайт работает без «одухотворенной и просвещенной совести»[314]. Его деятельность аморальна, он не ведает разницы между добром и злом: «С каким бы высшим авторитетом он ни сверял свои поступки, это точно не христианство», – уверяла она[315].

Так она и написала Роберту Уайту, который только что вернулся из Рима, где его принимал сам папа римский. И это было лишь начало ее аргументации. В конце концов, Робертс была не просто журналисткой: сама ученый, она выступала против опытов с животными как с этической, так и с эволюционной точки зрения. Сначала, поясняла Робертс, эволюция подарила человеку развитую способность к моральному суждению, затем бурный технический прогресс потребовал от человека принимать этические решения все чаще и быстрее. «Не превратимся ли мы в бесчувственных роботов?» – спрашивала Робертс, вторя кливлендской Call & Post в своей тревоге о будущем. Сталкиваясь с этическим выбором, современные люди, в массе своей нерелигиозные, напрасно ищут ответов и одобрения у науки и ученых. В итоге «мир погружается в этический хаос и становится почти невыносимым местом, где нам и суждено жить – и умирать»[316]. Ученые в дивном новом мире получают «все больше власти над жизнью и смертью» и, рассуждала Робертс, все больше ставят на результат своей работы, поскольку она гарантирует им финансирование и, соответственно, доход[317]. Так возникает конфликт интересов. В доказательство Робертс приводила трансплантационную хирургию и баталии, разгоревшиеся вокруг прав доноров. Врачи, заявляла Робертс, «крадут» органы: торопят смерть пациентов, чтобы спасти других, которых считают более достойными жизни[318]. Себя Робертс причисляла к «антививисекционистам»: в то время так назывались защитники животных, потому что они выступали против вивисекции, то есть операций на животных, проводимых в научных целях. Она считала, что движение антививисекционистов – авангард борьбы против моральных слепцов из биомедицинского сообщества. Робертс заявляла, что зоозащитники в своем стремлении спасать лабораторных животных стали главными подвижниками универсальной, всеобщей этики. Она если не прямо, то намеком уравнивала борьбу за права животных, считающихся «низшими» по отношению к человеку, и поддержку социальных меньшинств, что естественным образом выливалось в разговор о правах всех живых существ – и людей, и других видов[319].

В этом у нее имелся знаменитый предшественник. Еще в 1789 году английский философ-моралист Иеремия Бентам писал, рассуждая о рабах на плантациях: «Черный цвет кожи не может быть оправданием того, что человек всецело предается в руки мучителям». Далее философ размышлял, что однажды может настать и такой день, когда и животные получат права, равные человеческим, – не на том основании, что они тоже говорят или мыслят, а на том, что они тоже страдают[320]. В 1970-х эту мысль Бентама вспомнили зоозащитники, в частности австралийский философ Питер Сингер, сравнивавший борьбу за права цветных и распространение (остро необходимое, как это он видел) гражданских прав и свобод на животных. Ученые-экспериментаторы, утверждал Сингер, попирают принцип равенства «не меньше расистов»[321]. Ущемление иных биологических видов он называл термином «специсизм» (от латинского слова species – биологический вид).

Робертс не использовала терминологию Сингера, но презирала Уайта за его обхождение с беззащитными «невинными тварями». Она не просто порицала его взгляды – она подчеркивала, что опыты на животных ставят под вопрос саму суть гуманизма: «Бесчисленные останки искалеченных животных, которых Уайт держал живыми в своих лабораториях, сделали этот мир гораздо менее уютным и добрым для всех его обитателей»[322].

Как и было условлено, Робертс прислала Уайту свое эссе до публикации, чтобы он мог обдумать ответ. Вероятно, он отложил эту работу на вечерние часы в домашнем кабинете: жена и дети уже давно спят, тихо играет классическая музыка. Кливлендская весна неохотно уступает лету; пустырь по соседству просох и вновь стал бейсбольной площадкой, и через месяц Уайт, как всегда, повезет детей в отпуск, на озеро. Бобби уже 15, скоро начнет водить, Крис не сильно отстает; малютка Рут начала ходить, и скоро ей перестанут надевать подгузники. Возможно, принимаясь за чтение, Уайт ожидал, что Робертс обрушится на его исследования в манере Фаллачи, горестно описывая детские ручонки макак и их невинные души. Вряд ли он рассчитывал, что она возьмется развенчивать его веру, – и, скорее всего, не догадывался, что предводительница зоозащитников ухватится за расовый аспект пересадки органов. Но Уайт не даст загнать себя в угол – уж точно не в печати. Он даст выверенный ответ, который удивит многих.

Вокруг Уайта на полках и на полу – привычные стопки книг. Не только научных: здесь и фантастика, и классика. Он тянется за любимыми греческими мифами и решает назвать свой ответ так – «Антививисекционизм: неуступчивая Гидра». Многоглавая чудовищная Гидра, змееподобное чудовище, жила в озере Лерна у города Аргоса. И без того ужасающая, она обладала чудесной силой – способностью к регенерации. Если ей отсекали одну из голов, на месте отрубленной тут же вырастали две новых. Именно с этим монстром Уайт сравнивал движение антививисекционистов: раз за разом наука доказывает, что «облегчение человеческих страданий оправдывает жертвоприношение низших животных», но, как только где-то удается остановить кампанию против опытов с животными, она всякий раз начинается в другом месте с еще большим ожесточением[323].

В глазах Роберта Уайта люди, стремящиеся положить конец опытам на животных, не отличались от тех, кто выступает против прививок и открывает дорогу новым эпидемиям, прикрываясь патетикой и подтасованными данными. «Антипрививочники» распространяли свои идеи, одурачивая неосведомленных людей и вербуя среди них сторонников, которые будут верить учению и служить ему. Общество рискует, продолжал Уайт, потерять с таким трудом завоеванные достижения в профилактике болезней и в хирургии. Лоббисты уже пытались повлиять на законодателей: они хотели, чтобы конгресс США ограничил свободу ученых в проведении исследований. «Общество, как это ни трагично, не понимает, – писал Уайт, – что антививисекционисты упорно препятствуют развитию медицины»[324]. А поскольку прогресс важнейших областей врачебной науки зависит от государственных грантов, закон, ограничивающий опыты на животных, скажется на здоровье и благополучии «всего населения»[325]. Для Уайта, как он сам писал дальше с обезоруживающей искренностью, возможность использовать подопытных животных – «корыстный интерес». Только здесь, заявлял он, им с Робертс есть о чем спорить, и никакие другие обвинения он не намерен ни выслушивать, ни обсуждать.

Жизнь обезьяны или жизнь ребенка? Уайт предлагает читателям выбор – и приводит пронзительные подробности. «Только вчера, – пишет он, – я удалил опухоль из мозжечка и мозгового ствола младенца»[326]. Злокачественное новообразование росло, жадно пожирая пространство и увеличивая внутричерепное давление. Ребенок страдал от чудовищной, разрывающей голову боли, и его постоянно рвало. Потом ему отказали ноги и руки, он лишился зрения. Он чувствовал только боль и страдания, не понимая, почему это с ним происходит, и никак не мог от них спастись, а родители только беспомощно наблюдали. Без хирургического вмешательства ребенка ждала страшная мучительная смерть, но Уайт убрал опухоль, не повредив здорового мозга. «Несколько десятилетий назад спасти этого ребенка мы бы не смогли», – писал Уайт. А сейчас это заурядная операция, и благодарить за это нужно опыты, которые он, разрабатывая методику, ставил на животных[327]. Что предпочел бы антививисекционист? – спрашивал Уайт. Чтобы ребенок умер? Или чтобы врачи экспериментировали на людях? Ведь «те, кто выступают против использования животных… оставляют нам лишь одну возможность – подвергать нашим первым жестоким экспериментам… других людей»[328]. Это были не слова самого Уайта – он процитировал выдающегося нейрохирурга начала века Харви Кушинга.

С момента выхода статьи Фаллачи о Либби зоозащитники не оставляли Уайта в покое: то поддевали в газетных статьях, то присылали гневные письма в его больницу. Самые агрессивные организации, жаловался Уайт, выбрали его на роль célèbre terrible, ученого-монстра, творящего гнусные злодеяния[329]. В ответ Уайт заявлял: если вы меня обвиняете, значит, я попал в одну «почетную компанию» с Луи Пастером, Джозефом Листером (создателем хирургической антисептики), сэром Виктором Горслеем (хирургом, первым в истории удалившим опухоль мозга) и Альфредом Блейлоком (пионером изучения шока) – все эти ученые экспериментировали на животных. Строго говоря, писал Уайт, если антививисекционисты требуют отказаться от использования лабораторных животных, они должны отказаться и от операций на открытом сердце, от антисептиков, инсулина, прививок и почти всех революционных достижений медицины. Ведь они тоже были опробованы на животных. Опыты на мозге обезьян позволили Уайту «разрешить многие сложные загадки, связанные с функциями головного мозга» и помогли найти лечение многих неврологических болезней[330]. Но, как в свежем бестселлере Майкла Крайтона «Штамм „Андромеда“», пока врачи в закрытых лабораториях день и ночь искали способы спасения человеческих жизней, за стенами этих неприступных лабораторий люди копили против ученых злобу. Зоозащитники успешно приучили непросвещенную публику видеть врага там, где никаких врагов нет. Свое первое эссе Уайт закончил так: если «смежные биомедицинские области» не объединятся, чтобы восполнить ущерб, в проигрыше окажется вся нация[331].

Участники дискуссии еще дважды обменялись мнениями, и последнее слово осталось, что неудивительно, за Уайтом. «Как следует все взвесив, – писал он по пути в Россию на международную конференцию по пересадке органов, – я понял, что все это только фарс для распространения ее [Робертс] личной религии». Под «личной религией» он подразумевал идеи антививисекционизма. Робертс, считал Уайт, не видит разницы между живыми существами, и именно ей, уравнивающей «растения и животных… с человеком», а не Уайту недостает человечности[332].

Жизнь – человеческая жизнь – для Уайта превыше всего, даже страданий. И у него есть доказательства собственной моральной правоты. Футболист со сломанной шеей, которого Уайт лечил два года назад, недавно вновь поступил в «Метро». Одновременно в больницу вернулся молодой ординатор, который в свое время спрашивал, не лучше ли этому больному будет умереть. Врач на несколько лет уезжал работать по контракту; увидев в списке имя футболиста, он ужаснулся: «Этот парень до сих пор лежит у нас?» Уайт с улыбкой провел его в комнату, где ждала молодая красивая женщина: как пояснил Уайт, жена пациента. Тот поступил в больницу всего лишь по поводу камня в почке. За минувшие годы парень с парализованными конечностями успел полюбить и жениться. Пара живет в Румынии и планирует завести детей. Ординатор смотрел на Уайта в радостном изумлении. Доктор Уайт преподавал не только медицину, он учил врачей и медсестер ценить уникальность человеческой души – и понимать святость человеческой жизни[333]. Как Робертс или кто бы то ни было из антививисекционистов могли претендовать на моральное превосходство над Уайтом?

В итоге дискуссия в The American Scholar, прошедшая без особого размаха и не получившая такого же международного резонанса, как статья Фаллачи в Look, вряд ли заметно повлияла на умы по обе стороны конфликта. Должно быть, Уайт отнесся к этому выступлению как к проходному, о котором больше не стоит и думать. И он благополучно выбросил из головы Кэтрин Робертс. Ему было чем занять голову, тем более что в Вирджинии стремительно близилось к развязке судебное разбирательство между семьей Брюса Такера и врачами. Уайт не подозревал, что его схватка с зоозащитниками только начинается.

Ричмонд, штат Вирджиния, 18 мая 1972 года; присяжные и истцы с их представителями входят в зал городского суда. Врачи, вырезавшие сердце Брюса Такера, четыре года дожидались процесса, и теперь медики по всей стране внимательно следят за событиями в Ричмонде. Судьба иска о возмещении ущерба на 100 000 долларов будет зависеть от важнейшего вопроса, на который ни религия, ни наука еще не дали ясного ответа: в какой момент наступает смерть? В своем вступительном слове адвокат семьи Такера Дуглас Уайлдер обвинил врачей в том, что они принялись готовить Клетта к операции сразу после поступления Такера в клинику, то есть еще до того, как он скончался. «Если бы они подождали хотя бы еще полчаса, Брюс мог бы прийти в себя», – заявил Уайлдер[334]. И хотя это было маловероятно (Такер получил серьезную травму, которая, скорее всего, привела бы к необратимой коме), никто не мог бы доказать обратное, а возможности проверить бригада хирургов не оставила. Присяжные остолбенели от ужаса, и газеты писали, что дела ответчиков плохи. Однако на пятый день суда адвокаты Хьюма и Лауэра вызвали своих главных свидетелей: членов Гарвардской комиссии. До начала процесса судья Джуд Комптон относился к идее смерти мозга весьма скептически и даже сообщил прессе, что посоветует присяжным руководствоваться «юридической концепцией смерти», а не «медицинской», которую навязывают ему ответчики[335]. Но ему предстояло изменить мнение.

Слушания продолжались семь дней, но главным событием стало обращение судьи к комиссии присяжных утром 25 мая. Согласно закону, напомнил судья, существует «точное время» наступления смерти. Чтобы его определить, присяжным было позволено «учесть… момент полной и необратимой потери всех функций мозга». А понять, когда наступил этот момент, члены жюри не могли без экспертных свидетельств Гарвардской комиссии; кроме того, это выходило и за рамки ее отчета. Давая показания, члены комиссии говорили только о необратимой коме и вероятности смерти как результата такого состояния[336]. Присяжным предстояло с опорой на это свидетельство указать точный момент смерти Такера с точки зрения закона. Комптон признал, что «выводы врачей» его убедили. На следующее утро газеты по всей стране объявили о победе Лауэра и Хьюма: «Суд в Вирджинии постановил, что смерть происходит, когда умирает мозг»[337]. Согласившись, что смерть наступает, когда прекращаются все функции мозга (помимо других показателей, об этом свидетельствует ровная линия энцефалограммы), присяжные сняли с врачей любые обвинения в том, что они, изъяв еще функционирующие внутренние органы Такера, вызвали его смерть.

После окончания процесса доктор Хьюм уверенно заявил, что решение суда «привело закон в соответствие с фактом, давно известным медицине: единственная настоящая смерть – это смерть мозга»[338]. Но «давно известных медицине фактов» множество – а знает медицина все равно слишком мало. Никакие тщательно подобранные формулировки не могли прикрыть тревожное обстоятельство: уже почти 50 лет общество не может дать медицинское определение смерти – и обходится только юридическим. Теперь вопрос не в том, действительно ли человек «мертв» в медицинском смысле, когда мозговые волны больше не регистрируются. Для закона он достаточно мертв.

Мы не знаем, что чувствовал Уайт, когда папа римский отказался от ответственности за определение смерти, но его собственные слова, сказанные в беседе с отцом Карраном, оказались пророческими. Получилось так, что решение в значительной степени продиктовало медицинское сообщество. Спустя две недели после суда в Вирджинии The New York Times написала, что Генри Бичер, Джозеф Мюррей и их коллеги совершили революцию в медицине. «Юридическое признание „смерти мозга“, – пояснял автор статьи, – укрепило позиции трансплантологии». Кроме того, оно упростило врачам принятие решений, когда они были вынуждены отключать пациента от системы жизнеобеспечения ради «избавления от страданий и расходов, связанных с затянувшейся борьбой за уже утраченную жизнь»[339]. За четыре года до этого Бичер предупреждал товарищей по Гарвардской комиссии, что при определении смерти мозга нужно всегда ставить на первое место умирающего пациента, – и все же в итоге трансплантологи получили именно то определение, которое их устраивало. Если после смерти мозга с телом можно обходиться как с мертвым – прекращать помощь, удалять органы, – значит, согласно американским законам, жизнь заключена в мозге. Именно это упорно доказывал Уайт.

Стоял солнечный день 6 июля 1972 года. В итальянском городе Фьюджи начал работу V ежегодный съезд Международной трансплантологической ассоциации. Среди участников было несколько американцев, в том числе пионеры пересадки сердца Майкл Дебейки из Хьюстона и Юджин Донг из Пало-Альто… и один неистовый нейрохирург из Кливленда, штат Огайо. На таких конференциях нейрохирурги бывают нечасто. Годом раньше Уайт принимал участие в I конференции нейрохирургов в СССР и согласился дать интервью о «проблемах пересадки органов». В ответ на вопрос о его целях на следующее десятилетие он рассказал о «захватывающей области исследования моделей мозга» – об использовании изолированного мозга для регулировки кровотока, охлаждения мозговой ткани и увеличения запаса времени на тонкие манипуляции в ходе операций на мозге[340]. Теперь, спустя год и через несколько месяцев после первого судебного решения о смерти мозга, Уайт вышел к коллегам с другим посланием. «Еще вчера последним рубежом науки была пересадка мозга, но сегодня этот рубеж преодолен[341], – объявил Уайт. – И хотя еще не все вопросы разрешены, теперь мы должны, мы хотим задуматься о пересадке головы»[342]. Уайт отправится в Японию; он станет, можно сказать, знаменитостью в Германии. Газеты кричали на манер нынешних кликбейт-заголовков в интернете: «Хирург из Кливленда рассказал о восьми пересаженных головах»; «Обезьяна прожила 36 часов после пересадки головы»; «Доктор вырывается вперед на упряжке обезьян» (это настоящие заголовки – из газет The Arizona Republic, The Indianapolis Star и The Washington Post соответственно). По возвращении домой в интервью местному изданию Akron Beacon Journal Уайт вновь вернулся к своей любимой метафоре: человеческий мозг как последний рубеж. «Мне нравится думать о мозге как космосе внутри человека, – сказал он, – столь же сложном, как и большой космос, и столь же трудном для изучения»[343]. Мы отправляем в космос людей и прославляем их, но если человек вмешивается в жизнь мозга – это уж слишком. Уайт продолжал: вся наша опасливая нерешимость оперировать, изолировать и пересаживать перешла с сердца на голову – «…после того как мы перестали видеть ядро [личности] в сердце». Недоброжелатели Уайта называли пересадку головы «франкенштейновщиной». Доктора они прозвали новым современным Прометеем[344]. Ну и пусть. От этого сравнения он отмахивается легче, чем от любого другого. Потому что его критики не понимают Франкенштейна так, как понимает он.

«Это верно, что в сегодняшней медицине определение смерти неотделимо от функции мозга: если мозг мертв, то мертв и пациент, человек, – говорил Уайт в 1972 году, впервые появившись на мерцающих телеэкранах в передаче местного телеканала[345]. – С пересадкой головы литература обогнала нас. И в известном смысле уже ее осуществила». Это сделали Мэри Шелли и ее Виктор Франкенштейн[346]. Уайт хотел спасать жизни, помогать больным людям жить лучше и дольше. В предприятии Франкенштейна он видел тот же мотив, хотя и искаженный стремлением создать новое существо вместо того, чтобы сохранить жизнь, данную Богом. Если ты прозван новым Прометеем, причислен к сонму божеств, способных вдохнуть в человека жизнь, принести свет во тьму и проложить путь в будущее, где возможности превосходят желания, – это не оскорбление. «Мы идем в пустоте, – говорил Уайт с вдохновением впервые влюбленного. – Карты и пути человеческого мозга размечены хуже, а по природе своей сложнее, чем те, которыми пользуются астронавты»[347]. Преодоление рубежа – не просто случай, это суть всего предприятия. Таков путь, сказал Уайт на той итальянской конференции в 1972 году. «И мы не остановимся»[348].

Глава 7

Животное человек

«Камера прибавляет десять фунтов, Роберт».

Уайт несколько раз появлялся в кливлендском вечернем «Шоу здоровяка Чака и малютки Джона», добавляя местного колорита в скетчи про болельщиков «Питтсбург Стилерс» (главного соперника «Кливленд Браунс»). «Несолидно мне так позориться?» – однажды спросил он Патрисию. Та подняла бровь: «Не будь занудой»[349]. Уайт не то чтобы чурался массовой культуры, он считал, что для выдающегося хирурга появления на публике – честь и долг, а его коллеги-ученые просто ничего в этом не понимают. Вот только его мучили сомнения по поводу собственной телегеничности. Плотный и коренастый, Уайт всегда был склонен к полноте. В свои 50 с небольшим он уже полностью лыс, а круглое лицо и круглое брюшко, по его мнению, складываются в образ не слишком пригодный для экрана и эстрады. Чтобы поправить дело, Уайт стал пропускать завтраки. А затем и обеды. В итоге его диета свелась к кофе, диетической коле и тарелке салата на ужин. Определенно удар по здоровью – но Уайт все чаще оказывается в фокусе общественного внимания, и это, очевидно, надолго.

Баталии вокруг смерти мозга показали, что даже ученым-исследователям опасно игнорировать общественное мнение. В США прогресс в области пересадки сердца приостановился, пока судебное дело хирургов, изъявших сердце Брюса Такера, проходило все этапы рассмотрения. После того как 12 вирджинских присяжных подтвердили право хирургов забирать органы у человека со смертью мозга, число пересадок быстро возросло. Эксперты продолжали спорить о точном определении смерти, но до большинства людей заголовки The New York Times в первые недели после суда донесли нехитрую истину: смерть мозга равняется смерти вообще. Деньги на новые исследования от крупных организаций, финансируемых налогоплательщиками (вроде Национальных институтов здоровья), потекли рекой, но и претендентов на гранты стало больше. Развитие науки зависело от общественного мнения сильнее, чем казалось. Общество наконец увидело, какую пользу несет пересадка сердца, так почему бы теперь не перейти к мозгу?

Уайт твердо верил, что его час приблизился: журнал People назвал его работу революционной, а изолирование и пересадку мозга обезьяны – одним из главных научных свершений последней четверти XX века[350]. Вместе с тем Уайт понимал, что часть общества упрямо считает его работу неэтичной, отвратительной, вредной. Поэтому он пустился в своего рода мировое турне – в надежде, насколько получится, донести до широкой публики «все за и против составного человека»[351]. (Те, кто побывал на его лекциях, узнали, что никаких «против» на самом деле нет – по крайней мере, в глазах Уайта. Он лишь против того, чтобы ученым мешали проводить эксперименты.) Уайт из года в год ездил на конференции по всей Америке и за границу, пытаясь убедить коллег, что его исследования не «псевдонаука». Но, обращаясь к массовому слушателю, он прибегал к другой тактике. Вместо того чтобы отрицать свою «франкенштейновщину», Уайт представлял Виктора Франкенштейна как ученого-новатора, первопроходца – например, в статьях для Reader's Digest и People. И даже на благотворительный бал в день Хеллоуина Уайт как-то явился одетым в викторианское пальто и с докторским саквояжем, подписанным «Доктор Франкенштейн». Что ни говори, Уайт умел попадать в газеты.

Некоторые дети Уайтов уже разъехались по колледжам, а для тех, кто еще остается дома, Роберт каждое воскресенье с линейкой в руках чертит график домашних обязанностей: своего рода дистанционное воспитание, пока он вдали от дома. Он постоянно звонит в Шейкер-Хайтс и иногда посылает письма. «Дорогая Пэтти, – пишет он жене из Парижа. – Я сел писать тебе настоящее письмо!» Вместо точки под восклицательным знаком стоит сердечко[352]. Уайт обещает, что в следующий раз возьмет Пэтти с собой в Россию, и спрашивает, как идут ее занятия в университете, успевает ли она писать курсовые по ночам, когда наконец угомонятся дети.

Пытаясь убедить международную общественность, что пересадка мозга ничуть не менее этична, чем пересадка почки или сердца, Уайт в какой-то момент понял, что спорит не о том. Публику гораздо сильнее тревожило другое – не этичность манипуляций с человеческой душой, а этичность даже самых простых медицинских опытов над животными. В 1980 году представители разных движений в защиту животных объединились в группу PETA (People for the Ethical Treatment of Animals, «Люди за этичное обращение с животными»), чтобы лоббировать законы, ограничивающие возможность исследовательских учреждений покупать животных в приютах, позволяющие людям подавать иски от имени животных и защищающие право животных на благополучие. Благодаря активности основателей, в частности Ингрид Ньюкирк, PETA привлекла внимание общественности. Зоозащитники даже устраивали собственные рок-концерты на MTV. К концу десятилетия склонность Уайта к публичным баталиям привела его в ряды противников PETA, а финансирование экспериментов, и без того скудное, теперь зависело от того, насколько Уайт сумеет угодить американскому обществу с его новым увлечением – благополучием животных. Чтобы продолжать опыты на обезьянах – усовершенствовать методы, которые он надеялся рано или поздно применить для пересадки человеческого мозга, – ему предстоит сразиться с PETA на ринге общественного мнения.

Семнадцать обезьян

11 сентября 1981 года полиция окружила лабораторию в местности Силвер-Спринг (округ Монтгомери, штат Мэриленд), пригороде Вашингтона. В ничем не примечательном двухэтажном здании располагался Институт поведенческих исследований. Наряд полиции, ворвавшийся с ордером на обыск в практически пустое по случаю выходных учреждение, едва не задохнулся от едкого смрада мочи и фекалий[353]. Особенно невыносимой вонь становилась у дверей вивария. Из маленьких грязных клеток на людей смотрели 17 обезьян из Филиппин. У некоторых из них отсутствовали пальцы. У других зияли раны на конечностях[354]. «Перчатки!» – скомандовал лейтенант Ричард Суэйн. Иначе в такой антисанитарии работать нельзя. «Я не раз проводил обыск по ордеру, – рассказывал он потом репортерам из The Washington Post. – Работал по убийствам, по наркотикам, в притонах, но в той комнате я впервые почувствовал, как мне страшно за собственное здоровье просто потому, что я туда зашел»[355]. Это был первый в истории США полицейский рейд в научно-исследовательский центр, и состоялся он при посредстве человека по имени Алекс Пачеко, одного из основателей движения PETA.

«О правах животных я впервые услышал в 1978 году», – писал позднее Пачеко в статье о «семнадцати из Силвер-Спринг»[356]. Он родился в Огайо и собирался стать католическим священником, но его судьбу изменило посещение скотобойни, где летом подрабатывал его приятель. Алекса потрясло бесчеловечное обращение со скотом, и утешение он нашел в работах Питера Сингера.

Сингер, профессор биоэтики и видный борец за права животных, написал свою фундаментальную работу «Освобождение животных»[357] всего тремя годами ранее. К 1978 году Сингер издал написанную в соавторстве с американским философом Томом Риганом книгу «Права животных и обязанности человека», где его идеи получили дальнейшее развитие. Иногда Сингер делал оговорки об экспериментах (допуская их необходимость в ряде случаев), но и он, и Риган считали, что лучший способ использовать животных в научных исследованиях – «это вовсе не использовать животных»[358]. После выхода книги Ригана и Сингера The New York Times напечатала статью, где число животных, ежегодно используемых для экспериментов, оценивалось в 80 млн, в частности 45 млн крыс и мышей, 700 000 кроликов, 500 000 собак и 200 000 кошек[359]. Большинство этих жертв, говорилось в статье, «никоим образом» не помогли ни биологии, ни медицине (поскольку эти опыты, по мнению журналиста, не привели к серьезным научным прорывам). Но неважно, был ли какой-то смысл в гибели этих животных: приносить их в жертву – уже преступление само по себе. «Смерть – худший вред, ведь это самая невосполнимая потеря», – настаивал Риган: нельзя относиться к животным как к расходному материалу[360]. Как и у человека, у других животных есть чувства, и они заслуживают равных с нами прав. Молодой Пачеко горячо соглашался. Он с энтузиазмом влился в движение, а через два года, в 1980-м (к тому времени он уже был студентом Университета Джорджа Вашингтона, где специализировался в политологии и экологии), познакомился с закаленной активисткой Ингрид Ньюкирк.

Ньюкирк, уроженка Англии, в юности переехала в Индию, где они с матерью стали волонтерами у матери Терезы и помогали заботиться о прокаженных. Идеями защиты животных Ньюкирк прониклась еще за границей, а потом, приехав в США, 11 лет боролась за улучшение положения животных в качестве первой в округе Колумбия женщины – представителя по правам животных. Будучи сторонницей принятия законов, регулирующих стерилизацию и кастрацию домашних животных и гарантирующих государственное финансирование ветеринарных услуг, она пристально следила за работой таких международных организаций, как британский Фронт освобождения животных. Она тоже читала работы Сингера, а собственный опыт в зоозащите убедил ее, что Соединенным Штатам тоже необходимо массовое движение за освобождение животных. Вскоре свою помощь ей предложит Пачеко: он с его рвением и энергией внесет неоценимый вклад в общее дело[361]. Но прежде им нужно было создать себе репутацию, начав с выбора названия, целей и первых задач. Решив назваться «Люди за этичное отношение к животным», Ньюкирк и Пачеко решили сосредоточиться на животных, используемых для медицинских опытов, – как первые группы антививисекционистов на заре XX века. (Скандал, известный как «дело о рыжей собаке», стал толчком к зарождению в Великобритании антививисекционизма – движения в защиту подопытных собак, игравшего на сочувствии общества к друзьям человека, мучительно умиравшим в лабораториях.)

Пачеко уже прощупал почву и узнал об Институте поведенческих исследований в Силвер-Спринг. Он решил сделать следующий шаг – лично понаблюдать, что там происходит, и подал заявку на вакантную должность. Через несколько дней его взяли волонтером к доктору Эдварду Таубу, который проделывал опыты над хирургически искалеченными приматами, чтобы изучать процесс восстановления поврежденных конечностей[362].

Тауб ставил опыты по деафферентации, в ходе которых перерезал подопытным спинальный ганглий, передающий сенсорные сигналы от конечностей к центральной нервной системе[363]. В сущности, это означает, что обезьяна не чувствовала конечностей, но могла ими двигать. Затем он различным образом – дразня едой, стимулируя электрическими разрядами – побуждал обезьян двигать нечувствительной конечностью. Выглядит чудовищно, но так Тауб опроверг ошибочную теорию нейробиологов (выдвинутую в 1890-х годах учеными, тоже рассекавшими нервы у приматов), будто паралич конечности вызывается отсутствием чувствительности. К 1982 году Тауб уже девять лет получал гранты: первые семь лет его финансировал Национальный институт психического здоровья, затем – Национальные институты здравоохранения[364]. Тауб разрабатывал теорию «выученного неиспользования»: обезьяны не использовали нечувствительные конечности лишь потому, что не «научились» (или не «перенаучились») ими владеть. Он надеялся, что людей тоже можно заново научить использовать деафферентированные конечности, и грантодатели сочли идею перспективной. Национальные институты здравоохранения рассчитывали, что работа Тауба поможет создать протоколы реабилитации для переживших инсульт[365]. Все складывалось как нельзя лучше, и Тауб, довольный, рассказывал жене о новом волонтере: «Какой у меня чудный студент. Согласился работать бесплатно, исключительно из интереса!»[366] Он еще не понимал, насколько силен этот интерес и чем он вызван.

После первого рабочего дня Пачеко вышел из лаборатории глубоко потрясенным. От вида обезьян, которых привязывали ремнями внутри особой конструкции, сделанной из старого холодильника, а затем заставляли шевелиться, время от времени воздействуя на них током, Алексу стало дурно. Он считал, что нельзя так обращаться с животными, и был не согласен, что цель Тауба (помочь жертвам инсульта восстановиться) оправдывает такие «средства». Но если публично заявить о своем расстройстве, это вряд ли чем-то помешает лаборатории Тауба. В конце концов, эксперименты на животных разрешены законом и финансируются правительством. Поэтому Пачеко решил переключиться на условия, в которых содержатся животные. «Корка грязи на прутьях клеток, на полу слой фекалий, и все покрыто ржавчиной и засохшей мочой, – писал он в статье, которая должна была, что неудивительно, войти в новую книгу Питера Сингера. – В этой гнили, в этом смраде сидят шестнадцать яванских макаков и один макак-резус: их жизненное пространство ограничено металлическим ящиком»[367]. Этот ящик шириной всего 45 сантиметров.

Обезьяны томились, бесконечно вертелись в клетках, откусывали себе пальцы, которых не чувствовали, прогрызали плоть на руках и ногах. Пачеко показал Ньюкирк фотографии, сделанные тайком во время «теста на острые болевые раздражители». На этих снимках обезьяны обездвижены в специальных приспособлениях, а к их тестикулам прицеплены «раздражители» (например, хирургический зажим). В качестве живого примера выбрали макака по кличке Домициан. Что ж, «лицо» и имя для прессы у PETA есть. Но действовать надо осторожно. Свидетельства должны не просто задеть чувства людей, но и убедить судей.

