Эли Браун

Странные вещи

Eli Brown

Oddity

Copyright © Eli Brown, 2021

Illustrations copyright © Karin Rytter, 2021

© Е. Мигунова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

БЕНУ, ПЕРВОМУ МОЕМУ СЛОВУ,

И ТОНИ, КОТОРЫЙ ДОПОЛНИЛ НАШ КОМПЛЕКТ

ГЛЯНЬ-КА, МАМА, НА МЕНЯ,

Я ДИКОВИНА ТВОЯ.

ПОСТИРАЙ НА БЕРЕЖКУ,

ВДЕНЬ КОЛЬЦО ТЫ В НОС БЫКУ.

Я ДИКОВИН НЕ ХОЧУ,

ОТ ЗАБОТ Я УЛЕЧУ.

ОГОНЬ НЕ ГОРИТ, БЫК НЕ БЕЖИТ.

МАМА В ПОСТЕЛЬКЕ ТИХО ЛЕЖИТ.

Места, события и люди в этой книге выдуманы, однако кое-что навеяно действительностью. Так, племена коренных народов, входящие в Конфедерацию Сеханна, вымышлены, однако их прототипом стал политический союз ирокезоязычных племен ходинонхсони (самоназвание ирокезов) на северо-востоке. Я решил создать воображаемые племена и союз, чтобы не искажать действительность и не вводить реально существовавшие исторические персонажи и индейские племена в магическую, альтернативную историю. Что касается Наполеона Бонапарта – то он единственное упоминаемое в книге реальное историческое лицо, но насчет него у меня подобных опасений не было. Его историей и персонажем я распорядился по своему усмотрению. Выдумывать культуру индейских племен нелегко, особенно для белого человека, и то, как я с этим справился, далеко от идеала. Я глубоко уважаю сложность, многогранность и важность нашей совместной истории и предлагаю вам обратиться к источнику http://americaninclian.si.edu/sites/1/files/pdf/education/HaudenosauneeGuide.pdf, где вы сможете получить информацию по ходинонхсони/ирокезам. При написании этого романа я консультировался с экспертом по культуре ходинонхсони/ирокезов; любые ошибки и неточности допущены исключительно по моей вине.

Часть I

Глава 1. Беда не приходит одна

– Снова таскаешь в мешке мышей? – спросил Константин, обернувшись в седле на дочь. – Ничего противнее и выдумать нельзя.

– Мышей я не держу с тех пор, как повзрослела, – ответила Клевер, затягивая свой заплечный мешок и надвигая на глаза шляпу. Знай ее отец, что у нее там на самом деле, он предпочел бы иметь дело с целым мышиным выводком.

– Я же слышу, как ты там возишься с чем-то. Вот исполнится тебе четырнадцать, я подарю тебе собственную медицинскую сумку, но при условии, что ты не будешь в нее класть ни хлеб с маслом, ни грызунов.

Клевер прикусила язык. Отец не только учил ее, какая дозировка превращает яд в лекарство, как не морщиться при виде гнойной раны и разорванных органов, как содержать инструменты в чистоте и порядке. Еще он хотел, чтобы сама Клевер была опрятной: полезной и безотказной, как фарфоровая ложка. К тому же она слишком устала, чтобы пререкаться. Они провели в Зубчатой прерии целых два дня, принимая роды у женщины с тазовым предлежанием плода, и Клевер до того вымоталась, что казалась себе глупой, как гусыня.

Она чувствовала, что выглядит неряшливо, хотя и заплела темные кудряшки в две тугие косы. Быть дочерью врача – тяжелый труд, и Клевер совсем не нравилось, когда неуравновешенные пациенты дергали ее за волосы. Сколько себя помнила, она вместе с отцом ухаживала за больными в предгорьях Центурионских гор. Помогала ему готовить порошки и держала пациентов во время операций. Она даже сама зашивала неопасные раны, макая шелковую нить в бренди и накладывая тугие чистые стежки, скреплявшие плоть.

Клевер ерзала в седле, чувствуя, что вот-вот расплачется – или выругается. Или и то и другое. Она разглядывала отца. Константин Элкин всегда был для нее образцом благопристойности. Высокие скулы, красивая черная заостренная бородка. В последние годы Клевер замечала, что на его висках пробивается седина. Одежда была поношенной, но даже сейчас, после двадцати шести часов, проведенных в грязной хижине у постели роженицы (он спас жизни и ей, и младенцу), жилет на нем был застегнут на все пуговицы. Отец всегда оставался джентльменом. Он даже жевал сосновые иглы, чтобы пациенты не чувствовали запаха копченой форели – еды, поддерживавшей его силы.

Они ехали к дому по красноватым глинистым склонам. Лес становился все гуще, с верхних веток их пронзительно обругала белка. Клевер подумала, что в мире нет ничего глупее рассерженной белки, толстой правительницы собственного дерева. Девочка тихонько рассмеялась, но белка в ответ взвизгнула еще громче, взмахнув хвостом, как боевым знаменем. Сморщив нос, Клевер оскалила зубы и фыркнула в ответ:

– Пф, пф!

В животе у Клевер заурчало. Вовремя съесть булочки с изюмом, испеченные вдовой Хеншоу, она не успела, а теперь они стали твердыми, как чернильные орешки. Отломив кусочек, она положила его у подножия сосны, потому что даже сварливым белкам время от времени хочется полакомиться.

Отец взглянул на нее с подозрением. Что будет, если он обнаружит, что она прячет в мешке? Ничто не могло огорчить его сильнее, чем диковина.

Клевер заметила связку серых шкурок, свисающих из седельной сумки отца, и внезапно почувствовала, что ужасно проголодалась и устала.

– Хочешь сказать, что за два дня возни и за здорового, вопреки всему, ребенка эти поселенцы заплатили нам луговыми кроликами? – спросила она.

– Ты предпочла бы, чтобы тебе платили улитками? Они же бедные, kroshka, – ответил Константин. – Совсем нищие.

Обычно Клевер нравилось, когда отец называл ее kroshka (что означало мелкую частичку хлеба), но кролики ее рассердили.

– А мы разве не бедные? Вечно с нами расплачиваются репой или кувшином кислого сидра. Эти кролики даже жира не нагуляли. Взгляни на свои штаны. Я столько раз их латала, что сзади они похожи на лоскутное одеяло.

Константин со вздохом покачал головой.

– А у меня так обтрепались завязки на капоре, что пришлось перейти на мужские шляпы, – продолжала Клевер.

Отец взглянул на нее, удивленно приподняв бровь.

– А я-то думал, что тебе просто нравится одеваться как мальчик, – заметил он, пряча в усах ласковую улыбку.

– Штаны я ношу, чтобы нормально сидеть в седле, я ведь полжизни провожу на лошади. А мужские перчатки – потому что их можно пачкать и мочить в воде, а они не портятся. – Клевер понимала, что сейчас сама похожа на рассерженную белку, но было так приятно пошуметь после томительных часов у постели роженицы, в сырой и тесной лачуге. – Я не собираюсь мозолить зад только потому, что мир создан для мужчин!

– Как угодно, – ответил отец.

Это было очень похоже на отца – он умел представить все так, будто Клевер сама выбрала такую жизнь.

– У хирурга, получившего образование в Праге, могли бы быть вполне платежеспособные пациенты, живи мы чуточку ближе к Нью-Манчестеру, – возразила она. – Или к Брэкенвиду. К любому городу. Мы могли бы каждый день пить свежее молоко и носить новую одежду. И еще в Нью-Манчестере мы бы могли покупать скипидар, и не приходилось бы самим вываривать сосновую смолу. Эта гадость вообще не отстирывается! А ты еще спрашиваешь, почему я платьев не ношу.

Отец хранил молчание, позволяя ей выплеснуть эмоции, но не желая пререкаться. К тому же, если бы Клевер рассчитывала на ответ, ей не следовало бы упоминать Нью-Манчестер. Ничто так не заставляло отца уйти в себя, как разговоры о прошлом. Он похоронил собственную историю, как мертвеца.

Клевер была совсем малышкой, когда они уехали из Нью-Манчестера, и, конечно, ничего не помнила о тех временах. «В городах одни невзгоды», – говаривал Константин. Из-за сильного русского акцента это звучало, как одни нивзходы. На самом деле у невзгод было имя: Минивер Элкин. Клевер знала о своей покойной матери только три вещи: она была собирательницей диковин, входила в общество ученых, изучавших удивительные артефакты, и погибла в результате трагического несчастного случая, о котором отец никогда не распространялся.

Разбитое сердце Константина и было причиной того, что Клевер не довелось ни погулять по улицам Нью-Манчестера, ни посидеть у маминой могилы. Все в один голос говорили, что Константин – доктор с широкой душой. Но только Клевер знала, насколько он замкнут и сдержан. Отцовский высокий, умный лоб был настоящим сейфом, надежно скрывавшим его тайны.

С недавних пор и у Клевер появился собственный секрет, кое-что восхитительное. Не сводя глаз с отцовского затылка, она сунула руку в мешок.

Ух, прямо лед! Она отдернула палец – его обожгло холодом. Приоткрыв мешок пошире, Клевер заглянула внутрь.

На вид это был самый обыкновенный ледяной крюк: железный, загнутый, словно орлиный коготь, с простой ручкой из серого, растрескавшегося дерева. Но Клевер он казался прекрасным, особенно вмятины у основания – от кузнечного молота. Если крюк как следует отчистить, ему даже могло бы найтись место рядом с хирургическими инструментами отца.

На прошлой неделе, собирая грибы, Клевер заметила ледяной крюк среди опавшей листвы. Такими крючьями подцепляли ледяные глыбы, чтобы отвезти в город, где с их помощью неделями сохраняли свежей еду. На озере Саламандра, где жила Клевер, строили только коптильни, а ледников никогда не было. И такого инструмента не было ни у кого из знакомых. Но мало этого – крюк оказался непростым.

Стоило ей коснуться металла, как она сразу поняла – вещь необычная, диковинная. Железо оставалось холодным, хотя полуденное солнце нагрело лежавшие вокруг камни. Клевер не успела по-настоящему изучить находку или порадоваться своей удаче, потому что ее окликнул отец – пора было трогаться в путь к прерии. Случилось это три дня назад, но крюк до сих пор обжигал холодом.

Сомнений не осталось. Ледяной Крюк был диковиной – одним из тех легендарных предметов, которые ее мать собирала, а отец наотрез отказывался обсуждать.

Но он не знал, что Клевер досконально изучила выпуски четвертый, седьмой и двадцать первый Журнала Аномальных Объектов, которые вдова Хеншоу, их домовладелица, прятала в чулане под ковриками и пучками лаванды. Пока старушка дремала у плиты, Клевер листала ломкие страницы и заучивала на память все, что на них было написано.

Ночами она часто лежала без сна, завороженная прочитанным. В Испании имелась Рыболовная Сеть, которая вытаскивала из воды форель полностью приготовленной, с приправами и маслом. Пуговица из южного прибрежного городка Юнипера высвистывала бодрую мелодию всякий раз, как начинался дождь. Рассказ о ней Клевер знала наизусть:

Со дня основания города, все его мэры с гордостью носят эту Пуговицу на своих мундирах. В марте в Юн-и-пере проходят музыкальные празднества, на которых композиторы исполняют вариации на тему Пуговичной мелодии. Если хотите принять участие, вооружитесь зонтом и аппетитом, чтобы отведать местный деликатес, пирог с рыбой и моллюсками…

Но, сколько бы Клевер ни читала, сколько бы ни запоминала, ей все казалось мало. Журналы из чулана устарели, их подшивки были неполны. Девочке отчаянно хотелось узнать, какие еще чудеса таятся в этом мире. Не помогало даже странное объявление, напечатанное на первой странице каждого номера:

Уведомляем читателей, что в данном периодическом издании содержатся преднамеренные ошибки и неприкрытый вымысел. В целях безопасности мы не указываем истинное местоположение диковин. Из-за случаев незаконного промысла артефакты более не могут быть выставлены на всеобщее обозрение. Сообщайте местному шерифу о преступниках и браконьерах.

Объявление явно было предназначено для того, чтобы отпугнуть воров, но немного пугало и Клевер, набрасывая на ее мечту смутную тень неопределенности. Каждая публикация в журнале была столь же интригующей, сколь и невероятной.

Зеркало, ведущее в другой мир; говорящий Петух, дослужившийся в армии до звания полковника; Зонт, способный отводить молнии… Клевер терялась в догадках, какие из описанных диковин существовали на самом деле, а какие были выдуманы для отвода глаз членами Общества изучения аномалий.

До того, как найти Ледяной Крюк, Клевер опасалась, что диковины – это всего-навсего выдумка, сказка, какие сочиняют взрослые, вроде колодца желаний, падающих звезд или Деда Мороза.

Однако теперь девочка знала наверняка. Ведь она прикоснулась к правде.

Позволив своей лошади немного отстать, Клевер вытащила из мешка Ледяной Крюк. Подняв его к свету, девочка всмотрелась в белый иней на металле рядом с рукояткой. Влага в воздухе превращалась в кристаллики льда. Казалось, этот инструмент был выкован из самой зимы. Клевер прикоснулась к Крюку кончиком языка. Язык тут же прилип к металлу. Взвизгнув, Клевер отдернулась.