Пачеко и Ньюкирк повезло: Тауб сам облегчил им задачу. В августе ему предстояла рабочая поездка, и он заранее дал Пачеко ключи от лаборатории. Без всякой опаски, никем не замеченный, Пачеко провел в лабораторию пять экспертов по поведению приматов (тайком, по одному), чтобы они на месте оценили условия содержания. Лаборатория в те дни была в плачевном состоянии. В штате у Тауба был только один зоотехник по имени Джон Кунц, а уборкой занимались помощники-студенты. Пока доктор был в отъезде, студенты заглядывали нечасто[368]. Кошмарные условия и невыносимый смрад ошеломили приглашенных Алексом специалистов. Все пятеро письменно и официально засвидетельствовали, что клетки загажены и покрыты слоем грязи, что вонь невозможно терпеть; четверо отметили дополнительно, что обезьяны жили при постоянном ярком свете, – из-за сломанного таймера они не могли даже поспать в темноте. Все пятеро, как один, признали страдания животных неоправданными[369]. Заручившись показаниями экспертов, Пачеко и Ньюкирк убедили местные власти выдать ордер о конфискации. Через несколько недель состоялся полицейский рейд, и в итоге обезьян у Тауба изъяли. Эти события положили начало долгой судебной тяжбе, ничуть не менее важной, чем та, которая велась по поводу смерти мозга и пересадки сердца. Она попала в фокус всеобщего внимания, и PETA не упустила возможность выйти на передний план.

Утром, когда лейтенант Суэйн подъехал к зданию лаборатории, у дверей уже шумела толпа журналистов. Нарушив закон штата Мэриленд, Пачеко известил прессу о полицейском рейде, который должен был проходить без огласки. Возмущенный Суэйн приказал журналистам убираться, но было поздно: «обезьяны из Силвер-Спринг» попали в международные новости, а главной иллюстрацией стало фото несчастного Домициана. Вмешательство полиции обернулось двумя судебными процессами: в 1981 году Тауба судили по обвинению в жестоком обращении с животными, а в 1982 году рассматривалась апелляция, после которой ученого оправдали. Кроме того, Национальные институты здравоохранения США – на их деньги были куплены и содержались обезьяны – спорили в суде с конгрессом США, кто должен заботиться о животных. (А еще сильнее дело запутал спор о том, распространяются ли законы штата против жестокого обращения с животными на исследования, финансируемые федеральными институтами.)

Теперь перед PETA открылась возможность лоббирования. В борьбе за право собственности на «обезьян из Силвер-Спринг» организации удалось привлечь на свою сторону конгрессмена Роберта Смита, который составил текст обращения. Под ним подписались 253 члена палаты представителей и 52 сенатора, но Национальные институты здравоохранения отказались отдавать обезьян, сославшись на отсутствие судебного решения. Тогда PETA прибегла к тому, что вскоре станет ее обычной тактикой: воззвала к общественности и устроила уличные протесты. Журнал Nature, не раз писавший об этой эпопее, назвал обезьян Тауба главным символом борьбы за права животных в стране, про них сняли документальный фильм. Актриса Дорис Дэй, оставившая кино, чтобы полностью посвятить себя защите животных, сравнила обезьян с политзаключенными. Белый дом тоже столкнулся с протестами – Барбаре Буш, тогдашней первой леди, поступило 46 000 писем, прежде чем дело об опеке над макаками отправилось в Верховный суд[370].

Тауб тем временем тоже предстал перед судом. Сначала ему предъявили обвинения по 113 пунктам: торчащие острые прутья клетки, отсутствие кормушек, пренебрежение здоровой стимуляцией когнитивной деятельности, ненадлежащее освещение, загрязнение фекалиями, предположительное проникновение мышей… Два ветеринара, доктор Отт и доктор Робинсон, осмотрели приматов (7 неоперированных особей и 10 перенесших операции). У неоперированных животных, согласно отчету, состояние здоровья оказалось в основном удовлетворительным, хотя у одной обезьяны выявили дефицит массы тела. Что касается оперированных, то шести животным прописали незначительное лечение (двум – из-за плохо сросшихся переломов), а остальным четырем требовалось срочное дренирование ссадин и ран. Кроме того, у всех обезьян были покалеченные или откушенные пальцы[371].

В итоге Тауба признали виновным в жестоком обращении с животными по шести пунктам. Он согласился, что в день полицейского рейда лаборатория была в плохом состоянии, но настаивал, что это исключение (поскольку он был в отъезде), и ссылался на отчеты инспекции Министерства сельского хозяйства США, где были отмечены лишь незначительные нарушения. Он также заявил, что часть вины лежит на «мягком характере» Кунца (вероятно, имелось в виду, что зоотехник не заставлял студентов прибираться чаще) и даже на Пачеко, не сообщившем ему о состоянии лаборатории[372]. Сами эксперты, приглашенные Пачеко, не были готовы утверждать, что налицо жестокое обращение в строгом смысле этого слова. Если уж на то пошло, шаткими оказались все пункты обвинения: если какой-то эксперт признавал, что в лаборатории грязно, другой готов был подписаться, что чистота в общем и целом на допустимом уровне. В конце концов Тауба наказали лишь за неоказание своевременной ветеринарной помощи шести обезьянам, назначив ему штраф в размере 3000 долларов.

Позже Тауб утверждал, что ситуация с состоянием лаборатории была отчасти намеренно «срежиссирована», отчасти неверно интерпретирована, отчасти фальсифицирована. Он назвал суд ударом по американской науке и охотой на ведьм, а то, как с ним обошлась PETA, уподобил публичному сожжению на костре. Говоря о PETA, Тауб подчеркивал: «Мы имеем дело отнюдь не с великодушным противником… Эти люди крайне опасны, очень хитры, и они пойдут на все. Уничтожить человека им ничего не стоит»[373].

И действительно – Тауб с опороченной репутацией, разоренной лабораторией и перекрытым финансированием фактически лишился средств к существованию и возможности проводить дальнейшие исследования. Он подал апелляцию и добился оправдательного приговора по пяти пунктам обвинения из шести: теперь он был виновен только в халатности по отношению к одной обезьяне, которой пришлось ампутировать руку. Возможность снова работать Тауб получит только в 1986 году благодаря гранту Алабамского университета – но эти годы борьбы с PETA не сломили ученого. Его опыты по деафферентации наконец-то принесли плоды. Вскрытие усыпленных обезьян, выполненное при посредничестве Национальных институтов здравоохранения, показало, что их мозг начал создавать новые связи с нечувствительными конечностями. Впоследствии Тауб разработал новый протокол лечения для пациентов, перенесших инсульт. В основе терапии лежала концепция нейропластичности. Общество неврологии США впоследствии отметит его работу в числе 10 главных неврологических достижений XX века[374].

В каком-то смысле самым ярким итогом процесса стало не само судебное решение и не злоключения Эдварда Тауба. Важнее всего была перемена общественного климата. PETA из дела двух активистов с горсткой сторонников превратилась в самое быстрорастущее зоозащитное движение Америки[375]. Как отметил репортер The Washington Post Питер Карлсон, дело об обезьянах из Силвер-Спринг помогло PETA, основанной всего годом ранее, стать мощной и активной силой, выступающей не только против жестокого обращения с лабораторными животными, но и за новую модель отношения людей к животным в целом[376]. После суда Национальные институты здравоохранения США попытались вернуть обезьян и отправить их в другую лабораторию для дальнейших опытов (и планировали их профинансировать), но умелая работа с прессой помогла PETA вызвать всплеск общественного негодования, и проект был вновь приостановлен. Забрать обезьян себе PETA так и не сможет, и в итоге ученым удастся провести последний эксперимент на трех обезьянах, обреченных на эвтаназию ввиду слабого здоровья. Однако благодаря вмешательству PETA четыре обезьяны нашли приют в зоопарке города Сан-Диего.

Больше ни одна лаборатория не подвергалась полицейским рейдам – в этом не было нужды. Пачеко говорил об успехе PETA в плане психологического давления: «Мы напугали этих экспериментаторов до смерти»[377]. Теперь они не посмеют издеваться над животными. Пресса помогла зоозащитникам изменить повестку дискуссии: общество задумалось уже не над тем, как использовать животных в ходе опытов, а над тем, можно ли их использовать вообще. У PETA была сила. И – в глазах многих – моральное превосходство.

Зачем ставить эксперименты

Зоозащитники и многие издания, например The New York Times, заявляли, что эксперименты над животными бессмысленны и бесполезны – или что полученные таким путем знания не стоили загубленных жизней. PETA, завоевав симпатии общества, провозгласила опыты на животных неэтичными, аморальными и бесчеловечными. Подобные утверждения вызывали у Уайта жгучую досаду. Он-то знал, что каждое открытие, от антисептиков до вакцин, есть результат усердия и практики, которой без подопытных животных просто не будет. Он бы показал результаты… Но оппонентов не интересуют цели опытов, только методы. Ты отнимаешь жизнь, говорят они. Которую они считают не менее ценной, чем человеческая.

В первом споре с антививисекционистами в лице Кэтрин Робертс (впоследствии эту дискуссию перепечатает The New York Times Magazine, а Сингер и Риган включат ее в свою книгу 1988 года) Уайт предложил иерархию: людям позволено эксплуатировать «низших животных». В подтверждение своих слов он описывал мозг человека (подразумевая, что и сам человек таков) как «самое сложное и изящно сконструированное устройство», известное людям[378]. Таким образом, человек выше всех остальных животных, в том числе и приматов? «Не буду ничего доказывать», – раз за разом заявлял Уайт[379]. Он мог сколько угодно фыркать на «теологию антививисекционистов» (его собственная формулировка), но сам во всех выступлениях по умолчанию подразумевал, что у человека душа есть, а у животных – нет.

Пока Ньюкирк и Пачеко обдумывали рейд в лабораторию доктора Тауба в Силвер-Спринг, Уайт занимался созданием комиссии Ватикана по биомедицинской этике. Будучи главой этой комиссии, он наконец-то получил возможность сформировать позицию церкви в отношении смерти мозга – а заодно и экстракорпорального оплодотворения, то есть не только конца, но и начала жизни. Биоэтика стала в буквальном смысле его епархией, и эту честь ему оказал сам понтифик, наместник Бога на земле. К тому времени позиция католической церкви в отношении смерти мозга сблизилась с точкой зрения Уайта. По сравнению с этим дебаты о правах животных казались пустяковыми и утомительными.

«Использование животных – не проблема морали и этики, и поднимать вопрос о правах животных на такой уровень означает вставлять палки в колеса научному прогрессу», – настаивает Уайт[380]. Его расстраивает смерть животных, но это и близко не похоже на чувство, которое он испытывает, теряя пациента. Человеческую жизнь, жизнь ребенка он ценит бесконечно больше. В операционной Уайт понимает, что под его напряженными пальцами пульсирует вместилище высших функций сознания. Личность. Ум. Свободная воля. О смерти мозга, о том, как человек умирает, Уайт мог рассказывать стуками напролет. Но вот почему человек умирает, он не понимал. Он думал о своих детях, о родителях, об их надеждах и мечтах. И Уайт, сам Уайт, молился: «Боже, дай силы рукам моим!»[381]

Католическая доктрина гласит, что замыслы Господа совсем не то же, что планы людей. Бог не объясняет, почему умирают люди, – например, тот ветеран, чья 13-летняя дочь забирает из больницы присланные ему открытки, потому что врачи не смогли остановить развитие опухоли мозга[382]. Или сбитая пьяным водителем 18-летняя девушка, которая так и не приходит в сознание: она живет на аппарате ИВЛ в специальной палате (Уайт называет эту палату «кладбищем с живыми памятниками»)[383]. Люди умирают, остаются парализованными, живой разум оказывается заперт в тюрьме тела, из которой нет выхода. Уайт хочет понять, как им помочь, он хочет понять, почему одни методы работают, а другие нет[384]. И для этого ему нужно составить карту мозга во всей его сложности, проводить операцию за операцией, изучать все сосуды со всеми их ответвлениями. Таинственную топографию человеческого мозга он понимает лишь потому, что изучал карту мозга приматов, – иначе говоря, потому, что мог практиковаться на обезьянах.

В PETA наверняка скажут, что жизнь приматов важнее безнравственных теоретических изысканий. Пересадку головы, самый яркий эксперимент Уайта, трудно было бы защитить от нападок PETA. Но работа Уайта спасала жизни – конкретные жизни: скажем, жизнь девочки-школьницы. Вот именно для этого, объясняет Уайт, и нужны эксперименты.

В 1981 году, вскоре после успешного «внедрения» PETA в лабораторию Тауба, к Уайту в «Метро» поступила новая пациентка по имени Кэролайн (имя изменено). Эту девочку он помнил еще совсем малышкой: всегда веселая, светленькие косички с бантиками. Теперь ей 11 и она носит густую челку. Часть сосудистой системы ее мозга сформировалась снаружи черепа, и сквозь бледную кожу лба видны ярко-синие вены. Когда девочка стоит, это не так заметно, но достаточно ей сесть – и начинают ветвиться синие вены. А если она откидывает голову назад, ветви становятся фиолетовыми и каменно-твердыми, ткани вокруг сосудов опухают и деревенеют. Малейший порез или гематома в этом чувствительном месте могут стоить девочке жизни[385]. До сих пор Уайт не сталкивался с таким пороком развития. Но почти вся его работа с обезьянами так или иначе связана с сосудистой системой мозга. Он решает провести серию опытов, чтобы попытаться исправить патологию у ребенка. Что это означает? Новые обезьяны – раз; на время отложить работу по трансплантации – два. Но этим он жертвует охотно. Он – нейрохирург, и трансплантация лишь одна из его любимых тем. Вернее, самая любимая, и он с радостью совершенствовался бы в ней всю жизнь. Но в его больнице есть пациент, который нуждается в помощи сейчас. Человеческая душа подождет.

Мозг Кэролайн, оставшийся внутри черепа, не совсем разорвал связи с внешним миром. Вены под кожей головы сообщаются с венами, питающими мозг, и за короткую жизнь девочки эти растущие и пульсирующие сосуды «промыли» отверстия в костях черепа[386]. Уайт должен найти способ пройти сквозь вены, вышедшие не с той стороны, – но Кэролайн истечет кровью или получит инсульт, если их повредить. Уайту нужно разработать методику, которая позволит перекрывать сосуды в момент перерезания, а потом отработать ее. После первой изоляции мозга в 1963 году команда Уайта постоянно экспериментировала с перевязыванием и воссоединением вен и артерий. При помощи нейрохирурга Йосиро Такаоки Уайт недавно выполнил «сосудистое расщепление» обезьяньего мозга, разделив сосуды правого и левого полушарий при помощи лигатур[387]. Вместе с тем лаборатория осваивала применение новых инструментов для остановки кровотока в местах разрезов. Журналистка Ориана Фаллачи описывала запах горелой плоти, когда Уайт лезвием прижигал и запаивал ткани при рассечении. Но времена изменились. Хирурги вооружились новыми высокоточными лазерными скальпелями и поставили себе на службу технику спайки сосудов – более эффективную и не такую опасную, как прежние методы. Все это будет применено во время операции Кэролайн; Уайт уже год оттачивает манипуляции, но все еще не совсем доволен. «Искренне прошу простить меня за то, что постоянно даю вам надежду и отнимаю ее», – писал Уайт родителям Кэролайн 30 июня 1982 года[388].

Кэролайн исполнилось 12, ей по-прежнему приходится носить защитный шлем и спать полусидя. «Я неизменно уверен, что мы вылечим девочку[389], – читаем в том же письме, но спрямлять путь Уайт не собирался. – Я бы хотел, чтобы вы пока перестали думать о «возможности хирургического вмешательства» и просто радовались первым краскам лета»[390]. Хотя, конечно, он понимал, что родители не могут не думать об этом, глядя, как ровесницы Кэролайн занимаются спортом, купаются, носятся, прыгают через скакалку, лазают по деревьям, а она не может – и неизвестно, сможет ли когда-нибудь. К августу – обещает им Уайт. Точно ли? Уайт заканчивает письмо с отцовской нежностью, словами «с любовью и заботой о вашей дочери». Его младший ребенок всего на пару лет старше Кэролайн и собирается в ежегодный семейный отпуск на озере, куда ездит все меньше и меньше его братьев и сестер: они вырастают. У самого Уайта 10 здоровых детей. Их никогда не касался скальпель нейрохирурга, они все детство гоняли в бейсбол на пустыре. Уайт обещает остаток лета провести в изнурительной подготовке к операции. Но лето пройдет. Потом – год. А Уайт все экспериментирует на животных.

К июню 1983 года Уайт понял, что тянуть больше некуда. Нужно действовать – или признать, что помочь Кэролайн не в его силах. За два года изысканий он обнаружил, что такой порок развития, как у Кэролайн, упоминается с определенной частотой в медицинской литературе из Китая и Японии, но нигде не нашел ни метода лечения, ни протокола операции[391]. Пришлось разрабатывать все с нуля[392]. Если операция пройдет успешно, это подтвердит все, что Уайт говорит о своей работе: жизнями обезьян медики расплачиваются за спасение человека. Однако все эксперты, с которыми советовался Уайт, рекомендовали отказаться от операции[393].

Но все же наступило 2 августа 1983 года: Уайт и его команда готовят пациентку к операции. На девочке вышитая цветами серебристая ночная рубашка, в руках она сжимает куклу-пупса и маленького серого плюшевого мишку. Родители ждут, меряя шагами застеленный ковром пол палаты для родственников; медики рассказывают им, какая Кэролайн замечательная малышка (хотя она растет на глазах, ей уже 13), милая и послушная – даже когда ей брили голову. Тем временем в операционной хирурги настраивают аппарат для перфузии. Уайт молится, чтобы он не понадобился: операцию лучше выполнить не понижая температуру тела или мозга Кэролайн, чтобы следить за мозговыми волнами в обычном режиме, но предусмотреть нужно любое развитие ситуации. При массивной кровопотере, например, быстрое охлаждение предотвратит смерть мозговых клеток: охлажденному мозгу нужно меньше кислорода, переносимого кровью. Уайт собирается использовать лазерное прижигание, чтобы запаять сосуды под кожей головы и контролировать кровоток. Подготовив все, хирурги приводят Кэролайн в полусидячее положение, как в стоматологическом кресле, и ждут, пока подействует наркоз[394]. Морис Албин дает знак, что пациент под наркозом, и Уайт делает первый надрез позади уха Кэролайн. Медленно, осторожно отслаивает кожу от черепа.

Уайт предполагал, что крупные вены идут в мозг через кость. Но не обнаруживает их. Вместо этого оказывается, что скальп и череп соединяют сотни тончайших сосудов. «Перфузия не понадобится», – объявляет Уайт с явным облегчением. Каждый мелкий сосуд перерезают лазерным скальпелем, залепляя воском отверстия в черепе. «Закрываем рану», – командует Уайт, и они аккуратными стежками зашивают разрез на выбритой макушке Кэролайн, а затем накладывают тугую повязку. Все прошло на удивление гладко, оставалось только поправить сосуды в носовой пазухе, но тут нужен пластический хирург. Все закончено. Уайт выходит к родителям Кэролайн и сообщает, что она проснется и выздоровеет, будет расти и играть, как все девчонки. «Имеем право возблагодарить Господа, – резюмирует Уайт. – И радоваться победе»[395].

Единственными побочными эффектами лечения у Кэролайн стали небольшие синяки и долгое ожидание, пока отрастут ее чудные светлые локоны. А из «долговременных последствий» – дружба с врачом. Летом Уайт навестит их семью в городе Сандаски (штат Огайо) по пути в отель «Брейкерс» на озере Эри. Он будет отправлять открытки из Ленинграда и до самой смерти писать о ее случае. А она произнесет речь на его похоронах. Да, Уайт дружил со многими своими пациентами, его помнили, но в случае Кэролайн было не просто хирургическое вмешательство. Это был триумф надежды и веры – и доказательство (по мнению Уайта, неопровержимое), что опыты над животными спасают детские жизни. Что это он, Роберт Уайт, их спасает. Вот для чего он режет обезьян, повторял Уайт: чтобы уметь лечить людей. А «зашоренные фанатики», как Уайт называл PETA, мешают работе врачей и спасению жизней[396].

Какими бы эпитетами он ни награждал зоозащитников, его основное утверждение оказалось более чем точным. Одна за другой лаборатории по всей стране затягивали пояса: столь успешно Ньюкирк и Пачеко лоббировали интересы своего движения. Уайт всеми силами сражался за свою правоту, но, казалось, зоозащитники побеждают.

Вызов брошен

В мае 1983 года, за месяц до операции Кэролайн, PETA успешно лоббировала запрет на использование кошек и собак при изучении процесса заживления огнестрельных ран и добилась закрытия специальной «лаборатории ранений» Министерства обороны США. В 1985 году зоозащитники опубликовали фотографии истощенных животных из Национального медицинского центра «Город надежды» в Дуарте (штат Калифорния), что обернулось урезанием бюджетного финансирования медицинских исследований более чем на миллион долларов. Гарвардской медицинской школе и Массачусетскому технологическому институту тоже пришлось сократить исследовательские программы из-за новых законов. Уайт, выпускник Гарварда, жаловался, что нет возможности купить никого «крупнее крысы»[397] (хотя на самом деле нормы для лабораторий в Бостоне были менее строгими, чем в Кембридже).

Судиться с PETA были вынуждены сравнительно немногие университетские лаборатории. Но те, кого все же вызвали в суд, сталкивались с финансовыми потерями и шельмованием в прессе, а грантодатели опасались навлечь на себя гнев активистов зоозащиты: все это заставляло большинство исследователей вести себя осторожно, чтобы не попасть под прицел PETA. В то же время некоторые радикальные движения зоозащитников нашли другой способ заявить о себе – а заодно и навести страху. В 1986 году радикалы разгромили лабораторию Калифорнийского университета в Дэвисе, нанеся ущерб на 3,5 млн долларов. Несколько месяцев спустя в Мэриленде группа защитников прав животных Band of Mercy («Отряд милосердия») выкрала из лаборатории 28 кошек, 11 из которых были инфицированы Toxoplasma gondii, паразитом, вызывающим врожденные уродства: освобождение таких животных создавало потенциальную опасность для людей (особенно беременных и страдающих иммунодефицитом). Члены Animal Liberation Front (ALF) – Фронта освобождения животных – напали на лаборатории общественной больницы в калифорнийском Риверсайде, причинив ущерб на полмиллиона долларов и выпустив на волю 467 животных, в том числе обезьян, на которых ставили опыты по восстановления зрения для лечения слепых детей[398]. Это были единичные случаи, нападавших было немного, и никто не пострадал. Вместе с тем начались угрозы террористических актов – так, в Великобритании группа Animal Rights Militia («Ополчение защитников животных») посылала бомбы в конвертах ученым и политикам, даже Маргарет Тэтчер. У «Ополчения», неорганизованного движения без лидеров, были отделения и в Соединенных Штатах, и группа взяла на себя ответственность за поджог лаборатории в Калифорнии в 1987 году – но в Америке оно было все же не столь активно, как в Британии. Тем не менее на фоне терактов Ирландской республиканской армии, происходивших в Ирландии и Англии в 1980-х и широко освещаемых в американской прессе, эта угроза все же казалась вполне реальной. Ученые боялись, с одной стороны, осуждения разгневанной общественности, а с другой – потери здоровья и оборудования.

Ни ALF, ни PETA не одобряли покушения на человеческую жизнь. PETA заявляла, что ее тактика – «проталкивать» законы и формировать новую поп-культуру: кульминацией этого подхода деятельности стал музыкальный фестиваль в защиту прав животных, транслировавшийся в 1988 году на MTV. Хедлайнерами были B-52 и Натали Мерчант, которые сыграли в поддержку Ингрид Ньюкирк, обратившейся к 35-тысячной толпе у монумента Вашингтона. Впрочем, какой бы ни была их тактика, Роберт Уайт считает всех зоозащитников и антививисекционистов виновными в нагнетании истерии и лживой пропаганде, в манипулировании конгрессменами, в «тупом запугивании» – только на это и способны «фанатики»[399]. У него на глазах все больше людей стекается под знамена движения, а коллеги все чаще высказывают страх, что у них могут отобрать подопытных и закрыть лаборатории. В «Метро» ничего подобного не происходит – по крайней мере, пока. Клиника по-прежнему финансирует опыты Уайта и его команды по охлаждению мозга приматов.

Экспериментируя с перфузией, Уайт замечает тревожное явление – коагулопатию, нарушение свертываемости крови, ведущее к обильному кровотечению (опасное осложнение при любой операции). Уайт предположил, что согревающее одеяло, обернутое вокруг тела обезьяны, защитит организм от влияния переохлаждения мозга. Его команда доказала, что в таком случае можно обойтись без антикоагулянтов: мозг можно быстро охладить без вреда для организма.

Вместе с тем Уайт не прекращает исследовать собственно обезьяний мозг (в частности полушария), продолжая работу, начатую вскоре после пересадки головы в 1970 году. В сотрудничестве с отделением эндокринологии и отделением акушерства и гинекологии Университетской клиники в Кливленде команда Уайта «разделит» мозг обезьяны на уровне сосудистой системы, вскрыв череп животного и обеспечив раздельное кровоснабжение двух мозговых полушарий. В одно из полушарий группа эндокринологов будет подавать инсулин, эстроген, прогестерон и даже гонадальные стероиды. По сути, Уайт удвоил полезность одной обезьяны, которая теперь представляла собой и подопытную особь, и контрольную группу: одна половина ее мозга подвергалась воздействию химических веществ и гормонов, а вторая – нет[400]. Важные публикации Уайта по этой теме проложили дорогу для дальнейшего изучения реакций человеческого мозга на различные стимулы, что позволило повысить эффективность лекарств и хирургических процедур.

Свои операционные протоколы Уайт оттачивает, пока не получит идеальный для приматов вариант. А потом их нужно «масштабировать» – для применения на людях, и этим он займется в ближайшее десятилетие. Ведь в этом для Уайта и заключается весь смысл экспериментов с животными: ты оттачиваешь технологию на обезьянах, чтобы не «экспериментировать», когда придет час проводить операции на людях. Для людей, подобных Уайту, PETA – и лично Ингрид Ньюкирк – посягают на жизни, которые они, врачи, спасают.

По мнению Уайта, судьба лабораторных крыс волнует зоозащитников больше, чем судьба Кэролайн, которая недавно выступила в школе с докладом о работе доктора Уайта, дополнив его рассказом о своих злоключениях и фотографиями с доктором. Чтобы прооперировать Кэролайн, Уайт почти полтора года работал с животными. Для него эти опыты означали разницу: «успешная операция» – и «девочка в могиле». И он не собирается оставлять заявления PETA без ответа[401]. В марте 1988 года Уайт пишет для Reader's Digest статью под заголовком «Факты об опытах с животными». Он выбрал издание, которое читают по всей стране: журнал лежит на тумбочке у кровати, рядом с телевизионным пультом и в ванной, его зачитывают до дыр и просматривают за завтраком, как утреннюю газету. Это была возможность охватить большую и пеструю аудиторию «обычных» людей.

«Хотим ли мы победить лейкемию? Болезнь Альцгеймера? СПИД?» – спрашивает Уайт в статье. Прежде он упрекал отдельных борцов за права животных вроде Кэтрин Робертс в опасных и отсталых, по его мнению, взглядах, теперь же обличал целые организации. Уайт не против регламентов: ему тоже нужны «здоровые животные, не подверженные физическому или эмоциональному стрессу»[402]. Но цель PETA, утверждает он, – остановить научный прогресс, сделав проведение медицинских исследований невозможным. Хочет ли общество вернуться в темные века медицины, когда дети умирали или становились калеками из-за ныне искорененных болезней? Конечно же, нет. Уайт завершает статью призывом к действию, рекомендуя читателям писать своим конгрессменам, выступать против «бюрократического регулирования, уже недопустимо увеличившего стоимость медицинских исследований»[403]. Сделайте это для науки, просит он. Ради детей.

Статья Уайта станет первым выстрелом в новом и ожесточенном противостоянии. Он ожидал реакции: ради нее все и затевалось. Но Уайт не предвидел, насколько воинственно настроены противники и как хорошо они мобилизованы. После выхода мартовского номера Reader's Digest зоозащитники со всей страны собрались у здания редакции журнала в Плезантвилле (штат Нью-Йорк). Они требовали справедливости; они хотели, чтобы редакция опубликовала опровержение и принесла извинения. Во время этой манифестации по меньшей мере 40 членов PЕТА выступили на пресс-конференции, в ходе которой изложили претензии движения к Уайту; состоялась также церемония возложения венков в память животных, погибших в лаборатории Уайта, а затем были зачитаны письма в поддержку прав животных – от врачей, сенаторов и других людей, которых в тот день не было в Плезантвилле[404].

Примечательно, что до того момента Уайт не был главной мишенью PETA. Позже Ньюкирк признается, что и не подозревала, насколько Уайт важен, – пока он не превратился, как она выразилась, «в существенную часть проблемы, с которой мы пытались бороться»[405]. Поскольку Уайт точно знал, что PETA заметила его вызов, движение сочло необходимым ответить, поясняла Ньюкирк. По ее мнению, Уайт представлял собой чистый образец худшего в своем роде ученого-экспериментатора – поскольку страдал моральной глухотой. И то, что он «без малейших колебаний» резал головы живым животным, все нервные центры которых возбуждены, было для PETA «исчерпывающей информацией»[406]. Ньюкирк назвала деятельность Уайта варварством, сравнила ее со средневековыми пытками и даже работорговлей. «Величайшие зверства в нашем обществе совершаются за закрытыми дверями, – уверяла она. – Исторически всего лишь какое-то мгновение назад… африканцев продавали на чужбину, как сегодня продают шимпанзе»[407]. Люди, настаивала она, должны осознать, насколько это ужасно. «Величайшая ошибка» человека как вида состоит в том, что «мы предпочитаем слушаться экспертов». Экспертов типа Роберта Уайта, который «не думал, что кто-то посмеет его тронуть»[408].

Дом Уайтов в Шейкер-Хайтс с годами пустеет. С родителями живет только Рут, забегают Маргерит и иногда Джимми, студент Кливлендского университета. Словом, в доме чаще всего находятся Патрисия, сам Роберт и их младшая дочь, а когда звонит телефон, трубку снимают не раздумывая.

В трубке помолчали. Затем незнакомый голос прорычал: «Нам нужен Мясник». Кто-кто? Патрисия бросает трубку. Снова звонят. И будут звонить и звонить. Зоозащитники узнали телефон Уайта. Его секретарше в «Метро» тоже приходится выслушивать подобное. «Где Доктор Мясник?» – спрашивают ее. Случалось, выражались резче. Где убийца обезьян, где тот тип, с чистой совестью устраивающий террор против разумных животных? Вскоре начнут приходить и письма. В тонких конвертах бомбы не поместились бы, но иной раз они нашпигованы словесными угрозами, и Уайту не хочется рисковать. Недавно в Великобритании едва не погиб доктор Андор Себестени из Imperial Cancer Research Fund (Государственного фонда исследований рака), чью машину заминировали за то, что он ставит опыты на животных[409]. О звонках и письмах Уайт, как положено, сообщает в полицию и теперь остерегается брать трубку телефона.

К концу года в адрес Уайта поступило как минимум три угрозы взрыва, его семью охраняют полиция и ФБР (а еще, по непонятной причине, Секретная служба США)[410]. Но все же это выглядело скорее как демонстрация поддержки, а не как демонстрация силы. Это никак не повлияло на распорядок дня семьи, и Патрисия Уайт – неизменно само хладнокровие – почти не обращала внимания на присутствие агентов. И все-таки некоторые угрозы не остались пустыми словами.

Протестующие ворвались в лабораторию медицинской школы и разгромили ее, думая, что это лаборатория Уайта; за ним самим кто-то шел до «Метро», собираясь напасть, но вмешалась полиция[411]. Путь на работу и с работы превратился в сложное приключение с прокатом машин, поскольку ездить в автобусе стало опасно. Но сидеть дома Уайт не хочет – ведь лаборатория работает. Ему нужно испытать очередное усовершенствование техники перфузии – предотвращение образования ледяных кристаллов в мозге. Эта методика позволит надолго сохранять замороженным мозг (обезьяний), чтобы потом использовать его как живой материал. Но у нее есть и другие перспективы: например, длительное хранение голов, ожидающих пересадки тела (что, видимо, объясняет, почему специалисты по крионике порой ссылаются на работы Уайта). PETA не сможет запугать доктора Уайта. Он ведет обычную жизнь и по-прежнему получает награды – например, премию «Работник года в национальном здравоохранении» за 1988 год. Уайта ждут на церемонии награждения, устроенной Ассоциацией приходящих медсестер Кливленда, и противники твердо решили заставить доктора их выслушать, несмотря на торжественность момента.

В костюме и галстуке, Уайт забирается на заднее сиденье арендованной машины – он едет один. Церемония, где ему должны вручить награду, проходит в местном конференц-центре. Само его присутствие означало усиленные меры безопасности: все ждали появления пикетчиков и, возможно, даже репортеров. Но никто не ожидал, что пикетчики придут в костюмах гигантских обезьян.

Будто в сцене из «Планеты обезьян», машину Уайта на подъезде к конференц-центру окружает толпа людей в костюмах горилл. Водитель осторожно продвигается вперед, а «гориллы» вопят и улюлюкают, наваливаясь на машину, раскачивают ее. Уайт бросает шутку по поводу маскарада, но всем не до смеха; наконец за машиной закрываются ворота[412]. Выходя из машины, Уайт видит протестующих: висят на ограде, раскачивают ее, вцепившись в прутья[413]. Возможно, они пошатнули и уверенность Уайта, но в зал доктор входит исполненный достоинства. У него нет сомнений, что ужин пройдет спокойно, но он недооценил решимость и изобретательность противника.

Официанты скользят между изящно сервированными столиками, гости поднимают бокалы, еда великолепна. Вот тарелки уносят, и президент ассоциации поднимается, чтобы сказать несколько слов об Уайте, отметить его заслуги в медицине, его достижения в хирургии, его значение для медицинского сообщества. И не будет ли он любезен подняться на сцену для вручения награды? Уайт выходит, готовясь произнести небольшую речь, но тут в толпе возникает шевеление. Под озадаченный ропот зала к сцене идет женщина в вечернем платье, с каким-то пакетом в руках. Она выкрикивает имя Уайта и бросает на сцену что-то тяжелое, круглое и мокрое. Предмет падает и катится по сцене: пластиковый муляж человеческой головы, перепачканный запекшейся кровью. Гости в ужасе смотрят на страшный предмет. Охрана уводит женщину (она, по ее словам, представляла PETA), но ее возгласы разносятся по залу: Доктор Мясник не заслуживает наград. Он – воплощение гордыни, он Франкенштейн, ему плевать на страдания, которые он причиняет животным в своей лаборатории.

«Я слегка расстроен, поскольку мне приходится извиняться, – говорит Уайт, когда ему наконец удается начать речь (голову подобрали и унесли как вещественное доказательство). – Это и в самом деле довольно неловко, что этот восхитительный вечер пришлось прервать и что по дороге сюда нас встречали пикетчики»[414]. В его размеренном тоне нет ни гнева, ни возмущения. «Мне, – продолжает он, – действительно было бы приятнее, если бы протестующие собрались у какого-нибудь института». Уайт благодарит Ассоциацию за оказанную честь и завершает речь словами, что его радость от награды немного омрачается лишь тем, что из-за него кому-то из гостей пришлось терпеть «неудобства»[415]. Позднее гости банкета вспоминали обаяние Уайта, его хладнокровие и участие к тем, кого расстроила выходка PЕТА. Все соглашались, что у хирурга стальные нервы.

Да, внешне Уайт, как всегда, демонстрировал безупречное самообладание, но в глубине души его, кажется, даже порадовал этот случай. Позже он будет описывать скандал на банкете как «одно из самых диковинных и даже где-то забавных происшествий» в своей жизни[416]. А через 11 месяцев Уайт поквитается с PETA на публичном событии, попавшем на телеэкраны.

10 февраля 1989 года белое покрывало свежего снега укрыло грязные тротуары в центре Кливленда, где с 1912 года размещается городской дискуссионный клуб. Расположенный в солидном особняке рубежа веков на Эвклид-авеню (некогда известной как «улица миллионеров»), дом гражданских дебатов служит ареной дискуссий «во имя процветания демократии». В морозный пятничный вечер на сцене клуба стоят две кафедры и два кресла. Уайт сидит примерно в двух метрах от Ингрид Ньюкирк, которую, справедливо или нет, считает своим главным врагом[417]. Его пригласила не Ньюкирк, а клуб, который будет транслировать дебаты на местном телевидении ради общественного просвещения. Уайт пришел защищать не только себя, но и всех своих коллег – и даже научный прогресс в целом.

Зал полон, за спинами слушателей телекамеры: они готовятся запечатлеть развитие событий. Между оппонентами стоит ведущий, теплый воздух от центрального отопления чуть колышет красный занавес и американский флаг. Ведущий представляет соперников и объявляет тему дебатов: допустимы ли эксперименты на животных? Затем он предлагает Ньюкирк взять микрофон.

Ньюкирк в костюме спокойной бежевой расцветки таким же спокойным, но уверенным голосом принимается читать с заранее приготовленных карточек. У животных, сообщает она аудитории, есть нервная система, как и у человека: «Они страдают не только физически, но и душевно… они чувствуют боль, страх и одиночество – так же, как мы»[418]. Ньюкирк утверждает: положение подопытных животных сродни борьбе за права… нет, на сей раз не расовых меньшинств, а людей с ограниченными возможностями или психическими проблемами. Если вы экспериментируете на животных, поскольку они отстают в умственном плане от здорового взрослого человека, что это говорит о вашем отношении к тем, кто менее интеллектуально развит? Ньюкирк заявляет, что экспериментаторы «разделывают животных ради шоу». Опыты Уайта и его коллег не принесли никаких полезных результатов, которых нельзя было бы достичь более гуманными способами: используя, например, человеческие клетки и ткани или компьютерное моделирование. «Вы истязаете животных, чтобы собрать бесполезные данные, – резюмирует она, – убиваете их только затем, чтобы показать, что вы это умеете и можете»[419]. И Ньюкирк возвращается в кресло под растерянное молчание зала.

Ведущий дает знак Уайту, тот поднимается на кафедру и сначала долго молчит. Обводит глазами зал, где многие ему знакомы: образованные, неравнодушные, принципиальные люди. Это его город. Наконец Уайт встречается глазами с одной женщиной, чинно сидящей в первом ряду, и улыбается: еще рано. Затем одергивает пиджак, поправляет квадратные очки и начинает говорить без бумажки (хотя, конечно, речь он подготовил заранее).

«Я выступаю как представитель медицинской профессии, – начинает он звучным и приятным голосом. – То, что вы услышали сейчас от мисс Ньюкирк, антинаучно. Она не ветеринар, не врач, не ученый-экспериментатор…»[420] И тем не менее, хочет сказать доктор, она выступает здесь с громкими научными заявлениями. «Вам сказали, – продолжает Уайт, – что крысиный детеныш и ребенок человека равны». Иными словами – что все жизни одинаковы, что не может быть никаких различий, никакой градации от ничтожнейшего до величайшего существа на планете. Уайт чуть повышает голос. Никто – никто! – не спорит с тем, что животным нужно обеспечить самые лучшие условия, заявляет он и продолжает, подняв вверх указательный палец: «Мисс Ньюкирк борется не за лучшие условия». Нет, она хочет вообще запретить все научные опыты над животными. Уайт облокачивается на кафедру, его лицо открыто и дружелюбно, будто он просит собравшихся узреть высший смысл. «Слушайте, – как будто говорит он, – я расскажу вам, что такое быть ученым-хирургом».

«Я недавно лечил двухлетнего малыша с опухолью. Вчера оперировал мозг женщины. – Уайт выпрямляется, его голос наполняется чувством. – Многие из сидящих здесь перенесли операцию на открытом сердце? А кому из вас хотелось бы, чтобы ваша операция была первой в истории?»[421] Слушатели едва заметно подаются вперед. Уайт расправляет плечи, поднимает голову, сверкает глазами. Опыты на животных, продолжает он, дали хирургам возможность спасти вашу жизнь и жизни ваших любимых людей. Уайт взывает к личному, к близкому. И он не согласен с Ньюкирк, что этих результатов можно было бы добиться и без подопытных животных. Зоозащитники полагают, что права животных и права человека – одно и то же, поэтому хотят объединиться с движением за гражданские права. Однако люди – не просто животные, и уравнивать их не только неправильно, но и опасно. Уайт переводит дух и тянется к нагрудному карману. Осторожно разворачивает сводку за 1933 год и читает постановление немецкого правительства о запрете вивисекции и повышении статуса животных чуть ли не до человеческого. Закон об опытах на животных подписал Адольф Гитлер. Он, конечно, «спас» животных от экспериментов – но за счет того, что страшным медицинским экспериментам подвергались еврейские мужчины, женщины и дети.

В зале напряженная тишина. Уайт откладывает листок. «Я даже не знаю, что еще сказать, – продолжает он. – Этот год выдался для меня непростым». Его голос становится тише, да и сам он как бы сжимается, начиная рассказ об угрозах в адрес своей семьи. «Почему я стою перед вами, если эти люди угрожают моей жизни?» – спрашивает Уайт, демонстративно глядя в сторону, а не на Ингрид Ньюкирк. Почему он не заперся дома, не таится, не уклоняется от встреч? «Потому, – поясняет он, – что, если мы не продолжим развивать науку, погибнет еще больше людей. Десятки тысяч молодых людей умрут. Вы готовы с этим мириться?»[422] В тишине Уайт подает знак женщине в первых рядах. «Во многих отношениях зоозащитники – замечательные люди, свято преданные делу, в которое верят», – говорит Уайт. Но в его глазах они ставят животных выше людей – «…и этого я принять не могу», – договаривает он, чуть улыбнувшись. Он указывает на женщину в зале. «Хочу представить вам мою гостью. Карла, ты не могла бы подняться?» Та, смущенно улыбаясь, кивает собранию. Уайт объявляет, что без экспериментов над обезьянами Карлы сегодня не было бы в зале. Без обезьян не стало бы и той белокурой девочки, Кэролайн, – а еще многих и многих других пациентов Уайта, молодых и старых. Карла охотно подтверждает, что своей жизнью обязана Уайту. Это и становится финалом его выступления.

Ингрид Ньюкирк знала, что в Кливленде, на территории доктора Уайта, ей придется непросто. По ее признанию, она и не думала, что сможет «победить» его, но во имя защиты животных не могла не ответить на вызов. Уайт совсем не показался ей харизматичным. «Я запомнила его спокойным, бесцеремонным и самоуверенным, – рассказывала Ньюкирк, – пухлый белесый ком самодовольства»[423]. Уайт явно завоевал аудиторию своим выступлением – правда, когда перешли к вопросам из зала, он осадил молодого студента-медика, в чем-то солидарного с идеями Ньюкирк: «Кто вы такой, чтобы ставить под сомнение науку?»[424] И все же вечер стал, как позже признала Ньюкирк, своего рода вехой. Он показал, насколько глубоко Уайт верил в свою правоту: в конце концов, он экспериментирует на животных не из садистских наклонностей. Он просто не верит, что животные когда-нибудь станут так же важны, как люди: их интересы глупо ставить рядом. Дискуссия в клубе показала кое-что еще: Уайт понял, что если PETA способна на пропагандистские трюки, то и ему можно[425].

Наука давно осознала пользу публичных выступлений. Первые опыты с электричеством проводились на площадях – почти как карнавальные развлечения. А в недавней истории честь открытия двойной спирали ДНК досталась тем, кто вынес его на публику, то есть Уотсону и Крику, хотя без данных рентгеноструктурного анализа, собранных Розалиндой Франклин, открытие не состоялось бы. Ученый не обязан быть шоуменом или любимцем СМИ, как южноафриканец Кристиан Барнард. Но это полезно. Уайт все прекрасно понимает: он пускал обаяние в ход задолго до того, как на пороге его лаборатории замаячили зоозащитники. Однажды он даже совершил небольшое чудо со старой собакой, чтобы доказать свою правоту священнику.

Это «чудо» случилось несколькими годами ранее, незадолго до пересадки обезьяньей головы. Тогда Уайту важно было «доказать», что смерть мозга и есть смерть живого существа. За несколько часов до полудня Уайт распорядился погрузить собаку в наркоз, затем подключил ее к аппарату охлаждения (такой же аппарат Уайт собирался использовать при операции Кэролайн, если потребуется) и постепенно охладил организм до 10 градусов Цельсия. Конечности собаки одеревенели и торчали в разные стороны. Но это был еще не конец. Перерезав крупные сосуды, Уайт принялся сцеживать кровь собаки в контейнер[426]. Контейнер медленно наполнился драгоценной жидкостью – темной кровью, и сердце заледеневшей собаки остановилось. Закончив подготовку, Уайт распахнул дверь лаборатории.

«Входите, святой отец, – пригласил он священника-иезуита. – Время обеда». Уайт расставил стулья вокруг операционного стола – того самого стола, на котором лежала обескровленная замороженная собака, – и расстелил скатерть для пикника. Он принес бутерброды и пригласил священника присоединиться, но несчастный с кислым лицом отклонил приглашение[427]. Медики принялись есть, и Уайт, жуя, устремил на отца-иезуита испытующий взгляд. «Скажите, отец мой, – обратился он к священнику, – эта собака умерла?» Священник, жавшийся к дверям операционной (лишь бы подальше от «мертвого» животного), откашлялся и согласился: конечно же, собака умерла. Уайт довольно улыбнулся. Потом убрал со стола остатки пикника, пустил кровь в собачьи вены, отогрел организм животного и запустил сердце. Не прошло и часа, как дворняжка открыла глаза, поднялась со стола и пошла по операционной – к ужасу и облегчению преподобного отца. «Почти как Христос, – заметил Уайт с лукавой улыбкой. – Умер и воскрес?»[428]

Была ли собака мертва? Это зависит от определения смерти. Пока Уайт не основал при Ватикане комиссию по биоэтике, церковь считала, что если у живого существа не циркулирует кровь, не бьется сердце и нет дыхания (то есть тело настолько остыло, что стало холодным на ощупь, а конечности и мягкие ткани утратили чувствительность и окоченели) – значит, несомненно, наступила смерть. Но Уайт не умертвил собаку. Он лишь приостановил в ней жизнь. Глубоким охлаждением органов и мозга он ввел животное, так сказать, в состояние между жизнью и смертью. Была ли собака жива? «Вы говорите, что смерть прекращает функции организма, – пояснил Уайт удивленному священнослужителю. – А я скажу, что если исчезают сигналы мозга, то человек мертв, хотя организм может еще работать»[429]. Иначе говоря, состояние организма ничего не решает, пока жив мозг: единственная смерть – это смерть мозга. Уайт использовал эту собаку как пример, как реквизит – чтобы доказать свой тезис.

PETA не удастся заткнуть рот Уайту. И к суду его привлечь не смогут. Преследование Уайта не сулило особых выгод: это всего лишь один человек. С куда большим энтузиазмом PETA сражалась с Национальными институтами здравоохранения за обезьян из Силвер-Спринг: это сражение дошло до Верховного суда. Зоозащитники научатся весьма эффективному лоббированию – своими кампаниями они даже вынудят NASA выйти из программы Bion, совместного франко-российско-американского проекта начала 1990-х, предполагавшего вживление электродов в организмы обезьян, отправляемых на орбиту. Прямо или косвенно, PETA добьется изменений в положении животных – мобилизовав общество и вынудив университеты и фонды избегать потенциальных конфликтов в сфере зоозащиты.

Уайт привык обращаться к обществу с непростыми вопросами и драться как черт, добиваясь своих целей. Он публикуется в уважаемых научных изданиях и пишет для СМИ, выступает на телевидении, где спорит с известными общественными деятелями. Словом, хотя Уайт мог пойти в наступление на PETA, действует он, в общем, по примеру Ингрид Ньюкирк – и с той же убежденностью. Ньюкирк указывает на слабые места в аргументации Уайта, он отвечает тем же. Для Уайта жизнь – человеческая жизнь – стоит превыше всего. И пока он выполняет свою миссию, Бог на его стороне. «За мной стоит невообразимая сила», – сказал он в интервью журналу People: это была Господня сила, и Уайт в это искренне верил.

Уайт брал на себя роль Бога ради самого Бога; он будет Его руками. Уайт не дрогнул перед медицинскими властями, он преодолел сомнения, связанные с собственной верой, он выстоял против самых жестких противников, не отступив ни на шаг.

Дальше путь, несомненно, свободен – и будущее трансплантологии представляется безоблачным. «Если» и «как» сменились на «когда» и «кто». Первые успешные пересадки почки и сердца были, в общем, актом отчаяния – последней возможностью задержать медленную поступь смерти, хотя бы на время вырвать из ее лап организм больного. Но «пересадка головы» по Уайту предполагает не просто замену отдельных частей тела. Она вторгается в священную область личности – и доктор был к этому готов. На обезьянах он уже отработал все, что мог: теперь, как до него Кристиан Барнард или Джозеф Мюррей, Уайт должен выполнить операцию на человеке и создать настоящий прецедент. А поскольку эксперимент продолжится на людях-добровольцах, этот этап не может вызвать никаких претензий со стороны PETA. Остается понять, согласится ли кто-нибудь добровольно на такой риск.

Глава 8

Идеальный пациент

В кабинете Уайта накопилось слишком много вещей. Бюст Ленина и несколько муляжей разных отделов человеческого мозга несут караул над письменным столом, привычно заваленным папками, историями болезни и научными статьями. У самого края – покосившаяся стопка газет и несколько книг: «Литературная история России», биография святого Франциска Ассизского и «Как заморозить мамонта»[430]. Есть и картотечные шкафы. И коробки. Море коробок. Уайт роется в папках, пытаясь хоть как-то их упорядочить, и вынимает подборку по делу Сэма Шеппарда. Нейрохирурга Шеппарда оправдали уже после того, как он отсидел 10 лет за убийство жены; позже его сын подал судебный иск против штата Огайо за неправомерное лишение свободы. На этом гражданском процессе выступал и Уайт. Не впервые его просят выступить экспертом, но эта история до сих пор будоражит воображение публики, особенно после того, как Харрисон Форд в «Беглеце» сыграл Ричарда Кимбла, чьим прототипом послужил Шеппард. Осужденный нейрохирург с самого начала утверждал, что получил травмы в драке с ворвавшимся в дом незнакомцем, который будто бы и убил его жену. В качестве доказательства суду предъявили рентгеновские снимки. Уайт, однако, свидетельствовал, что снимки не Шеппарда. И даже предположил, что Шеппард их фальсифицировал, чтобы обеспечить себе алиби. Адвокат семьи Шеппард гневно восклицал, что незачем слушать «этого Франкенштейна», но в конце концов суд согласился с экспертным заключением Уайта[431].

Затем под руку попадает письмо из Госдепартамента времен холодной войны. Американский морской пехотинец, сопровождавший делегацию, упал с четвертого этажа в СССР. Госдепартамент немедленно позвонил Уайту: как перевезти пострадавшего? Послать военные вертолеты? Но это риск спровоцировать войну. Доктор Уайт помог организовать самолет из Хельсинки, из нейтральной Финляндии, который забрал травмированного солдата и доставил на американскую базу в ФРГ. Уайт попросил правительство в благодарность послать в Россию набор учебников и журналов по микрохирургии, которые запрещалось экспортировать в коммунистические страны. Эти книги спустя годы он обнаружил в советской публичной библиотеке…[432] Письмо ему тоже было жалко выбрасывать. Что ни возьми, на что ни взгляни – ни с чем не хочется расставаться. Лаборатория, операционная, годы работы в «Метро» – из этого и состояла вся его жизнь[433]. Но час близился. К концу десятилетия, на пороге нового тысячелетия, его попросят уйти. На пенсию.

Начиналось с намеков и вопросов. Когда он намерен переехать в тот дом на берегу, о котором всегда мечтала Патрисия? Она давно изучает объявления о недвижимости в Женева-он-зе-Лейк, прелестной деревеньке на озере Эри с пляжами и парками, чем-то напоминающей морской курорт. Просторный дом в Шейкер-Хайтс стал для нее слишком пустым и слишком тихим: большинство детей разъехались по всей Америке, от Аризоны до Миннесоты. А вдвоем они будут счастливы в домике над озером, уговаривала мужа Пэт. Уайт ворошил рекламные брошюры, листал глянцевые фотоснимки, но душа его не лежала к этой деревушке. Последнее десятилетие он провел за бесконечными экспериментами, оттачивая мельчайшие детали изоляции мозга, охлаждения и сохранения. Уайт спрашивал себя: что, если организм ребенка, пожираемый болезнью, можно будет спасти, только отделив голову от бесполезного тела?[434] Как можно думать о пенсии сейчас, когда он так близок к осуществлению первой пересадки человеческого организма? Он не хочет уходить. Но, пожалуй, особого выбора у него не осталось.

«Метро» стремительно меняется. Былых союзников и друзей Уайта больше нет в клинике. Фрэнк Нулсен, который некогда и привел Уайта в «Метро», скончался в 1994 году, а Морис Албин ушел на новую должность в Мичиганский университет. Уайт и Албин появились на страницах шпионского романа Питера Нисванда «Отступление» (1982 год), в котором, что неудивительно, упоминается пересадка головы. Они делили куда больше, чем эту случайную крупицу славы, но больше не делят одну операционную. Вместо знакомых лиц новые: врачи, заведующие отделениями – и все хотят развивать «Метро» как травматологическую клинику… И не очень довольны тем, что под эксперименты с мозгом отдан целый этаж. Николас Регуш, который уже делал сюжет об Уайте и пересадке головы для программы World News Tonight с Питером Дженнингсом на ABC, вновь пригасил его выступить, но в этот раз интересовался, не слишком ли Уайт «увлекся». В конце концов, отрезать головы в его возрасте – это «не самое красивое завершение долгой карьеры»[435]. Уайт огрызнулся: «Если я старею, значит, мне пора перестать думать о том, что я могу сделать для науки?»[436] Уайт подразумевал: если этим не займется он, займутся другие. А они выполнят работу хуже.

Первая пересадка почки у Мюррея, первая пересадка сердца у Барнарда и многие другие пионерские операции, последовавшие за ними… То, чего достигли эти люди, тоже когда-то считалось невозможным. Успеху тех новаторских трансплантаций содействовали два обстоятельства: экспериментирование и общественное согласие. «Тотальная трансплантация организма», как теперь Уайт называет свою тему, – это все та же операция. Уайту уже приходится спасать свой имидж, пошатнувшийся в схватке с PETA, и доктор опасается, как бы волна общественного осуждения не помешала его замыслам. Вот только времени на осторожность не остается. Его кабинет в клинике скоро может стать чужим, а вещи отставного светила окажутся в коробках за дверью. Его время уходит, но вместе с тем период середины – конца 1990-х ознаменовался самым широким признанием концепции смерти мозга, донорства органов и их забора. Когда-то табуированная, идея мертвого мозга в живом организме прочно утвердилась в общественном сознании. Лучшего момента для «операции Уайта», как иногда называет ее сам доктор, уже не будет.

Принцип Уайта

В 1981 году в США наконец приняли Единое постановление о смерти (UDDA), закрепившее критерии смерти мозга. Уайт с гордостью говорил, что «сформулировал» определение смерти мозга; именно его труды повлияли на окончательную формулировку и, конечно, сыграли важную роль с точки зрения Ватикана, но точное определение, включенное в UDDA, разработала Национальная конференция представителей штатов по унификации законодательства в сотрудничестве с Американской медицинской ассоциацией, Американской ассоциацией адвокатов и Президентской комиссией по изучению этических проблем в медицине, биомедицинских и поведенческих исследованиях[437]. UDDA гласит: хотя существующее общее право определяет смерть как полный отказ кардиореспираторной системы, понимание смерти следует расширить и учесть пациентов на ИВЛ, у которых полностью и необратимо утрачена функция мозга. Если сердце и легкие пациента прекратили работать, он мертв (согласно этому определению); если жизнь в его организме поддерживается искусственной вентиляцией легких и питающими трубками, но мозг «полностью» перестал функционировать – такой пациент с точки зрения закона также считается мертвым[438]. Аппараты можно отключить – а органы забрать для пересадки[439]. В каком-то смысле постановление лишь подтвердило решение присяжных по делу Такера. Уайт же, что неудивительно, расширил это определение, отстаивая свою убежденность, что вся так называемая человеческая суть – или «душа» – живет в мозге.

Однажды репортер The New York Times спросил Уайта, сколько весит душа. Ученые и мыслители, начиная с Декарта, который еще в XVII столетии считал, что душа содержится в гипофизе, безуспешно искали ее физическую природу. Репортер намекал, что, если душа и впрямь существует, ее, конечно, можно «измерить»: она должна иметь структуру и нейронные связи[440]. Уайт ответил – с долей лукавства, – что мы не можем видеть гравитацию, а видим лишь ее действие, но при этом она существует. Душе, объяснил он, не нужна доступная нашему восприятию физическая структура, потому что душа существует «в четвертом измерении»[441]. Нужно смотреть дальше отношений сознания и организма, настаивал Уайт, и понимать более сложное (с философской точки зрения) триединство сознания, души и тела. Физический, трехмерный орган, мозг, объяснял Уайт, «облекает» душу. Чтобы ее найти, нужно «выйти из физического пространства, в четвертое измерение»[442]. Чтобы представить это в виде образов, потребуется хитрая умственная акробатика: вообразите своего рода многомерную диаграмму Венна, где мозг и организм, лежащие в одной плоскости, пересекаются в другой плоскости с душой, которая пронизывает все незримое расстояние между мозгом и сознанием. Эту странную метафизическую связь во всей ее сложности доктор называл «принципом Уайта».

Наука требует доказательств. Религия требует веры. Уайт никогда не противопоставлял одно другому, но с возрастом он пошел дальше и попытался объединить эти подходы в собственной философской доктрине. Поскольку он никогда не считал, что обезьяны наделены душой, пересадка головы примата не требовала столь сложных философских построений. Но если Уайт настаивает, что материальный человеческий мозг содержит в себе и метафизическую душу, тогда возникает ряд серьезных вопросов. Физические свойства мозга не относятся к душе; при этом мозг служит вместилищем души и в каком-то смысле ее основой. Но сколько мозга нужно человеку? «Макакам с ученой степенью» (обученным в лаборатории Уайта, где он исследовал их способности и навыки до и после гемисферэктомии) для сохранения личности и памяти хватало половины мозга. В Университете Джонса Хопкинса был даже случай, когда девушка с разрушенными височными долями лишилась центра речи, но каким-то образом сумела полностью восстановиться[443]. И были собственные пациенты Уайта, включая того, которому, по мнению доктора, не суждено было выйти из комы: половина его мозга вследствие ударной травмы превратилась в жидкость, и ее пришлось откачать, но этот человек заново научился говорить и даже играть в шахматы[444].

Каким-то образом, рассуждал Уайт, уменьшение размеров «контейнера» не разрушает содержащуюся в нем душу: та просто перетекает в оставшееся пространство, устраивается там и продолжает жить. Душа – так решил Уайт – пронизывает сами клетки мозга, но может свободно «переливаться» по ним. «Я берусь утверждать, что у души есть свой участок генетической нити клетки, как я ее называю, – писал Уайт своему другу, немецкому журналисту Кристиану Юнгблуту. – Связь устанавливается в генетической нити первой клетки организма, зиготы, но лишь с особой частью этой нити – именно с тем сегментом ДНК, где содержится информация для строительства мозга»[445]. Это недоказанная теория, рабочая гипотеза. Но для себя Уайт хочет быть уверенным, что пересаженная человеческая голова сохранит данную Богом бессмертную душу, которая отличает человека от всех прочих животных. Не имеющая ни веса, ни жесткой связи с организмом, достаточно пластичная, чтобы найти себе место в любой части живого мозга, душа путешествует налегке. Короткое путешествие из одного тела в другое не составит для нее труда.

Но остается вопрос: кто отважится такое попробовать? На столе Уайта схемы, моделирующие операцию: где ставятся винты и пластины, как накладываются швы. Человек на схеме лишен индивидуальности: светловолосый мужчина с бесстрастным лицом, как у куклы Кена. Но в мечтах идеальным объектом операции Уайт видит британского физика Стивена Хокинга. В 22 года у Хокинга диагностировали боковой амиотрофический склероз (БАС, также именуемый болезнью Лу Герига), он страдает от медленной дегенерации двигательных функций, и в конце концов его мозг утратит контроль над всеми скелетными мышцами. Хокинг появляется в фильмах и телепрограммах, пишет книги, инициировал ряд самых значительных споров своей эпохи, касающихся науки, физических проблем и человеческого духа: например, о том, что делает человека инвалидом, и о том, что такое вообще иметь тело. Хокинг, как, может быть, никто другой на планете, – это мозг, блестящий ум, подключенный к органической системе жизнеобеспечения, которая не дает уже почти ничего, кроме необходимого минимума: воздуха, кровотока и электрических импульсов. Уайт даже называет его «головой с компьютером». Если кто-то и доказывает, что имеет смысл сохранять мозг после того, как тело перестало служить, то это Хокинг[446]. У Хокинга (и у парализованного актера Кристофера Ривa – это второй любимый пример Уайта) все системы организма рано или поздно откажут, но он сможет жить дальше – возможно, неопределенно долго – в новом теле[447].

Разумеется, Стивен Хокинг не верил в бессмертие души, и вряд ли его заинтересовал бы «переезд» в новое тело. Инвалидность не мешала ему. Скорее помогала. «Мое нездоровье не было такой уж помехой, – писал он в 1984 году в Science Digest. – Напротив, оно защищало меня». Оно «защищало» от ожиданий, от требований, предъявляемых к организму, – от обязанности действовать и двигаться, отягощающей здоровых людей. Но Уайту все равно нравилась идея испытать пересадку всего тела именно на Хокинге. Особенно его забавляла идея доказать Хокингу, что тот обладает душой; разве, спрашивал Уайт, «это не увлекательный сценарий, о котором стоит подумать миру?»[448] Но Хокинг никогда не стал бы пациентом Уайта. Тогда кто? Для этой операции нужен первопроходец, не меньше самого Уайта увлеченный идеей.

Крейг Ветовиц в сдвинутой набекрень кепке улыбается из инвалидного кресла съемочной группе телеканала Channel 23. Журналисты приехали снять сюжет о его компании Dynamic Coating для рубрики «Бизнес недели». За спиной Крейга кузов гоночного автомобиля подвешен на талях над матово блестящим двигателем. «Я люблю гонки, – поясняет Крейг. – Я не хотел расставаться с ними и после несчастного случая»[449]. Камера фокусируется на его правой руке, лежащей на панели управления креслом. Ветовиц больше не может точно координировать движения и уже никогда не сядет за руль болида, но это не помешает ему оставить свой след на гоночной трассе. Он разработал полимерное покрытие для деталей двигателя, снижающее трение и позволяющее болидам мчаться быстрее. Это покрытие – тоньше, чем тефлон, и устойчивое к износу – даже привлекло внимание NASA: Крейга попросили придумать, как снизить трение в шаттлах. «Возможности применения безграничны, – говорит Ветовиц. – А мне нравится проверять границы на прочность… Сидя в коляске…»

Он на мгновение погружается в себя, потом продолжает: «Моя жизнь изменилась, но, в общем, приходится не обращать внимания на инвалидность»[450]. Он вновь улыбается машине за своей спиной – изящному кузову в яркой гоночной раскраске. Не всякий решился бы вернуться к делу, где все напоминает о том, что тебе больше недоступно. Но Крейг Ветовиц – не всякий.

Несчастный случай произошел в 1971 году. Крейг, недавно окончивший школу, вернулся из путешествия по стране. На мотоцикле в синих полосах и с огромным рюкзаком за плечами Крейг пересек юго-запад Америки и оказался в Мичигане, дома у дяди, где остался работать на лето, а однажды, жарким и пыльным днем, приехал в гости к родителям, жившим недалеко от Кливленда.

Дом стоял на холме, а скат крыши спускался почти до земли, нависая прямо над прохладным бассейном во дворе. Расстояние до воды делало крышу идеальным трамплином для прыжка – разве что чуть выше нужного. Бабушка Ветовица предупреждала, что прыгать нельзя, но в первый раз все вышло отлично: набор скорости, нырок в холодную воду. Мокрый смеющийся Крейг выбрался из бассейна и снова полез прыгать. Однако он забыл выставить вперед руки, чтобы «пробить» поверхностное натяжение воды: небольшая ошибка с катастрофическими последствиями. От удара о воду на большой скорости голова Крейга резко дернулась назад и вбок. Сильный толчок не просто сломал – размозжил позвонки.

В состоянии шока организм не может реагировать на сигналы мозга, вынуждая его отключиться. В тот день Крейг Ветовиц умер трижды. Медики скорой вернули его к жизни на месте происшествия на глазах перепуганной семьи – мокрого, обмякшего. Затем его реанимировали в отделении неотложной помощи и еще раз – когда его сердце остановилось на операционном столе. Он выжил, но его жизнь уже никогда не будет прежней.