Удивительно, настоящее чудо! Хотя Клевер пока не придумала, что ей делать с Ледяным Крюком, у нее дух захватывало даже от того, что она держит его в руках. Кстати, руки дрожали, так же, как когда она в самый первый раз удаляла бородавку отцовским скальпелем.

Случайно ли такая неоспоримо диковинная вещь могла оказаться здесь, на берегу сонного озера Саламандра? Клевер понимала, что это ее ключ к большому миру. Почему бы и ей не стать собирательницей, как мама, а может, даже искателем приключений, как прославленный Аарон Агат, который разъезжал по свету в поисках бесценных артефактов и писал о них в журнале? Как истинная дочь своего отца, Клевер могла бы находить диковинам медицинское применение. Теперь, зная, что диковины реальны, как башмаки на ее ногах, она чувствовала, что возможно все: можно вылечить чуму, скарлатину, любую болезнь, какая только цепляется к человеку. Ее отец, конечно, только усмехнулся бы на это.

А пока, зная, что он в любой момент может обернуться, Клевер спрятала Ледяной Крюк под булочки с изюмом, завязала мешок и пообещала себе не смотреть на него, пока не останется одна.

До дома оставалось совсем немного. Они свернули на узкую тропу у выходящих на озеро скал. Остановив лошадей, отец и дочь Элкины залюбовались лодками на воде. В утреннем свете озеро сверкало, как изумруд. Клевер, как всегда, всматривалась в очертания берегов, пытаясь рассмотреть саламандру. Но, на ее взгляд, озеро было больше похоже на руку упавшей в обморок дамы.

Видна была и деревня – ряд приземистых домишек вдоль берега. Их крыши были сплошь усыпаны сосновыми иголками и оттого напоминали пушистые енотовые шапки. Поселение было основано много лет назад простыми людьми, спасавшимися в Луизиане от войны. Англичане, итальянцы, чернокожие и один ворчливый русский доктор ели одну и ту же копченую форель, пили одну и ту же речную воду.

Отец Клевер сидел совершенно неподвижно, лошади лениво помахивали хвостами, отгоняя мух. Наконец, он заговорил.

– У тебя в мешке что-то есть.

Он не сердился. Пока. Но все к тому шло. Клевер, затаив дыхание, наблюдала, как на его скулах ходят желваки. Деваться было некуда: он знал.

Она вынула Ледяной Крюк и протянула отцу. Но он до него даже не дотронулся. Казалось, он его побаивается.

– Это, надо полагать, нечто диковинное?

– Он всегда холодный, – прошептала Клевер. – Холодный, как лед. Несмотря ни на что.

– Мне неинтересны его свойства! – доктор сдвинул брови. – Тебе известно, как я отношусь к таким вещам.

Он поерзал в седле, словно ему неуютно было находиться рядом с Ледяным Крюком, а потом так и впился глазами в Клевер.

– Перестань ими интересоваться. Они вредны. Они опасны.

– Лошади тоже были опасны, пока их не приручили. – Клевер уже не раз повторяла про себя эти доводы. Ее голос дрогнул, но девочка продолжила:

– Любой инструмент из твоего саквояжа может стать опасным в плохих руках. А этот Ледяной Крюк… он просто холодный…

– Тогда почему ты прячешь его, как великую драгоценность? Беда не приходит одна. Тебе может казаться, что ты нашла нечто уникальное, но потом обязательно найдется еще что-нибудь не менее удивительное, что тебе захочется сохранить. И ты не успеешь оглянуться, как окажешься одержима ими. Будешь готова отдать последнюю рубашку ради пуговки, которая свистит под дождем, или еще какой-нибудь нелепицы. Такой человек думает, что владеет диковинами, а на самом деле диковины овладевают им.

Константин отряхнул жилет и, казалось, собрался продолжить путь. Но, помедлив, добавил:

– Странно, правда? Оставаться холодным вопреки тому, чего требует природа.

– Он мог бы делать лед, – вздохнула Клевер. – Льдом можно унять боль. Ты мог бы пользоваться им, чтобы помогать…

– Видишь? Он уже проник в твои мысли, – заметил отец. – И уже кажется тебе незаменимым.

Клевер встревожилась, заметив, что в глазах у отца стоят слезы.

– Всегда находится причина и оправдание для того, чтобы держать их при себе, – продолжил Константин. – Но я видел, на что они способны, Клевер. Они отняли у нас твою маму. – Он помолчал. – Из-за них она погибла.

Чтобы не упасть, Клевер пришлось схватиться за луку седла. Вот сейчас, сейчас он все ей расскажет.

– У нее было… много?.. – Она осеклась, увидев боль на отцовском лице.

– Множество! Перо, которое писало на разных языках. Зеркало, которое заглатывало людей целиком. Уголек, который тлел, горел и не думал гаснуть! Она считала, что эти вещи могут… приносить пользу. – Он покачал головой. – А они ее сожрали.

О некоторых диковинах Клевер знала из журналов и, не успев подумать о последствиях, выпалила:

– Зеркало не заглатывает людей. Отважные исследователи входили…

– Чтобы никогда не вернуться!

Раньше он никогда не признавался, что столько о них знает. Уголек! Перо! Клевер бредила их чудесными свойствами. Неужели Минивер действительно прикасалась к ним, своими глазами видела их в действии? Заглядывала в Зеркало, которое было дверью в иной мир? Но на один вопрос Клевер особенно хотела получить ответ.

– Как? – у нее дрогнул голос. Никогда еще она не была так близка к тому, чтобы узнать. – Как диковины убили маму?

На лицо Константина упала тень от шляпы, и Клевер догадалась, что он вот-вот снова уйдет в себя.

– Скажи хотя бы, где она похоронена? – настаивала она. – Разве я не имею права знать, где покоится моя мама?

Клевер думала, что отец резко одернет ее, но, когда он нарушил молчание, она услышала усталый шепот.

– Хватит с нас и этого, простого мира. Кувшина, чтобы держать в нем воду. Иглы, чтобы продергивать нить. Они вполне хороши. Не становись собирательницей диковин, Клевер Элкин.

Клевер соскребла пальцем изморозь с Ледяного Крюка. Еще год назад девочка расплакалась бы от разочарования и обиды, но сейчас ее взгляд был устремлен на диковину. Она вспомнила, что надо глубоко подышать, чтобы сдержать слезы.

– Обещай мне, – попросил Константин.

Клевер до крови прикусила щеку.

– Обещаю. – ответила она.

– Что ты обещаешь?

Теперь слезы все-таки полились.

– Обещаю не собирать диковины.

Клевер сделала последнюю попытку.

– Кроме этой, одной. Она уникальная – чудесная!.. – Ей не хватало слов.

– Как ты собираешься от нее избавиться?

Отец не оставил ей возможности возразить, не оставил выбора. Только она, наконец, нашла что-то свое – дверцу в мамин мир, к разгадкам. И вот отец захлопывает ее. Запирает. Ему нужно все контролировать, даже ее мечты.

Клевер открыла рот, но гнев душил ее.

Она схватила Ледяной Крюк – диковина ужалила ладонь холодом. Занеся его над головой, как оружие, она размахнулась и что было сил бросила вперед. Блеснув в воздухе, Крюк упал в озеро.

– Теперь ты доволен? – буркнула она сквозь зубы. – Он пропал навсегда! И другого мне никогда не найти.

– Очень на это надеюсь, – мягко сказал Константин.

Наклонившись, он потрепал дочь по руке, но она отпрянула и подавила всхлип. Константин терпеливо ждал, когда она возьмет себя в руки. Он был терпелив, как каменная статуя, – и так же бессердечен.

На солнце набежала тучка, и озеро стало темно-оливковым.

– Ты, конечно, проголодалась, – улыбнулся Константин и пришпорил лошадь, направляя ее в сторону их дома.

Клевер помедлила, глядя на круги на воде – там, где утонуло ее сокровище. Вместе с ним исчезли все ее надежды. Она вытерла глаза и стала догонять отца.

– Мы заслужили плотный ужин, – сказал он. – На одних булочках с изюмом ты не продержишься. Завтра съездим, проверим, как поживает наш новорожденный.

Лошади бежали резво, спеша к овсу и стойлам.

– Что мы дадим роженице, чтобы поддержать ее после потери крови? – спросил он.

– Настойку вербены, – пробормотала Клевер и пониже надвинула шляпу, чтобы скрыть слезы.

– Из тебя еще может выйти хороший врач, – улыбнулся отец.

* * *

Лесной воздух охладил пылающие щеки Клевер. Еще не слыша мельничного колеса, она почувствовала неповторимые запахи дома: сосновых стружек, копченой рыбы и дрожжевых пышек вдовы Хеншоу.

На мост они поднялись уже ближе к полудню. Мельничное колесо весело крутилось в высоких водах реки, впадавшей в озеро, – это неустанное плюх-шлеп баюкало Клевер вместо колыбельной, сколько она себя помнила. Из трубы их домика поднималась тонкая струйка дыма. Это значило, что вдова Хеншоу топила печь, чтобы в их комнатах было тепло. Как ни любила Клевер поездки, она рада была увидеть дом. Совсем скоро она стащит с ног башмаки и будет долго отсыпаться, свернувшись под теплым одеялом.

Под мостом торопливо бормотала река. Клевер старалась гнать от себя мысли о Ледяном Крюке, увязшем в иле на дне озера. Константин вдруг резко дернул поводья, и его лошадь замерла.

По другую сторону моста поджидала, перегородив дорогу, группа незнакомых всадников.

Под соснами было темно, но Клевер рассмотрела, что эти люди были одеты как охотники-трапперы[1] – в куртки из бобровых шкур и сапоги с кожаной бахромой.

– У меня сыпь, и все тело ужасно чешется! – крикнул один из них. У него единственного из всех не было бороды. – Найдется у вас снадобье, добрый доктор?

Увидев у него на шляпе кроличьи уши, Клевер решила, что ей почудилось. Но когда он принялся чесать шею, Клевер ясно увидела, что уши и впрямь пришиты к шляпе.

Другой траппер, здоровенный, как медведь, рассмеялся.

– А у меня моча пахнет устрицами!

– Заткнись, Гриб, – цыкнул на него человек с кроличьими ушами. – Твоя моча доктору без интереса.

– Слезай с лошади, – шепотом велел Константин.

– Зачем?..

– Слезай!

Клевер подчинилась, соскочила на мост и потрепала по холке свою пугливую лошадку.

Константин нагнулся и отстегнул свой притороченный к седлу медицинский саквояж. Свой мешок Клевер закинула на плечо, сердце у нее колотилось.

– Так дадите вы мне растирку, или мазь, или что-то в этом роде? – Человек с ушами кролика вынул изо рта трубку и мундштуком поскреб шею. – Хотя, сдается мне, эту болячку только могила исправит. А, доктор Элкин?

– Папа, кто эти люди?

– Я сохранил лишь одну диковину, – прошептал Константин, щекоча усами ее щеку. – Одну-единственную.

– О чем ты говоришь? – Клевер вздрогнула. Она никогда не видела отца таким.

– Это… neobkhodimo, – сказал он.

Это было одно из немногих русских слов, которые знала Клевер. Оно значило «необходимо». Отец употреблял его для вещей самых важных, исключительно важных. Сердце было neobkhodimo. Глаз, рука и даже почка – нет.

Он протянул ей саквояж и прижал к себе так, что Клевер обхватила его обеими руками.

– В нем надежда. Ты должна хранить его и беречь. А тебя защитит Общество.

Клевер открыла рот, но отец продолжал говорить. Его голос звучал настойчиво и оттого жестко.

– Отправляйся в Нью-Манчестер к Аарону Агату. Ищи канарейку среди голубей.

Человек по кличке Гриб перебил его.

– А вот грубить нам не надо! Подойди, док, окажи нам уважение.

– А кто это там? Дочка Минивер? Чтоб мне сдохнуть, я ведь думал, вы все отправились на тот свет, – перебил его человек с ушами кролика.

– Сделай глубокий вдох, – шепнул Константин.

– Папочка, прости меня, – выпалила Клевер. – Я больше и пальцем не прикоснусь к диковин…

Константин не дал ей договорить, крепко схватив за плечи.

– Не дай им поймать тебя, – сказал он. – Спрячься. Потом найди Общество и никогда не возвращайся сюда, не ищи меня.

Поцеловав Клевер в лоб, он резко наклонился и схватил ее за лодыжки.

Не успела девочка оглянуться, как отец поднял ее и перебросил через перила. Падая, она перевернулась в воздухе и услышала крики, мужские голоса. Ее понесло течением, больно ударило плечом о камень.

Вынырнув, она судорожно глотнула воздуха и попыталась удержаться на плаву. Быстрая река несла ее к озеру. В воронке ее развернуло лицом к бандитам – те пытались схватить отца. Он сопротивлялся. Грянул выстрел.

Девочка вынырнула из бурлящей воды и увидела, как отец падает замертво.

Захлебнувшись криком, Клевер на мгновение потеряла сознание. Ей казалось, что она смотрит на себя сверху – на куклу, которую уносит безжалостная река.

Лопасть водяного колеса с такой силой ударила ее по руке, что Клевер мгновенно пришла в себя. Подняв глаза, она вовремя увидела, что сверху камнем падает следующая лопасть. Девочка успела нырнуть и чудом избежала нового удара. А когда всплыла с другой стороны, моста уже не было видно.

На берегу, всего в нескольких ярдах, внезапно появился человек с кроличьими ушами. В руке он сжимал тлеющую спичку. Невозможно было так быстро обогнуть мельницу – ее не успела бы облететь даже проворная колибри. Но этот тип непонятно как моментально перенесся с места на место.

Рыкнув, он бросился в воду и попытался схватить Клевер. От ужаса у девочки потемнело в глазах, к счастью, течение подхватило ее, буквально вырвав у разбойника из рук.

Он вбежал в реку, держа над головой пистолет и спичечный коробок. Зайдя по пояс, крикнул своим спутникам:

– Скорее, ребята, я плавать не умею! А ее уносит!

Река протащила ее по каменистому мелководью, и в конце концов Клевер оказалась в широком озере. Течение тащило ее прочь от берега, головорезы давно скрылись из глаз. Сумки тянули ко дну, но Клевер из последних сил старалась держать голову над водой. Все лодки собрались у противоположного берега озера, видимо, рыбаки преследовали косяк рыбы – но были слишком далеко, чтобы услышать ее крики.

Глава 2. Твои собственные битвы

Северный берег оказался таким слякотным, что Клевер ползла по нему на четвереньках, чтобы не потерять башмаки, а мешок и саквояж волокла за собой. Отсюда, с этой стороны озера их деревня казалась горсткой каштанов, разбросанных по берегу. Когда Клевер, наконец, рискнула подняться на ноги, она чуть не упала, наступив на что-то скользкое.

Берег озера был сплошь засыпан выброшенными из воды рыбами.

Здесь их были горы – уже дохлых и умирающих, разевающих рты в немом изумлении. На полуденном солнце поблескивали тушки полосатых окуней и синежаберных солнечников. Рыб было так много, что Клевер, чтобы подняться по склону, приходилось распихивать их ногами. Тысячи немигающих рыбьих глаз смотрели в небо. Щуки и судаки, снова окуни, даже сом, обитатель глубоких вод с ее ногу толщиной. Все они лежали хвостами к воде, словно всех разом посетила безумная идея сбежать из дома.

Клевер чувствовала нарастающую панику, обжигающую, словно горячий пар. Нельзя было привлечь к себе внимание монстров, оставшихся по ту сторону озера. Закусив зубами косичку, чтобы заглушить рвущиеся рыдания, она бросилась к лесу.

Сейчас, сию минуту, за тем кривым дубом появится папа, – всхлипывая, думала Клевер. – Он подкрутит усы и все мне объяснит.

Клевер бежала, давя чернику и листья папоротника. Болело плечо, которым она ударилась о камень. Она надеялась, что это только ушиб, а не перелом. Сумки набрали воды и стали вдвое тяжелее, с каждым шагом они все сильнее тянули к земле.

…В нем надежда.

Как могло случиться, что отец хранил диковину? Видимо, все это время она просто лежала в его докторском саквояже. Потому-то он и сунул саквояж ей в руки. Но сейчас Клевер было не до того. Она убегала.

Отец окажется вон за тем деревом, – уговаривала себя девочка.

Но Константина не было ни за одним из деревьев, мимо которых она проходила. Он не сидел на поваленной березе, не пил воду из выстланного мхом источника.

Клевер пошла по оленьей тропе – еле заметным стежкам голой пыльной земли, прошившим лесную подстилку, – в надежде, что та выведет на знакомую дорогу. Ил, высыхая, хлопьями опадал с башмаков.

Клевер подумала, что надо бы почистить обувь, чтобы придать башмакам приличный вид, – мысль была крайне нелепой. Неплохо разбиравшаяся в медицине, девочка поняла: у нее начинается бред. От сильного потрясения человек может и не так поглупеть. Лучше всего было бы завернуть пациента в теплое одеяло, уложить поближе к огню и дать глоток бренди. Такого пациента ни в коем случае нельзя оставлять одного.

Внезапный звук заставил ее остановиться – по дороге скакала лошадь.

Помощь рядом! Продравшись сквозь колючие плети ежевики, Клевер уже собиралась подать голос, как вдруг увидела, что в ее сторону несется во весь опор один из тех самых бандитов.

Взмолившись, чтобы ее не заметили, Клевер упала в кусты. Всадник пронесся мимо, а она все не могла шевельнуться. Задыхаясь от ужаса, она услышала, что топот копыт внезапно стих. Убийца остановился. И решил вернуться!

Ветви морщиники слишком уж плотно переплелись, не пробиться. В кровь расцарапав руки о шипы, Клевер вжалась в густые заросли, насколько смогла.

Верзила по кличке Гриб – это был он – остановил лошадь в каких-то трех футах от Клевер и вглядывался в кусты, пытаясь уловить движение листьев. Бандит запыхался и дышал так же тяжело, как и лошадь под ним. Клевер была так близко, что видела, как раздуваются их ноздри. Сквозь дрожащие листья ей были видны даже черепа грызунов, которые Гриб вплел в свою сальную бороду.

Выждав, убийца посвистел, словно подзывая непослушную собаку.

– Девочка? – окликнул он. – Ты здесь?

Клевер затаила дыхание. Тридцать секунд, минута. Легкие горели, но она продолжала стоять неподвижно. Наверное, истекала уже вторая минута. Сердце отчаянно билось о ребра, требуя воздуха.

Лошадь нетерпеливо переступила, но бандит не позволил ей тронуться с места. Он прислушивался, всматривался.

– Кто не спрятался, я не виноват! – крикнул он.

Перед глазами Клевер плыли алые круги. Еще несколько секунд, и она потеряет сознание. Если это случится, Гриб услышит шум падения в кустах, и все будет кончено.

Закрыв глаза, Клевер заглянула в себя, пытаясь найти силы на игру в молчанку. Вместо тишины она услышала скрежет жернова.

* * *

Когда Клевер было девять лет, их с отцом вызвали к мельнику, стрелявшемуся на дуэли и проигравшему. Пуля миновала печень, но задела почку.

– Определяем источник кровотечения, – объяснял Константин, не отрываясь от работы. Операция длилась почти десять часов. Клевер буквально тонула в крови и криках, но куда больше ее поразил стук и скрип жернова за стеной. Там трудилась жена мельника, перемалывая ячмень в муку, – потому что не могла себе позволить перестать работать. Мельница безжалостно скрежетала (будто кость терлась о кость), нашептывая Клевер что-то о жизни, смерти и голоде, – а ей вовсе не хотелось этого слышать.

И вот, после всех усилий Клевер (она привязывала руки мельника к столбикам кровати, вливала бренди ему в рот, пока он не отключился, готовила компрессы, держала лампу и скальпель, кипятила лоскуты для перевязки) и Константина (который с безупречной сосредоточенностью нашел и твердой рукой извлек пулю, не задев артерии, час за часом всматриваясь в мрачную раневую полость под шум мельницы, сотрясавшей стены), после всего этого мельник взял да и умер. Он ждал, пока пуля, наконец, не вылетела, словно вишневая косточка, на подставленную Клевер тарелку. Ждал, пока Константин накладывал последний шов, пока ставили компресс и плотно перевязывали рану. И после этого нетерпеливо вздохнул и умер.

Клевер это страшно возмутило. Не меньше возмущала ее мельничиха, которая работала всю ночь. Ее возмущал и каменный жернов, и даже припорошенные мукой мешки. Она понимала, что неправа, но ничего не могла с собой поделать. Поспешно упаковывала инструменты и другие их вещи, пока Константин шушукался с новоиспеченной вдовой, отказываясь брать плату, как делал всегда, когда дела были плохи.

По пути домой Клевер казалось, что она все еще слышит звук жернова – он отдавался в ребрах, и она леденела. Три дня девочка провела в постели в лихорадке, и в бреду ей слышался скрежет зубов.

Определяем источник кровотечения.

Придя в себя, Клевер обнаружила, что отец снова отправился куда-то, чтобы позаботиться об очередном далеком страдальце, поручив их соседке и хозяйке, вдове Хеншоу, вытирать ей пот со лба.

Вдова, обожавшая поэзию и суп из крапивы, была такой старой, что ее лицо стало похоже на миску с черносливом. Родилась она в рабстве, но еще девочкой аболиционисты с севера выкупили ее и сделали свободной. Большую часть жизни она прожила в Нью-Манчестере и была повитухой, пока ее сыновья не погибли на Луизианской войне. Горе привело миссис Хеншоу и ее мужа в тихую деревушку у озера, где они находили утешение в неярком свете и пении лягушек.

Мистер Хеншоу рубил лес и построил добрую половину домов в их деревне. Когда он упал с крыши, вся недвижимость отошла его вдове. Обычно местный народ платил ей за жилье копченой рыбой, сушеными грибами да дровами на растопку.

– Что болит? – спросила вдова Хеншоу. На шее у нее висел оловянный медальон, от которого на коже было темно-синее пятно.

– Жена того мельника, – поделилась Клевер. – Он умирал, а она даже за руку его не подержала, все работала, работала. Я спросила папу, а он сказал: не отвлекайся и смотри на тело перед собой.

Вдова Хеншоу смочила тряпицу в отваре мелиссы и приложила к пылающим щекам Клевер.

– Твой отец может вылечить сломанную кость, хрипы в легких. Это те битвы, которые он может выиграть, – сказала вдова Хеншоу. – Но у него нет лекарств от бедности, войны или разбитого сердца.

Когда Клевер это услышала, ей стало стыдно за то, что она осуждала мельничиху. Она почувствовала себя ничтожно маленькой в тени отца, который всегда старался изо всех сил, даже в безнадежных ситуациях. И тогда Клевер услышала свой голос: она сказала вслух то, о чем боялась даже подумать:

– Что, если у меня недостаточно сил?

Вдова ответила не сразу. Она никогда не торопилась: выдерживала время.

– Тебе предстоит побеждать в своих собственных битвах, – наконец сказала вдова Хеншоу. – И проигрывать тоже. – Она поднесла к губам Клевер ложку с утиным бульоном. – А теперь поешь.

* * *

Клевер больше не могла сдерживать дыхание – воздух рвался наружу. Она судорожно вдохнула и открыла глаза. Воспоминание об участливости вдовы Хеншоу, сидевшей у ее изголовья, позволило ей выиграть несколько секунд. Их хватило. Бандит скрылся.

Кое-как отдышавшись, Клевер выпуталась из колючих кустов.

– На тебя идет охота, Клевер Элкин, – шепнула она самой себе. – Не оставляй следов. Не выходи на дороги. Больше никаких глупых ошибок.

И она углубилась в лес, петляя так, что ее не выследила бы даже лисица. Когда начался крутой подъем, Клевер поняла, что добралась до границы уютной долины, которую называла своим домом. Перед ней простирались безбрежные дали Центурионовых гор, тянувшихся на север через весь штат Фаррингтон. Горный хребет (его иногда называли укромными горами из-за постоянной завесы тумана, стекавшего в его долины) служил естественным барьером между французскими равнинами и американскими городами на Восточном побережье. Большая часть Центурионов до сих пор не была нанесена на карту, непокоренные горы были знамениты оползнями, медведями и прочими опасностями. Никогда еще Клевер не заходила так далеко в лес одна.

Птичка, вспорхнувшая в листве, заставила Клевер снова начать действовать. Привязав свой мешок к отцовскому саквояжу, Клевер перебросила их через плечо, как вьюк, и углубилась в чащу, где в глубоких тенях стрекотали сверчки.

Девочка сообразила, что хорошему следопыту не составит труда выследить ее по хлопьям засохшего ила, которые сыпались с ее обуви. Поэтому она как следует очистила башмаки о гнилое бревно, да еще и протерла пучком папоротника, так что они позеленели.

Она не следила, куда бежит, и теперь не могла сориентироваться.

– Если вы заблудились в лесу, – припомнила Клевер, – самое разумное – оставаться на месте. И развести костер.

Клевер все делала наоборот. Она шагала вдоль ручьев и зигзагами поднималась по лесным оврагам, где – она была уверена – до нее не ступала ничья нога.

У Клевер все получилось – она заплутала окончательно.

Поздним вечером она набрела на пораженный молнией дуб, в полом стволе которого образовалось что-то вроде лежанки, устланной ковром из листьев и лишайников. Только здесь, наконец, она сняла с плеча поклажу.

Сев. она оказалась укрытой со всех сторон щитом из серебристо-серого дерева. У нее болело все: ноги, плечи; на пятках были волдыри; сумки натерли шею – но все это не имело значения. Некуда было спрятаться от ужасающей реальности.

Папа умер.

Клевер рыдала, захлебываясь слезами, пока не почувствовала себя выжатой досуха тряпкой. К этому времени на лес опустились сумерки.

– Прости. Прости… – повторяла она и жевала хвостик косы, пока тот окончательно не промок.