Ветовиц утратил моторный контроль над своим телом и почти лишился физической чувствительности (осталась легкая чувствительность к щекотке в одной стопе). Он мог пожать плечами, но конечности оставались слишком негибкими – врачи даже не могли согнуть ему колени или повернуть ногу в тазобедренном суставе. С одеревеневших ступней непросто было снимать обувь и носки, а кисти рук слушались плохо, и в них часто исчезала чувствительность[451]. После первоначального восстановления и стабилизации миелография (методика визуализации, которая подразумевает введение контрастного материала с помощью иглы в субарахноидальное пространство) подтвердила худшее: истончившийся, атрофированный участок спинного мозга в третьем и четвертом шейных позвонках. Ветовиц оказался полупарализован: остаток жизни ему предстояло провести в инвалидной коляске[452]. Тетраплегия (паралич всех четырех конечностей) при повреждении четвертого шейного позвонка считается самым серьезным уровнем повреждения спинного мозга. Ветовиц больше полутора лет провел в кливлендской больнице «Хайленд-Вью», примерно в 13 милях от «Метро», но его врачи не рассчитывали добиться полного восстановления: такое просто невозможно. Сам же Ветовиц расценил такой подход как капитуляцию. Должны быть способы получше, думал он, и выбрал радикальное решение. Он отказался продолжать лечение и поселился в доме у медика – ветерана войны, с которым познакомился в больнице. Вдвоем они смастерили из алюминиевого лома корсеты и принялись развивать мускулатуру. Укрепив плечи, Ветовиц добился хотя бы некоторой подвижности рук. Он придумал «зажим для письма» – что-то вроде жесткой шины для предплечья и кисти, позволившей ему вновь учиться писать. Спустя год он поступил в колледж в Кайахоге – и продолжал реабилитацию, укрепляя мускулатуру плаванием и упражнениями на брусьях. Он хотел одолеть паралич, разделаться с ним, победить[453]. А пока старался отвоевать себе как можно больше независимости. В 1976 году отец помог спроектировать дом для Крейга и его невесты Сьюзен. Одноэтажный, восьмиугольный на плане, с низкими подоконниками, чтобы можно было смотреть из коляски (и спастись через окно в случае пожара), этот дом попал в газеты как образцовый проект реабилитационного центра для совместного проживания инвалидов-колясочников[454]. Его круговая планировка позволяла Ветовицу все время, не разворачиваясь, двигаться только вперед – согласно его жизненному девизу.

Ветовиц часто с гордостью заявлял, что в инвалидной коляске добился большего, чем многие люди без физических ограничений. Он получил образование, женился, завел детей, открыл свое дело, не раз выигрывал исследовательские гранты от NASA, много путешествовал, посещал Новую Зеландию и Фиджи[455]. Хотя ему было не суждено снова сесть за руль гоночного болида (или оседлать мотоцикл, или погонять в футбол с мальчишками), Ветовиц упорно стремился к новым горизонтам. Он учредил программу по обучению парализованных для работы в его компании, демонстрировал новые инвалидные кресла (например, GRIT Freedom Chair, коляску-вездеход, созданную на базе гольфмобиля) и устраивал благотворительные мероприятия в пользу детей с травмами спины из кливлендской детской больницы «Хит-Хилл». «Не болезнь превращает ребенка, да и взрослого, в инвалида, – сказал Ветовиц в одном интервью после благотворительного бала в 1991 году. – Это делают другие люди… наклеивая ярлыки, раскидывая по категориям»[456]. Но при этом Ветовиц знал, что большинству детей из «Хит-Хилл» не стать даже подростками. Все-таки организм – это слишком хрупкая система. У самого Крейга началось с почек. Они перестали справляться.

С момента первой пересадки почки, когда Джозеф Мюррей спас жизнь Ричарда Херрика, прошло несколько десятилетий, и многое изменилось к лучшему: снизился риск во время операции, пациенты стали жить после пересадки дольше, появился выбор органов. Сам Мюррей ушел на пенсию, а в 1990 году удостоился Нобелевской премии по медицине. Но Крейга Ветовица пересадка почки не спасла бы. Из-за паралича его не сочли бы «подходящим» реципиентом[457]. Спрос на органы был и остается чрезвычайно высоким: число почек, доступных в течение одного года, не превышает 16 000 – а это означает, что 50 000 других пациентов останутся в очереди на следующие годы[458]. При таком количестве нуждающихся трансплантологические клиники тщательно и придирчиво отбирают потенциальных реципиентов. Чтобы попасть в кандидаты на пересадку, пациент должен иметь «хорошее здоровье» (за вычетом его почечного недуга)[459]. Чтобы организм восстанавливался, рос и правильно функционировал, человеку необходим постоянный выброс гормонов и других химических веществ. Перебои c сигналами, необходимыми для здоровья органов и тканей, могут сломать всю систему. Почки вроде канареек в шахте: если они отказывают, то следом, один за другим, откажут и остальные органы. Повреждения спинного мозга прерывают необходимую для излечения цепочку сигналов от мозга к телу и обратно. В итоге парализованных пациентов крайне редко признают годными для пересадки почки, а если и признают, то никогда не ставят в очередь первыми. Ветовиц знал, что, скорее всего, ему не достанется донорская почка. Но он был готов вверить свою жизнь в руки хирурга-экспериментатора. Отважный, умный и неунывающий, Ветовиц сам был изобретателем, не боявшимся рисковать и браться за невозможное. И ему, в общем, нечего было терять. Ветовиц – по крайней мере, в глазах Роберта Уайта – представлял собой идеального пациента.

Жизнь, достойная продления

Журналисты, писавшие о пересадке всего организма «по Уайту», обычно ставили провокационные вопросы об этике и религии. Как вообще можно считать «нормальным» обезглавливание человека? Ответ Уайта оставался всегда неизменным. Да, это вполне этично; нет, это не противно религии. Более того, «операцию Уайта» одобрил папа римский. Иоанн Павел II даже пригласил Уайта стать членом Папской академии наук (ее священную обитель в Риме, белым мрамором сияющую на солнце, Уайт посещал много лет назад) и лично проконсультировать его по вопросам биоэтики[460]. Правда, в тот момент Ватикан был больше озабочен моментом возникновения жизни (и проблемой абортов), а Уайт считал себя специалистом по иному явлению, противоположному. Следует, кстати, заметить, что эта точка зрения – жизнь начинается в момент зачатия – довольно нова для католической церкви, а нынешней церковной позиции в отношении абортов всего около полутора сотен лет. В 1869 году папа Пий IX своей буллой Apostolicae Sedis Moderationi провозгласил, что аборт – это убийство. До тех пор эмбрион не считался вполне живым, пока не произойдет «одушевление», то есть пока в нем не появится душа, – а в какой момент это происходит, согласия у церковников не было. Позиция самого доктора Уайта по вопросу абортов нам неизвестна.

Но большая часть разговоров с папой римским – как и многих других контактов с Академией – все же касалась той самой зыбкой границы между еще живым и уже неживым. Для Уайта разницу по-прежнему определяла мозговая активность. Он снова и снова заявлял, что «ни с этической, ни с теологической точки зрения» пересадка всего организма не составляет никакой проблемы, поскольку единственная смерть – это смерть мозга[461]. И все же многие видели в его словах пустые отговорки и попытки оправдать франкенштейновскую гордыню.

«Хотел бы я, – признавался Ветовиц своему сыну, – чтобы были такие таблетки, которые могли бы парализовать человека на несколько месяцев». Просто чтобы он увидел мир глазами тех, кто прикован к инвалидному креслу, на себе почувствовал беспомощность и зависимость. И понял, где настоящее уродство. «Давайте представим, что вы тетраплегик, – однажды сказал Ветовиц репортеру из кливлендского журнала Cleveland Scene. – И представим, что вам очень хочется пить. Вам придется кого-то попросить подать вам стакан воды»[462]. А потом, когда вы ее выпьете, вам придется кого-то попросить, чтобы вам помогли сходить в туалет – при параличе сигналы от мочевого пузыря больше не передаются в мозг по спинномозговым нервам. Паралич – это не только невозможность что-то делать, это и отсутствие личных границ, и то, что ты больше не ощущаешь тело вполне своим. Ветовиц сказал об этом так: «Когда становишься инвалидом, полностью лишаешься личного пространства»[463]. Кто-то должен тебя мыть, переодевать. У многих пациентов мочевой пузырь раз в четыре – шесть часов опорожняют через катетер. Ветовиц развелся с женой, но она продолжала ухаживать за ним, избавляя его от необходимости стыдиться чужих людей (сиделок) или, хуже того, собственных сыновей, занимающихся его гигиеной.

Возникают и другие угрозы: тромбоз глубоких вен (риск закупорки сосудов) от недостатка движения, проблемы с кишечником, пролежни и язвы, которые в случае проникновения инфекции грозят сепсисом… Словом, жизнь парализованного требует неусыпной бдительности. Тело превращается в несговорчивого посредника во всех твоих действиях – сущность, отдельная от сознания, которое больше ее не контролирует. «О пересадке головы все думают: какой ужас, какой кошмар», – жаловался Ветовиц[464]. Люди просто ничего не понимают. Крейг принял вызов судьбы и упорно преодолевал препятствие за препятствием, чтобы с тетраплегией жить полноценной жизнью. Но он сломал шею в 1972 году. В те дни пациенты с травмами спинного мозга могли рассчитывать в среднем на 20 лет жизни после травмы. Врачи сразу говорили ему, что он не доживет до 30, но Ветовиц уже разменял пятый десяток. С точки зрения медицины его организм исчерпал срок службы. Время уходило – и любой риск стал относительным[465]. Крейг знал о докторе Уайте: как местный эксперт по травмам спины, Уайт в том далеком году смотрел его рентгеновские снимки, но оказался бессилен помочь. И о менее ортодоксальных хирургических экспериментах Уайта Ветовиц тоже слышал.

Интерес Крейга Ветовица к экспериментальной хирургии начался с его попыток рассказать широкой общественности о терапии стволовыми клетками, которая еще не была разрешена в клинической практике. Он начал писать статьи в местные газеты. Ему думалось – если он покажет, что больные готовы идти на многое, то сможет тронуть сердца людей и медицинские власти. Он встречался и беседовал с Кристофером Ривом, который тоже мечтал, чтобы нашлось лечение для травм позвоночника, – а оно все не находилось. Если его органы откажут, он не доживет до этого открытия.

О работе Уайта рассказывало местное и национальное телевидение: он не раз заявлял, что пересадку головы, проводимую на обезьянах, можно успешно повторить на людях и что человек может получить новое тело. Ветовиц решил познакомиться с Уайтом, а тот с радостью согласился на встречу. Впервые эти двое вместе появились на телевидении в 1996 году – в трехминутном сюжете телешоу Hard Copy, нацеленного на дешевые сенсации. При окончательном монтаже телевизионщики добавили закадровый текст и представили героев как «доктора Франкенштейна и его добровольного монстра». Репортаж пустили на Хеллоуин, окарикатурив и подвижничество Уайта, и готовность Ветовица жертвовать собой, превратив беседу в научно-фантастический балаган. Ветовиц в ярости орал на продюсеров и заставил их дать в эфир исправленную версию программы. Но тема все равно шокировала. Поверить в такое было трудно. «Мы шутили над ним, – вспоминал сын Ветовица Крег, – но папа был готов на все. И мы сжились с этой идеей. Видимо, перешли от отрицания к сомнению и любопытству»[466].

Ветовиц не видел в работе Уайта ничего зловещего – он находил ее благородной. Он подчеркивал, что Уайт понимает, каково это – жить, как живут его пациенты, чувствует их страдания и боль[467]. Но люди в большинстве своем (включая многочисленных интервьюеров и репортеров, рассказывавших о Ветовице и Уайте) все равно считали готовность Крейга стать подопытным кроликом глупостью и безрассудством. Но Ветовиц, первопроходец по натуре и не менее дерзкий человек, чем сам Уайт, даже не слушал. Он настаивал, что представляет собой идеальный «объект» для этой операции: «Мне положить на чужие мнения»[468]. Уайт приехал к Ветовицу в его специально спроектированный дом в Хинкли (штат Огайо). Они вдвоем позировали фотографу посреди белоснежной столовой, глядя сквозь раздвижные двери на террасу и зеленое море хвойных деревьев. На фото Уайт стоит за спиной своего нового пациента, положив ладони ему на плечи. Это был официальный снимок для прессы. В репортаже Уайт говорил о жизнях, которые он может спасти, о времени, которое готов подарить пациентам. Парализованные люди, может быть, и не считаются идеально подходящими для пересадки органов. Но это люди, живые души. Разве их жизни не достойны спасения?[469]

Уайт уже занялся разработкой протокола операции для пациентов-людей. Он даже заявляет, что с людьми будет проще: в конце концов, вены и артерии – да и все органы в целом – у людей крупнее, их лучше видно, легче производить любые манипуляции. А главное – человеческий мозг и его электрическую активность Уайт знает лучше, чем обезьяний. Только понадобятся отказоустойчивые системы жизнеобеспечения, бригады побольше и более просторные операционные. Доктор даже прикинул примерную цену такой пересадки. Сама операция будет стоить примерно от 100 000 до 200 000 долларов. В сущности, не так уж и дорого, думал Уайт, особенно если учесть, что при трансплантации почки расходы на хирургов и оборудование в среднем составляют 400 000. Но, безусловно, Уайту понадобятся средства на подготовку персонала, на опыты и на специальную операционную, оборудованную для проведения операции одновременно двумя бригадами хирургов в тандеме, поскольку оперировать придется сразу двоих людей. А еще – на послеоперационный уход, возможно, на реабилитацию и, конечно, на профилактику отторжения. С учетом всего этого общий бюджет, без сомнения, приблизится к 4 млн. Уайт предполагает, что ему выделят гранты – как и прежде, с обезьянами. Кто? Может быть, Национальные институты здравоохранения. Может быть. Убедить этические комиссии в больницах тоже будет непросто, даже при отсутствии федерального регулирующего органа. Новые лекарственные препараты разрешает использовать Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), но хирургические процедуры не регламентируются на федеральном уровне и могут сильно отличаться от штата к штату и от города к городу.

И Уайт, и Ветовиц опасаются, что такую операцию многие до сих пор считают святотатством.

1998 год начался с холодного января и горячего политического скандала (речь шла о неподобающих отношениях президента с молодой стажеркой). Но для Уайта главной была другая новость: его время в «Метро» официально подошло к концу. Ему следует уйти на пенсию до конца следующего года, 1999-го. Значит, у него осталось меньше двух лет на поиск точных параметров пересадки организма для Ветовица. Не так уж много времени, чтобы найти способ подарить миру «операцию Уайта».

Прозекторские всегда были для хирургов чем-то вроде личной библиотеки. Вскрытие трупа, подобное листанию драгоценной книги, стало обрядом посвящения для бесчисленных студентов-медиков. Уайту нужно разработать протокол операции. Он представлял ее бессчетное количество раз – лежа в кровати, мысленно проигрывал весь процесс, оттачивал его в личной воображаемой операционной. Теперь он хочет повторить это руками, пройтись скальпелем по линиям, указанным в его схемах. Обезьяны ему больше не нужны: как и его литературный собрат, доктор Франкенштейн, Уайт нуждается в свежем трупе. Обычные образцы в медицинских институтах законсервированы, от них разит химикатами, которыми подкрашивают ткани: ни один орган не выглядит так, как должен (или так, как его рисуют в учебниках). Уайту нужно тело, не тронутое медиками, тело, совсем недавно бывшее живым человеком. Как некогда Джозеф Мюррей, надеявшийся, что обледенелые дороги за несколько дней до Рождества помогут ему получить образец для тестовой операции по пересадке почки, Уайт направил запрос не на одного, а на двух подходящих для опыта «пациентов». Тем временем он поднял старые записи, рисунки и планы операций на обезьянах. Он изучал видеозаписи тех операций – с зернистой, но шокирующе подробной цветной картинкой. Он искал ответ на вопрос: что нужно изменить, чтобы адаптировать прежний протокол под пациента-человека?

Уайт разворачивает свои схемы, будто карту звездного неба, размечая переход от обезьян с их мелкими сосудами к анатомии человека. Уайт видел внутренности сотен обезьян – и тысяч людей: мужчин, женщин, детей. Несмотря на многолетнюю практику, организм низших приматов остается для него несравненно более чужим и незнакомым. А вот человеческий Уайт знает как свои пять пальцев. Спинномозговые и черепные нервы он может прощупывать с закрытыми глазами. Уайт еще раз пересмотрел свои записи. Новые препараты ему, в общем, не нужны. И даже не нужна новая аппаратура. Обязательное условие – поддерживать кровоток и отслеживать активность мозга, но это его команда успешно делала в ходе множества операций. А вот что действительно понадобится, так это отказоустойчивая техника. Такую Уайт разработал вместе с Албином: аппарат для перфузии крови функционирует почти как механическое сердце и искусственные легкие. Он способен нагнетать кровь и подавать кислород одновременно и к мозгу-реципиенту, и к донорскому телу на критических этапах в середине операции[470]. Если во время пересадки тела что-то пойдет не по протоколу, машина сможет работать под усиленной нагрузкой, и мозг не пострадает.

Уайт направляется в лабораторию проверить оборудование, выписывая, какие приборы все-таки нужно докупить и в каком количестве. Затем возвращается в прозекторскую. Звонит телефон. Уайту повезло: только что поступили два свежих тела. Пришло время для пробной операции.

Одно безжизненное тело лежит у Уайта на операционном столе. Свежий труп выглядит как спящий человек, если не считать застывшего взгляда немигающих глаз. Уайт протягивает руку к его шее, чтобы провести по ее окружности тонкую линию, затем закрепляет голову в двух металлических зажимах винтами (отверстия проделаны прямо в черепе). На втором таком же операционном столе, невидимом для Уайта, лежит второй труп – «пациент со смертью мозга». При настоящей операции две бригады хирургов, анестезиологов, ассистентов и медсестер сейчас ждали бы в напряженном молчании, пока блеснут скальпели. Уайту, конечно, и сейчас требуется команда, но работает она без привычной нервозности – в конце концов, риска потерять «пациента» нет.

Уайт отделяет четыре из шести «проводов» – важнейшие вены, идущие под кожей, – и витыми трубками соединяет их с сосудами тела-донора. Если бы у «пациентов» бились сердца, в этот момент кровь обоих начала бы поступать к мозгу первого. Уайт аккуратно перерезает и сшивает сосуды, пока все вены и артерии донорского тела не соединяются с новой головой. Еще час – и Уайт присоединяет винтами череп к телу «пациента со смертью мозга», крепит его к шейным позвонкам и сшивает ткани; все витые трубки убраны[471]. Уайт смотрит на часы: бригада уложилась в нужное время. Они успешно выполнили пересадку головы, пусть даже оба «пациента» были уже мертвы.

Пересадку головы – или пересадку тела, называйте как угодно: Уайт использовал оба термина. Но он подчеркивал, что планируемая операция Ветовица не будет «экспериментом». Эксперименты проводятся на подопытных животных и трупах, а когда эксперименты завершены, начинается клиническая хирургия. Уайт почти 30 лет мысленно оттачивал мельчайшие детали операции. В его воображении пересадка тела (или головы) уже перестала быть экспериментом[472]. Просто операция, которую предстоит сделать.

Бионика – ваше будущее

– Следующий, – объявляет Уайт, отводя в сторону старушку с жалобой на онемение пальцев, чтобы дать пройти новому посетителю.

Куча народу окружает Уайта в его «McDonald's-офисе» – в кафе неподалеку от клиники, где он может беседовать с людьми и бесплатно консультировать. Начиналось все вполне невинно: Уайта узнавали и подходили с жалобами и вопросами, и вскоре эта практика стала постоянной. Мужчина в несвежей рубашке трясет Уайту руку. «Пришел сказать спасибо, – говорит он, обнажая в улыбке пеньки зубов. – Голова прошла»[473]. Уайт кивает. Это был легкий случай: просто смените сорт пива.

В Женеве-он-зе-Лейк, после официального выхода на пенсию, ему придется искать себе новый McDonald's. Уайта-пенсионера по-прежнему будут звать на конференции и приглашать в комиссии; он даже сможет оперировать, если какая-то клиника предоставит ему помещение и оборудование. Но в общении с людьми особая прелесть – Уайт может почувствовать себя единственным в округе врачом, единственным носителем авторитета и здравого смысла. Уайту нравилось быть в гуще жизни, особенно в таком месте, где ни у кого нет ни претензий, ни ожиданий. А самое главное – там хорошо пишется. Убаюкивающий гомон вокруг, которого теперь так недостает дома, как-то подстегивает мозг. А писать необходимо. Приближается час торжественного выхода на пенсию, за которым маячит грандиозная задача переезда в новое место (в часе езды от нынешнего дома), а еще пора сдавать статью в Scientific American. Журнал предоставляет небывалый шанс – рассказать об «операции Уайта»: это будет первая возможность опубликовать ее окончательный протокол. Статья должна выйти в конце 1999 года, буквально на рубеже тысячелетий, когда вновь явится, по выражению Томаса Гарди, «века мертвый лик» (стихотворение «Дрозд в сумерках» было завершено 31 декабря 1899 года):

Я видел Века мертвый лик

В чертах земли нагой,

Я слышал ветра скорбный крик

И плач за упокой[474].

Что ж, Уайт готов.

«При всех телевизорах и торговых автоматах, – напишут редакторы Scientific American Гленн Зорпетт и Кэрол Эззел во вступительном слове к номеру журнала, – смысл технического процесса состоит в расширении возможностей, доступных нашим телам, чувствам и, главное, сознанию»[475].

Назвав номер «Бионика – ваше будущее», авторы будут рассуждать о начале эпохи портативной электроники (хотя до первого айфона оставалось еще восемь лет), новых открытиях в области ДНК и генетического кода и о том, что в самом широком смысле можно назвать «бионикой». Обычно этот термин применяют к кибернетическим моделям – когда конечности или органы тела заменяют рукотворными механизмами. Но для Зорпетта и Эззел он также означал «слияние биологического с микроэлектронным», которое должно было преобразить жизнь человека[476]. В течение следующего десятилетия, поясняли авторы, мы увидим клонирование человека, искусственную матку, органы, выращенные из стволовых клеток, сенсоры для виртуальной реальности, сканирование тела для пошива одежды и генетические вакцины, которые позволят людям накачивать мышцы, не потея в спортзале[477]. Заявления достаточно громкие – но общий тон номера получился довольно сдержанным: в центре внимания оказались технологии, которые еще разрабатывались или тестировались. По мнению редакторов, только три проекта из упомянутых в номере выглядели слишком странно и эксцентрично для воплощения в жизнь. Во-первых, инженер Рэй Курцвейл утверждал, что машины обретут эмоции и сознание. Во-вторых, Дин Хеймер обещал коррекцию генома человека в младенческом возрасте, что способно повлиять на все вплоть до черт характера. Но задержались авторы вступительного слова на третьем, безусловно шокирующем проекте. Посвященная ему статья называлась «Пересадка головы: старому сознанию – новое тело». Конечно, подобного монстра мы не увидим, заключали Зорпетт и Эззел, – и все же новое тысячелетие принадлежит тем, кто готов принять реальность бионического будущего.

Шуточный подзаголовок – «Головы на выбор» – и фотография явно живой головы, помещенной в стеклянную банку в форме колокола. «Сегодня мы уже думаем, – начинает Уайт, – как адаптировать методику пересадки головы для людей»[478]. В статье подробно описывается хирургический протокол – тот самый, который Уайт только что отработал на трупах: его он и собирается применить в ходе операции Крейга Ветовица. Стиль текста знаком по статьям о пересадке головы у обезьян: научный, но живой и уверенный, доступный, без лишней академичности. Есть, однако, и заметная перемена: Уайт больше не называет объекты хирургического вмешательства «объектами», как то было с макаками. Теперь у него пациенты.

«Оба пациента погрузились в наркоз, – пишет Уайт в прошедшем времени, будто операция уже состоялась, – и хирурги одновременно сделали глубокие надрезы вокруг шеи каждого из них»[479]. Шаг за шагом они разделили ткани и мышцы, добираясь до сонных артерий, яремных вен и позвоночника[480]. Человеческие сосуды, объясняет Уайт, почти впятеро крупнее обезьяньих: их легко найти и с ними не в пример легче работать. Хирурги обнажают спинной мозг каждого пациента, а затем – как и раньше с макаками – аккуратно его перерезают. Уайт снова описывает отделение головы от тела – момент, который он зовет «критическим маневром», потому что после этого остается только сшить вены и артерии, скрепить позвоночный столб и сшить кожу[481]. Будут, конечно, заметные отступления от оригинальной процедуры: голову второго пациента, разумеется, вынесут из операционной со всем почтением (и, вероятно, похоронят?). А ставшее ненужным теперь бывшее тело головы-реципиента… ну, его точно куда-нибудь денут тоже. Уайт не тратит время на размышления о способах захоронения «старых» тел пациентов, обзаведшихся новыми.

«Мы с коллегами уже сделали первые шаги к пересадке головы у человека», – заключает Уайт, и его слова сопровождаются фотографией головы в фиксирующем С-образном зажиме: ни дать ни взять чудовище Франкенштейна с болтом в шее[482]. Уайт говорит о системе насосов, охлаждающих тело до 10 градусов по Цельсию: это очередное усовершенствование в методике замедления метаболизма. Он упоминает препараты для подавления иммунного ответа, необходимые, чтобы организм не отторг новую голову. Но сейчас интереснее то, о чем Уайт молчит. Он не называет имени Крейга Ветовица, хотя упоминает предполагаемого пациента, которому грозит отказ органов. Не называет он и пациента с мозговой смертью, которого выбрал в доноры тела, – этого пациента тоже защищает врачебная тайна. От Ветовица, который выступал в новостной программе на канале Fox News, мы знаем, что тело мужчины-донора было в прекрасном состоянии, а мозг – полностью мертв. Больше мы не знаем о нем ничего – как и о том, чего Уайту стоило добиться разрешения у родных донора.

Концовка статьи Уайта выглядит несколько более эзотерически. Пересадка человеческой головы – не только научное достижение. Это сохранение и продление самой жизни – в каком-то смысле бессмертие, купленное заменой испорченного организма на новый. Главный вопрос, настаивает Уайт, не в том, как он этого достигнет, а в том, «насколько общество готово принять идею, что пересадка мозга означает также пересадку сознания и духа… физического вместилища души»[483]. Пересадка головы может спасти жизнь Крейга Ветовица, но значение операции намного, намного шире. Она установит (в этом Уайт не сомневается) местопребывание – и, соответственно, существование – человеческой души… что, вполне вероятно, и было главной целью Уайта все эти годы.

Трансплантология всегда имела дело с чем-то большим, чем плоть и кровь. Джозеф Мюррей называл трансплантацию «хирургией души»: она давала ему смысл и предназначение. Уайт же задумал операцию на душе. Его собственная философия, его теории по поводу границы материального и нематериального – без доказательств это всего лишь дым. Пробуждение сознания в новом теле, в чужой коже, сознания, постигающего мир через чужие открытые глаза, ощущающего всю полноту мира чужими органами чувств: это стало бы неопровержимым доказательством тому, что личность сосредоточена в мозге и что «четырехмерную» душу можно перенести в сосуде «трехмерной» головы. «С этими вопросами, – резюмирует Уайт, – мы в реальности подходим к тому, чего Мэри Шелли достигла только в беллетристике»[484].

Статья вышла поздней осенью 1999 года. Через несколько дней мировая пресса запестрела заголовками, исполненными предвкушения. «Хирург планирует пересадку головы!» – объявляла лондонская The Times[485]. Автор статьи Джонатан Лик утверждал, что от новой методики выиграют «смертельно больные олигархи», а операция обойдется в кругленькую сумму: 800 000 фунтов «за голову». Однако больше всего в публикациях поражала даже не цена: газеты уже не сомневались, что операция состоится, и задавались одним вопросом – когда. Статья, опубликованная в Taiwan News и перепечатанная в South China Morning Post, утверждала, что Уайт, «ведущий мировой нейрохирург», будет пересаживать голову Крейга Ветовица в украинском Институте нейрохирургии имени Ромоданова. Потому что, обеспокоенно добавлял автор, «…институт нуждается в деньгах, а украинские законы, касающиеся трансплантации человеческих органов, не так строги». Далее в статье говорилось, что счет на 4 млн долларов оплатят Национальные институты здравоохранения и Фонд Кристофера и Даны Рив[486].

Однако между статьями в разных изданиях обнаруживались существенные расхождения. Одни источники утверждали, что операция пройдет в Московском университете и будет стоить 5 млн долларов, другие писали, что это право досталось киевскому Институту физиологии. Спустя еще несколько недель материал о предполагаемой операции Уайта (к тому моменту ее подавали уже как дело решенное) появился в британском издании Ethical Record под заголовком «Есть ли будущее у пересадки организма?». Упоминая Крейга Ветовица наряду с более известными именами – Стивена Хокинга и Кристофера Рива, – автор не только защищал работу Уайта как этически безупречную, но и провозглашал, что парализованные люди заслуживают здоровой и долгой жизни: паралич – это не приговор. Текст завершался латинским изречением «Mens sana in corpore sano» («В здоровом теле здоровый дух»)[487]. Столь горячая поддержка довольно смелого замысла журналом, освещающим этические проблемы, могла бы удивить – но не в этом случае: статья была подписана именем Гарольда Хиллмана, того самого британского невролога, который ездил в Москву, чтобы познакомиться с Демиховым, и сам работал над «мозговым клеем», пытаясь стимулировать рост спинномозговой ткани, чтобы лечить паралич.

То ли миллениум вселил в людей большие надежды, то ли статья в Scientific American наконец вызвала в обществе резонанс, но произошел крупный сдвиг. Всего несколькими годами ранее биоэтик Артур Каплан осуждал опыты Уайта за неистребимый «привкус тошноты» и сетовал, что они «удешевляют» жизнь, а коллега-нейробиолог Наоми Клейтман (представитель Майамского проекта по излечению паралича) называла их «фантазией» и утверждала, что ни один пациент даже в самом отчаянном положении не согласится на такую операцию[488]. Теперь же пресса на разных языках не только пела дифирамбы Уайту: журналистов заинтересовал и Ветовиц. «Все мы когда-нибудь умрем», – сказал Ветовиц в интервью шведской газете[489]. Ему не страшно умереть ради дела. Уайт, несмотря на переезд в Женеву-он-зе-Лейк, то и дело где-нибудь выступал в свободное от работы в «Метро» время (у него оставалось два присутственных дня в неделю) и снялся в двух документальных фильмах. Доктор вновь попал под прожектор славы.

«Я называю эту операцию "операцией Уайта"», – сказал он в интервью журналу Wired в январе 2000 года. Он видел, что ветер переменился. Дата на часах и компьютерах, как и положено, сменилась на 01.01.2000, не произошло никакой технологической катастрофы. Люди, запасшиеся консервами, водой, патронами и даже золотом, смущенно вытаскивали свои запасы на свет, освобождая подвалы, оборудованные под бункеры. Творились великие дела. Первый экипаж – объединенная команда американских астронавтов и русских космонавтов – прибыл на Международную космическую станцию. Ученые в целом закончили расшифровку человеческого генома, а сам Уайт опубликовал в журнале Neurological Research эпохальный отчет об экспериментах по пересадке мозга. Наступивший век будет – должен стать – веком мозга, писал он. И, значит, возникает вопрос, возглавят ли США эту гонку – или найдутся другие лидеры.

И все же операции не суждено было состояться. В интервью программе A Current Affair Ветовиц горько сетовал, что «правительство вмешалось и зарубило проект»[490]. Никаких весомых доказательств этого обвинения не обнаружилось и поныне, но еще до конца 2000 года стало ясно, что в Соединенных Штатах операция не состоится. В одном из интервью того года Уайт упоминал Фонд Кристофера и Даны Рив, но на самом деле ему не обещали никаких средств, а Национальные институты здравоохранения и вообще выдавали гранты с великой неохотой, а тем более – на рискованные (и экстравагантные) опыты по пересадке головы. Новости пестрели заголовками – якобы операция уже запланирована в России или Украине, но в экс-СССР действительно предлагали лучшие условия. «Если мы будем оперировать в Киеве, – говорил Уайт в августе того же года, – думаю, мне удастся уложиться в два миллиона»[491]. Украинские медицинские власти, как характеризовал их Уайт, «не увлекались формальностями», когда речь шла о хирургии. В отличие от Штатов, где пришлось бы годами ждать одобрения контрольной комиссии и долго готовить бригаду, в Киеве Уайту хватило бы трех-четырех недель на обучение бригады хирургов (вероятно, потому, что требования к сертификации врачей не столь строги), и примерно столько же времени должно было уйти на «бюрократические процедуры»[492]. И Россия, и Украина избрали Уайта в члены Академии медицинских наук; и там, и там он проводил операции, даже в самый первый приезд в Москву в 1966-м. И уж точно там несложно будет найти донорское тело[493]. В интервью Wired Уайт сообщил, что получил приглашения из Москвы, Санкт-Петербурга и Киева. «Все меня зовут», – заявил он[494]. Но кливлендская больница «Метро» уже не попросит его ни об одной операции. Он официально (и не без досады) вышел на пенсию.