Клевер пыталась понять, что значили последние слова отца. Почему он хранил диковину? Зачем отправил ее к Аарону Агату, если терпеть не мог собирателей? В молодости Агат был исследователем и нанес на карту реку Мелапому. проплыв по ней в каноэ из медвежьей шкуры. Он издавал журнал, которым втайне зачитывалась Клевер. Она подолгу рассматривала портрет мистера Агата в бобровой шляпе и мечтала в один прекрасный день пожать ему руку. Знай она, чем обернется исполнение ее желания, своими руками сожгла бы все журналы.

– Прости меня…

Однако ответы, судя по всему, таились в отцовском саквояже. Клевер щелкнула медной застежкой и открыла его. Запахи были знакомыми и утешающими: норковое масло, которым Константин смазывал кожу, чтобы оставалась эластичной, камфара и скипидар, соли ртути. Из-за слез перед глазами все плыло, как будто Клевер все еще оставалась под водой. Она сжала первое, на что наткнулись пальцы: пачку горчичников – марлю, пропитанную горчицей и настоями. Обычно их накладывали больному на грудь, чтобы вывести инфекцию из легких.

Клевер охнула. Марля оказалась намного тяжелее, чем должна была быть. Руку тотчас начало покалывать, а потом жечь…

Только тогда, поняв свою ошибку, она швырнула горчичники обратно в сумку, чувствуя себя дурочкой. Горчичники были не диковинными, а просто мокрыми. Ее кожу раздражала горчица, пропитавшаяся водой. Теперь они ни на что не годны, испорчены.

Клевер решила повторить попытку и вынула посеребренный пинцет. Не он ли диковина, о которой говорил отец? Он извлекал занозы, пули, осколки костей из тел сотен пациентов. Дрожащими руками Клевер прихватила пинцетом ноготь большого пальца и резко дернула. Больно. Она потянула себя за край рубашки, а потом за волосы. Ничего не произошло. Она положила пинцет обратно в саквояж.

Клевер озадаченно покачала головой. Константин мог стерилизовать инструменты уксусом, если под рукой не было горячей воды, мог безропотно прожить не один день, довольствуясь сухим овсом и ягодами толокнянки. Для него мало что было по-настоящему необходимым. Словом neobkhodimo» он называл лишь то, без чего действительно невозможно было обойтись: чистые руки, терпение…

– Что же это? – слезы снова потекли ручьем. Клевер пыталась вспомнить, не давал ли отец хоть какого-то намека, хоть какой-то подсказки, хоть…

По лесу эхом разнесся крик.

Голос был совершенно точно не человеческим. Но это не было ни тоскливым воем лисицы, ни заунывным совиным криком. Вопль повторился, отчаянный и полный боли. Поговаривали, что по этим лесам бродит ведьма, неясный призрак, будто смотришь сквозь разбитое стекло. Вдова Хеншоу называла ведьму Штопальщицей и уверяла, что та разговаривает на два голоса, носит ожерелье из украденных у спящих детишек зубов и пахнет мертвыми зверушками, которых носит в своей корзине.

– Ведьма не взаправдашняя, – сказала себе Клевер. – Это просто сказка, чтобы пугать детей…

А вот диковины были настоящими, взаправдашними. И таким же настоящим был этот крик.

Услышав его во второй раз, Клевер подхватила свою поклажу и пошла к скалистому выступу. Выйдя к полукругу из валунов – ни дать ни взять театр, непонятно кем и для кого возведенный в этом пустынном месте, – Клевер стала единственной свидетельницей сражения.

Одичавшая собака поймала петуха и безжалостно трясла его, держа в зубах. Пес был охотничьей породы, но явно давно жил без хозяина, и под пегой шерстью резко проступали ребра. Петушиные перья были на удивление яркими и блестящими, они сверкали даже во время драки. Птица была явно породистой – из тех, которые получают призы и красуются в фермерских альманахах.

Силы были неравными, и несчастный петух, безнадежно проигрывая схватку, испускал предсмертные вопли, которые и заставили Клевер подойти. Неистово атаковав, собака сломала петуху крыло. Птица снова пронзительно заголосила, но продолжала храбро сопротивляться.

Клевер стала искать палку подлиннее, чтобы разнять драчунов, но тут вдруг взвыла уже собака. Оказывается, петух, повернувшись к псу здоровым крылом, глубоко вонзил ему в нос длинную шпору. Когтями другой лапы он вцепился собаке в глаза.

Собака тут же разжала зубы и выпустила птицу, но петух не ослаблял хватки, хотя противник пытался отступить.

Наконец, они расцепились, и пес с визгом бросился в чащу. Раненый петух расхаживал по кругу, волоча за собой искалеченное крыло.

Смотреть на эту птицу, перепуганную и истекающую кровью, было все равно что увидеть в зеркале собственное отражение. Все еще плача, Клевер поставила на землю сумки и ладонями вытерла щеки. Хриплым от слез голосом (сочувствие все же немного смягчило его) она позвала:

– Иди сюда, бедняжка.

Подскочив, петух повернулся, чтобы дать ей отпор, воинственно распушив перышки на шее и груди. Он хотел было захлопать крыльями, но сломанное крыло так и волочилось по земле. Петух зашатался и рухнул безжизненной кучкой черных и бирюзовых перьев.

Клевер присела на бревно, зажала петуха между коленями так, чтобы он не мог сопротивляться здоровым крылом, а его страшные шпоры оказались от нее подальше. Птичья голова безвольно опустилась ей на бедро, но петух еще дышал.

Самым правильным было бы поскорее избавить его от страданий и зажарить на костре. Клевер и вспомнить не могла, когда видела мясо. Она вынула из мешка нож, но не смогла собраться с духом, чтобы перерезать петушиную шею. Кругом и так было слишком много крови. Да и крыло, похоже, было сломано только в одном месте. Если петуху помочь, у него были все шансы выжить.

Глупо, конечно, было лечить птицу. Но Клевер чувствовала себя такой потерянной и беспомощной, что рада была взяться хоть за что-то, что было ей под силу. Все ветки, какие она видела вокруг, были или кривыми, или слишком запачканными древесным соком и смолой. Такие не годились.

Пошарив в саквояже, Клевер нащупала шпатель для придавливания языка. Она собственноручно выстругала его из дерева. Шпатель не мог быть диковиной, которую она искала, но для фиксации крыла вполне подходил.

– Будет больно, – предупредила Клевер и потянула крыло, соединяя кости.

Петух, очнувшись, отчаянно закудахтал. Впрочем, он не сопротивлялся и позволил наложить лубок. Из-за оперения наложить тугую повязку было трудно, но Клевер быстро поняла, что можно отодвинуть маховые перья, и дело пошло на лад. По тому, как петух сжимал когтистые лапы, она понимала, что ему очень больно, и все же пернатый пациент держался храбро и, наклонив набок голову, рассматривал ее кирпичного цвета глазами.

– Квалифицированная работа, – сказал Петух, – по крайней мере, для полевых условий.

Глава 3. Хлебный пудинг

Клевер чуть не уронила птицу на землю.

– Ой, мамочки, – выдохнула она потрясенно. Только благодаря годам учения и тренировок ей удалось справиться с шоком. – Ты разговариваешь?

– Я ранен. Но меня утешает то, что я нахожусь на попечении медика. Ты ведь медик?

– Я… да.

– Это хорошо. Будь добра, делай свою работу.

Клевер недоуменно моргала, глядя на Петуха. Так или иначе, лубок нужно было наложить. Возможно, она и сошла с ума от горя, но все же помнила, что во время медицинской процедуры не следует паниковать. Она словно слышала строгий голос отца: «Смотри на тело перед собой».

На то, чтобы закрепить лубок и наложить повязку, потребовалось немало времени – попутно Клевер знакомилась с анатомией птиц. Сделав последний виток бинта, она стала завязывать узелок.

– Хороший врач бесценен. Благодарю за службу, – сказал Петух. Разговаривал он быстро. Клевер наблюдала этот эффект у других раненых пациентов. – Ты состоишь на службе у государства? Мы остро нуждаемся в обученных полевых медсестрах, и я лично позабочусь о твоем повышении…

– Ты в шоке, – тихо сказала Клевер. Перья петушиного хвоста, длинные и лихо закрученные, как деревянные стружки на токарном станке, сейчас запутались в бинтах. – Не двигайся и дай мне закончить.

– В шоке? Чтобы шокировать медаленосца, офицера Федеральной армии, нужно кое-что пострашнее хулиганской провокации! Возмущен – вот правильное слово. «В затруднительном положении» – возможно, но никак не «в шоке»! Не хочу тебя пугать, дитя, но ты разговариваешь не с кем иным, как с полковником…

– Ганнибалом Фурлонгом, – перебила Клевер. – Ну конечно же!

В «Журнале аномальных объектов» Ганнибал Фурлонг числился в качестве редкостной «живой диковины», но представить себе говорящего петуха, командующего армией, – о, это было слишком даже для Клевер. Она всегда подозревала, что эта публикация – фальшивка или, по крайней мере, преувеличение. «Полковник петушок» – да это же просто сказка, которую бывалые ветераны передавали из уст в уста. Он был легендарным героем Луизианской войны, прославился тем, что четверо суток оборонял Форт Кимбалл, осажденный французами. Затем, во время печально известного «Отступления Фурлонга», он приказал своим людям сесть на коней задом наперед, чтобы было удобнее отстреливаться от преследователей.

– Раз ты знаешь, кто я, дерзость неуместна, – строго заметил Ганнибал. – Следи за языком.

– Надо просто успокоиться, – сказала Клевер больше себе, чем Ганнибалу. Это было все равно что встретить Песочного человечка или Деда Мороза. Но этот петух не был сказочным персонажем, он сжимал свои горчичного цвета лапы, пока Клевер туже затягивала повязку. У девочки голова шла кругом, и она пыталась ровно и глубоко дышать.

– Я почти закончила.

– Как можно советовать своему командиру «успокоиться»? Распускать язык – вредно для боевого духа…

– Полковник!

– Что такое?

– Прошу простить меня за нарушение субординации. – и Клевер отдала честь, надеясь успокоить Петуха.

– Наконец-то проблески здравого смысла, – сказал Ганнибал. – Я принимаю извинения.

– А теперь не перестанете ли вы хлопать крылом, чтобы я могла закончить с повязкой?

Ганнибал затих, поглядывая на ее работу. Клевер осторожно сложила крыло, прижала его к телу, в последний раз поправила шину и поставила птицу на ноги.

Поклевав и потянув бинт клювом, Ганнибал несколько раз повел плечами и только тогда заговорил.

– Молодец! Несмотря на то что ты отдала мне честь не той рукой, ты хороший медик. А теперь, прежде всего, скажи, не заметила ли ты чего-нибудь подозрительного в этом лесу?

– Подозрительного?

– Тайные укрытия луизианцев? Признаки того, что здесь проходили французы? Шпионов?

– Но война ведь окончена, – вспомнила Клевер уроки отца. – Был заключен договор. Наполеон Бонапарт сохранил свою территорию, а мы свою.

– И что мы от этого выиграли? – Ганнибал помахал одним рулевым пером, как учитель указкой. – Что нам дал этот хлипкий договор на бумаге?

– Мир! – ответила Клевер. – У нас одиннадцать штатов и мир с французами и с индейцами. Это выгодная сделка. И этого вполне достаточно.

– Ты слишком молода, чтобы понимать, что мы потеряли, – возразил Ганнибал. – Какой великой нацией мы почти стали. – он проникновенно кукарекнул. – Но мне следовало бы быть умнее и не спорить об истории с ребенком. Я там был. А тебя не было. – Ганнибал встряхнулся и с подозрением осмотрел лес.

– Как тебя зовут, медик?

– Клевер Элкин.

– Элкин. Вот как? – пристальный взгляд Ганнибала нервировал. Внезапно он вскочил и закричал, заставив Клевер вздрогнуть.

– Клевер Элкин, удача свела нас вместе. Победа будет за нами! Мы немного отдохнем здесь и вместе тронемся в путь, – объявил Ганнибал.

Кажется, петух был искренне рад их встрече – или, может быть, Клевер сходила с ума? Не в силах сдержать поднимающиеся внутри щекочущие смешинки, она рассмеялась.

– Вспомнился анекдот? – спросил Ганнибал. – Что ж, я никогда не возражал против хорошей шутки.

– Я только что повстречала едва ли не единственную живую диковину, знаменитого Ганнибала Фурлонга! – сказала Клевер. – Это не насмешка. Простите… У меня шок.

Хихиканье превратилось в слезы. Клевер вытерла глаза шершавым от песка рукавом. Ей казалось, что она все еще барахтается в воде, и река, быстрая и недобрая, несет ее неизвестно куда.

Вспомнились и груды рыбы на берегу озера, и Клевер ахнула от внезапного понимания: рыбу выгнала из озера морозная сила Ледяного Крюка.

– Что я наделала? – От чувства вины она и сама заледенела. – Я так хотела увидеть Нью-Манчестер, отнести туда диковину, я хотела быть похожей на нее. А он предупреждал меня, – бормотала Клевер. – Сколько раз он предупреждал меня, что они приносят неприятности!

– О чем ты говоришь? – спросил Ганнибал.

– Случилась большая беда. Я убила озеро. И убила отца…

– Да о чем ты толкуешь?

– Я должна все исправить. Каким-то образом…

Клевер запустила руку в саквояж, желая поскорее отыскать отцовскую диковину. Ганнибал молча наблюдал, как она вытаскивает из кожаного чехла останавливающий кровотечение жгут с позеленевшим от старости медным винтом. Сдерживая дыхание, чтобы сосредоточиться на задаче, Клевер попыталась отбросить все свои переживания. Она наложила себе жгут выше локтя и закрутила, пока не перестал прослушиваться пульс. Затем расстегнула пряжку и встряхнула рукой, восстанавливая кровообращение. Жгут работал так же, как и всегда. Он помогал останавливать кровотечение во время ампутаций… но в этом не было ничего диковинного.

В сумке были также стеклянные пузырьки с мелкими, размером с горошинки перца, пилюлями: хинин, мандрагора, мак, женьшень, наперстянка. Клевер по очереди откупорила флаконы и раздавила ногтем по одной пилюле, принюхиваясь. Запахи были резкими и знакомыми. Ничего примечательного.

Ганнибал занялся мокрицами в мшистых камнях, но, склевывая их, он то и дело бросал встревоженные взгляды на Клевер. А девочка тем временем осмотрела небольшую оловянную воронку, подула в трубки катетеров. Что ж, с каждым промахом она все ближе подбиралась к тайне отца.

Вот три хирургические иглы, с ними Клевер была давно знакома. Она накладывала ими швы с одиннадцати лет. Будь в иглах хоть что-то странное, она бы заметила.

Ледяной Крюк был переполнен силой, и она это сразу почувствовала. Диковина, которую прятал ее отец, силой не разбрасывалась и до поры до времени скрывала ее.

А еще Клевер поняла, что боится найти эту диковину. Для Константина, видимо, было невероятно важно сохранить ее. Внезапно ей показалось, что слово «необходимо» звучит угрожающе.

Ганнибал пошевелил раненым крылом.

– Повязка держится, – сказал он. – Медицинская помощь мне больше не требуется, так что не нужно пороть горячку из-за…

– Это не из-за вас, – уверила его Клевер. Сквозь деревья пробился одинокий луч слабого света. – Боже, – она поставила саквояж. – Нам придется заночевать здесь.

– Мы все скучаем по домашнему уюту, – сочувственно ответил Ганнибал. – Но не тревожься, я уже подыскал хорошее место для бивуака. Так что, если ты закончила… чем ты там занималась, следуй за мной.

Легко можно было себе представить, как он командовал войсками с таким-то голосом, к тому же у Клевер не было другого плана. Она не хотела оставаться в одиночестве, а потому подобрала свои сумки и пошла следом за птицей к неглубокой выемке в скале.

Отсюда можно было увидеть, как последние тлеющие угли заката гаснут за зубчатыми горными вершинами. Долину под ними заволокло густым туманом. Всю свою жизнь Клевер ходила сквозь такой туман, но только сейчас поднялась достаточно высоко, чтобы полюбоваться его красотой издали – серебристой завесой, приглушающей ярко-синие тени.

– Костер мы, разумеется, развести не можем, – сказал Ганнибал.

– А то кто-нибудь нас заметит, – кивнула Клевер, думая о бандитах.

– Сейчас ты рассуждаешь, как заправский солдат. Эти камни хорошо прогрелись на солнце. Если держаться к ним поближе, мы не замерзнем.

– Это хорошо, – сказала Клевер, устраиваясь в нише. – Я все равно побаиваюсь костров.

– Вот как?

– Побаиваюсь – не то слово. По мне, лучше стая волков, чем огонь, вырвавшийся на волю.

– Что ты говоришь? – удивился Ганнибал. – Нашла чего бояться, когда вокруг рыщут подонки и бродяги. Впрочем, неважно, у нас здесь отличное укрытие, и я буду дежурить первым.

– Ну, я же не виновата, что боюсь огня, – Клевер повернулась к Ганнибалу спиной и открыла свой мешок.

Ганнибал шумно прочистил горло.

– Я и сам не слишком жалую змей, – признался он.

– Их никто не жалует, – согласилась Клевер. Выяснилось, что булочки с изюмом вдовы Хеншоу превратились в полужидкую кашицу. Девочка зачерпнула месиво жестяной кружкой и рассматривала его в полумраке. – У меня есть… назовем это хлебным пудингом. Не хотите ли? – предложила она.

Петух запрыгнул ей на колени и заглянул в жестяную кружку.

– Полагаю, голод важнее формальностей.

Они ели по очереди. Клевер подцепляла кашицу пальцем, а Ганнибал окунал голову в кружку, перемазав щеки. Не успели они поужинать, мгновенно наступила темнота, будто на землю набросили одеяло.

Ганнибал обосновался на ворохе палой листвы и заговорил.

– Клевер Элкин, куда, собственно, ты направляешься?

– Насколько я поняла, мне нужно разыскать в Нью-Манчестере Аарона Агата.

– Отлично, – бодро заявил Ганнибал, очищая клюв о камень, словно нож о точило. – Я и сам направляюсь в Нью-Манчестер с отчетом сенатору Оберну. Со мной ты будешь в безопасности.

Ганнибал говорил так уверенно, что Клевер хотелось ему верить. Но она напомнила себе о старых рыбаках с озера Саламандра и о военных байках, которые они, бывало, травили за починкой сетей. Каждый раз эти истории немного менялись, и в них было изрядно подвигов, образцов доблести и прочих выдумок. Хотя Ганнибал и был легендарным героем Луизианской войны, Клевер не могла относиться к его бахвальству всерьез. Впрочем, он уже сунул голову под здоровое крыло и крепко уснул.

– Мне казалось, вы собирались дежурить первым, – вздохнула Клевер. Она тоже легла, прижимая к груди отцовский саквояж и чувствуя, как от ее дыхания предметы в нем смещаются.

Темнота пропитывала мир, как тушь шелк. Внизу в долине тявкали койоты. Время от времени в воздухе мелькали летучие мыши. Клевер вскакивала при каждом шорохе, всматриваясь в глубокую тьму. Немигающая луна бодрствовала вместе с ней, ее подслеповатый свет отбрасывал неопределенные тени.

Как Клевер ни старалась не спать, глаза сомкнулись сами собой, и тут же перед ними возникло лицо отца. Он смотрел на нее сверху вниз, и его призрачные черты искажала тревога.

– Ты когда-нибудь простишь меня? – взмолилась Клевер. Теперь она видела отверстие от пули в его груди, расположенное точно в центре, – бескровное, маленькое, как червоточина, но Клевер казалось, что оно может поглотить ее всю. – Ты ведь предупреждал, что от диковин одни неприятности. А я была слишком упрямой и непослушной, я не слушала тебя. Я чувствую, все это случилось из-за меня.

– Беда не приходит одна, – сказал он, прикрывая рану рукой, словно хотел скрыть пятно на жилете.

– Беды еще не закончились? Пожалуйста, скажи мне, как все исправить!

– Милая девочка, я научил тебя находить источник кровотечения и лечить его. Я научил тебя действовать собранно, пока не будет достигнута цель. Врач должен сохранять спокойствие и не терять головы даже в кровавой сумятице.

– Я найду способ отомстить за тебя.

– Месть – забава для трусов, – сказал он, присев рядом с дочерью. Его тело было полупрозрачным, как лунный свет, но голос был теплым и сильным. – Я воспитывал не волчонка, – продолжал он. – Я растил врача.

– Но как я…

– Я же сказал тебе. Сохрани диковину. Доставь ее в Общество.

– Хорошо. Папа, я стараюсь. Но где же диковина? Я не могу понять.

– Это то, что neobkhodimo, – ответил Константин. – В ней – надежда.

Глава 4. Сильное лекарство

На рассвете Ганнибал так раскукарекался, словно обнаружил неприятеля. Клевер уже не спала. Она раскладывала на плоском камне инструменты отца.

– Банки для кровопускания, мелисса… – бормотала она. – Настойка белладонны…

Когда-нибудь всему этому предстояло стать делом ее жизни и помогать ей лечить людей. Но сейчас… сейчас перед ней были буквы неизвестного ей языка.

– Чего я не замечаю? – спросила она. – Ганнибал, вы не видите здесь диковины?

Ганнибал обвел набор инструментов пристальным взглядом.

– Это можно использовать в военных действиях? – и он клюнул бутылку горького орехового сиропа.

– Лучше это не трогать. – Клевер оттолкнула петуха. – Он сказал, что в этом есть надежда, – размышляла она. – А на что тут можно надеяться, кроме здоровья? Значит, речь о каком-то лекарстве.

Но Клевер не могла припомнить, чтобы ее отец использовал в лечении больных что-то особенное. Пациенты нередко благодарили его за «чудо», но он никогда не скрывал своих методов, и Клевер с раннего детства знала, что главное в медицине – усердный труд и упорная учеба.

– И еще, это что-то необходимое.

Клевер поднесла к глазам настойку грецкого ореха, рассматривая чернильно-черную жидкость на просвет. Потом потрясла пустой саквояж, и оттуда выпала монетка – единственное напоминание о том, что иногда отцу платили и настоящими деньгами.

– Здесь нет ничего из описанного в журналах. Но у вдовы Хеншоу всего три номера, да и те вышли еще до моего рождения. С тех пор могли быть сделаны новые открытия, могло найтись множество предметов, о которых я знать не знаю.

Необходимое… Это сердце. Мозг. Питьевая вода…

Ее мысли путались. Она так долго повторяла это слово, «необходимо», что оно превратилось в бессмысленное сочетание звуков, которые таяли, как дым.

– Если ты закончила инвентаризацию, следуй за мной, – приказал Ганнибал, бодро спускаясь по склону горы. – Путь до Нью-Манчестера неблизок.

Пока Клевер заново укладывала саквояж, ей подумалось, что и не нужно самой искать диковину. В конце-то концов, Аарон Агат – признанный эксперт, его лекции и статьи широко известны. Уж он-то распознает диковину с первого взгляда. И, возможно, объяснит Клевер, почему Константин ее скрывал. Объяснит, почему все так случилось. Девочка побежала догонять Петуха, а внутри у нее, словно крошечная колибри на тоненькой веточке, встрепенулась надежда.

* * *

Снизу от побеленных домов Роуз Рока доносился аромат теплого хлеба. Клевер и Ганнибал смотрели на городок сверху, с широкой проселочной дороги. Отсюда стога в полях казались катышками шерсти – Клевер сбривала такие с поношенного шерстяного пальто Константина, чтобы он не выглядел неопрятным.

Ганнибал нетерпеливо захлопал здоровым крылом.

– По этой дороге мы доберемся до Тракта Регента, который выведет нас прямо к Нью-Манчестеру.

Обернувшись, Клевер посмотрела назад, на подернутые дымкой горы. От беготни по крутым склонам ныли ноги. Ее дом остался там, по другую сторону. Оставалось надеяться, что вдова Хеншоу похоронит отца в другом костюме – в том, что поприличнее.

– Здесь я и планировал примкнуть к моим боевым товарищам, но не вижу никаких следов отряда, – сказал Ганнибал. – Хватит ли у тебя денег на дилижанс?

– Нет, – развела руками Клевер. – У меня только десять центов.

– Придется продать эти инструменты, – заявил Ганнибал.

– Скорее вы окажетесь в суповой кастрюле, чем я продам инструменты, – решительно ответила Клевер.

– Не забывайся, ты разговариваешь с заслуженным полковником!

– Скорее вы окажетесь в суповой кастрюле, сэр.

Ганнибал смерил ее мрачным взглядом, но спорить не стал.

– В таком случае нам придется реквизировать верховое животное.

– Мы не станем воровать лошадь. – Клевер начала спускаться по дороге.

– Воровства у меня и в мыслях не было! – сказал Ганнибал, маршируя рядом с ней. – Мы вернем животное в хорошем состоянии и выплатим щедрое вознаграждение, как только доберемся до Нью-Манчестера. Не можем же мы тратить время, скитаясь по дорогам, подобно паре никчемных батраков.

– Если вы заберете у этих людей лошадь, нас в смоле вымажут, – возразила Клевер. – Нет уж, придется нам поискать какой-то другой выход.

По крутому песчаному склону они кое-как спустились к тракту. Рядом с развалинами мельницы паслась дряхлая коза. Когда-то отец обратил ее внимание на руины, и с тех пор Клевер начала всюду замечать этих безмолвных свидетелей войны. К сохранившейся части кирпичной стены кто-то недавно приклеил плакат.

ОБЕРНА В ПРЕЗИДЕНТЫ!

На нем был изображен сенатор с героически вздернутым подбородком. Внизу алыми буквами было написано:

РАДИ БУДУЩЕГО БЕЗ СТРАХА – ГОЛОСУЙТЕ ЗА ОБЕРНА!

– Сенатор – весьма дальновидный человек, который видит как все опасности, так и потенциал нашей эпохи, – задумчиво пробормотал Ганнибал. – Гордость Фаррингтона. Настоящий джентльмен, не желающий довольствоваться пепелищем проигранной войны.