Из России с любовью

Дело всей жизни не поместится в одной комнате. Коробки из кабинета Уайта со всеми сокровищами разъехались в три разных места.

Уайт получил в «Метро» особый «пенсионный кабинет» – помещение, которое он делил с несколькими врачами-пенсионерами, не нашедшими в себе сил окончательно расстаться с клиникой и всем, что она для них значила. Кое-какие мелочи перебрались в его домашний кабинет в Шейкер-Хайтс, и без того набитый до отказа, а остальное поехало вместе с ним в Женеву-он-зе-Лейк. Дом у озера выглядел несколько современнее: письменный стол с пластиковой столешницей, раздвижные окна, выходящие на озеро. На стенах недавно развешанные дипломы, черно-белые фото с первых операций, портрет папы римского. Две фотографии особенно дороги Уайту. Первая – портрет Харви Кушинга, которого часто называют отцом нейрохирургии. На второй – человек, с которым Уайт познакомился лично: доктор Владимир Неговский, советский основатель реаниматологии и пионер применения гипотермии, наследник дела Сергея Брюхоненко, экспериментировавшего с «оживлением организмов».

В Россию Уайт возвращался не раз. В 1992 году он даже посетил Институт мозга вместе со съемочной группой CBS. В тот приезд Уайта наконец допустили в таинственную комнату № 19, где хранится коллекция законсервированных в формальдегиде мозгов советских лидеров – в том числе самого Ленина[495]. Его мозг, долгие годы объявлявшийся утраченным, на деле был разделен на немыслимые 30 000 срезов. Эти пластинки – тоньше бумаги, тщательно законсервированные и почти прозрачные – все, что осталось от разума, совершившего революцию. «Я держал в руке частицу мозга человека, ответственного за истребление миллионов и придумавшего коммунистическую форму правления, до сих пор существующую во многих странах мира», – сообщил Уайт телевизионщикам. Это честь, которой он дожидался 30 лет, знак уважения и доверия – но Уайт был только рад поскорее выйти за дверь[496]. Одно дело – создать музей патологий, хронику успехов и неудач бесконечного совершенствования методов неврологической помощи. Другое дело – оказаться, пусть и ненадолго, рядом с Лениным и вспомнить обо всех исторических событиях, которым он стал причиной. Но, пожалуй, особенно удивили Уайта в этой поездке не увиденные им чудеса, а вроде бы самые обычные вещи, которые в глазах его знакомых из России приобретали поистине сказочные масштабы. В тот день один из коллег отозвал Уайта в сторону, чтобы показать драгоценное оборудование, полученное институтом, – компьютер Apple. Один-единственный[497]. В преддверии нового тысячелетия дела особо не улучшились. Россия переживала переходный период, у власти все еще был Борис Ельцин, и нестабильность – последствия его правления – была заметна невооруженным взглядом[498]. Росла уличная преступность, особенно карманные кражи и грабежи на оживленных рынках. Национальная валюта обесценивалась, и люди с трудом сводили концы с концами. Все это не было похоже на свободу, а напоминало скорее нищету. Даже водители такси проклинали бедствия, причиненные им «Западом», и особенно Америкой (хотя никто не мог объяснить, как именно вредит Запад)[499]. На президентское кресло нацелился премьер-министр Владимир Путин, горевший желанием навести порядок. Его мечта исполнилась 7 мая, и на волне ностальгии по стабильным советским временам он немедленно вернул старый советский гимн образца 1944 года.

Сколько бы приглашений ни получил Уайт от коллег из России и Украины оказать их клиникам честь и провести свою революционную операцию, дело упиралось в деньги, деньги, деньги. Даже по самым скромным подсчетам, пересадка всего организма требовала немалых средств. Да, железного занавеса больше нет, но больницы остро нуждаются в деньгах – а лабораторное оборудование и медицинская техника устарели на 10–15 лет. Если Уайт хочет провести операцию в бывшем СССР, ему придется самому ее финансировать.

Занятно, но Уайт мог бы выполнить эту операцию еще в 1975 году. Тогда ему сообщили, что в Киеве арестованы и приговорены к смертной казни два брата, однояйцевые близнецы. Уайта приглашали попробовать на людях то, что он делал на обезьянах, – использовать братьев как подопытных. Киевские лаборатории были в его распоряжении. Безусловно, братья были бы идеальными пациентами. Если операция не удастся и они не выйдут из наркоза, – эта смерть, вероятно, все же легче, чем от руки палача[500]. А если все пройдет успешно, то Уайт докажет свой тезис: что человеческая душа мобильна, что ее можно перенести и что пересадка организма может спасти жизнь личности, запертой в погибающем теле. Но так не бывает. Ни один хирург, каковы бы ни были его этические взгляды, никогда не будет оперировать пациента против его воли – особенно заключенного (возможно, политического). И потом, все эти годы исследований понадобились Уайту, чтобы разработать протокол операции, надежность которого при клиническом испытании не вызовет сомнений. Да, активисты PETA прозвали Уайта Доктором Франкенштейном, но они ошибались в главном: Уайта заботила не только цель, но и средства. Он не ставил научный прогресс превыше всего. В океане морали и этики, однажды заметил Уайт, «не существует карт и лоций». Единственный компас – это человеческая совесть[501].

В России Уайту, разумеется, оказали бы содействие все клиники, которые он упоминал как возможную площадку для своей операции, но финансировать ее там не могли. «Я проверял сегодня почту, – шутил Уайт в разговоре с одним репортером. – Удивительное дело: я не нашел там чека на два миллиона»[502]. В США деньги, безусловно, можно было найти, но там у «операции Уайта» не нашлось бы достаточно сторонников. Не пройдет и двух лет после отставки Уайта, как в сентябре следующего, 2001 года рухнут башни-близнецы. Головокружительные надежды нового тысячелетия сменятся ужасами терроризма и угрозой войны на Ближнем Востоке. В чем бы ни была причина – в этой смене фокуса или просто во внезапном завершении эпохи соперничества с другими странами за первенство в науке, – операции Уайта на обезьянах, недавно воспринимавшиеся как авангард научного поиска, все чаще воспринимались как жутковатая псевдонаука. Главная претензия скептиков касалась не смерти мозга и даже не опытов на животных. Дело было в разрезанном позвоночнике.

Уайт всегда признавал, что у его операции есть существенный недостаток – человек все равно останется парализованным. Отчасти поэтому он сосредоточился на потенциальных пациентах, кто уже страдал от паралича: для них эта операция была бы способом продлить жизнь, а не повысить ее качество. Уайт надеялся, что однажды наука решит и эту проблему, – но главной целью для него всегда было подтвердить эффективность метода. В конце концов, первые пересадки сердца не улучшали жизнь реципиентов и, возможно, даже сокращали ее. Но без тех первых операций нынешняя широкая практика действительно спасительных операций по пересадке сердца никогда не стала бы реальностью. Для Уайта его новаторство было ценно именно как новаторство – но, с точки зрения критиков, он заходил слишком далеко. Общество поддержало бы столь радикальную хирургию только в одном случае: если бы она вела к реабилитации пациента, а не просто продлевала его полный паралич.

Джерри Сильвер, нейрохирург из Кейсовского университета Западного резервного района, где работал и Уайт, в интервью CBS отказал опытам Уайта в какой бы то ни было ценности. Сильвер присутствовал в лаборатории во время той операции 1970 года, когда обезьяна пришла в себя полностью парализованной. «Это был настоящий кошмар, – вспоминал Сильвер. – Считаю, такое нельзя повторять». А поскольку сращивание человеческого спинного мозга остается «чистейшей фантазией», пациент после пересадки организма останется навсегда парализованным: по мнению Сильвера, подобные хирургические эксперименты, даже на пациентах, которые уже парализованы, просто «недопустимы»[503]. С ним соглашался доктор Стивен Роуз, возглавлявший исследования мозга в Открытом университете Великобритании. В 2001 году в интервью BBC он обрушился на Уайта, назвав его работу «безусловным заблуждением без практических перспектив», а помимо всего прочего – «диким попранием всех мыслимых этических норм»[504]. Отповедь Уайта процитирована в той же статье: «…сегодня умирают люди, которым пересадка организма сохранила бы жизнь, пусть и со спинальной инвалидностью», но его аргументы не впечатлили оппонентов[505]. Доктор Питер Хэмлин из лондонской больницы Сент-Бартоломью заклеймил работу Уайта как ненужную «жестокость», а Ветовица и подобных ему отчаявшихся пациентов назвал «психами», жаждущими внимания[506]. Уайта нападки на его потенциального пациента ранили сильнее, чем выпады против него самого. Как может врач бросать такие слова в адрес человека, которого предало собственное тело и который хочет продлить свою жизнь, какой бы ущербной она ни была?

Иногда успех порождает недовольство. Сначала пациенты с пересаженным сердцем жили какие-то жалкие недели. Потом – всего несколько месяцев. И все же медики гордо приводили этот факт в доказательство того, что трансплантация спасает жизни. В последующие десятилетия срок жизни реципиентов вырос, но ужесточились условия их отбора. Ветовицу отказали в пересадке почки, потому что инвалид не считается «подходящим кандидатом». Что бы мы об этом ни думали, медики оценивают хирургические протоколы исходя из своих представлений о том, что такое «качество жизни». Ветовиц был живым доказательством. Он не оставил поиск возможностей, бился за изучение стволовых клеток. Где новаторский дух Америки, где ее стремление сделать то, чего никому прежде не удавалось? Казалось, «операцию Уайта» постигло то же несчастье, что и тетраплегиков: паралич.

Но что, если врачи научатся вновь связывать пряжу нервов? Что, если им удастся разблокировать информационную магистраль между мозгом и телом? Что, если когда-нибудь найдется средство, медицинское или техническое, чтобы восстановить и оживить парализованное тело? Быть может, тогда «операцию Уайта» наконец-то разрешат? Ответ вскоре даст та самая бионика – «наше будущее». Ответ этот – BrainGate.

Глава 9

А если спинной мозг не нужен?

24 января 2000 года во время трансляции Супербоула XXXIV зрители увидели рекламу инвестиционной компании Nuveen (Супербоул, заметим, одно из крупнейших телесобытий года в США, а рекламное время в трансляции стоит баснословных денег). В минутном ролике исполнитель роли Супермена Кристофер Рив, парализованный в 1995 году, поднимается из инвалидного кресла и идет. Ролик вызвал бурю негодования. CGI-технологии, столь обыденные сегодня, тогда еще были удивительным новшеством. Картинка на экране выглядела донельзя реальной, и зрители обрывали телефоны. Где вылечили Рива? Нельзя ли тоже пройти это лечение? Nuveen, инвестиционный фонд, заплативший за выход в эфир своего ролика 4 млн долларов, утверждал, что хотел подтолкнуть инвесторов жертвовать благотворительным организациям, таким как фонд Рива (вместо того, чтобы купить «яхту побольше»)[507]. Nuveen и компанию ABC, которая в том сезоне транслировала Супербоул, обвинили в наглом передергивании, но сам Рив настаивал, что сцена, показанная в рекламе, – «то, что может произойти в реальности».

Сам актер до этого момента не доживет, но его слова оказались пророческими. Всего двумя годами позже компания Cyberkinetics Neurotechnology Systems, стартап из Брауновского университета, занимающийся разработкой медицинской техники, испросит разрешения на клинические испытания первого поколения нейрокомпьютерного интерфейса. Специалисты СNS планировали вживить в мозг человека устройство, которое будет посылать сигналы напрямую в мышцы – в обход разорванных нервов. Команды ученых из Брауновского университета, Массачусетской больницы общего профиля, Стэнфордского университета, медицинского центра ветеранов в Провиденсе и Кейсовского университета Западного резервного района (это альма-матер самого доктора Уайта) одновременно задались дерзким вопросом: а что, если спинной мозг не нужен? Что, если пациент сможет двигаться только силой мысли?

Сквозь врата мозга

Доктор Джон Донохью, заведующий кафедрой неврологии в Брауновском университете, начал изучать, как мозг превращает мысль в действие, в 1980-х, а затем исследовал, как преобразовать эти электрические импульсы в «язык», понятный компьютерам и другим электронным устройствам[508]. Его изыскания – теоретически – впервые предоставили человеческому мозгу возможность «обойти» спинной мозг и напрямую управлять конечностями. У Брауновского университета не было достаточных ресурсов для создания такой технологии, но в Университете штата Юта разрабатывали передовые нейросенсорные чипы, которые могли измерять нервную активность и передавать ее в виде электрических импульсов. (Собственно, в обычных условиях мозг занят этим постоянно – посредством электрических импульсов приводит в движение разные части тела.) Донохью объединил усилия с учеными из Юты и оформил документы на лабораторных животных, чтобы испытать новый метод. Вскоре он получил первого макака-резуса[509].

Своего подопытного Донохью обучал выполнять разные задачи – примерно так же Уайт работал со своими «макаками с ученой степенью». Его макак, примат нового тысячелетия, обучался не на механических тренажерах, а на видеоиграх: джойстиком передвигал курсор, чтобы получить награду. Затем хирурги погрузили обезьяну в наркоз и вживили ей в мозг чип[510]. К этому чипу напрямую подключили компьютер. Теперь обезьяна, чтобы получить лакомство, должна была снова двигать курсор – но уже без всякого джойстика. Ей было нужно только воображать движения, и при этом электрические сигналы ее мозга перемещали курсор на экране компьютера. Это походило на чудо: впервые в истории мысль была электрически преобразована в действие без посредства спинного мозга.

Как и Уайт несколько десятилетий назад, Донохью для публикации статьи о своем успехе выбрал журнал Nature. В статье под заглавием «Мгновенный нейронный контроль» речь шла о том, что новая технология могла бы послужить парализованным пациентам. Не для того, чтобы они могли контролировать свои конечности (или пока еще не для этого), а чтобы силой мысли взаимодействовать с окружающим миром[511]. Статья вызвала фурор, последовала волна публикаций в других изданиях – например, материал в Science «Обезьяна видит, курсор делает», в котором говорилось: «Животные могут мыслью передвинуть курсор так же быстро, как рукой»[512]. Однако Донохью все же не знал, что именно думает обезьяна; с ней не поговоришь, она не может описать свои ощущения. Для этого устройство придется испытывать на людях. Донохью и его коллеги – невролог Михаил Серруйя и нейрохирург Герхард Фрихс из Брауновского университета, а также Нико Хатсопулос, заведующий кафедрой вычислительной нейробиологии в Чикагском университете, – основали компанию Cyberkinetics Neurotechnology Systems. Команда основателей решила добиваться финансирования и официального одобрения клинических испытаний со стороны FDA.

В 2004 году больницы в штатах Род-Айленд, Массачусетс и Иллинойс были одобрены как места проведения экспериментальной операции. Четыре пациента с тетраплегией согласились принять участие в исследовании[513]. Операции прошли без осложнений, однако в целом эксперимент оказался слишком долгим и трудоемким: два месяца занятий и затем часы тренировки, чтобы научиться двигать курсор, – и это все в условиях повседневной жизни полностью парализованного пациента. После этого компания CNS потратила на усовершенствование системы нейронного интерфейса еще два года. Затем хирурги вживили сенсор в мозг 25-летнего жителя Род-Айленда Мэттью Нэйгла – когда-то он был звездой школьной футбольной команды, но его парализовало после ножевой раны в шею, полученной тремя годами ранее на праздновании Дня независимости. Мозг Мэттью «подключили» к механическому протезу руки. Вскоре пациент смог сжимать и разжимать кулак, просто думая об этом действии. Потом он смог поднять руку. «Вот чума!» – кричит Мэттью. Сам он не мог двигать руками и ногами уже несколько лет, но теперь машет врачам – только силой мысли[514].

Для Донохью главным результатом опыта было вовсе не то, что человек смог повторить успех обезьяны. Нет, ученые беспокоились, что нейронные пути могли атрофироваться или перестроиться. Но сигналы мозга Нэйгла, которые обеспечивали движение рук, оставались неизменными – даже спустя годы после травмы. Следовательно, сигналы, которые посылают команды нашим рукам, пальцам и ступням, которые наморщивают нос или поднимают бровь, сохраняются в любом случае – даже если человек долгое время не получает чувственной информации извне. Для Донохью это означало, что в будущем вживленные чипы будут приводить в движение не только механические конечности, но и собственные части тела пациента. Таким образом, излечение паралича больше не требует сращения спинного мозга. Не нужно чинить то, без чего можешь обойтись[515].

Имплант, вживленный Нэйглу, размером с мелкую монету. С одной стороны из него выходили сто тонких, как волос, электродов. Устанавливался этот чип непосредственно над областью, отвечающей за двигательные функции. Для Нэйгла устройство конструировали с односторонней связью: пациент «посылает» мысли, которые, становясь электрическими сигналами, преобразуются во внешние движения. Но были и модели с обратной связью. Донохью считал, что «электроды, запущенные в мозг» на глубину до 10 сантиметров, могли бы облегчить хронические боли или помочь в излечении болезни Паркинсона, эпилепсии, депрессии и не только[516]. Вместе с тем журналист Дэвид Юинг Дункан, автор книги «Экспериментальный человек», отозвался на это статьей для сайта SFGate, где высказывал опасения, что импульсы, посылаемые в мозг извне, открывают дорогу манипуляциям с сознанием. Или что с помощью таких же чипов, что был вживлен Нэйглу, военные пилоты смогут поднимать самолеты и выпускать ракеты только усилием мысли. Странный возврат к фантастическим опытам по телекинезу в СССР? Донохью признавался, что один цирковой артист присоединил систему передачи электрических импульсов к своему животу и управлял третьей рукой с десятью пальцами, активируя двигательные нейроны сокращением мышц пресса[517]. Нэйгл, однако, предпочитал не думать о возможных опасных последствиях: он был уверен, что Бог выбрал его, чтобы показать миру, каким может быть будущее. «Я не жалею, – сказал он. – Верю, что этот метод даст надежду больным людям»[518].

А метод действительно давал надежду – и не только парализованным. И был один нейрохирург, который следил за изысканиями Донохью особенно пристально.

Доктор Уайт заказывает кофе и устраивается за своим любимым столиком в McDonald's в Женеве-он-зе-Лейк. Смотреть там не на что: обычный интерьер придорожного кафе на оживленном шоссе. Уайт просил о персональном парковочном месте – ничего особенного, но разве не приятно было бы иметь свое место, подписанное «доктор Уайт»? Директор ресторана сначала воспринял разговор об офисе в McDonald's как шутку. Когда он понял, что старик в бейсболке и бифокальных очках говорит всерьез, то предложил компромисс. Столик Уайта будет всегда для него забронирован – и еще на нем будет официального вида именная табличка. А владелица соседнего кафе «Санрайз» выделила ему подписанный именной стул.

Уайту 74, он уже шестой год на пенсии, но это не мешает ему активно шевелить мозгами и активно интересоваться новостями мировой неврологии, радуясь открытиям. Он еще на многое способен, поэтому и хочет оставаться при деле, в профессии, на что-то влиять. Он занял пост консультанта в крупной компании по медицинскому страхованию, читает лекции в медицинской школе при Университете святого Георгия в Гренаде в качестве приглашенного профессора и остается активным членом Папской академии наук: делает доклады, участвует в обсуждении позиции церкви по стволовым клеткам и по вопросу о том, когда жизнь начинается. Он регулярно бывает в «Метро», иной раз ночует в старом доме в Шейкер-Хайтс (они с Патрисией так его и не продали) и сотрудничает как обозреватель-эксперт, а иногда и редактор, с медицинскими изданиями. А еще ведет колонку в скромной местной газете The News-Herald. Зачастую только там и удается высказать личное мнение: Уайт очень пытается опередить время, оставаться нужным и полезным.

Разумеется, услышав новости о BrainGate, поразительные, будто из фантастического рассказа, Уайт отправился в свой «McDonald's-офис», чтобы об этом написать. «На наших глазах происходит настоящая революция в медицине, – писал он. – С развитием этих технологий мы научимся побеждать многие ныне неизлечимые неврологические и психиатрические заболевания, и возникнет новая врачебная специальность – мозговая инженерия»[519]. Если в нем и говорила в этот момент профессиональная ревность, на тексте это не отразилось никак. Уайт рассуждает о новых возможностях, о том, что когда-нибудь электроника позволит восстановить связь между мозгом и телом. Однако профессиональное сообщество не разделяет его энтузиазма. «Много шумихи, много шоу», – морщится нейробиолог Мигель Николелис из Университета Дьюка в Северной Каролине, в сущности повторяя упреки, которые бросали некогда самому Уайту и его новаторским разработкам[520]. В мозг вживляют провода для получения и отправки сигналов: возможно, об угрозе контроля сознания говорить пока рано, но такие вещи все равно нужно как-то регулировать: держать «подрывную» науку под контролем, защищать пациентов.

Уайт, казалось бы, согласен с этим. «Жена одного из моих младших сыновей на днях спросила меня, может ли сегодня наука создавать зомби, и я сначала подумал: что за смешной вопрос», – писал он[521]. Но, может быть, в нем есть смысл? Уайт следит за экспериментами по воздействию на мозг и, в частности, за опытами на животных, которым стимулировали или повреждали области мозга, ответственные за движение и поведение. Уайт знает о таких исследованиях, когда стимуляция мозга меняет характер животного и его реакции: бык утрачивает склонность к агрессии, а крыса становится одержимой стремлением к удовольствию (и, увы, платит за это жизнью). Он не называет опыты Донохью ни скандальными, ни чудовищными, но и не скрывает опасений: каким может быть наихудший сценарий, если где-то случится сбой? В конце концов, это операция на мозге, со всеми сопутствующими рисками. «Во время операции, – пишет Уайт, – неправильное введение электрода может вызвать кровотечение в мозге. А в перспективе есть риск, что в мозг попадет инфекция, может отключиться питание или отказать оборудование»[522]. Мозг – это не игрушки. Но у BrainGate на все нашлись ответы[523].

Операция по вживлению электродов начинается с того, что голову пациента иммобилизуют в специальном устройстве – так называемом стереотаксическом шлеме. Это прозрачная пластиковая полусфера с «рожками» на макушке и по бокам, похожая на деталь бутафорского космического скафандра из старых научно-фантастических фильмов. Внутри шлема вокруг головы пациента движутся МРТ-мониторы: они сканируют его мозг с помощью высокочастотных радиоволн и отправляют изображение на мониторы хирургов[524]. Нейрохирурги больше не работают вслепую, методика BrainGate позволяет точно увидеть, куда ввести электрод, чтобы стимулировать тот или иной центр мозга. Нужно лишь сделать едва заметный надрез в мягких тканях головы, просверлить в черепе крошечное отверстие, а затем медленно ввести в него электроды. До этого момента пациент остается в сознании. Это необходимо. Его реакция помогает хирургам прочесть картинку на экране, полученную от шлема. У каждого мозга свои маленькие загадки: чтобы стимулировать именно нужную область, врачам требуется помощь пациента: «Есть какие-то ощущения в ладони? Или, может быть, в ступне?» И только после того, как эти ответы убедят врачей, что они «попали в точку», пациента погрузят в наркоз. Нейрохирурги примутся, как это называет Уайт, «проходить в ткани» – головы, шеи и груди[525]. На груди под кожу вшивают устройство, усиливающее нервный сигнал: оно немного похоже на кардиостимулятор – от электродов в мозге команда по проводам пойдет к соответствующим мышцам. После операции пациент с помощью врачей освоит управление системой и сможет сам стимулировать свою мускулатуру. А вдруг такая операция поможет кому-то снова научиться ходить? А если вживить достаточно электродов в нужные места, чтобы пациент мог управлять движением рук и ног? Что будет тогда? Мир наконец окажется готов к операции Уайта?

Уайт прекрасно понимал возможности этих электрических устройств, способных снять проблему разрезанного спинного мозга. И если система BrainGate работает – причем работает как полагается, – значит, его скрупулезно составленный протокол можно наконец-то проверить клинически. Впрочем, если это и случится, то, по всей вероятности, делать операцию будет не Уайт. Наведываясь в свой «пенсионный кабинет» в «Метро», он иной раз встречает бригаду экстренной помощи, спешащую в нейрохирургический блок на операцию. Он ощущает азарт, его самого тянет вскочить, одеваться, мыться. И ему нравится это чувство. Он даже говорит, что это его единственный настоящий наркотик. Но Уайт пять лет не брал в руки скальпель. Доктора поглотили другие заботы.

Вы – в «секретных материалах»

Начало сентября 2007 года, Уайт, облачившись в белый халат, молча сидит в «пенсионном кабинете». Он ждет гостя, а здесь чувствует себя более значительным.

Встречу организовала дочь Уайта Пэтти. В последнее время к доктору зачастили гости, в том числе молодой кинематографист, снимавший документальный фильм о пересадке головы. Сегодняшнему интервьюеру Пэтти предложила стандартный расклад для путешественника, который не желает разориться (в каких отелях дешевле всего остановиться, лучшие рестораны с хорошей, но не слишком дорогой едой), и спросила, встречать ли его в аэропорту. Нет, ответил личный помощник гостя, он прилетит на собственном самолете. Гостем доктора Уайта будет Фрэнк Спотниц, исполнительный продюсер сериала «Секретные материалы».

Спотниц начинал как сценарист этого популярного сериала, написав в одиночку или в соавторстве 40 серий, а потом спродюсировал полнометражный фильм. Теперь он затеял сиквел «Хочу верить» и сразу же столкнулся со странным совпадением. По сюжету один из героев должен делать своей возлюбленной пересадку головы, и Спотниц хотел описать все как можно ближе к «реальной» науке. Он поручил ассистенту изучить историю вопроса, и вскоре тот, задыхаясь от волнения, сообщил по телефону: это не вымысел! Один человек – хирург из Кливленда – сделал это в реальности. Спотниц решил встретиться с героем. Отчасти, конечно, для изучения темы. Но еще и из обычного любопытства. Что за человек отрезает обезьянам головы? «Меня всякий раз восхищает, – позже рассказывал Спотниц, – когда я сочиню историю – с нуля, целиком выдуманную, – а у нее обнаруживаются корни в реальности»[526]. Мысль о том, что некто на самом деле пересаживал головы, в равной мере ужасала и восхищала Спотница.

Встреча пройдет без огласки: не останется ни видеозаписи, ни репортажа, только серия ярких впечатлений. Сидящий напротив человек то восхищает, то умиляет, то смущает Спотница. Корректный, даже деликатный, не повышающий голоса, «милый, этакий дядюшка» – «дядюшка», который при этом без малейших эмоций рассказывает, как перерезал обезьянам спинной мозг[527]. «Я зашел в тупик», – признается Уайт Спотницу. Разрезанный спинной мозг невозможно срастить, и никто не отважится на пересадку головы, пока нет лекарства от паралича, который неизбежен. Или, может быть, отважится – но лишь тогда, когда новые исследования по обходу спинного мозга принесут плоды. Спотниц спрашивает об обезьянах: зачем так много? Не было ли это жутко? Уайт ничуть не смущен. У него нет никаких сомнений, да никогда и не было. Именно эмоциональная отрешенность собеседника и сделала этот разговор незабываемым для Спотница. «Я до сих пор помню свое впечатление, – спустя годы рассказывал он во время съемок сериала «Человек в высоком замке», – образ ученого, царственно безразличного к возможным последствиям своей работы»[528].

Спотниц же ценил фантастику именно за то, что она помогает предвидеть такие последствия. «Приступая к научному поиску, мы верим, что идем в верном направлении, – рассуждал он. – И лишь тогда, когда технология резко уходит вперед, мы понимаем, что именно создали»[529]. В фантастике мораль подается через персонажей и сюжет. Мы сопереживаем, примеряем ситуации на себя. Вымысел – это лаборатория, где проблемы человечества можно разбирать безопасно: сумеем ли мы приспособиться к той или иной новой реальности? Примем ли мы ее? А с учетом возможных последствий? В этом, по мнению Спотница, и состоит ценность фантастики. Она не предлагает модели, а предостерегает – подобно сказке. Изобретения промышленной революции принесли с собой катастрофы и новые опасности, и мы зачастую не можем предвидеть таких последствий. Так что нужно действовать осмотрительно, чтобы не изобрести аварию поезда прежде железной дороги… И все-таки, познакомившись с доктором Уайтом, Спотниц заглянул в самые темные уголки собственного воображения, обнаружив, что таящееся там – реально[530]. Не исключено, размышлял он, что здесь поработало коллективное бессознательное – концепция, что каждый из нас древними незримыми нитями связан с памятью предков и с первобытным страхом. Не исключено.

Фильм «Секретные материалы: Хочу верить» вышел в прокат 25 июля 2008 года и собрал в день премьеры 4 млн долларов, а за все время международного проката – около 68 млн. Критики приняли ленту не слишком хорошо, ее упрекали в «обилии крови, беспросветности, пессимизме и безысходности»[531], но вот Роджер Эберт, известный американский критик, журналист и писатель, лауреат Пулитцеровской премии, оценил ее на три с половиной звезды из четырех. «Картина не просто о добре и зле, – писал он, – но о выборе». А это признак хорошего триллера[532]. Так идея пересадки голов вновь стала темой искусства. В титрах «Хочу верить» Уайт упомянут как медицинский консультант, но «операция Уайта» больше не считалась предметом науки: она отошла в сферу научной фантастики. И сколько бы Уайт ни уверял, что гордится своим влиянием на поп-культуру, наследие нейрохирурга не может состоять из «Секретных материалов».

Доктор становится пациентом

Комната была незнакомой. Тусклые лампы дневного света, голые стены, отодвинутая бурая штора на металлических кольцах, в дальнем конце – монитор. Откуда-то доносились негромкие звуки – шлепанье резиновых подошв по истертому линолеуму. Доктор Уайт поморгал, чтобы расплывчатая картинка прояснилась. Где окна с видом на воды Эри? Вместо них – крыши городских домов в холодном ноябрьском небе. «Мы принесли ваши снимки МРТ», – говорит ему доктор Коламби. Уайту это имя знакомо: Коламби учился у него. Пока сознание еще не помутилось, Уайт просил позвать именно Коламби и доктора Селмана (которого он тоже учил). «Вы попали в аварию», – объясняют Уайту Коламби и Селман, показывая снимки. На миг ему кажется, что он снова в прошлом, знаменитый профессор, демонстрирующий студентам томограмму. Но в этот раз на снимках мозг самого Уайта, и белесая туманность между черепом и серым веществом сообщает ему все, что он хотел знать: у него субдуральная гематома[533]. Кровоизлияние в мозг.

Было начало ноября, после выхода «Секретных материалов» прошло всего несколько месяцев. Уайт отправился за покупками на своем антрацитовом Pontiac. Путь недалек: он ездит сюда много лет, раз в неделю: тот же рынок, та же дорога, та же стоянка. Под тихое пощелкивание поворотника Уайт принялся выруливать на трассу, и вдруг – резкий удар, вспышка. Преимущество было не у него, и в бок Pontiac врезался другой автомобиль. Удар пришелся в колесо, но из-за скорости внезапная сила, сотрясающая тело, кажется огромной. Уайта бросило вперед, и он крепко ударился лбом о водительскую дверь. Пассажиры второй машины вызвали полицию, и кто-то позвонил сыну Уайта Майклу, который жил поблизости от места аварии. Слегка зацепили, пояснил Уайт. Он ушиб голову, а женщина из второй машины ушибла руку, но никто из них не поехал в больницу. Майкл отвез отца с солидным синяком домой. Конечно, Патрисия хлопотала вокруг него – за годы брака с нейрохирургом она усвоила, что даже легкий удар может грозить бедой. Уайт же уверял ее, что ему нужно просто отлежаться. Однако на следующий день стало ясно, что он серьезно пострадал. Язык заплетался, а мысли путались. Еще через день, растерянный и напуганный, Уайт попросил Майкла позвонить в Университетскую клинику[534].