Клевер решила не признаваться, что ее отец называл Оберна «кровожадным воинственным слизняком, который продавал оружие обеим сторонам». На мощеной дороге, ведущей к городской площади, девочке внезапно стало не по себе. Было немного страшно снова оказаться среди людей. Ей довелось видеть много ужасного: цингу и истощение, колотые раны и тиф, но к бандитам на мосту она оказалась не готова. Они словно всплыли из самых темных вод. и так глубока была пришедшая с ними беда, что могла поглотить все.

Проходя мимо конюшни, Клевер сощурилась на другой плакат, приклеенный к стене. Поплывшая надпись гласила:

$$ НАГРАДА ЗА БЕГЛЫХ РАБОВ! $$

Штат Фаррингтон вместе с пятью другими северными штатами уже давно объявил рабство вне закона, но по федеральному закону помощь беглому рабу по-прежнему считалась преступлением. Клевер отвернулась, к горлу подкатила тошнота. Нужно было как можно скорее добраться до Нью-Манчестера, оказаться в безопасном месте, о котором говорил отец.

К счастью, никто не обращал внимания на усталую девочку, плетущуюся по дороге со своим петухом. Куда больше прохожих привлекала суматоха на центральной площади, где кто-то бил в гонг, собирая публику на представление.

Небольшая толпа собралась вокруг обшитого досками фургона, похожего из-за облупившейся желтой краски на треснувшее яйцо. Бродячая артистка, девочка чуть постарше Клевер, снова ударила в гонг и громко пропела:

– Подходите посмотреть на чудо, увидите кое-что необыкновенное!

Одежда на ее коренастой фигурке была украшена лентами. Медные колокольчики, нашитые на подол разноцветной стеганой юбки, звенели, когда девочка расхаживала по сцене.

– Чудеса, чудеса почти задаром!

Из толпы кто-то крикнул:

– Валяй дальше, а мы поглядим!

Девочка подняла руку и отодвинула щеколду. Двери фургона распахнулись, и над дощатой сценой развернулся полосатый навес. Внутри на полках теснились бутылки с жидкостью подозрительного лилового оттенка. В углу стоял зловещего вида сосуд, покрытый клеенкой. Девушка ударила в бубен и крикнула:

– Вы собрались, чтобы стать свидетелями – и спрашиваете, я слышу, чего именно?

С этими словами она развернула плакат и гордо повесила его рядом с бутылками. Выцветшая надпись гласила:

МИСТИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ

И РЕДКИЕ ТРАВЫ!

ЧУДО В КАЖДОЙ БУТЫЛКЕ!

ЭЛИКСИР БЛИКЕРМАНА

ОТ ВСЕХ БОЛЕЗНЕЙ!

Клевер ни разу не видела медицинских представлений, но была почти уверена, что вот это – очень плохое. Девочка запела следующую песню, но тут у одной из запряженных в повозку лошадей случился приступ диареи, и песня была прервана фонтаном брызг, на которые было бы трудно не обратить внимания.

По толпе прокатился недовольный ропот, и кое-кто собрался уходить. Топнув каблучком, девица закричала:

– Давайте-давайте! Возвращайтесь домой к своим прострелам, чахотке и запорам. Ступайте по домам, где вас ждут бессонные ночи, зубная боль и кошмарные фурункулы.

Ее крики заставили людей задуматься, а девушка обратилась к одному из зрителей:

– Эй, ты! Отгадай-ка мой возраст! Сколько мне лет? – и она склонила голову набок, словно позируя художнику.

– Ну так, видно же, тебе от силы лет шестнадцать, – отозвался тот.

Упершись руками в широкие бедра, девица весело выкрикнула:

– Дамы и господа, меня зовут Несса Эпплуайт Бранаган, и мне сорок два года!

В толпе раздались смешки, и кто-то выкрикнул:

– Чепуха! Если тебе сорок два, то я – миска маринованных яиц!

– Молодость мне сохранило средство Бликермана! – стояла на своем Несса. – Этот эликсир избавит от любой сыпи и с головной болью справится, как нечего делать! – схватив с полки бутылку, она встряхнула ее. – Самое надежное лекарство, которое только можно найти!

– Не очень-то похоже на лекарство, – с сомнением протянул плешивый зритель, указывая на жидкость цвета грозовой тучи. – Больше смахивает на отраву, какой я крыс морю!

– Сэр, я бы не советовала вам давать крысам хоть каплю эликсира Бликермана, – бойко ответила Несса, – …если вам, конечно, не нужна самая здоровая и самая толстая крыса в городе. Крыса с блестящими глазами и блестящей шерстью, которая будет заниматься гимнастикой на вашей кухне, сэр!

– Если он так хорошо помогает, что ж ты не дашь его своей лошади? – выкрикнул кто-то.

Толпа быстро теряла интерес к представлению. Раздосадованная Несса промчалась через сцену и, присев, склонила к Клевер веснушчатое лицо с зелеными, как яблоки сорта Брэмли, глазами. Клевер машинально отметила, что шея девочки обветрена, лицо обгорело на солнце, а на костяшках пальцев алеют ссадины – видно, жизнь ее была нелегка.

– Помоги мне, сестрица, сделай одолжение, – прошептала Несса.

– Я не умею, – покачала головой Клевер.

– Не умеешь бубен трясти? – Несса приподняла бровь.

– Трясти бубном сможет и осел, если привязать как следует, – ответила Клевер.

– Так давай! – Несса сунула бубен Клевер в руки и начала притопывать, отбивая ритм. Она запела:

От мозолей и наростов,

Кашля, свинки и коросты —

Бликерманов эликсир!

Вас спасет от ревматизма,

Блох, клещей, метеоризма —

Бликерманов эликсир!

Стихи были полной чепухой, зато голос у Нессы оказался глубоким и таким звучным, словно под ее двойным подбородком скрывался маленький орган. Клевер заслушалась. На озере Саламандра никто не умел так петь.

Заметив, что Клевер замерла, Несса бросила на нее сердитый взгляд. Клевер снова встряхнула бубен, и тут в голову ей пришла идея.

– Вот кто нас сможет подвезти, – шепнула она Ганнибалу.

– Шарлатанка с фальшивыми снадобьями? – фыркнул петух.

– Шарлатанка с фургоном, – поправила его Клевер. – Она вполне может довезти нас до Нью-Манчестера.

Несса все еще распевала:

Виться волосы заставит,

От забот вас враз избавит —

Бликерманов эликсир!

Немолодая женщина выкрикнула из публики:

– А он хоть помогает, эликсир-то твой?

– Мэм, вы забегаете вперед, – ответила Несса.

– Так я ж хочу тебя поторопить! Ни у кого времени нет смотреть, как ты тут выплясываешь среди бела дня!

Несса, скрестив на груди руки, мрачно уставилась на толпу.

– Хотите увидеть, как мой эликсир творит чудеса?

– Да! – закричали все в один голос.

Без дальнейших церемоний Несса сорвала ткань с большого стеклянного сосуда. Внутри, свернувшись кольцами, лежала огромная змея. Потревоженная внезапным светом, она подняла голову и серебристо-серым языком коснулась стекла.

Все ахнули.

– Ну, так вот, раз уж вы так спешите, – заговорила Несса. – Думаете, это чудовище? Так и есть. Полюбуйтесь только узором из дубовых листьев на его чешуе… – Она постучала по стеклу, и змея взметнулась вверх, яростно вибрируя всем телом —…и на погремушку на хвосте. Тарахтит, как трещотка. Говорят, когда ангелы слышат этот звук, они открывают райские врата, потому что очередной бедняга вот-вот оставит этот бренный мир. Перед вами пресноводная гремучая гадюка, самая ядовитая змея на земле! Бог слепил этого гада, собрав остатки со дна котла, в котором варил дьявола.

Зеваки отшатнулись от сцены, но внимательно следили, как Несса лениво рисует пальцем на стекле восьмерку. Треугольная змеиная голова следовала за рукой.

– После укуса пресноводной гремучей гадюки не выживает никто, – заявила Несса. – На самом деле после ее укуса люди не успевают сделать и трех шагов. Но не волнуйтесь. Через стекло она укусить не может.

При виде опасной твари Ганнибал вздрогнул.

– Клевер, давай уйдем отсюда!

– Погодите, – прошептала она, прижимая к груди бубен.

Под взволнованный ропот толпы Несса сняла с сосуда крышку. Змея метнулась вверх, треск ее погремушки, усиленный стеклом, звучал пронзительно, как летняя цикада.

– Единственный способ нарваться на неприятности, – продолжала Несса, помахивая рукой над змеиной головой, – это сделать какую-нибудь глупость.

Она сунула руку в сосуд, и по толпе пронесся вопль.

Змея бросилась стремительно и тут же напала еще раз. Несса получила два укуса и только после этого выдернула руку и накрыла сосуд крышкой. Она тут же упала на колени, неловко прижимая укушенную руку к животу. Выглядела она совершенно больной. Из последних сил она попыталась откупорить бутылку эликсира.

– Господи, – простонала она. – Я слишком ослабела… не могу вытащить пробку. Кто-нибудь, пожалуйста…

Женщина, та самая, что поддразнивала ее, бросилась вперед и вытащила пробку из бутылки, но слишком поздно. Несса упала на сцену. Несколько мгновений она металась и корчилась и, наконец, замерла. Среди зрителей поднялся переполох, несколько человек бросились на помощь. Им удалось влить немного эликсира в ее приоткрытый рот. Часть жидкости пролилась Нессе на блузку, окрасив воротник в темно-лиловый цвет. Толпа напирала, все были захвачены зрелищем.

– Пошлите за доктором! – крикнул кто-то.

– Ну, она сама этого хотела, – ворчали другие.

– Да она померла, девчонка-то!

– Пела она, как ангел, но, видать, вместо мозгов у бедной дурочки была каша.

Клевер, прижав к груди отцовский саквояж, попыталась протиснуться вперед, чтобы помочь. Но вдруг Несса вздрогнула, и одна ее нога взлетела вверх, напугав всех вокруг. Девочка села так резко, словно в нее ударила молния. Толпа дружно ахнула, и Клевер вместе со всеми.

А Несса встала и закружилась так, что ее юбка превратилась в яркую юлу. Щелкнув каблуками, она взвизгнула и пропела:

– Я жива! Слава, эликсиру Бликермана – Я ЖИВА!

Глядя на представление Нессы, Клевер невольно заулыбалась. Эта девушка была прирожденной актрисой.

Зрители бросились к сцене, все наперебой совали Нессе монеты, а Клевер отошла в сторонку. Одному из присутствующих так не терпелось получить эликсир, что он схватил бутыль с полки, не успев за нее заплатить. Несса отреагировала мгновенно, отняла бутылку, да еще и пригрозила разбить ее о его голову.

– Не волнуйтесь, мистер, здесь на всех хватит! – успокоила она.

Кое-кто пил эликсир из горлышка прямо здесь, на площади, и их передергивало от отвращения.

– У сильного лекарства и вкус сильный! – подмигнула Несса.

Клевер и Ганнибал наблюдали за столпотворением, устроившись в тени шелковицы. Наконец толпа начала расходиться. Несса скатала навес, отработанными движениями сложила доски сцены. Ненадолго скрывшись за фургоном, она вышла переодетая, сменив яркие краски и бубенчики на потрепанное полотняное дорожное платье.

– У нас еще есть шанс реквизировать лошадь, – зашептал Ганнибал, когда Клевер встала, чтобы вернуть бубен.

– Никаких бесплатных образцов, даже не проси, – бросила Несса с гримасой, не свойственной леди, и поправила панталоны под юбкой.

– О нет, ничего этого мне не нужно, – отмахнулась Клевер. Она не могла заставить себя назвать таинственную жидкость целебным эликсиром.

– Змея не продается, – добавила Несса.

– И змея мне не нужна. Мне нужно на север. Вы не могли бы подвезти меня? Денег у меня нет, но я готова помогать и уж точно не буду обузой.

– Ты говоришь по-итальянски?

– Нет, – удивилась Клевер. – Я знаю только медицинскую латынь. Немного.

Забравшись на козлы, Несса пренебрежительно сморщила нос.

– Это не то.

Клевер с извиняющимся видом обернулась к Ганнибалу.

– Ну так что? Ты едешь или нет? – крикнула Несса. И добавила хриплым шепотом: – Лучше поскорее смотаться, пока не потребовали вернуть деньги.

Глава 5. Сперва жуем…

– Здесь какой-то подвох, – заявил Ганнибал, когда Клевер взяла его на руки. – После укуса пресноводной гадюки никто не выживает.

– Конечно, подвох, – шепнула Клевер, подсаживая петуха в фургон. – Но другой возможности мы могли бы дожидаться не один день.

И вот уже все трое тряслись по ухабистой дороге из Роуз Рока. Несса поставила на облучок пыльные босые ноги и с наслаждением пошевелила пухлыми пальцами.

– Хочешь, забирайся, – предложила она. – Ветерка на всех хватит.

– Нет, спасибо.

– Меня зовут Несса Эпплуайт Бранаган, – объявила девочка. – Моя любимая еда – джем из ревеня, намазанный на солонину. Но я не откажусь от супа из лука-порея и от пирога с морщиникой, если перепадет. Когда мне было восемь лет, ведьма украла у меня зуб. Смотри, видишь? – оттянув щеку, она показала Клевер влажный просвет между коренными зубами. – И я единственная на все Объединенные Штаты, кто продает истинный Всецелебный Эликсир Бликермана. Ну?

– Что ну?

– А ты представиться не хочешь?

– Я Клевер Элкин. А это – полковник Ганнибал Фурлонг.

– Приветствую, – Ганнибал отсалютовал здоровым крылом.

Взвизгнув, Несса вытаращила на петуха круглые глаза. Вожжи в ее руках задрожали так, что Клевер пришлось на время перехватить управление.

Ганнибал с подозрением разглядывал щелястые стенки фургона.

– Послушай, – заговорил он. – Мы благодарны за услугу, но ты уверена, что змея не вырвется на свободу? Они способны протиснуться в любую щель.

Потрясенная присутствием легендарного говорящего Петуха, Несса лишь помотала головой.

– Что, собственно, входит в состав этого твоего эликсира? – продолжал Ганнибал.

Несса шумно сглотнула.

– Ну, видите ли, сэр, эликсир Бликермана составлен по особому рецепту из индейских трав и волшебных кореньев…

– Ага! Ты шарлатанка, – рассмеялся Ганнибал. – Самая настоящая мошенница. Жульничаешь и пробавляешься обманом.

– Придержи-ка язык! – Несса возмущенно заморгала, словно атакованная тучей мошкары. – Они платят за эликсир и получают эликсир. У меня честный бизнес.

– Основной ингредиент, вероятно, конская моча, – Ганнибал подмигнул Клевер.

Несса вздрогнула и оглянулась, хотя они были уже далеко от города.

– Вовсе нет!

– А что тогда? – не удержалась Клевер.

– Секрет есть секрет, – ответила Несса с несчастным видом. – Дядя всегда говорил, что нет ничего важнее секретного ингредиента.

– Дымящаяся куча вранья! – усмехнулся Ганнибал, уселся поудобнее и сунул голову под крыло. Вскоре послышался громкий храп.

Должно быть, старая птица совсем выбилась из сил, подумала Клевер. В конце концов, Ганнибал участвовал в войне еще до того, как она, Клевер, появилась на свет.

Нессу обвинение петуха явно огорчило. Придерживая вожжи одной рукой, девушка нервно водила щеткой по своим густым волосам, пока они не засияли, как янтарь. Мочки ее ушей, покрытые легким, почти невидимым пушком, напомнили Клевер поросят.

– Ты очень красиво поешь, – сказала Клевер, решив ее поддержать.

– Это точно, – кивнула Несса, довольная, что ее похвалили. – Знаешь, чего я на самом деле хочу? – Несса наклонилась к уху Клевер. – Петь в опере. Но чтобы стоять на этой славной сцене, нужно знать итальянский. А мне судьбой был послан старый добрый английский, так что… – она развела руками, – беру, что дают. Мы с дядей раньше торговали арахисом на ступенях оперного театра в Нью-Манчестере. О, какая музыка лилась между его мраморных колонн! Дядя переводил для меня все эти печальные истории, чтобы я понимала, что и как. А они пели так, словно их сердца вот-вот разорвутся!

Клевер с интересом наблюдала, как Несса предается воспоминаниям. Она морочила людям голову, продавала поддельное лекарство, обнажала ноги на публике, но сейчас искренние чувства отражались на круглом лице, поднявшись из глубины – как голодная форель. Эта девушка просто не могла не нравиться.

– Глянь-ка! – привстав, Несса ткнула пальцем в поваленное дерево, облепленное несметным полчищем божьих коровок. На первый взгляд казалось, что оно покрыто глазурью из расплавленных рубинов. – Как замечательно, что мы здесь, а то никто бы этого не увидел – и это было бы непростительно!

Несса удовлетворенно кивнула, словно радуясь хорошо выполненному делу. В полной тишине, не считая сонного бормотания Ганнибала, девочки смотрели, вытянув шеи, пока поразительное дерево не скрылось, оставшись сзади.

Некоторое время они ехали молча, чувствуя, что стали ближе друг другу. Может, дело было в красоте этих драгоценных жучков, в ветерке с запахом трав или просто в том, что они ехали в Нью-Манчестер. Но едва Клевер ненадолго забыла о своих тревогах, впереди показался крытый мост через реку Номинам. Въезд на мост охраняли двое солдат, которые, завидев фургон, отложили игральные карты.

На одном из них не было мундира. Второй стащил сапог и скоблил ножом мозоли.

Несса что-то ласково шепнула лошадям, и фургон замедлил ход.

– Здесь теперь на каждой дороге проверки, – сказала она Клевер. – Всех обыскивают, ищут… – Несса повернулась к солдатам. – А что вы ищете, кстати?

– Французский след! – пытаясь натянуть сапог, солдат запрыгал на одной ноге и захромал к ним. Солдат без мундира уже возился с защелками фургона.

– Кто дал вам право обыскивать путешественников? – спросила Клевер.

– Закон Оберна, малявка, – ответил солдат без мундира, всматриваясь в бутылку мутного эликсира.

– Я о таком никогда не слышала.

– Для закона это значения не имеет. У вас есть при себе необычные, опасные или крамольные предметы?

– Это он про диковины, – пояснила Несса.

– Вы конфискуете диковины? – Клевер удивленно уставилась на солдат.

– Мы отслеживаем движение опасных грузов и подозрительных лиц в дни угрозы национальной безопасности, вот что мы делаем.

– Если вы закон не нарушаете, то и беспокоиться вам не о чем. Просто давайте сюда свои вещички.

– А если я откажусь? – спросила Клевер.

Солдат с натертой ногой снял с плеча ружье.

– Все знают, что французы здесь шпионят, насаждают свои идеи и поджигают наши приграничные поселения. Если вы не их пособница, с чего бы тогда отказываться? Не в моих привычках наставлять ружье на девиц, но, если вы не вывернете сейчас же карманы, мисс, я могу забыть о своих манерах.

– Ну, в этом фургоне вы ничего не найдете, только тот же самый эликсир, с которым я давеча выезжала из города, – сказала Несса. – Да еще пресноводную гремучую гадюку.

Солдат вздрогнул и поспешно захлопнул дверцы.

Стук разбудил Ганнибала, и он вскочил на ноги с криком:

– Прекратить огонь!

Глаза у солдат стали круглыми, а тот, что хромал, от удивления выронил ружье.

– Мы не знали, что это вы, сэр! – Солдаты вытянулись в струнку, поправляя форму. Дрожащими руками они отдали честь.

– Форма в полном беспорядке, позор! Где твой мундир?

– Утонул в реке, сэр, когда я его стирал!

– Бедняга, – Ганнибал покачал головой. – Кто ваш командир? Если я еще раз увижу, что вы позорите свою форму, оба закончите свои дни на малярийных болотах.

– Виноваты, сэр!

– А теперь пропустите нас, мы торопимся. Вперед, шарлатанка!

Когда фургон тронулся, Несса усмехнулась.

– Полезно иметь при себе героя войны, верно?

Они уже добрались до середины моста, когда один из солдат крикнул им в спины:

– А правда, что нас ждет война, сэр?

– Нас ждет победа, солдат! – рявкнул Ганнибал.

Клевер обернулась и смотрела, пока охранники не скрылись из виду.

– Они, конечно, могут называть это охраной, но больше похоже на грабеж на большой дороге, – вздохнула она.

– Грядущую войну нельзя будет выиграть с помощью винтовок и гранат, – сказал Ганнибал. – Слышала о пуленепробиваемом Наперстке? Во время битвы при Серенаде, когда индейцы еще были в союзе с Луизианой, мои офицеры своими глазами видели воина Сеханна с этим Наперстком на пальце. Он шагал под сплошным ружейным огнем, как под моросящим дождиком, пули бились о его бритую голову, не оставляя даже синяков.

– Если у него была обрита голова, это был, вероятно, Окиква, а не Сеханна, – заметила Клевер, вспоминая сделанные ее отцом описания входивших в Конфедерацию племен.

– Он все равно сражался под флагом Сеханны, – вздохнул Ганнибал. – Важно другое: мы потеряли целый взвод, пытаясь добыть эту диковину. Где она теперь? Уж не завладел ли ею Бонапарт? Вот вопросы, от ответов на которые зависит будущее. Мы не можем допустить, чтобы такие артефакты оказались в руках дилетантов. Как нам противостоять Бонапарту, если мы как нация не в состоянии собрать воедино собственные силы? Заставы… – Ганнибал сунул голову под крыло и надолго замолк. – Не допустите утечки национального достояния… не дайте ускользнуть сквозь… пальцы…

Усталая старая птица начала похрапывать.

– Что, если он прав? – прошептала Клевер. – Что, если грядет война?

Несса подняла палец и на удивление похоже изобразила Ганнибала:

– Осторожнее, дети! Кто, по-вашему, вторгся в наши курятники, чтобы украсть нашу дробленую кукурузу? – Тут Несса прижала подбородок к груди и понизила голос: – О, да это же Наполеон Бонапарт!

Клевер попыталась не рассмеяться, но уж очень смешно Несса выпятила губы, изображая клюв Ганнибала. Клоунада была такой заразительной, что Клевер сама не заметила, как тоже стала передразнивать полковника.

– А кто каждое утро таскал яйца из наших гнезд? – спросила она, и скрипучим голосом Ганнибала сама же ответила: – О, да это же был Наполеон Бонапарт!

Девочки дружно расхохотались, но Клевер поспешила зажать ладонью рот. Ей стало так стыдно, что даже слезы выступили. Как можно? Она до того забылась, что начала смеяться!

Несса наклонилась, чтобы сорвать веточку растущего у дороги фенхеля, и долго ее жевала, пока не позеленели зубы.

– Мне-то ты можешь сказать, – шепнула она, нагнувшись к Клевер, – это были гнусы?

– О чем ты?

– Ты на чайник похожа, вот-вот закипишь. А башмаки все в зеленых пятнах, как будто пришлось бежать по траве, – Несса со знанием дела выгнула бровь. – Сразу видно, что тебя кто-то напугал.

Клевер нащупала отцовский саквояж, убедилась, что он в безопасности. Напугал? Вся ее жизнь разлетелась вдребезги, и Клевер знала, что для нее ничего еще не закончилось. Она чувствовала, что осколки ее жизни до сих пор парят в воздухе, ищут, куда приземлиться. Она покачала головой.

– Это были не гнусы.

– Хм, – Несса была явно разочарована. Но тут же вытаращила глаза и снова зашептала: – А тогда… неужто ведьма?

– Какая еще ведьма?

– А у нас тут только одна ведьма и есть, – фыркнула Несса. – Я о Штопальщице. Той, что штопает шкурки и сшивает тушки, а потом оживляет и превращает в гнусов. Ведьма, которая приходит по ночам, чтобы выдергивать зубы у детей, пока они спят.

– Сказки о привидениях мне не интересны, – сказала Клевер.

– Я своими глазами видела! – и Несса, оттянув щеку, снова дала Клевер полюбоваться дыркой между зубов. – Я спала у ручья, потому что ночь была жаркая и душная. Проснулась от запаха, вроде паленых волос. Открыла глаза, а надо мной склонилась ведьма – глаза блестят, как битые стекляшки, а лицо все сшито из кусочков, как мешок старьевщика. Я хотела закричать, разбудить дядю в фургоне… – Несса замолчала, а Клевер затаила дыхание. – Но Штопальщица уже открыла мне рот. Я решила, что она хочет разорвать меня пополам. А она наклонилась низко-низко, так что меня всю обдало этой вонью, и посмотрела на меня так… ну, вот как ты смотришь в эту свою сумку. Я уже простилась с жизнью – думала, она сейчас высосет из меня душу или отгрызет мне язык. И тогда она сказала то, чего мне никогда не понять.

Клевер задохнулась от волнения.

– Что она сказала?

– Ква-ква.

– Как лягушка?

Несса повела плечом.

– Сама не пойму, не могу взять в толк, что это было. Ну не искала же она лягушку у меня во рту. А потом она сердито так зашипела, ухватила меня за зуб и… – Несса щелкнула пальцами, так что Клевер вздрогнула, – выдернула его. И была такова.

– Этот зуб… он шатался?

– Пока она его не вырвала, сидел крепко.

– И что ты сделала?

– То же, что сделал бы на моем месте любой ребенок, – пожала плечами Несса. – Описалась. Можно так сильно испугаться, что не сможешь закричать, но невозможно перепугаться до такой степени, чтобы не напрудить в штаны.

Клевер содрогнулась. Рассказу Нессы она безоговорочно поверила и жалела, что ей пришлось его услышать.

– Мне нужно только одно – найти Аарона Агата, – сказала она, глядя на дорогу впереди. – В Нью-Манчестере.

Она представляла себе, как поймает знаменитого путешественника после лекции, поднимется прямо на сцену и шепотом, на ухо, расскажет ему о своих бедах. Мистер Агат, конечно, окинет ее мудрым взглядом и все поймет по ее измученному лицу и грязной одежде. Он велит своей ассистентке перенести все встречи и пригласит Клевер в свою библиотеку. Усадив ее в уютное кресло и предложив чаю с миндальным печеньем, ученый подергает себя за рыжеватую бородку, глубоко вздохнет и по-отечески все ей объяснит.