Доктор Коламби занимается не только головным мозгом, но и позвоночником: он уже оперировал Уайта, когда тот повредил межпозвоночный диск. (Коламби в момент несчастного случая отдыхал на лыжном курорте, но отказался выезжать на склон: вдруг он получит травму и не сможет оперировать своего наставника?[535]) Уайт ему доверял – неудивительно, ведь он сам его учил. Несведущему обывателю может показаться, что на черно-сером снимке, который в упор рассматривает Коламби, – только расплывчатые очертания черепа и какая-то подернутая рябью масса между его внешней стенкой и внутренними желудочками. Уайту эта картинка рассказывает о разорванных сосудах и крови, излившейся в мягкие ткани мозга. В сущности, Уайт перенес инсульт. Множество его пациентов погибло от кровоизлияния в мозг, а у тех, кого ему удалось спасти, функции мозга восстанавливались с трудом и не до конца. Уайт хочет подняться с кровати, встать на ноги – но чувство равновесия подводит. Он даже голову приподнимает с трудом. Коламби без раздумий отправляет его в неврологическую реанимацию.

Уайт не хотел уходить на пенсию. Не хотел оставлять клинику. А теперь его волнует, позволят ли ему покинуть ее до Рождества. Кто будет Санта-Клаусом на празднике для детишек из неблагополучных семей? Кто закупит подарки?[536] Придется ли заново учиться ходить? Пострадал ли разум необратимо? А как же работа?

Но идут месяцы, а Уайт все еще находится в реабилитационном центре. «Это напоминает мне портрет Дориана Грея», – пишет он в своей колонке в The News-Herald. Уайт воображает себя Дорианом, который остается «молодым, цветущим и привлекательным по сравнению… с другими пациентами на физио– и эрготерапии». Организмы подводят и предают других пациентов, пока он, Уайт, умственно и духовно «не стареет»[537]. Но в тесных белых стенах палаты, глядя в зеркало в ванной под безжалостным флуоресцентным светом, Уайт видит правду. Лицо в морщинах и пигментных пятнах, осунувшееся, обвисшее, дряблое. «До меня внезапно дошло, что на деле я совсем не отличаюсь от других пациентов», – признает доктор с горечью. Мы все одинаковы «в нашем общем стремлении выжить и вернуться в мир»[538].

Уайт – Тихоня. Уайт – Мясник. Хирург-экспериментатор, у которого за плечами сотни написанных статей и тысячи выполненных операций. Врач, разработавший технологии перфузии и трансплантации головы, мечтавший осуществить первую настоящую пересадку головы у человека. Итак, этот самый доктор Уайт тоже смертен. И даже если оставалась какая-то слабая, ничтожная надежда после тех восьми лет, минувших с его дерзкого заявления, что наконец пришел час осуществить пересадку головы, Уайт уже понимает, что сам он оперировать больше не будет.

В реабилитационном центре Уайт получает известие, как будто дожидавшееся его болезни: новое руководство «Метро» собирается закрыть лабораторию исследования мозга. Помещения пустуют восемь лет – это уже своего рода музей при клинике. Его бывшая команда, не получив финансирования на продолжение работы, переключилась на иные задачи… и, собственно говоря, Уайт в своих опытах с макаками все равно, по сути, уперся в стену. А клинике нужны помещения. Он может забрать из лаборатории все, что хочет, сказали ему. Остальное выбросят. Впрочем, часть материалов уже пришла в негодность – пыльные воспоминания об операциях, которые никто никогда не повторит. Похоже, общество больше не видит смысла в операции, которая спасает голову ценой отказа от неработающего организма.

К весне стал рассыпаться и организм самого Уайта. Его одолевали сразу несколько недугов, включая желудочные кровотечения: однажды его даже пришлось везти в клинику на санитарном вертолете сквозь ночную грозу. Выписавшись домой, Уайт не мог ни водить машину, ни даже ходить без посторонней помощи, и здоровье его неуклонно ухудшалось. Лабораторию уже уничтожили, его заботливо сохраненные коробки заполнили собой три угла в доме у озера. Из всех новостей эта оказалась для Уайта самой горькой. Он надеялся, что в клинике, которой он отдал большую часть жизни, его работу сохранят – пусть хотя бы для музея. Разумеется, какую-то часть сохранили – вернее сказать, применили. При лечении повреждений спинного мозга, инсультов, ишемии и черепно-мозговых травм нейрохирурги по всей стране прибегали к перфузионному охлаждению[539]. Начало этой методике положили ранние опыты Уайта: изолирование мозга, а до того – перфузия у собак и обезьян. Эта работа продолжится. Без последователей, которые могли бы взять с собой в будущее его протокол пересадки всего организма, единственным достижением Уайта, которое еще не забыли (пусть даже забыли, как он боялся, его самого), оставалась перфузия.

Жизнь, говорил Уайт, – это главное, что стоит сохранять. Но теперь, когда его собственная жизнь и карьера неуклонно близились к финалу, он стал больше задумываться о сохранении наследия – и в конце января 2010 года сел за письмо старому другу. С просьбой о помощи.

«Дорогой Боб, – писал несколько дней спустя в ответном послании Джозеф Мюррей, – спасибо за твое продуманное и полезное письмо о Нобелевской премии. Я предприму нужные шаги, которые позволяют действующие правила выдвижения»[540]. По просьбе друга Мюррей, сам прежде удостоившийся Нобелевской премии, выдвинет кандидатуру Роберта Дж. Уайта – за заслуги перед медициной и выдающийся вклад в науку.

Попав в эту славную и немногочисленную – не больше тысячи – когорту людей, чьи заслуги перед грядущими поколениями в физике, химии, медицине, литературе, экономике и миротворческой деятельности общепризнаны, Уайт удостоится великой чести: лишь около двух сотен нобелевских лауреатов представляют физиологию и медицину. В числе последних и кумир Демихова Иван Павлов, и французский хирург Алексис Каррель, который много лет назад менял конечности собакам (хотя и без особого успеха). Уотсон и Крик, прославившиеся изучением двойной спирали ДНК, удостоились высокого звания в 1962 году. И, конечно же, сам Мюррей – в 1990-м. Оставалась надежда на вечную жизнь – хотя бы в одном, переносном смысле.

История Нобелевской премии связана с именем богатого промышленника Альфреда Нобеля. Предприниматель, родившийся в Швеции и выросший в России, в 1895 году оставил львиную долю своего состояния на учреждение денежной премии для ученых. Премия по физиологии и медицине присуждается только авторам открытий, которые изменили лицо науки и принесли большую пользу человечеству. Ни совокупность заслуг, ни собственная научная школа – все это не имеет значения. Вклад номинанта должен представлять собой некое открытие, значимость которого имеет шанс выдержать испытание временем. Выдвигать кандидатов может узкая группа избранных, состоящая в основном из лауреатов в той же категории, – словом, людей вроде Джозефа Мюррея.

«История этой номинации начинается в клинике Бригама», – писал Мюррей в первых строках своей заявки[541]. Именно там, пояснял он далее, доктор Уайт работал с Фрэнсисом Муром и самим Мюрреем – и проникся «первопроходческим духом» лаборатории Мура. Молодой Уайт, вернувшийся с войны, еще в эйфории оттого, что ему предложили место в Гарварде, еще крепкий и пышущий здоровьем, еще в тех самых очках в черной оправе: этот самый Уайт затем проделает замечательную работу в клинике Мэйо, где разработает для своих операций по гемисферэктомии первый аппарат для перфузии, позволяющий полностью прекратить кровоснабжение мозга (в сущности, он просто «выключал» мозг на время). Мюррей перечислял семь главных достижений Уайта – изолирование мозга приматов, перфузию головного мозга (охлаждение практически до полного прекращения метаболизма), открытие защитного эффекта глубокого охлаждения, долговременное сохранение охлажденного мозга, гипотермическое лечение повреждений спинного мозга, пересадку мозга в организм собаки и пересадку головы на другое тело. Последний пункт списка мог стать самым перспективным, но Мюррей больше ни слова не написал об этом. Единственное значимое достижение – то самое, за которое, по мнению Мюррея, Уайт заслуживал лавров, – не имело отношения к трансплантологии, а целиком относилось к области применения гипотермии.

Об экспериментах Уайта, «касающихся воздействия глубокого охлаждения на ткани центральной нервной системы», Мюррей писал так, будто они были научной фантастикой: в такое, утверждал он, «невозможно поверить». Уайт убедительно доказал, что посредством глубокого охлаждения мозг можно на значительное время ввести практически в стазис, – без кровоснабжения, без метаболизма он будет казаться «мертвым»! – а затем снова оживить без всякого вреда для него. «Только подумайте, что это значит, – развивал мысль Мюррей. – Мозг, этот тончайший, сложнейший, хрупкий механизм, управляющий всем, не только способен перенести охлаждение, казалось бы несовместимое с жизнью. Его можно таким способом спасти»[542]. Остановка мозгового кровообращения открыла дорогу мощному прогрессу в кардио– и нейрохирургии: она позволила оперировать дольше и выполнять более тонкую работу. Успешными операциями по удалению труднодоступных опухолей и даже реконструкцией аорты медицина обязана новаторской работе Уайта. Именно эта работа, утверждал Мюррей, была его главным достижением. Уайт узнал, как заморозить голову, чтобы сохранить ее функциональность, и значит, сберечь пребывающую там личность – человеческую душу. Разве это не достойно признания?

Об остальных, не столь общеполезных изысканиях Уайта Мюррей предпочел не распространяться. В своей заявке он и словом не обмолвился о том, чем могла быть полезна пересадка человеческой головы. Перед написанием заявки Мюррей попросил Уайта вкратце описать работу над методикой перфузии, предупредив не впадать в многословие (в тексте не должно быть ни одного лишнего знака) и не упоминать «пересадку организма». «Чтобы тебе самому не пришлось конфузиться, – пояснил Мюррей. – Буду рад помочь»[543]. Свое письмо Мюррей подписал «твой брат по ланцету», пообещав сделать все, что в его силах, чтобы заявка попала к членам Нобелевского комитета. Но, предупреждал он друга, «наша переписка должна храниться в полном секрете»[544]. Строго говоря, Уайт не должен был даже знать, что его выдвигают. Согласно регламенту Нобелевского комитета, имена номинантов (и тех, кто их выдвигает) должны оставаться засекреченными в течение 50 лет – это гарантия анонимности. Однако всем очевидно, что сами члены комитета не всегда исполняют регламент.

Уайт отправил Мюррею и свой дополненный послужной список. Дописав карандашом новые сведения (со своими узнаваемыми печатными прописными и завитушками у строчных) поверх старых, напечатанных на машинке, он отдал эту мешанину дочери Пэтти – набрать на компьютере. В итоге текст занял ровно 12 страниц. У Уайта – две ученые степени, четыре почетные. Он занимал 13 различных постов в системе здравоохранения, редактировал три крупных журнала – Surgical Neurology, Resuscitation и Journal of Trauma – и входил в редколлегии еще нескольких изданий. Состоял членом 58 обществ в нескольких странах, участвовал в многочисленных попечительских советах и удостоился несметного числа наград и дипломов. Уайту отчаянно хочется добавить к ним еще одну – но на сей раз это не в его власти. Остается сидеть и ждать.

Нейрокомпьютерный интерфейс

Уайт сидел. И ждал. Тем временем в начале 2010 года, но по другую сторону Атлантики, в Цюрихе швейцарские хирурги сообщили горькую новость молодому (всего 21 год) гимнасту, студенту Давиду Мзее, неудачно выполнившему приземление после сальто вперед. Поролоновое покрытие не смогло смягчить удар, и Мзее сломал шею. После нескольких месяцев физиотерапии к Давиду вернулась способность управлять верхней частью тела, но ногами при таком повреждении спинного мозга он почти не мог двигать (а левой – совсем). Как и многим до него, Давиду предстояло провести остаток жизни в инвалидной коляске[545].

Нидерландский инженер Гертьян Оскан попал под машину в 2011 году. В его 28-й день рождения врачи сообщили ему, что он будет парализован до конца своих дней. Спустя несколько месяцев сломал позвоночник одаренный спортсмен Себастьян Тоблер – во время падения с горного велосипеда. Медики сказали ему, что его спинной мозг «молчит»: значит, ноги навсегда обездвижены[546]. У всех троих спинной мозг получил необратимые повреждения – пучки нервов отмерли вследствие травмы, отека и цепной реакции самоуничтожения (когда умирающие нервы посылают сигнал, который запускает отмирание соседних). Все они старались приспособиться к новым условиям жизни, к ограничениям… и все следили за новостями, ждали и надеялись на какой-нибудь научный прорыв. Крейг Ветовиц описывал ощущение беспомощности и досаду: о тебе заботятся те, кого ты сам должен защищать и опекать. Крейг мечтал совершить невозможное – он был согласен на пересадку всего организма, чтобы остаться в живых, давно простившись с надеждой вернуть телу подвижность. Но у Ветовица, парализованного в 1977 году, было куда меньше возможностей, чем у Мзее, Оскана и Тоблера, парализованных в 2010-м и 2011-м. Эти трое снова будут ходить. В этом им поможет «обход» поврежденного позвоночника и превращение в киборгов.

Ученые из BrainGate не сидели сложа руки. К 2015 году группа исследователей во главе с Дэвидом Бортоном из Брауновского университета завершила предварительную разработку системы. Как некогда Уайт, они проводили опыты на макаках-резусах. Двум обезьянам хирурги повредили спинной мозг так, чтобы у каждой отказала одна задняя конечность. Макаки могли ходить только на трех: лабораторные видеозаписи показывают, как обезьяны подволакивают «бесполезную» ногу[547]. Повреждение спинного мозга означало, что нервные сигналы не могли достичь конечности – или были настолько ослаблены, что уже не могли преобразоваться в движение. Но все изменилось, когда мозговые волны обезьян пропустили через компьютер.

Джон Донохью в своих ранних опытах с курсором использовал для захвата мозговых импульсов электроды, а сигнал обрабатывал по особому алгоритму, превращая в определенную последовательность символов, воспринимаемых компьютером. Затем внешний компьютер превращал эти цифры в команды, понятные и пациентам, но, увы, не настолько простые, как «подними руку». Нужно было и обучать машину, и тренировать самого пациента. Однако Бортон в своих опытах собирался продвинуться дальше, чем успели все его предшественники. Хотя в каком-то смысле его метод был проще. Мэттью Нэйглу пришлось учиться понимать код и команды, подаваемые компьютером, а потом тренировать собственный мозг посылать ответный сигнал, который компьютер сможет дешифровать. Не существовало заданного соответствия простой мысли (например, «Сейчас я это схвачу») определенному движению – за каждым успехом стояли недели проб и ошибок. Бортон предполагал более четкую связь. Как и его предшественники, он вживляет электроды, чтобы перехватывать команду мозга: например, «Пошевели ногой!». Как и прежде, внешний компьютер преобразует эти импульсы в команды, только на сей раз обезьяне не нужно пытаться их расшифровать, не нужно учиться отправлять обратный сигнал. Вместо этого компьютер посылает сигнал непосредственно на дополнительные электроды, вживленные в позвоночник в поясничном отделе, завершая траекторию от моторной коры до конечности. Сигнал обходит место травмы – а заодно отпадает и необходимость сознательно передавать команды (чтобы двигать курсор или механический протез)[548]. В сущности, мозг и нога работают как прежде, восстановив сообщение «в объезд» разрушенного участка на нервной магистрали.

У Бортона подопытные приматы адаптировались к новому состоянию «естественно». Они даже не оглядывались, чтобы осмотреть еще недавно не слушавшуюся ногу, – «ходили как ни в чем не бывало»[549]. Бортон и его коллеги помогли мозгу обезьяны передать в ногу естественный двигательный сигнал, и для этого ученым не пришлось сращивать спинной мозг: разрыв они просто «перепрыгнули». Бортон с коллегами назвали свою разработку «интерфейс мозг – позвоночник». Один из участников опыта, Грегуар Куртин, предупреждал, что для людей подобные технологии пока недоступны: в первую очередь потому, что «конструкция» прямоходящих существ заметно отличается от четвероногих. Однако и этот день близился. Куртин продолжил работу в Швейцарии, в Федеральной политехнической школе Лозанны, и пригласил принять участие в испытаниях трех пациентов: Себастьяна Тоблера, Гертьяна Оскана и Давида Мзее. Все началось с хирургической операции. Отталкиваясь от протокола Бортона, Куртин имплантировал небольшие пластинки с электродами на поверхность спинного мозга пациентов в нижнем отделе позвоночника, ниже места травмы. Затем он присоединил электроды к внутреннему устройству-стимулятору: его задачей было по сигналу подавать электрические импульсы к отдельным мышцам, которым послана команда работать[550]. Вживлять электроды пациентам в мозг, как делали в опыте с обезьянами, Куртин не стал. Он выбрал направленную стимуляцию: включать устройство и регулировать импульсы так, чтобы они совпадали с двигательными намерениями. Иными словами, если хочешь поднять левую ногу, посылай разряд стимулятора в тот момент, когда мозг подает ей сигнал прийти в движение. Всех троих испытуемых Куртин выбрал потому, что их травмы все же не полностью блокировали электрические сигналы, идущие от мозга к конечностям. Сигнал был недостаточно силен, чтобы достичь ноги, но импульс стимулятора доберется до нужного места примерно за то же время. Рецепт, предложенный Куртином, состоял не в «перепрыгивании» разрыва, а в усилении сигнала: устройство после включения усиливало электрические импульсы, посылаемые мозгом к конечностям. Понадобились месяцы физиотерапии и тренировок, прежде чем пациенты сделали свои первые неуклюжие шаги – шатаясь, спотыкаясь, при помощи костылей и ходунков. Но больные шли своими ногами.

Через несколько месяцев после начала использования устройства Мзее проснулся посреди ночи от ощущения легкого зуда. Чесался палец на левой ноге. И Мзее шевелил им во сне – без помощи устройства. Сначала Давид подумал, что это ему приснилось, но, сосредоточившись, смог вновь пошевелить пальцем – по команде собственного мозга![551] Мало-помалу к нему возвращалась способность двигать ногой: Мзее научился разгибать колено и напрягать бедро. Спустя еще пять месяцев он смог пройти несколько шагов без стимулятора.

Это было для всех полной неожиданностью[552]. «Мы видели подобное у животных, – пояснял Куртин. – Выходило, что нервные волокна отрастают заново и восстанавливают связь головного и спинного мозга». Да, такое явление ранее наблюдалось у мышей – но при этом у мышей, крыс и других мелких млекопитающих некоторая регенерация имела место даже в контрольных группах, где особи вовсе не подвергались стимуляции. Считалось, что это объясняется примитивностью нервной системы грызунов в сочетании с четвероногостью, – и никто не предполагал подобного у сложно организованных приматов. У Мзее улучшения оказались заметнее всех, но и Оскан в некоторой степени восстановил контроль над ногами, а Тоблер даже смог вновь оседлать велосипед особой конструкции, приводимый в движение силой не только ног, но и рук[553]. Газеты и журналы воспевали это событие едва ли не как чудо: будто бы наконец воплотился в жизнь рекламный сюжет Nuveen для фонда Кристофера Рива. В 2019 году Мзее вышел на старт благотворительного забега «Крылья для жизни», собирающего средства на борьбу с заболеваниями позвоночника. Мзее оставался на дистанции полчаса, пробежав под восторженные крики тысяч зрителей четверть мили.

Но были и оговорки. Как и при любом научном прорыве, ученые предупреждали: не верьте шумихе. Стимулятор не мог работать постоянно, иначе мышцы начинали «путаться»: что ни говори, а пациенту приходилось думать о том, чтобы поднять и опустить ногу. Критическую важность имела синхронизация: импульсам нужно совпадать с двигательными намерениями, а за молниеносным ответом мозга не способны угнаться никакие устройства. Неудобный для постоянного применения, слишком дорогой и не слишком надежный вне стен лаборатории, чудо-аппарат Куртина скорее стал демонстрацией технологических возможностей, а не практическим методом лечения. С выключенным прибором ни один из трех пациентов не мог долго двигаться: даже Мзее свои четверть мили преодолел не без помощи электроники. Профессор Кейсовского университета Западного резервного района Ким Андерсон, физиотерапевт и реабилитолог, не спешила восхищаться успехами Куртина. «Нам предстоит еще долгий путь, прежде чем люди смогут получать рутинную помощь, основанную на этой методике», – полагала она[554]. Однако у этого уникального – интернационального и мультиуниверситетского – сотрудничества вокруг BrainGate была и сильная сторона: широта действия. Появились и другие аппараты, подобные разработанному Куртином. В Калифорнийском университете в Ирвайне инженер-биомедик Зоран Ненадич и невролог Эн До решили повторить на человеке оригинальный опыт Бортона с макаками: не просто стимулировать мышцы, но позволить мозгу «перепрыгнуть» разрыв.

Кибернетические технологии были мотивом научной фантастики задолго до того, как появились в реальности. Например, Дарт Вейдер не смог бы жить без внешнего устройства, регулирующего его знаменитое дыхание, а в научно-фантастической ленте «Элизиум» герой Мэтта Деймона решается на хирургическое вживление экзоскелета, чтобы его разрушенное радиацией тело могло двигаться быстро и ловко. В год выхода фильма («Элизиум» вышел в 2013 году) авторы сайта Live Science сравнили показанную в нем военно-медицинскую технику с приборами BrainGate, сопроводив рецензию ссылками на статьи о ранних экспериментах Куртина с электронными стимуляторами. Однако группа из Ирвайна отказалась от хирургических методов Бортона и Куртина в пользу обычной электроэнцефалограммы.

Единственному тестовому пациенту – мужчине, парализованному пять лет назад, – надевали специальный колпак-энцефалограф, чтобы измерять мозговую активность без вживления электродов[555]. Надев колпак, пациент думал о ходьбе. Первые попытки напоминали «лунную походку» человека, подвешенного в воздухе. Но после интенсивной физиотерапии пациент в колпаке мог пройти четырехметровую дорожку и совершал различные движения ногами. Мозг отдавал команды, которые за наносекунды обрабатывались компьютером и приводили в действие внешние электроды, закрепленные на колене пациента и подключенные к колпаку-энцефалографу. Как обезьяна Бортона, но без единого надреза и шва, парализованный человек впервые шагал, вообще не используя спинной мозг. Потребовалась специальные подвесные ремни, брусья – опоры для рук, а также тысячи и тысячи долларов на оборудование… но дело сдвинулось с мертвой точки.

Итак, вопрос оставался открытым: что, если нам будет не нужен спинной мозг? Если мы сможем, как герои научной фантастики, «обходить» повреждения позвоночника? Будет ли это означать, что пациенты, получившие донорский организм после «операции Уайта», при которой спинной мозг перерезается полностью, смогут наконец победить паралич? И не станет ли тогда «операция Уайта» – строго говоря, она стоит ненамного дороже, чем разработки BrainGate, – доступной и даже востребованной? «Да, по большей части эта теория пока фантастика», – писал Уайт в одной из последних колонок в The News-Herald. Но уже столько, казалось бы, научно-фантастических идей воплотилось в жизнь: от пересадки лица до механических сердец, подзаряжаемых из домашней розетки. Около 40 человек в мире получили новые руки, и Уайт даже встречался с одним из пациентов – немецким полицейским, лишившимся обеих кистей при попытке обезвредить бомбу[556]. Уайт проводил отпуск на юге Германии, и пациент приехал на условленную встречу на мотоцикле – а ведь управление им требует куда большей ловкости рук, чем руль автомобиля. Он не без гордости обменялся с Уайтом рукопожатием, протянув ладонь, которая когда-то принадлежала другому человеку[557].

«Со мной связались продюсеры телепрограммы NOVA», – писал Уайт. Потребовалось его мнение, можно ли поврежденные участки мозга тоже заменять, как и кисти рук. Кое-какие попытки и в самом деле предпринимались – например, пересадка в мозг пациентов с болезнью Паркинсона зародышевых (не мозговых) клеток. К сожалению, нет, ответил Уайт телевизионщикам. «При всех тысячах научных отчетов, ни один из этих экспериментов не увенчался успехом», – пояснил он. Под «этими экспериментами» он имел в виду опыты по замене участков мозга. А вот пересадка всего организма успешно выполнялась. Конечно, самим Уайтом; конечно, на обезьянах. «Важность этого достижения уже оценили во всем мире», – писал он, хотя операция ни разу не проводилась на людях[558]. Есть такие мосты, на которые никто пока не готов ступить. Колонку Уайт закончил словами, которые повторял раз за разом, из года в год. Эта мысль и заставила его стать неврологом: «Помните, ткань мозга – это самая сложная и запутанная вещь на свете». Для Уайта мозг – всегда и навечно вместилище всего, что есть человек[559].

Статья вышла 22 августа 2010 года. Она оказалась последней. Ученый и хирург в ожидании вестей от Нобелевского комитета угасал. Его организм так и не восстановился после аварии, к тому же его подтачивали диабет и медленно развивавшийся рак простаты. Разум, некогда столь живой, начал затуманиваться. Уайт надиктовал дочери последние письма и попытался с ее помощью добавить финальные штрихи к мемуарам – так и не дописанным. Но спустя месяц после публикации его последней статьи на страницах The News-Herald Роберт Уайт умер у себя дома на берегу озера, а на пляже играли его дети и внуки. Это случилось 16 сентября 2010 года; ему было 84.

В октябре будут объявлять лауреатов Нобелевской премии по медицине – но, согласно давно заведенному правилу, ее не присуждают посмертно. Премия достанется Роберту Эдвардсу за его работу над технологией искусственного оплодотворения.

Никто, даже доктор Уайт, не может жить вечно. Но Мюррей был прав: работа Уайта в области глубокой гипотермии и поныне имеет мощный клинический эффект в травматологии и нейрохирургии. Сегодня терапевтическая гипотермия спасает жертв инфаркта от гибели мозговых клеток, а при длительных операциях с проникновением глубоко в мозг дает врачам возможность поместить его в своего рода стазис, когда ему не требуется кислород, а опасности отмирания нет[560]. Опыты Уайта по гемисферэктомии до сих пор помогают изучать реакцию мозга на самые разные раздражители – от инсулина до эстрогена[561]. Уайт заложил основы изучения нейропластичности и даже этической концепции смерти мозга[562]. Но сегодня его знают как человека, замахнувшегося на то, что считали немыслимым самые дерзкие из его коллег. Только у Мясника хватило бы бесстыдства повторить опыты Франкенштейна; только человек, посвятивший себя спасению жизней и верящий в бессмертную душу, повторил бы их из столь человеколюбивых побуждений. До последнего часа Уайт хранил уверенность, что его операция состоится (когда-нибудь, где-нибудь), а его работу признают.

Заключение

И снова Франкенштейн

В романе о Франкенштейне чудовище, созданное врачом, говорит ему об ужасе своего существования, называет себя тварью, которая не имеет права быть. В романе нет предыстории этого персонажа. Мэри Шелли представляла свое чудовище чистым листом, пустым сосудом – это существо должно все постигать с нуля, даже собственную личность. А между тем Виктор Франкенштейн взял мозг взрослого человека, устройство для обработки данных, которое уже исправно функционировало в чьем-то организме, в какой-то среде, – и в экранизациях это часто подчеркивается. Каково это – очнуться самим собой, но в новом теле, смотреть на мир своими глазами, но видеть что-то чужое и незнакомое? Для нас этот сюжет кошмарен – переселение в чужое тело пугает больше, чем собственное уродство. Это напоминает нам о том, насколько мы полагаемся на свое тело: оно часть нашей личности, без него мы не мыслим себя с самого раннего детства. Но когда тело оборачивается против нас, будет ли пересадка мозга так уж разительно отличаться от других средств спасения хрупкой человеческой жизни?

Роберт Уайт однажды сказал, что пересадка головы – худшее, что он мог сделать для своей карьеры: слишком явное сближение с Франкенштейном, вероятно, и не позволило ему получить то признание, которое он заслужил за полвека успешных операций[563]. Но научный поиск иной раз подобен подземной реке. Идея пропадает на время, но лишь затем, чтобы позже вырваться на поверхность в самом неожиданном месте, и нередко – с поразительной мощью. Через три года после смерти Уайта в журнале Surgical Neurology International, престижном издании, выходящем в Америке, появилась необычная статья. Автор – хирург Серджо Канаверо из итальянской Turin Advanced Neuromodulation Group, а смелый заголовок рассказывал про «попытку приживления головы». Эта попытка была названа HEAVEN (по-английски «небеса») – the Head Anastomosis Venture, то есть инициатива по головному анастомозу.

Статья начинается с рассказа о пересадке обезьяньей головы Робертом Уайтом в 1970 году. По мнению Канаверо, методика Уайта не получила достаточной поддержки из-за неспособности медицины лечить повреждения спинного мозга[564]. Если спинной мозг можно было бы восстановить и возобновить движение по информационной магистрали организма, то пересадка головы, рассуждает Канаверо, вновь стала бы актуальна. Он, очевидно, упускает из виду этические проблемы, терзавшие Уайта, и забывает, с какими трудностями сам Уайт столкнулся в попытках получить разрешения и привлечь средства. Впрочем, Канаверо вообще вскоре прославится как человек, легко отметающий подобные сомнения. Наука, утверждал он, – то, что человечество может, а не то, что ему можно. «Можно и нельзя» – проблема общества, а не ученого, который «просто техник», роль которого сводится к поиску инженерного решения[565].

«Далее, – пишет Канаверо в 2013 году, рассуждая, как можно осуществить пересадку человеческой головы, – приводится возможный сценарий, чтобы дать читателю представление о проекте в целом»[566]. Описание повторяет хирургический протокол Уайта из журнала Scientific American, а ряд мест – просто прямые цитаты: «…и хирурги одновременно сделали глубокие надрезы вокруг шеи каждого пациента. Шаг за шагом они разделили ткани и мышцы, добираясь до сонных артерий, яремных вен и позвоночника». Это только один из примеров. Канаверо даже приводит слова, которыми Уайт завершил свою статью: слова о будущем, в котором пересадка головы станет обычным делом. Канаверо считал слова Уайта пророческими – и рассчитывал, что именно он воплотит это пророчество в реальность посредством новой технологии «ремонта» сломанного позвоночника. Эту невероятную процедуру он назвал анастомозом спинного мозга[567]. Секрет ее успешности (как заявлял Канаверо) заключается в фузогенах, «мозговом клее», о котором мечтал Гарольд Хиллман.

Клей, слизь и полиэтиленгликоль

Гарольд Хиллман обожал клей: он начал о нем говорить еще в 1970-х и не раз возвращался к идее, что его работа и работа Уайта взаимодополняют друг друга. (Уайт, судя по всему, не вполне с этим соглашался. В интервью он весьма осторожно упоминал идею Хиллмана: не отвергая ее безоговорочно, он не разделял надежд автора, поскольку не видел никаких доказательств, что подобный состав на самом деле будет иметь какой-то эффект.) В октябре 2000 года Хиллман сообщил британскому изданию The Week, что работает над особым «мозговым клеем» – веществом, которое поможет соединить поврежденный спинной мозг, чтобы он смог восстановиться. Хиллман упоминал такие составляющие клея, как фактор роста нервов (NGF), эмбриональный экстракт, стволовые клетки, тканевые культуры, стероиды, нейроглия и витамины.

Впрочем, работа оставалась преимущественно теоретической: Хиллману не удавалось найти финансирование[568]. Из-за своеобразных представлений о мозговых клетках (Хиллман считал, что существует лишь два типа этих клеток, а не четыре, а другие ученые якобы ошибочно интерпретировали то, что видят при помощи электронного микроскопа) он утратил доверие британского Университета Суррея. Его вынудили уйти на пенсию раньше срока, хотя он с 1970-х годов исполнял обязанности директора университетской объединенной лаборатории прикладной нейробиологии. Казалось, идея клея зашла в тупик. Но, как и чудовище Франкенштейна, она еще заявит о себе – в 2003 году.

Удивительное открытие сделал Шай Шахам, глава одной нью-йоркской лаборатории, изучающей круглых червей. В глиальных клетках (от греческого слова γλοιός – клей) ученые долго видели не более чем базу для более важной части мозга – нейронов. Однако при этом глиальные клетки, не имеющие, как казалось, никакой собственной организационной структуры, отвечали за организацию всего остального. Выходило так, будто глиальные клетки обладают способностью строить «перегородки» и «ячейки», то есть разделять и оформлять студенистое серое вещество, известное нам как мозг. Оставалось загадкой, насколько далеко простирается их строительная способность, и это открывало простор для дальнейших исследований. После повреждения спинного мозга глиальные клетки образовали в его ткани «рубцы»: этот процесс ученые наблюдали не только у червей, но и у мышей. А какой эффект оказывает это рубцевание? И что это может означать в плане регенерации спинного мозга?

В 2004 году группа ученых из Мельбурнского университета выделила и блокировала так называемую молекулу EPHA4, управляющую, как предполагалось, образованием рубцов вокруг поврежденного участка спинного мозга путем активации особых нейроглиальных клеток, известных как астроциты[569]. Ученые вывели группу мышей без этой молекулы. Мышам нарушали целостность спинного мозга – так, чтобы левая задняя лапа оказалась парализованной. За три недели к мышам возвращалась способность передвигаться с прежней скоростью, а через месяц они снова владели пальцами ног[570]. После вскрытия ученые увидели, что у мышей восстановились нервные волокна в поврежденной области. В какой-то момент казалось, что наука на пороге великого открытия: новый спинной мозг для каждого! Однако обнаружились некоторые неожиданные сложности. Во-первых, даже мыши без EPHA4 восстанавливали около 70 % прежней подвижности. Заведующий новым отделением спинальной медицины Лондонского университетского колледжа Джеффри Рейсман скептически отнесся к находкам мельбурнской команды: мелкие животные часто вылечиваются сами, а между мышами и человеком пропасть ненамного меньше, чем между человеком и круглыми червями. Но все же опыты по регенерации спинного мозга у крыс и мышей широко развернулись, и вскоре масштабный проект на эту тему запустили и в Университете Западного резервного района, в лаборатории доктора Джерри Сильвера (бывшего ниспровергателя опытов Уайта по пересадке головы). Разные исследовательские группы в той или иной степени делали ставку на природу самого спинного мозга и его глиального клея. Но в лабораториях Университета Пёрдью, возможно, рождался новый клей.

В последние дни 2004 года в университетской газете Purdue University News вышла статья под заголовком «Надежда для собачьих и человеческих позвоночников». Статью иллюстрировало фото усатого профессора прикладной неврологии и рыжей таксы по кличке Кейди. Работа началась пятью годами ранее, на заре нового тысячелетия: Ричард Боргенс и Рийи Ши пытались сращивать нервные волокна в спинном мозге морских свинок. Они не стали пробовать рецепт «мозгового клея» Хиллмана, а прибегли к уже существующему жидкому полимеру – полиэтиленгликолю (ПЭГ)[571]. Большинству людей он знаком не с самой элегантной стороны: его применяют для производства слабительных препаратов и «интимных гелей», а в промышленности – как составляющую растворов, герметиков и изоляторов. Боргенс впрыскивал ПЭГ в спинной мозг в месте повреждения, рассчитывая, что пластичный полимер заделает бреши в разорванных клеточных мембранах. Его группа обнаружила, что клетки, поврежденные вследствие травмы, могут выжить, но разорванные мембраны не способны передавать нервный импульс соседним клеткам, поэтому начинается процесс самоуничтожения. «Хуже того, – писал Боргенс после выхода первой публикации о его открытиях, – химические соединения, выделяющиеся из гибнущих клеток, посылают „команду на самоуничтожение“ другим, еще не поврежденным клеткам, запуская цепную реакцию отмирания, которая ведет к необратимому повреждению спинного мозга»[572]. Боргенс не пытался вырастить новые клетки: он рассчитывал с помощью ПЭГ-клея залатать оболочки пострадавших, чтобы впоследствии они исцелились сами.

Этот клей не позволял лечить старые травмы спины: целостность клеточных мембран была нарушена слишком давно. Боргенс представлял себе, что когда-нибудь в любой машине скорой помощи будет запас ПЭГ-клея, который врачи станут вводить людям, получившим спинномозговую травму, чтобы прежде всего предотвратить паралич. Впрочем, ограниченность применения этого средства делала его бесполезным для пересадки головы, при которой спинной мозг перерезается полностью, – и доктор Уайт, знавший о разработках ПЭГ-клея, никогда не усматривал здесь возможностей для себя. Но при этом новые методики показывали удивительные результаты.

В 2013 году, когда вышла статья Канаверо, китайские аспиранты в ходе эксперимента разрезали спинной мозг подопытной мыши алмазными лезвиями, а затем впрыснули в разрез полиэтиленгликоль. Через два дня мышь смогла ходить. Этот опыт успешно повторили на нескольких континентах и даже в лаборатории доктора Сильвера из Университета Западного резервного района. Но директор клиники Харбинского медицинского университета рассчитывал пойти дальше. Китайский ученый Сяопин Жэнь работал в Луисвилле (штат Кентукки) в составе группы ученых, выполнившей первую в истории пересадку руки. Вернувшись в Китай, он задумал более грандиозную операцию – хотя и не на столь крупном объекте. Он поменял головы у белой и черной мышей. Вскоре он получил письмо от Канаверо. Доктор Сильвер мог утверждать, что успех ПЭГ-терапии у мышей вовсе не означает, что она подойдет для людей: мыши и люди слишком разные существа. Но это ни в малейшей степени не смутило Канаверо. Его предложение звучало просто: не хочет ли Жэнь попробовать такую пересадку на людях? Не согласится ли его харбинская лаборатория провести революционную операцию? Канаверо нужны лаборатория и оборудование, которые есть у Жэня, а китайские законы, касающиеся хирургических новшеств, относительно либеральны. Канаверо, разумеется, предоставит операционные протоколы. Но не только их – еще и кое-что поважнее. У него есть первый доброволец.

Об этом рассказал журнал The Atlantic, озаглавив материал так: «Дерзкий замысел спасти жизнь, пересадив голову». Фотография к статье представляет собой классический пример контраста. Лучи света падают сквозь вертикальные жалюзи на лицо погруженного в раздумья мужчины и отглаженный до хруста ворот его рубашки. У героя выразительные черты: гордый лоб, орлиный нос, высоко поднятый подбородок. Но там, где свет сменяется тенью, мы видим инвалидную коляску и лишь невнятные очертания тела, иссушенного болезнью. Россиянин Валерий Спиридонов страдал болезнью Верднига – Гоффмана – генетическим расстройством, которое разрушает мышцы и убивает нейроны, передающие двигательные сигналы[573]. Эта болезнь неизлечима: человеческий организм буквально истаивает. 31-летний Спиридонов из дома руководил компанией по производству ПО. Предпринимательский дух роднил его с Крейгом Ветовицем, идеальным пациентом доктора Уайта, но у этих двоих общими были не только надежды на технический прогресс. Спиридонов видел телерепортаж о последней поездке Уайта в Киев и слышал о намерениях доктора осуществить пересадку головы. «Вот что мне нужно», – подумал он в тот момент. Спиридонов никогда не мог ни бегать, ни даже ходить, ни разу не поднимался с инвалидного кресла. Новое, здоровое тело могло бы стать лучшим способом решить его проблемы и продлить жизнь. Спиридонову так и не довелось встретиться с самим Робертом Уайтом, который через несколько лет умер. Поэтому, увидев лекцию TED Серджо Канаверо (ныне скандально известную), Валерий разыскал его электронный адрес и написал ему. Если Канаверо может сделать то, что обещает, Спиридонов хочет быть первым добровольцем.

Лекция Канаверо, собравшая более полумиллиона просмотров, была прочитана в 2015 году. После нее доктор заработал несколько прозвищ: критики называли его «одержимым», «типичным кинозлодеем» и, разумеется, Франкенштейном[574]. 52-летний итальянский хирург вышел на сцену с бритой головой, в водолазке и джинсах – этакий Стив Джобс от медицины. «Любой эксперт скажет, что это чушь, – начал он. – Держитесь крепче, вас ждут чертовски крутые виражи»[575].

Эту лекцию администрация TED позже пометила как не соответствующую «рекомендациям» (потому, вероятно, что выводы Канаверо сочли нереалистичными). Комментарий администрации TED гласит: «Мы обратили внимание на это видео, записанное во время независимого мероприятия TEDx, поскольку оно не отвечает кураторским рекомендациям. Это выступление лучше всего воспринимать как умозрительную гипотетическую модель, учитывая, что операции, выполненные доктором Канаверо в 2017 году на трупах, вызвали в научном сообществе немало этических и практических вопросов. Выступление содержит утверждения о регенерации нервной ткани, которые многие неврологи подвергают сомнению».

А Канаверо в своей лекции переходил от перспектив заживления спинного мозга до тонко завуалированного предположения, что российские олигархи смогут жить вечно, если клонируют достаточно тел, чтобы было куда переставлять головы. Канаверо откровенно рисовался: гордо заявлял, что написал книгу «по соблазнению женщин», хвастался, что не ест говядины и занимается джиу-джитсу, рассуждал о своем рельефном прессе[576]. Но вместе с этим он изучал метод транскраниальной магнитной стимуляции мозга для страдающих болезнью Паркинсона (процедура, при которой моторные зоны коры головного мозга стимулируются магнитными импульсами), написал учебные пособия по расстройствам центральной нервной системы, опубликовал под своим именем или в соавторстве более 100 научных статей в специализированных журналах. И очевидно, он верил, что его версия «операции Уайта» окажется успешной.

Канаверо намеревался оснастить свою операционную краном, чтобы голова-реципиент «парила» над донорским телом, пока сшиваются сосуды и ткани, вводится ПЭГ-клей и подаются электрические разряды, которые (предположительно) помогут установить нужные связи в рассеченном спинном мозге[577]. Голову и тело придется «сопоставить» более тщательно, чем в опытах Уайта с обезьянами, поскольку придется соединить все мышечные и нервные волокна. Уайт об этом не заботился: без спинного мозга, проводящего нервные импульсы, это не имело особого смысла. Но даже Канаверо не рассчитывал, что нервы и мускулы заработают сразу. Тело будет подключено к системе жизнеобеспечения, пока не появятся признаки восстановления двигательной активности. У Спиридонова дрогнет веко или шевельнутся губы – этот первый трепет жизни Уайт много лет назад наблюдал у своих обезьян[578]. Но теперь хирурги будут ждать и подергивания мизинца на ноге, и сжатого кулака. Шансы на успех, по утверждению Канаверо, составляли «более 90 %», хотя его коллега Жэнь подобных обещаний не давал[579].

В 2016 году Канаверо повторил опыт Уайта с обезьяной, опубликовав фото подопытного животного, лежащего на белой простыне со свежим швом вокруг шеи. «В будущем году мы повторим это на человеке», – пообещал он на Рождество. «Я был "чокнутый Серджо", – восклицал Канаверо в интервью канадской газете National Post, – но теперь нас, таких чокнутых, занятых этой темой, полно по всему миру»[580]. Здесь он, пожалуй, немного перегнул палку: большинство нейрохирургов отнеслись к заявлениям Канаверо столь же прохладно, как некогда к выступлениям самого Уайта.

Миновало Рождество 2017 года. Затем 2018-го и 2019-го. Получить разрешение китайского правительства оказалось не так легко, как предполагал Канаверо, хотя никаких причин задержки не объявлялось. Кроме того, Канаверо лишился своего добровольца. В 2018 году Спиридонов познакомился с девушкой по имени Анастасия и вскоре женился на ней, а с рождением сына отказался от участия в проекте HEAVEN. Анастасия была совершенно не заинтересована в операции. Такие люди, как Спиридонов, говорила она, «много глубже, чувствительнее, преданнее, добрее, и, кроме того, они, как правило, незаурядного ума»[581]. Не это ли главное? Сам Спиридонов в интервью телешоу Good Morning Britain из своего нового дома во Флориде высказался в том же духе. «В моей жизни появилась женщина, в которую я влюбился», – радостно сообщил он журналистам[582]. У него появились причины жить – и Спиридонов решил, что его не интересуют эксперименты, которые могут оказаться просто «дорогостоящей эвтаназией»[583].

Доктор Уайт неизменно настаивал, что стоит пытаться сохранить любую жизнь. Паралич – это не конец. И даже операцию Ветовица он задумал лишь из-за угрозы отказа почек: впрочем, по иронии судьбы, Ветовиц пережил Уайта на семь лет. Вместе с тем пересадка головы предполагает надежду на долголетие – и даже бессмертие. Если части организма можно заменять до бесконечности, если мозг может жить сколь угодно долго, что это означает? Брошенный между делом комментарий Канаверо о русских олигархах заставляет задуматься. Пересадка организма, если ее все же начнут практиковать, скоро станет привилегией. Автор статьи в журнале Futurism сетовал: и как только люди могли поверить, что тело можно заменить? «Будто бы тело – это какое-то дополнение, а не один из аспектов единой индивидуальности… Будто мельчайшие частицы плоти и весь химический мусор не отпечатаны в каждой складке нашего сознания»[584]. Человеческое тело – не автономия, это целый космос микробов и бактерий, работающих в полном согласии с клеточной активностью: конечно, выражение «Ты есть то, что ты ешь» выглядит как преувеличение, но ученые обнаружили, что один только кишечник влияет на мозг в самых неожиданных аспектах – от настроения до реакции на боль. Что людям даст пересадка головы? Перекроит, углубит или уничтожит «личность»? Перепишет ли она правила умирания и смерти? Или станет, как многие научные находки, еще одной технологией, позволяющей «имущим» иметь еще больше?

Роберт Уайт был, в сущности, картезианцем, верящим в границу между разумом и телом, духом и материей, пусть даже истина, с которой сталкивается большинство из нас, далеко не столь однозначна. Для Уайта трансплантология была загадкой – невозможное, которое можно сделать возможным путем научного поиска. Но, вероятно, он видел в ней нечто большее. Не исключено, что она оказалась лучшим способом примирить два главных жизненных ориентира доктора: науку… и Бога. Если бы Уайт сумел осуществить свою операцию, он, несомненно, снискал бы славу одного из самых передовых ученых своего времени. Это обессмертило бы его имя, как никакая Нобелевская премия, на которую он безуспешно выдвигался. Доктор Уайт, хирург, держал в ладонях живой мозг, доказательство жизни после телесной смерти. Душа, личность, неосязаемый святой Грааль бесчисленных философов, теологов и титанов медицины – не это ли Уайт считал достойной целью?

В 1999 году свою статью о «бионическом будущем» Уайт завершил такими словами: «Я предрекаю, что сюжет, принадлежавший доныне научной фантастике, – легенда о Франкенштейне, где живой человек создан из разных тел, – в XXI веке станет клинической реальностью»[585]. Спустя 20 лет, в марте 2019 года, Жэнь и Канаверо опубликовали статьи, в которых утверждают, что перерезáли спинной мозг обезьяны и собаки, а затем вновь соединяли его. Оба отчета, опубликованные в Surgical Neurology International, гласят, что животные после операции могли ходить, и это даже подтверждается видеозаписями[586]. Сюжет попал на страницы USA Today, и последовавшая беседа с Жэнем показала, что ученые готовы начать опыты на людях[587]. При всех оговорках, слова Уайта о новом тысячелетии еще могут оказаться пророчеством.

Попытки пересадить человеческую душу продолжаются.

Сноски

1

Первым притяжение Земли преодолел космонавт Юрий Гагарин. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. ред.

2

Здесь и далее пер. З. Александровой.

3

Nicholas L. Tilney, Transplant: From Myth to Reality (New Haven, CT: Yale University Press, 2003), 37.

4

Ann Rooney, The History of Medicine (New York: Rosen Publishing, 2012), 154.

5

Tilney, Transplant, 37.

6

David Hamilton, The First Transplant Surgeon: The Flawed Genius of Nobel Prize Winner Alexis Carrel (Hackensack, NJ: World Scientific, 2016), 110–11.

7

Susan E. Lederer, Flesh and Blood: Organ Transplantation and Blood Transfusion in Twentieth-Century America (New York: Oxford University Press, 2008), 7.

8

Там же, с. 7.

9

Tilney, Transplant, 17.

10

Там же, с. 7.

11

Нью-йоркский биолог Лео Лёб, цит. по: Tilney, 37.

12

Tilney, 98.

13

Там же.

14

Национальный институт изучения диабета, желудочно-кишечных и почечных болезней, https://www.niddk.nih.gov.

15

Joseph E. Murray, Surgery of the Soul: Reflections on a Curious Career (Sagamore Beach, MA: Science History Publications, 2001), 73.

16

Там же, с. 75.

17

Joseph E. Murray, «The Fight for Life: The Pioneering Surgeon of the World's First Successful Human Organ Transplant Reflects on the Gift of Life,» Harvard Medicine, Autumn 2019, https://hms.harvard.edu/magazine/science-emotion/fight-life.

18

Джозеф Мюррей, интервью Мартина Вулфа, On the Beat, New York Organ Donor Network publication, May 25, 2004.

19

Pacific Immunology, «Antibody Introduction: What Is an Antibody?» https://www.pacificimmunology.com/resources/antibody-introduction/what-is-an-antibody.

20

Murray, Surgery of the Soul, 16.

21

«Francis Daniels Moore Dies at 88,» Harvard Gazette, December 6, 2001.

22

Joseph E. Murray, «Remembrances of the Early Days of Renal Transplantation,» Transplantation Proceedings 13, suppl. 1 (February 1981): 9–15.

23

James Renner, «White's Anatomy,» Cleveland Free Times, March 7, 2007.

24

Andy Hollandbeck, Jeff Nilsson, and Demaree Bess, «Not So Neutral: America's War Efforts before Pearl Harbor,» Saturday Evening Post, August 11, 2016.

25

«Army Battle Casualties and Nonbattle Deaths in World War II,» Combined Arms Research Library, Department of the Army, June 25, 1953, https://apps.dtic.mil/dtic/tr/fulltext/u2/a438106.pdf.

26

Laura Putre, «The Frankenstein Factor: Cleveland Brain Surgeon Robert J. White Has a Head for Transplanting,» Cleveland Scene, December 9, 1999, https://www.clevescene.com/cleveland/the-frankenstein-factor/Content?oid=1473264.

27

Murray, Surgery of the Soul, 80–81.

28

Там же, с. 80.

29

Там же.

30

Там же, с. 81.

31

Там же.

32

Там же.

33

Там же, с. 119.

34

Там же, с. 120.

35

Историк Сьюзен Ледерер спрашивает: «Что, например, пересадка органов и тканей могла означать для человека, который верит, что однажды, в день Страшного суда, ему предстоит физически воскреснуть во плоти? Чье тело воскресят?» (Susan E. Lederer, Flesh and Blood: Organ Transplantation and Blood Transfusion in Twentieth-Century America. New York: Oxford University Press, 2008). – Прим. авт.

36

Putre, «The Frankenstein Factor.»

37

Simon Matskeplishvili, «Vladimir Petrovich Demikhov (1916–1998): A Pioneer of Transplantation Ahead of His Time, Who Lived Out the End of His Life as an Unknown and in Poor Circumstances,» European Heart Journal 38, no. 46 (December 7, 2017): 3406–10, https://doi.org/10.1093/eurheartj/ehx697.

38

«Envoys Stalk Again as Nikita Rants,» Milwaukee Sentinel, November 19, 1956.

39

Цитируется речь Хрущева 7 февраля 1962 года, сайт ЦРУ, опубликовано 4 января 2002 года, https://www.cia.gov/library/readingroom/document/cia-rdp73b00296r000200040087-1.

40

Audra J. Wolfe, Competing with the Soviets: Science, Technology, and the State in Cold War America (Baltimore: Johns Hopkins Press, 2013), 9.

41

Там же, с. 9.

42

Там же, с. 19.

43

Там же, с. 18.

44

Там же.

45

Wolfe, Competing with the Soviets, 20.

46

Mark Popovsky, Science in Chains: The Crisis of Science and Scientists in the Soviet Union, trans. Paula S. Falla (London: Collins and Harvill Press, 1980), 23.

47

Wolfe, Competing with the Soviets, 55.

48

Беседа Роберта Уайта с режиссером Полом Коуплендом (UK: ITN Factual, 2006).

49

Там же.

50

Larry Greenemeier, «US and Soviet Spooks Studied Paranormal Powers to Find a Cold War Advantage,» NewsBlog, Scientific American, October 20, 2008.

51

I. E. Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov: The 50th Anniversary of the First Intrathoracic Transplantation,» Annals of Thoracic Surgery 65 (1998): 1171–77, DOI: 10.1016/S0003-4975(97)01308-8.

52

I. E. Konstantinov, «At the Cutting Edge of the Impossible: A Tribute to Vladimir P. Demikhov,» Texas Heart Institute Journal 36, no. 5 (2009): 453–58.

53

Matskeplishvili, «Vladimir Petrovich Demikhov,» 3406.

54

Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov.»

55

Matskeplishvili, «Vladimir Petrovich Demikhov,» 3406.

56

Там же, с. 3407.

57

Konstantinov, «At the Cutting Edge of the Impossible.»

58

Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov.»

59

Там же.

60

R. M. Langer, «Vladimir P. Demikhov, a Pioneer of Organ Transplantation,» Transplant Proceedings 43 (2011): 1221–22.

61

На самом деле в 1963 году Демихов все же смог защитить и кандидатскую диссертацию, и докторскую (обе – в один день). В дальнейшем автор упоминает ученую степень Демихова.

62

Wolfe, Competing with the Soviets, 40.

63

Michael D'Antonio, A Ball, a Dog, and a Monkey: 1957 – The Space Race Begins (New York: Simon & Schuster, 2007), 5.

64

Цит. по: D'Antonio, 14.

65

Цит. по: Там же, 15.

66

D'Antonio, 42.

67

Там же, с. 25.

68

Цит. по: D'Antonio, 36.

69

Associated Press, «Edmund Stevens, 81, a Reporter in Moscow for 40 Years, Is Dead,» New York Times, May 27, 1992.

70

Там же.

71

Edmund Stevens, «How Shavka Joined Brodyaga,» Life 47, no. 3 (July 20, 1959).

72

Там же.

73

Там же.

74

Из описания и фотодокументов, цит. по: Stevens, «How Shavka Joined Brodyaga.»

75

Владимир Демихов, цит. по: Stevens, «How Shavka Joined Brodyaga.»

76

«History of the Kidney Disease Treatment,» St. George's Kidney Patients Association, https://www.sgkpa.org.uk/main/history-of-the-kidney-disease-treatment.

77

Цит. по: Stevens, «How Shavka Joined Brodyaga.»

78

Там же.

79

Mark, «I've Been Working in the Kremlin with a Two-Headed Dog,» Galileo's Doughnuts (blog), Medium, May 6, 2015, https://medium.com/galileos-doughnuts/i-ve-been-working-in-the-kremlin-with-a-two-headed-dog-eb29132466dc.

80

«Russia's Two-Headed Dog,» Life 47, no. 3 (July 20, 1959).

81

Интервью Роберта Уайта, James Renner, «White's Anatomy,» Cleveland Free Times, March 7, 2007.

82

Там же.

83

Телефонная беседа автора с Уолтом Томфордом, 19 июля 2018 года.

84

Интервью Роберта Уайта, Renner, «White's Anatomy.»

85

Телефонная беседа автора с Говардом Йонасом, 13 августа 2018 года; телефонная беседа автора с Джорджем Дактерсом, 17 июля 2018 года.

86

Уайт, цит. по: Stranger than Fiction.

87

Sam Kean, The Tale of the Dueling Neurosurgeons (New York: Back Bay Books, 2014), 256.

88

Sunil Manjila et al., «From Hypothermia to Cephalosomatic Anastomoses: The Legacy of Robert White (1926–2010) at Case Western Reserve University of Cleveland,» World Neurosurgery 113 (May 2018): 14–25.

89

Stacey Conradt, «The Quick Eight,» Mental Floss, February 11, 2009.

90

Henry Gully, «History of Accidental Hypothermia,» Resuscitation 82, no. 1 (2011): 122–25.

91

Роберт Фолкон Скотт, цит. по: Gully.

92

John Bryk et al., «Deep Brain Hypothermia by Means of High-Flow Biventricular Cooling,» Resuscitation 5, no. 4 (1976–1977): 223–28.

93

Zawn Villines, «What Happens After a Lack of Oxygen to the Brain?» SpinalCord.com, June 13, 2016.

94

Интервью Роберта Уайта в Renner, «White's Anatomy.»

95

Manjila et al.,"From Hypothermia to Cephalosomatic Anastomoses."

96

Джонсон С. Откуда берутся хорошие идеи. Рождение и судьба инноваций / Пер. Ю. Буканова. – М.: АСТ, 2014.

97

Steven Johnson, Where Good Ideas Come From: The Natural History of Innovation (New York: Riverhead Books, 2011), 45.

98

Wagner, «The Brain Research Laboratory at the Cleveland Metropolitan General Hospital and Case Western Reserve University,» Journal of Neurosurgery 101, no. 4 (2004): 881–87.

99

Телефонная беседа автора с Уолтом Томфордом, 19 июля 2018 года.

100

Franklin C. Wagner Jr., «The Brain Research Laboratory,» 881.

101

Там же.

102

David Bennun, «Dr. Robert White,» Sunday Telegraph Magazine, 2000, архив: https://www.bennun.biz/interviews/drwhite.html.

103

Wolfe, Competing with the Soviets, 91.

104

Там же, с. 93.

105

Там же, с. 94.

106

Там же.

107

Там же, с. 95.

108

Frank Hellinger, Byron Bloor, and John McCutchen, «Total Cerebral Blood Flow and Oxygen Consumption Using the Dye-Dilution Method: A Study of Occlusive Arterial Disease and Cerebral Infarction,» Journal of Neurosurgery 19, no. 11 (1962): 964.

109

Min Lang et al., «A Tribute to Dr. Robert J. White,» Neurosurgery 85, no. 2 (2019): E366–73, DOI: 10.1093/neuros/nyy321.

110

Wagner, «The Brain Research Laboratory at the Cleveland Metropolitan General Hospital and Case Western Reserve University,»: 881–87.

111

Там же.

112

J. Verdura, R. J. White, and H. E. Kretchmer, «A Simplified Method for Obtaining Cerebrospinal Fluid Pressure Measurements in the Dog,» Journal of Applied Physiology 18, no. 4 (1963): 837–38.

113

Wagner, «The Brain Research Laboratory.»

114

Robert White, Maurice S. Albin, and Javier Verdura, «Isolation of the Monkey Brain: In vitro Preparation and Maintenance,» Science 141, no. 3585 (September 13, 1963): 1060–61.

115

Там же.

116

Oriana Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» Look, November 28, 1967, 108.

117

David Donald and Robert White, «Selective Perfusion in the Monkey: Effects of Maintained Cerebral Hypothermia,» Journal of Surgical Research 2, no. 3 (May 1962): 213–20.

118

Там же, с. 218.

119

Sam Kean, The Tale of the Dueling Neurosurgeons (New York: Back Bay Books, 2014), 33.

120

Там же, с. 8–9.

121

Телефонная беседа автора с Майклом Уайтом, Уиллоуби, Огайо, 8 января 2019 года.

122

Интервью Роберта Уайта в Renner, «White's Anatomy,» Cleveland free Times, March 7, 2007.

123

Там же.

124

White, Albin, and Verdura, «Isolation of the Monkey Brain,» 1060.

125

Robert White, Maurice Albin, Javier Verdura, and George Locke, «The Isolated Monkey Brain: Operative Preparation and Design of Support Systems,» заседание Общества Харви Кушинга в Лос-Анджелесе, 1 апреля 1964 г. При поддержке U. S. Public Health Service Grant NB-03859. 215–216.

126

Там же, с. 216–217.

127

Там же.

128

Там же, с. 224.

129

White, Albin, and Verdura, «Isolation of the Monkey Brain,» 1061.

130

Лео Массопуст, цит. по: Alvin Toffler, Future Shock (New York: Bantam, 1990), 214.

131

White, Albin, and Verdura, «Isolation of the Monkey Brain,» 1061.

132

Francys Subiaul et al., «Cognitive Imitation in 2-Year-Old Children (Homo sapiens): A Comparison with Rhesus Monkeys (Macaca mulatta),» Animal Cognition 10, no. 4 (2007): 369–75.

133

«А – это Алекс, упавший со стула, Б – это Бетти в брюхе акулы» и т. д., весь алфавит неосторожностей, стоивших детям жизни (Edward Gorey, The Gashlycrumb Tinies. New York: Simon & Schuster, 1963). – Прим. пер.

134

White et al., «The Isolated Monkey Brain,» 216–17.

135

Там же.

136

American Association of Neurological Surgeons, «History,» https://www.aans.org/About-Us/History.

137

Harold M. Schmeck Jr., «Brains Are Kept Alive for Tests After Removal from Monkeys,» New York Times, June 8, 1964.

138

Телефонная беседа автора с Майклом Де Джорджиа, Университетская клиника, Кливленд 7 августа 2018 года.

139

Eelco F. M. Wijdicks, Brain Death, 3rd ed. (Oxford: Oxford University Press, 2017).

140

Schmeck, «Brains Are Kept Alive.»

141

Там же.

142

Robert White, «Historical Development of Spinal Cord Cooling,» Surgical Neurology 25, no. 3 (1986): 295–98.

143

Schmeck, «Brains Are Kept Alive.»

144

Беседа Роберта Уайта с режиссером Полом Коуплендом, Stranger than Fiction: The First Head Transplant (UK: ITN Factual, 2006).

145

Телефонная беседа автора с Майклом Уайтом, Уиллоуби, Огайо, 8 января 2019 года.

146

Интервью Уайта в Renner, «White's Anatomy.»

147

Беседа с Пэтти Уайт, 8 августа 2018 года.

148

Robert White, «Discovering the Pathway for Cooling the Brain,» Paths of Discovery, acta 18 (Vatican City: Pontifical Academy of Sciences, 2006).

149

Harold Hillman, «Dr. Robert J. White (1926–2010),» Resuscitation Journal 83 (2012): 18–19.

150

Peter Grose, «Soviet Overrules Its Scientists, Bars U. S. Research Ship's Visit,» New York Times, May 21, 1966, 1, 27.

151

Там же.

152

Гарольд Хиллман, цит. по: «Harold Hillman, Biological Scientist,» некролог в Telegraph, September 7, 2016.

153

Беседа Роберта Уайта с режиссером Полом Коуплендом, Stranger than Fiction: The First Head Transplant (UK: ITN Factual, 2006).

154

United Press International, «2 Americans Held in Soviet Meet with Russian Lawyers,» New York Times, November 27, 1966, https://nyti.ms/2RNTShn.

155

United Press International, «Russian Republic Stiffens Laws Against 'Slanders,'» New York Times, October 6, 1966, https://nyti.ms/2RNUe7H.

156

United Press International, «A Russian, in 494 Pages, Finds U.S. Life All Bad,» New York Times, December 11, 1966, https://nyti.ms/3aFIz1v.

157

Уайт, цит. по: Laura Putre, «The Frankenstein Factor: Cleveland Brain Surgeon Robert J. White Has a Head for Transplanting,» Cleveland Scene, December 9, 1999, https://www.clevescene.com/cleveland/the-frankenstein-factor/Content?oid=1473264.

158

Майкл Уайт, беседа с автором, Уиллоуби, Огайо, 7 января 2019 года.

159

Ныне – отдел исследований мозга Научного центра неврологии РАМН. – Прим. авт.

160

«Andrei P. Romodanov, MD, interviewed by Robert White, MD.» При поддержке Американской ассоциации нейрохирургов, IX Европейская конференция по нейрохирургии, Москва, 1991 год, https://www.youtube.com/watch?v=dPHi3VLo6JE.

161

Там же.

162

Boleslav Lichterman, «A History of Russian and Soviet Neuro(path)ology,» в History of Neurology, Stanley Finger, François Boller, and Kenneth L. Tyler, eds., vol. 95, 3rd series (Amsterdam: Elsevier, 2009), 746.

163

Joy Neumeyer, «A Visit to Moscow's Institute of the Brain,» Vice, April 10, 2014, https://www.vice.com/en_us/article/qbejbd/a-visit-to-moscows-brain-institute.

164

Уайт, цит. по: Stranger than Fiction.

165

Хиллман, цит. по: Stranger than Fiction.

166

Уайт, цит. по: Stranger than Fiction.

167

Gloria Stewart, «Life in Moscow in the Soviet 1960s: Memoirs of a British Journalist Part 1,» 103rd Meridian East, http://meridian103.com/issue-14/history/moscow-in-the-soviets.

168

Там же.

169

Gloria Stewart, «Life in Moscow in the Soviet 1960s: Memoirs of a British Journalist Part 2,» 103rd Meridian East, http://meridian103.com/issue-14/history/soviet-moscow/, просмотрено 17 января 2019 года.

170

Телефонная беседа автора с Майклом Уайтом, Уиллоуби, Огайо, 7 января 2019 года.

171

Mark Popovsky, Science in Chains (London: Collins Harvill, 1979), 3.

172

Цит. по: Popovsky, 4.

173

Там же, с. 5.

174

I. E. Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov: The 50th Anniversary of the First Intrathoracic Transplantation,» Annals of Thoracic Surgery 65 (1998): 1171–77, DOI: 10.1016 /S0003-4975(97)01308-8.

175

Цит. по: Popovsky, 9.

176

Там же, с. 11.

177

Там же, с. 71.

178

Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov: The 50th Anniversary of the First Intrathoracic Transplantation.»

179

I. E. Konstantinov, «At the Cutting Edge of the Impossible: A Tribute to Vladimir P. Demikhov,» Texas Heart Institute Journal 36, no. 5 (2009): 454.

180

Там же.

181

Matskeplishvili, «Vladimir Petrovich Demikhov (1916–1998): A Pioneer of Transplantation Ahead of His Time, Who Lived Out the End of His Life as an Unknown and in Poor Circumstances.»

182

Телефонная беседа автора с Болеславом Лихтерманом на II конференции «Врач как гуманист», 2019 год.

183

Matskeplishvili, «Vladimir Petrovich Demikhov,» 3407.

184

Konstantinov, «At the Cutting Edge of the Impossible.»

185

Elena Berger et al., «The Unspoken History of Medicine in Russia,» MEDIC 25, no. 2 (2017): 28–34.

186

Там же, с. 31.

187

Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov.»

188

Eric Pace, «Vladimir P. Demikhov, 82, Pioneer in Transplants, Dies,» New York Times, November 25, 1998, https://www.nytimes.com/1998/11/25/world/vlad imir-p-demikhov-82-pioneer-in-transplants-dies.html.

189

Уайт, цит. по: Stranger than Fiction.

190

Konstantinov, «A Mystery of Vladimir P. Demikhov.»

191

Цит. по: Carl Muller, «Swapping Heads and Brains – The Real-Life Frankenstein,» Saturday Magazine, October 28, 2000.

192

Интервью Роберта Уайта Süddeutsche Zeitung, 25 августа, 2000 год. Переведено для Southern Cross Review: https://www.southerncrossreview.org/8/transplant.html.

193

Интервью Роберта Уайта Moscow News: «Work Together for a Happier Life,» июнь 1973, 23–30.

194

Там же.

195

Уайт, цит. по: Stranger than Fiction.

196

Oriana Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» Look, November 28, 1967, 100.

197

Там же.

198

Там же, с. 100–101.

199

Там же, с. 101.

200

Там же, с. 104.

201

Там же, с. 105.

202

Там же, с. 106.

203

Уайт, цит. по: Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 106.

204

Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 106.

205

Уайт, цит. по: Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 112.

206

Там же.

207

Там же.

208

Там же.

209

Там же.

210

Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 104.

211

Там же.

212

Lesley Sharp, Animal Ethos: The Moralist of Human-Animal Encounters in Experimental Lab Science (Oakland: University of California Press, 2019), 42–43.

213

Там же, с. 42–44.

214

Там же, с. 50.

215

Цит. по: David Bennun, «Dr. Robert White,» Sunday Telegraph Magazine, 2000, https://www.bennun.biz/interviews/drwhite.html.

216

Там же.

217

Christina DeStefano, «The Interview that Became Henry Kissinger's 'Most Disastrous Decision': How Oriana Fallaci Became the Most Feared Political Interviewer in the World,» Literary Hub, October 2017; Judy Klemesrud, «Oriana Fallaci, an Interviewer Who Goes for the Jugular in Four Languages,» New York Times, January 23, 1973.

218

Nina Burleigh, «Oriana Fallaci, Right or Wrong: Review of Oriana Fallaci by Christina DeStefano,» New York Times, October 2017.

219

Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 114.

220

Putre, «The Frankenstein Factor: Cleveland Brain Surgeon Robert J. White Has a Head for Transplanting.»

221

Barbara Kleban, «A Devout Neurosurgeon Studies the Brain with Medically Dazzling, Morally Puzzling Head Transplants,» People, August 13, 1979.

222

Там же.

223

Уайт, цит. по: Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» 106.

224

William Edward Addis and Thomas Arnold, A Catholic Dictionary: Containing Some Account of the Doctrine, Discipline, Rites, Ceremonies, Councils, and Religious Orders of the Catholic Church (London: Kegan Paul, Trench, Trübner, 1893), 851.

225

Цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

226

Майкл и Патрисия Уайт, письмо, февраль 2018 года.

227

Там же.

228

Wagner, «The Brain Research Laboratory at the Cleveland Metropolitan General Hospital and Case Western Reserve University,» 881–87.

229

Deborah Blum, The Monkey Wars (Oxford: Oxford University Press, 1994), 35–36.

230

Wagner, «The Brain Research Laboratory,» 885.

231

Robert White et al., «Cephalic Exchange Transplantation in the Monkey,» Surgery 70, no. 1 (1971): 135–39.

232

Там же, с. 136.

233

Телефонная беседа автора с Норманом Таслицем, 18 июля 2018 года.

234

White, «Discovering the Pathway for Cooling the Brain.»

235

James Renner, «White's Anatomy,» Cleveland Free Times, March 7, 2007.

236

Цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

237

Электронное сообщение Патрисии Уайт, 7 марта 2019 года.

238

White et al., «Cephalic Exchange Transplantation in the Monkey,» 135–36.

239

Там же, с. 136.

240

Коупленд, цит. по: Stranger than Fiction.

241

White et al., «Cephalic Exchange Transplantation in the Monkey,» 135–36.

242

Цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

243

Stranger than Fiction.

244

Интервью Роберта Уайта, «A. Head B. Body,» Midnight Archive, серия 5, специальная презентация, режиссер Джим Филдс. 2008, 2011, https://www.youtube.com/watch?v=V2P-teoc2ic.

245

Цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

246

Уайт, цит. по: Putre, «The Frankenstein Factor.»

247

Уайт, интервью, «A. Head B. Body.»

248

Уайт, цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

249

Радиоинтервью Роберта Уайта, 1972 год, цит. по: «Head Transplant,» MotherBoard, July 9, 2013.

250

Пер. В. Хинкиса.

251

Edgar Allan Poe, «The Premature Burial», цит. по: Michael DeGeorgia, «History of Brain Death as Death: 1968 to the Present,» Journal of Critical Care 29, no. 4 (2014): 673–78.

252

Интервью Роберта Уайта «The Man Who Believes in Body Transplants,» Q. E. D. (London: BBC Worldwide, 1989).

253

Margaret Locke, Twice Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death (Berkeley: University of California Press, 2001), 78.

254

Там же.

255

Oriana Fallaci, «The Dead Body and the Living Brain,» Look, November 28, 1967, 112.

256

DeGeorgia, «History of Brain Death as Death.»

257

Locke, Twice Dead, 79.

258

Pope Pius XII, «The Prolongation of Life: An Address to an International Congress of Anaesthesiologists, November, 24 1957,» The Pope Speaks 4, no. 4 (1958), 393–98.

259

DeGeorgia, «History of Brain Death as Death,» 673.

260

Там же, с. 675.

261

Raymond Hoffenberg, «Christiaan Barnard: His First Transplants and Their Impact on Concepts of Death,» BMJ 323, no. 7327 (December 22, 2001): 1478–80.

262

DeGeorgia, «History of Brain Death as Death,» 675.

263

Christiaan Barnard, «Surgical Innovation,» BMJ 325, no. 7374 (November 23, 2002): 1195.

264

DeGeorgia, «History of Brain Death as Death,» 675.

265

Там же.

266

Robert White and Charles Curran, «The Morality of Human Transplants,» Sign 47 (March 1968): 23.

267

Dennis Coday, «Charles Curran to Retire from Full-Time Teaching,» National Catholic Reporter, May 15, 2014.

268

White and Curran, «The Morality of Human Transplants,» 23.

269

Там же.

270

Locke, Twice Dead, 78.

271

Hoffenberg, «Christiaan Barnard,» 1478.

272

Там же.

273

White and Curran, «The Morality of Human Transplants,» 24.

274

Pope Pius XII, «The Prolongation of Life.»

275

White and Curran, «The Morality of Human Transplants,» 24.

276

Интервью автора с доктором Говардом Йонасом (бывшим ординатором Уайта), Кливленд-Хайтс, Огайо, 13 августа 2018 года.

277

White and Curran, «The Morality of Human Transplants,» 23.

278

Там же.

279

Там же.

280

Hoffenberg, «Christiaan Barnard,» 1479.

281

Макабрический сценарий описан в журнале Newsweek анонимным государственным служащим из системы здравоохранения и Х. Э. Дэвидсоном в «Transplantation in the Brave New World,» Mental Hygiene 52, no. 3 (July 1968): 467–68.

282

Maya Overby Koretzky, «'A Change of Heart': Racial Politics, Scientific Metaphor and Coverage of 1968 Interracial Heart Transplants in the African American Press,» Social History of Medicine 30, no. 2 (May 2017): 408–28.

283

Robert M. Veatch, «Case Studies in Bioethics: Brain Death: Welcome Definition… or Dangerous Judgment?» Hastings Center Report 2, no. 5 (November 1972): 10–13.

284

Susan E. Lederer, «Putting Death in Context,» Hastings Center Report 38, no. 6 (November – December 2008): 3, https://muse.jhu.edu/article/254294.

285

Дело, разбиравшееся в 1972 году, записано как «Уильям Э. Такер, душеприказчик покойного Брюса О. Такера, против доктора Ричарда Р. Лауэра, доктора Дэвида М. Хьюма, доктора Дэвида Х. Сьюэлла, доктора Х. М. Ли и доктора Абдуллы Фаттеха».

286

Harold Schmeck Jr., «Medicine,» New York Times, June 4, 1972.

287

Barry Barkan, «Transplant Patient Is Impatient,» Baltimore Afro-American, September 11, 1968; Koretzky, «'A Change of Heart.'»

288

Там же.

289

Там же.

290

Там же.

291

Allen Howard, «With an Image of Nothing, He Created Man,» Cleveland Call & Post, March 2, 1968. Цит. по: Koretzky.

292

Kenneth L. Kusmer, «African Americans,» Encyclopedia of Cleveland History, https://case.edu/ech/articles/a/african-americans.

293

Emily Bamforth, «July 23 Marks 50-Year Anniversary of Glenville Riots,» Cleveland.com, July 23, 2018.

294

Там же.

295

Там же.

296

Locke, Twice Dead, 91.

297

Цит. по: Koretzky, «'A Change of Heart.'»

298

Кристиан Барнард, цит. по: Locke, Twice Dead.

299

Locke, Twice Dead, 97.

300

Деннис Кусинич, конгрессмен от штата Огайо, выдержки из «Honoring the Life and Achievements of His Holiness Pope John Paul II and Expressing Profound Sorrow on His Death,» Congressional Record 151, no. 38 (April 6, 2005): H1807–21.

301

Там же.

302

James Renner, «White's Anatomy,» Free Times, March 7, 2007.

303

Интервью Роберта Уайта в Renner, «White's Anatomy.»

304

Marcelo Sanchez Sorondo, «Introduction,» в Papal Addresses to the Pontifical Academy of Sciences 1917–2002 (Vatican City: Pontifical Academy of Sciences, 2003), xxix.

305

Папа Павел VI, в Papal Addresses, xxix.

306

Там же, xxx.

307

Pope Paul VI, «Address to the Plenary Session and to the Study Week on the Subject 'Brain and Conscious Experience,'», цит. по: Papal Addresses, 185.

308

Интервью Роберта Уайта в Renner, «White's Anatomy.»

309

R. J. White et al., «Cephalic Exchange Transplantation in the Monkey,» Surgery 70, no. 1 (July 1971): 135–39.

310

Monica Robins, «As MetroHealth Prepares to Break Ground on New Hospital, Here's a Look Back at Its History,» WKYC, April 12, 2019, https://www.wkyc.com/article/news/as-metrohealth-prepares-to-break-ground-on-new-hospital-heres-a-look-back-at-its-history/95-3924d492-e4dd-450a-a6cf-32ed68470df0.

311

Robert J. White et al., «Recovery of the Subhuman Primate After Deep Cerebral Hypothermia and Prolonged Ischaemia,» Resuscitation 2, no. 2 (June 1973): 117–22.

312

Robert J. White, «Preservation of Cerebral Function During Circulatory Arrest and Resuscitation: Hypothermic Protective Considerations,» Resuscitation 1, no. 2 (July 1972): 107–112, IN5, 113–115.

313

Catherine Robert, «Animal Experimentation and Evolution,» American Scholar 40, no. 3 (Summer 1971): 497–503.

314

Там же, с. 501.

315

Там же.

316

Там же, с. 498.

317

Там же, с. 499.

318

Там же, с. 500.

319

Там же.

320

Jeremy Bentham, An Introduction to the Principles of Morals and Legislation, цит. по: Peter Singer, «All Animals Are Equal,» Philosophic Exchange 1, no. 5 (Summer 1974).

321

Peter Singer, «All Animals Are Equal,» в Tom Regan and Peter Singer, eds., Animal Rights and Human Obligations (Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1976), 79–80.

322

Robert, «Animal Experimentation and Evolution,» 497–503.

323

Robert White, «Antivivisection: The Reluctant Hydra,» American Scholar 40, no. 3 (Summer 1971): 503–12.

324

Там же, с. 507.

325

Там же.

326

Там же.

327

Там же, с. 504.

328

Харви Кушинг, цит. по: White, «Antivivisection,» 504.

329

White, «Antivivisection,» 504.

330

Там же, с. 506.

331

Там же.

332

Там же.

333

Беседа автора с Говардом Йонасом, Кливленд-Хайтс, 13 августа 2018 года.

334

Donald McRae, Every Second Counts (New York: Penguin, 2007).

335

Там же.

336

Там же.

337

Associated Press, «Edmund Stevens, 81, a Reporter in Moscow for 40 Years, Is Dead,» New York Times, May 27, 1992.

338

Veatch, «Case Studies in Bioethics.»

339

Schmeck, «Medicine.»

340

Интервью Роберта Уайта Хансу Владимирски и Константину Разину, «The Questionable and Unquestionable in Brain Transplant Problems,» Moscow News 42 (1975): 11.

341

Reuters, «Head Transplant Next Step – Prof.,» Ottawa Journal, July 7, 1972.

342

Reuters, «What's Next? Head Transplant,» Tennessean, July 8, 1972.

343

Уайт, цит. по: Peggy Rader, «Surgeon Views Brain of Humans as 'Inner Space,'» Akron Beacon Journal, July 31, 1977.

344

Там же.

345

Расшифровка интервью MotherBoard, записанного Дэвидом Фейнбергом, «Interview with Robert White,» A Monkey Head Transplant. 9 июля 2009 года.

346

Там же; https://youtu.be/TGpmTf2kOc0.

347

Уайт, цит. по: Rader, «Surgeon Views Brain of Humans as 'Inner Space.'»

348

Reuters, «What's Next? Head Transplant.»

349

Беседа с Патрисией Уайт, 15 июня 2019 года.

350

Kleban, «A Devout Neurosurgeon Studies the Brain with Medically Dazzling, Morally Puzzling Head Transplants.»

351

Там же.

352

Роберт Уайт, письмо.

353

Peter Carlson, «The Great Silver Spring Monkey Debate,» Washington Post, February 24, 1991.

354

Там же.

355

Там же.

356

Там же.

357

Сингер П. Освобождение животных / Пер. А. Коробейников. – М.: Синдбад, 2021.

358

Tom Regan, «The Case for Animal Rights,» в Tom Regan and Peter Singer, eds., Animal Rights and Human Obligations (Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1976).

359

Richard Lyons, «Does Everyone on This Ark Have a First-Class Ticket?» New York Times, April 30, 1978.

360

Tom Regan, «Why Death Does Harm Animals,» в Animal Rights and Human Obligations, 153–57.

361

Alex Pacheco with Anna Francione, «The Silver Spring Monkeys,» в Peter Singer, ed., In Defense of Animals (New York: Basil Blackwell, 1985), 135–47.

362

Там же.

363

A. N. Rowan, «The Silver Spring 17,» International Journal for the Study of Animal Problems 3, no. 3 (1982): 219–27.

364

Carlson, «The Great Silver Spring Monkey Debate.»

365

Там же.

366

Там же.

367

Pacheco with Francione, «The Silver Spring Monkeys,» 135–47.

368

Carlson, «The Great Silver Spring Monkey Debate.»

369

The Use of Animals in Medical Research and Testing: Hearings Before the Subcommittee on Science, Research, and Technology of the Committee on Science and Technology, 97-й конгресс палаты представителей США, 1-е заседание, 13–14 октября 1981 г., № 68 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1982).

370

Carlson, «The Great Silver Spring Monkey Debate.»

371

The Use of Animals in Medical Research and Testing.

372

Там же, с. 13.

373

Тауб, там же.

374

Tori DeAngelis, «Going to Bat for Science,» Monitor on Psychology 38, no. 7 (July/August 2007): 20, https://www.apa.org/monitor/julaug07/tobat.

375

Там же.

376

Там же.

377

Там же.

378

White, «Antivivisection: The Reluctant Hydra,» 504.

379

Там же, с. 507.

380

Robert J. White, «Animal Ethics?» Hastings Center Report 20, no. 6 (November – December 1990): 43.

381

Robert White, «Thoughts of a Brain Surgeon,» Reader's Digest, September 1978.

382

Robert White, «Dr. Robert J. White: Years Later, Patient's Case Still on His Mind,» News-Herald (Willoughby, Ohio), January 3, 2010.

383

Там же.

384

John Hubbell, «The Medical Wonders of Dr. Robert White,» Reader's Digest, February 1977.

385

Robert White, «An Interesting Case of a Juvenile Vascular Malfunction,» News-Herald (Willoughby, Ohio), September 5, 2010.

386

Письмо Роберта Уайта, 23 марта 1989 года.

387

Y. Takaoka, N. Taslitz, and R. J. White, «The Vascular Split Brain in the Monkey,» Anatomical Record 184, no. 3 (1976): 595.

388

Письмо Роберта Уайта от 30 июня 1982 года.

389

Письмо Роберта Уайта от 3 марта 1982 года.

390

Письмо Роберта Уайта от 30 июня 1982 года.

391

Там же.

392

Письмо Роберта Уайта от 23 марта 1989 года.

393

Письмо Роберта Уайта от 11 августа 1983 года.

394

White, «An Interesting Case of Juvenile Vascular Malformation.»

395

Письмо Роберта Уайта от 11 августа 1983 года.

396

Robert White, «The Facts About Animal Research,» Reader's Digest, March 1988, 127–32.

397

Там же, с. 129.

398

Там же, с. 131.

399

Там же.

400

Manjila et al., «From Hypothermia to Cephalosomatic Anastomoses,» 20.

401

White, «The Facts About Animal Research.»

402

Там же, с. 130.

403

Там же.

404

«Animal Rights Activists Rally at Reader's Digest Briefly,» Morning Call, July 19, 1988.

405

Телефонная беседа автора с Ингрид Ньюкирк, 19 ноября 2019 года.

406

Там же.

407

Ингрид Ньюкирк и Роберт Уайт, дебаты, City Club, Кливленд, 10 февраля 1989 года.

408

Телефонная беседа автора с Ингрид Ньюкирк, 19 ноября 2019 года.

409

Keith Mann, From Dusk 'til Dawn: An Insider's View of the Growth of the Animal Liberation Movement (London: Puppy Pincher Press, 2007), 497.

410

David Bennun, «Dr. Robert White,» Sunday Telegraph Magazine, 2000, https://www.bennun.biz/interviews/drwhite.html.

411

Там же.

412

Там же.

413

Беседа автора с Джоном Ринальди, Кливленд.

414

Интервью Роберта Уайта «The Man Who Believes in Body Transplants,» Q. E. D. (London: BBC Worldwide, 1989).

415

Там же.

416

Уайт, цит. по: Bennun, «Dr. Robert White.»

417

Ингрид Ньюкирк и Роберт Уайт, дебаты, City Club, Кливленд, 10 февраля 1989 года.

418

Там же.

419

Там же.

420

Там же.

421

Там же.

422

Там же.

423

Телефонная беседа автора с Ингрид Ньюкирк, 19 ноября 2019 года.

424

Там же.

425

Bennun, «Dr. Robert White.»

426

Christian Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals; Die neuen Pläne des Dr. Frankenstein alias Robert White (Stuttgart, Germany: Hirzel, 2001), 76.

427

Там же.

428

Там же.

429

Там же, с. 79.

430

Christian Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals; Die neuen Pläne des Dr. Frankenstein alias Robert White (Stuttgart, Germany: Hirzel, 2001), 19.

431

Grant Segall, «Dr. Robert J. White, Famous Neurosurgeron and Ethicist, Dies at 84,» Cleveland Plain Dealer, September 16, 2010, https://www.cleveland.com/obituaries/2010/09/dr_robert_j_white_was_a_world-.html.

432

James Renner, «White's Anatomy,» Cleveland Free Times, March 7, 2007.

433

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 185.

434

Там же, с. 94.

435

Nicholas Regush, «Doctor Wants to Transplant Human Heads Soon,» Sightings, Second Opinion, ABC News, June, 1, 2000.

436

Там же.

437

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 94.

438

National Conference of Commissioners on Uniform State Law, «Uniform Determination of Death Act,» 1981.

439

Там же.

440

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 169.

441

Там же, с. 168.

442

Там же.

443

Там же, с. 179.

444

Там же, с. 67.

445

Там же, с. 173.

446

Bennun,"Dr. Robert White."

447

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 21.

448

Bennun, «Dr. Robert White.»

449

«Dynamic Coating & Craig Vetovitz,» Channel 23 News, https://www.youtube.com/watch?v=9MnpMZ8-Av4.

450

Там же.

451

По данным доктора Дж. П. Кономи, проводившего неврологическое обследование Крейга Ветовица в 1976 году; приводится с разрешения сына Крейга, Крега Ветовица.

452

«Your Head in His Hands,» Times Higher Education, October 29, 1999.

453

Телефонная беседа автора с Крегом Ветовицем, 29 октября 2019 года.

454

Sue Hively, «Couple's Plans Call for Two Homes in One,» Cleveland Plain Dealer, January 13, 1979.

455

Там же.

456

Josh Taylor, «Today's Profile,» Cleveland Plain Dealer, July 16, 1991.

457

Alasdair Palmer, «Getting Tired of Your Body? Why Not Try a New One,» Sunday Telegraph/Edmonton Journal, December 21, 1996.

458

Основано на данных 2011 года; Kim Zuber and Jane S. Davis, «Kidney Transplantation: Who Is Eligible?» Clinician Reviews 21, no. 10 (October 2011): 19–23.

459

Там же.

460

Putre, «The Frankenstein Factor.»

461

Palmer, «Getting Tired of Your Body?»

462

Putre, «The Frankenstein Factor.»

463

Там же.

464

Там же.

465

Там же.

466

Телефонная беседа автора с Крегом Ветовицем, 29 октября 2019 года.

467

Putre, «The Frankenstein Factor.»

468

Там же.

469

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 2.

470

Bennun, «Dr. Robert White.»

471

См.: Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 9–11.

472

Palmer, «Getting Tired of Your Body?»

473

Там же, с. 132.

474

Пер. Г. Кружкова.

475

Glenn Zorpette and Carol Ezzell, «Your Bionic Future: As Life and Technology Merges, They Will Both Become More Interesting,» Scientific American 10, no. 3 (Fall 1999): 4.

476

Там же.

477

Там же.

478

Там же.

479

Там же.

480

Там же.

481

Там же.

482

Там же.

483

Там же.

484

Там же.

485

Jonathan Leake, «Surgeon Plans Head Transplant,» Sunday Times (London), August 28, 1999.

486

U. S. Feature Syndicate Edit International and Taiwan News, «US Surgeon to Perform World's First Human-Head Transplant,» Tehran Times, July 16, 2001.

487

Harold Hillman, «What Are the Prospects for Body Transplant?» Ethical Record, January 2000, 10.

488

Lou Jacobson, «A Mind Is a Terrible Thing to Waste,» Field Notes (blog), Lingua Franca, 1997, http://linguafranca.mirror.theinfo.org/9708/fn.9708.html.

489

«Craig's Head to Be Moved to a New Body,» NYHETERsön, July 8, 2001 (по-шведски).

490

Беседа автора с Крегом Ветовицем, 29 октября 2019 года.

491

«Transplanted Heads,» Süddeutsche Zeitung, August 25, 2000.

492

Там же.

493

Там же.

494

«A Little Off the Top,» Wired, January 1, 2000.

495

Robert White, «Cleveland Visits Lenin's Brain,» неопубликованное эссе Роберта Уайта из семейного архива.

496

Robert White, «A Halloween Tale: Where Is Lenin's Brain?» News-Herald (Willoughby, Ohio), October 25, 2009.

497

White, «Cleveland Visits Lenin's Brain.»

498

Ajay Kamalakaran, «Nostalgia for the Russia of the 2000s,» Russia Beyond, January 14, 2017.

499

Boris Fishman, «In Moscow, An Unexpected Creative Revolution,» Travel + Leisure, October 28, 2015.

500

Электронное письмо Майкла Уайта, 12 июля 2019 года.

501

Jungblut, Meinen Kopf auf deinen Hals, 186.

502

«A Little off the Top.»

503

Danielle Elliott, «Human Head Transplant Is 'Bad Science,' Says Neuroscientist,» CBS News, July 2, 2013.

504

«Frankenstein Fears After Head Transplant,» BBC News, April 6, 2001.

505

Bennun, «Dr. Robert White.»

506

Там же.

507

«Reeve Ad Inspiring or Misleading?» CBS News, January 28, 2000.

508

David Ewing Duncan, «Biotech & Creativity: Quadriplegic Fitted with Brain Sensor Ushers in Cybernetic Age,» SFGate, December 5, 2004.

509

Там же.

510

Там же.

511

M. D. Serruya et al., «Instant Neural Control of a Movement Signal,» Nature 416, no. 6877 (March 14, 2002): 141–42.

512

Mary Beckman, «Monkey See, Cursor Do,» Science, March 14, 2002.

513

Robert Lee Hotz, «Device Translates Brain's Energy into Actions: Nonsurgical Mind-Computer Link Could Assist Patients Unable to Move or Speak,» Los Angeles Times, December 10, 2004.

514

Duncan, «Biotech & Creativity.»

515

Sabin Russell, «Quadriplegic's Mind Able to Control Matter: Mind Reading a Success for Quadriplegic,» SFGate, July 13, 2006.

516

Duncan, «Biotech & Creativity.»

517

Там же.

518

Russell, «Quadriplegic's Mind Able to Control Matter.»

519

Robert White, «Future Wiring of Your Mind,» News-Herald (Willoughby, Ohio), August 3, 2008.

520

Там же.

521

Там же.

522

Там же.

523

Там же.

524

Там же.

525

Там же.

526

Беседа автора с Фрэнком Спотницем, 20 июля 2018 года.

527

Там же.

528

Там же.

529

Там же.

530

Там же.

531

Frank Lovece, «The X-Files: I Want to Believe» (рецензия на фильм), Film Journal International, July 24, 2008.

532

Roger Ebert, «The X-Files: I Want to Believe» (рецензия на фильм), Chicago Sun Times, July 24, 2008.

533

Телефонная беседа автора с Майклом Уайтом, Уиллоуби, Огайо, 9 января 2019 года.

534

Телефонная беседа автора с Майклом Уайтом, Уиллоуби, Огайо, 13 августа 2019 года.

535

Письмо Пэтти Уайт от 14 августа 2019 года.

536

Там же.

537

Robert J. White, «You Learn a Lot About Yourself as a Patient,» News-Herald (Willoughby, Ohio), June 7, 2009.

538

Там же.

539

Joseph Murray, «Significance», заявка на Нобелевскую премию для Роберта Уайта, 10 февраля 2010 года.

540

Электронное письмо Джозефа Мюррея Роберту Уайту, 22 января 2010 года.

541

Joseph Murray, «History», заявка на Нобелевскую премию для Роберта Уайта, 10 февраля 2010 года.

542

Murray, «Significance.»

543

Электронное письмо Джозефа Мюррея Роберту Уайту, «Nobel Prize Nomination,» 12 января 2010 года.

544

Там же.

545

Rachel Becker, «Spinal Implants Help Treat Paralysis but Aren't Ready for Primetime,» Verge, November 3, 2018.

546

Angus Chen, «Spinal Stimulator Implant Gives Paralytic Patients a Chance to Regain Movement,» Scientific American, October 31, 2018.

547

Eliza Strickland, «Brain and Spine Implants Let a Paralyzed Monkey Walk Again: This First-in-Primate Study Tested Out Tech for Future Human Trials,» IEEE Spectrum, November 10, 2016.

548

Там же.

549

Брайан Бортон, цит. по: Strickland, «Brain and Spine Implants.»

550

Benedict Carey, «Once Paralyzed, Three Men Take Steps Again with Spinal Implant: An Experimental, Pacemaker-Like Device Offers Hope for Treating Spinal Injuries,» New York Times, October 31, 2018.

551

Becker, «Spinal Implants Help Treat Paralysis.»

552

Pallab Ghosh, «Spinal Implant Helps Three Paralysed Men Walk Again,» BBC News, October 31, 2018.

553

Там же.

554

Carey, «Once Paralyzed, Three Men Take Steps Again.»

555

«Brain-computer Interface Enables Paralyzed Man to Walk: Proof-of-Concept Study Shows Possibilities for Mind-Controlled Technology,» Science Daily, September 24, 2015.

556

Robert White, «The Two-Headed Russian Dog,» News-Herald (Willoughby, Ohio), August 22, 2010.

557

Там же.

558

Там же.

559

Там же.

560

Manjila et al., «From Hypothermia to Cephalosomatic Anastomoses,» 14–25.

561

Там же.

562

Там же.

563

Putre, «The Frankenstein Factor.»

564

Sergio Canavero, «HEAVEN: The Head Anastomosis Venture Project Outline for the First Human Head Transplantation with Spinal Linkage (GEMINI),» Surgical Neurology International 4 (Suppl. 1) (June 13, 2013): S335–42.

565

Sharon Kirkey, «Head Case,» National Post, August 2019.

566

Там же.

567

Там же.

568

Harold Hillman, «Dr. Robert J. White,» Resuscitation 83 (2012): 18–19.

569

Paula Gould, «Mice Regrow Damaged Spinal Cord,» Nature, November 9, 2004.

570

Там же.

571

«Purdue Research Offers Hope for Canine, Human Spinal Injuries,» Purdue University News, December 3, 2004.

572

Там же.

573

Sam Kean, «The Plan to Save a Life by Head Transplant,» Atlantic, September 2016.

574

Там же.

575

Лекция опубликована в сентябре 2015 года; администрация TED пометила лекцию как не отвечающую требованиям.

576

Kirkey, «Head Case.»

577

Kean, «The Plan to Save a Life by Head Transplant.»

578

Там же.

579

Там же.

580

Там же.

581

Yarin Steinbuch, «Disabled Man Changes Mind About Head Transplant,» New York Post, December 18, 2018.

582

Sharon Kirkey, «First Man to Sign Up for Head Transplant Bows Out, but Surgeon Insists List of Volunteers Is Still 'Quite Long,'» National Post, April 9, 2019.

583

Kean, «The Plan to Save a Life by Head Transplant.»

584

Haybitch Abersnatchy [псевдоним], «Where the Body Ends and the Self Begins,» Futurism (blog), Vocal, 2017, https://vocal.media/futurism/where-the-body-ends-and-the-self-begins.

585

Robert White, «Head Transplants,» Scientific American Presents: Your Bionic Future, Fall 1999, 24.

586

Kim Hjelmgaard, «Xiaoping Ren and Sergio Canavero Claim Spinal Cord Progress,» USA Today, March 27, 2019.

587

В декабре 2020 года был опубликован материал об осуществленной в Китае операции по восстановлению подвижности парализованных нижних конечностей при помощи технологии Канаверо. Заявлений о пересадке головы не было. – Прим. ред.

Content

Брэнди Скиллаче
Головы профессора Уайта. Невероятная история нейрохирурга, который пытался пересадить человеческую голову

Благодарности

От автора

Предыстория Похитители мертвецов

Доктор Мясник и мистер Тихоня

Глава 1 Не было гвоздя

Дерзкая операция

Сирота на чужбине

Глава 2 Двухголовые собаки и космическая гонка

Что есть наука, если не оружие?

Сделать невозможное

От собаки к обезьяне

Глубокая заморозка

Собственная лаборатория

Глава 3 О чем думает мертвый мозг?

Сознание отдельно

Мертвый мозг не рассказывает сказки

Глава 4 Мозг за железным занавесом, или наука, водка и хорошенькие девушки

Правда о советской науке

Глава 5 Обезьяна Франкенштейна

В поисках души

Голова A, тело б

Глава 6 Современный Прометей

Прометей освобожденный

Незаконный «Сбор урожая»

Мистер тихоня знакомится с Папой Римским

Доктор мясник вступает в спор

Глава 7 Животное человек

Семнадцать обезьян

Зачем ставить эксперименты

Вызов брошен

Глава 8 Идеальный пациент

Принцип Уайта

Жизнь, достойная продления

Бионика – ваше будущее

Из России с любовью

Глава 9 А если спинной мозг не нужен?

Сквозь врата мозга

Вы – в «секретных материалах»

Доктор становится пациентом

Нейрокомпьютерный интерфейс

Заключение И снова Франкенштейн

Клей, слизь и полиэтиленгликоль

Сноски