– Эй, ты его не найдешь. – Несса покачала головой, стебелек фенхеля у нее в зубах дрогнул. – Знаменитый профессор взял да и пропал.

– Пропал?

– Говорят, он по-прежнему живет где-то в Нью-Манчестере, но никто не знает, где именно.

– Канарейка среди голубей, – вспомнила Клевер слова отца.

Несса задумалась.

– Похоже на загадку. И что это значит?

– Не знаю, но я выясню, – просто сказав это вслух, Клевер сразу почувствовала себя увереннее.

Как же хорошо было ехать, поставив рядом тяжелую поклажу. Эта дорога приведет ее в Нью-Манчестер, от Клевер требуется только одно – оставаться в фургоне. Несса оказалась любопытной и шумной, но правила повозкой уверенно, ободряюще цокая языком или посвистывая. Отец назвал бы Нессу мошенницей, но она, по крайней мере, хорошо знала дорогу, и Клевер довольно быстро ехала на север.

Ей редко доводилось встречать ровесников. На озере Саламандра жили беженцы времен войны, по большей части старики. Дети, которых она видела во время врачебных визитов, были или слишком больны, или чересчур напуганы, чтобы с ней болтать. Клевер и в голову не приходило, что ей нужны друзья, но сейчас, сидя рядом с Нессой, она обнаружила, что хочет с ней подружиться.

– Это не слишком опасно? – спросила Клевер. – Ездить по дорогам в одиночку?

Несса пожала плечами.

– Если кто-то начинает слишком надоедать, я говорю, что работаю на шайку неприятных типов. Обычно меня тут же оставляют в покое.

– Ты сотрудничаешь с преступниками? – спросила Клевер.

– Я не сотрудничаю, – усмехнулась Несса. – Я честно отрабатываю долги. Они получают часть моей прибыли, только и всего. Вроде налога. Как ни крути, от грабителей меня это бережет, так что пожаловаться не могу. По крайней мере, на это.

– Если тебе не нравится это дело, зачем ты им занимаешься? – поинтересовалась Клевер.

– Я же сказала, у меня есть долги. Продавать лекарство – единственное, что я умею.

– Ты показываешь трюки, но это еще не делает тебя аптекарем, – заметила Клевер.

– Ты что, не видела, как я оправилась от самого смертоносного яда, известного людям?

– Я видела, как ты носилась по сцене, как бешеная ондатра. Вот что я видела.

– Это было ужасное воздействие сильнодействующего яда! – возразила Несса.

– Ой, перестань! – Клевер скрестила руки. – Мне приходилось видеть людей, укушенных гремучими змеями и скорпионами. Никто из них не скакал так, как ты.

– Да что ты знаешь о медицине? – презрительно хмыкнула Несса.

– Я дочь хирурга, получившего образование в Праге.

– Ого, – Несса явно на миг растерялась. – Он хоть не видел моего представления, а?

– Нет, – Клевер попыталась справиться с дрогнувшим голосом. – Не видел.

– Что ж, – Несса выпрямилась, – он не увидел чуда и много потерял. Любому врачу эликсир Бликермана на пользу, если только… – Несса осеклась, вглядевшись в лицо Клевер. – Он умер, да? В смысле, я не пристаю, это вообще-то не мое дело, наверное.

– Это не твое дело, – сказала Клевер, смаргивая слезы.

– Сама вижу, – Несса пригладила волосы и мрачно уставилась на дорогу. На протяжении нескольких миль они молчали, только фыркали лошади и жужжали мухи, привлеченные запахом эликсира.

Но вот Несса подалась вперед и прищурилась.

– Теперь уже рукой подать! – объявила она.

– До города?

– До пирога, – подмигнула Несса. – Прямо вон за теми деревьями. И помяни мое слово, там ты заулыбаешься.

– Я не стану возражать против хорошо испеченного пирога, – сонно пробормотал Ганнибал.

– Так приготовьтесь к единственному в своем роде и лучшему во всех Объединенных Штатах Америки сладкому пирогу с морщиникой. Одобрено Бранаган! – громко объявила Несса своим сценическим голосом.

– Нам обязательно останавливаться? – уточнила Клевер.

– Тракт Регента местами вымощен булыжником, – сказала Несса, – а местами – просто грязная проселочная дорога. Но это единственная дорога, которая пересекает все одиннадцать штатов, и я всю ее исколесила, торгуя эликсиром. И чего я только не едала в пути – от пустой похлебки в придорожных харчевнях до заливных яств богатой знати. А уж если в меню есть пирог, я считаю своим священным долгом с ним познакомиться. Потому что, видите ли, только такой знаток, как я, может верно судить о том, хорош ли пирог. И я, Несса Эпплуайт Бранаган, заявляю, что пирог с морщиникой, к которому мы приближаемся, практически идеален. Я отказываюсь проезжать мимо.

– Я тороплюсь, – упавшим голосом сказала Клевер. – Мне нужно в город.

– Так пожалуйста, никто тебе не мешает, отправляйся на своих двоих. – Несса натянула вожжи, останавливая лошадей. – Когда я тебя нагоню, сможешь опять запрыгнуть и доехать. Или не пожалей пары минут, чтобы насладиться лучшим пирогом в твоей жизни. Еще и спасибо мне скажешь.

Они остановились у ворот ранчо.

На отлогом лугу, заросшем щавелем и седмичником, стоял фермерский дом, в котором, судя по множеству примет, кипела жизнь. Между корытом для стирки и бельевой веревкой щипали траву меланхоличные овцы. На коньке крыши сидел парень, держа во рту гвозди. Он менял посеревшую кровельную дранку на новенькую черепицу цвета карамели, ритмично постукивая молотком. Вокруг амбара с кукурузой носились, по-птичьи взмахивая руками, трое ребятишек.

– Я не вижу вывески, – удивилась Клевер.

– Мы же не вывеску есть собираемся, – Несса натянула ботинки и, что-то напевая, спрыгнула с козел.

Увидев у ворот незнакомцев, дети захихикали и загалдели:

– Покупатели приехали!

Клевер и раньше бывала в таких усадьбах, но было приятно, что никому здесь не требовался врач. Обычно при появлении Клевер дети в страхе разбегались, но здесь ей не нужно было никого держать, чтобы сделать укол или заставить проглотить горькую пилюлю. Набегавшиеся дети принялись по очереди проползать под нестрижеными овцами, которые стоически терпели их шалости, меланхолично пережевывая жвачку.

Фермер вышел на порог, вытер руки тряпкой и окликнул их.

– Яйца, пироги, шерсть или сыр?

– Только пироги, пожалуйста, заранее благодарю! – крикнула в ответ Несса. – Три ваших самых лучших!

Вскоре фермер выскочил из дома и побежал к ним через двор, неся свертки из газетной бумаги. Клевер заметила, что левую руку он бережет, прижимая к боку. Приблизившись, он подал пироги через забор – красивые, каждый размером с воробьиное гнездо, с кружевом из потемневшего ягодного сока по краям. Несса развернула свой, сложив руки ковшиком, чтобы не уронить ни крошки.

– Глазам не верю, уж не полковник ли это Ганнибал Фурлонг? – воскликнул вдруг фермер.

Несса так набила рот, что не могла ответить, но Ганнибал уже и сам спрыгнул с повозки и отсалютовал.

– К вашим услугам.

– Я был стрелком в восьмом полку, сэр. Сражался в ущелье Чалмера.

– Свет не видывал более храброго полка, – одобрительно сказал Ганнибал. – Тот натиск сломал оборону Бонапарта на южном фронте. Но мы дорого заплатили. В тот день мы потеряли слишком многих.

– Двое моих братьев пали рядом со мной, – сказал фермер. – По одному с каждой стороны. – Он дотронулся до своей руки. – Меня тоже задело, но я выжил, уж не знаю, как так вышло.

Обернувшись, он посмотрел через плечо на парня на крыше.

– Это правда, что снова надвигается беда?

– Уф! – пропыхтела Несса, по подбородку у нее тек сироп. Она уже успела прикончить половину своего пирога. – Батюшки, до чего же вкусно, лучше прежнего.

– Мы прилагаем все усилия, чтобы следующее сражение стало окончательным и решающим, – сказал Ганнибал.

Перевернув пирог, Несса поцеловала его слоеную корочку.

– Кто тут самый сладкий? Конечно, ты!

Дети, окружив отца, не сводили глаз с говорящего Петуха. Несса запихнула в рот последний кусочек, корча уморительные рожицы ребятне. Малыши завизжали от восторга, пытаясь спрятаться за отцом.

– Вы живете в раю, – подмигнула она им. – Хоть пироги не могут вылечить все болезни, но стараются изо всех сил.

Паренек на крыше перестал стучать молотком и стал наигрывать на губной гармошке задорную мелодию. Даже овца подняла голову, пытаясь понять, откуда доносятся птичьи трели. Клевер было страшно подумать, что станет с этой мирной усадьбой, если разразится война.

– Ну-ка, брысь, – шуганул отец ребят, и они понеслись к амбару, где тут же начали тузить друг друга ботвой от репы.

Фермер подергал себя за бороду, подбирая нужные слова.

– А что вы собираетесь делать, – он прочистил горло и перешел на шепот, – с синим дьяволом?

– На этот раз все будет по-другому, солдат, – пообещал Ганнибал.

Больше фермер вопросов не задавал, а когда Несса попыталась расплатиться, покачал головой.

– Я не приму денег от друзей Ганнибала Фурлонга.

Полковник вытянул шею и горделиво махнул крылом, но Клевер не поняла, что было во взгляде фермера – восхищение или страх.

– Прошу прощения, мне надо дров наколоть, – с этими словами фермер повернулся и стал загонять детишек в дом.

Вернувшись в фургон, Несса спросила:

– А что такое синий дьявол?

Ганнибал заговорил, когда ранчо осталось далеко позади.

– Это то, что наши ребята называли погибелью, бесчисленная армия Бонапарта. Нам до сих пор не удалось выяснить, какая диковина их породила.

Клевер вспомнила рассказ отца о раненых на войне. Константин отказался воевать, но его призвали как полевого хирурга, и он вместе с двумя другими врачами в санитарной палатке боролся за жизнь солдат. Он лишь однажды рассказал об этом, когда Клевер уж очень пристала с расспросами, и, вспоминая его слова, она до сих пор поеживалась: почерневшая костная пила, которую стерилизовали, прокаливая в пламени свечи; вощеная вата, которой он затыкал уши, чтобы не слышать криков.

Однажды, когда вооруженные силы ОША отвоевали долину Грендель, на операционном столе Константина оказались и французские солдаты.

– Мы обработали раны двадцати, а может, тридцати пехотинцев из числа погибели. Военнопленных, – рассказывал Константин. – И я убедился, что о них говорили правду: все они были одним и тем же человеком.

– Как близнецы? – спросила Клевер.

– Не бывает таких похожих близнецов, – ответил Константин. – У каждого из accablant родинки, шрамы, линии на ладонях были одинаковыми. Это был один и тот же человек… воспроизведенный многократно. Но все они чувствовали и страдали. Каждый из них.

– Как же вы победили бесчисленную армию? – спросила Несса.

– А правда, как? – переспросил Ганнибал. – У тебя все лицо в пироге, деточка.

* * *

Подъезжая к лесу близ Пастушьего ручья, путешественники встретили лесоруба на расшатанной телеге, нагруженной поленьями.

– Вам лучше объехать этот лес, девочки! – крикнул он издали. – Там прячется гнус!

– Что за гнус? – уточнила Несса.

– Окаянное племя! – дровосек подгонял своего мула, и тот изо всех сил тянул телегу в сторону Роуз Рока. – Кто же еще?

– Но который из них? – крикнула Несса ему в спину. – Стервятник? Барсук?

Дровосек не ответил, спеша поскорее добраться до города.

– С каждым годом их все больше становится… – Несса принялась рыться в ящике под сиденьем, где хранились ее вещи. – Адские твари, сварганенные из каких-то обрывков. Они шпионят за живыми и обо всем, что узнают, доносят старой ведьме в горах.

– Истинное бедствие, – согласился Ганнибал. – Убивают скот, воруют диковины.

Несса достала из-под сиденья длинный охотничий нож. Храбрясь, она указала подбородком в сторону подлеска.

– Дядя говорил, что это на самый крайний случай… – Она помолчала. – Но сегодня, кажется, можно покромсать гнусов?

– А не лучше ли нам, правда, объехать этот лес? – спросила Клевер.

– Хочешь растянуть поездку еще на неделю?

Клевер не хотела.

– Тогда нам по этой дороге, – сказала Несса сквозь зубы. – Да не трясись ты, людей они обычно не трогают.

Фургон поравнялся с высокой ольхой, и сердце Клевер забилось чаще. На озере Саламандра никто никогда не видел гнусов. Их деревня пряталась в долине, как желудь под осенними листьями. До них даже сборщики налогов никогда не добирались, не появлялись там и гнусы – должно быть, не находили. Но ведь те бандиты их разыскали. Уж не приведут ли негодяи за собой и гнусов? Клевер подумала с горечью, что всю жизнь жила беспечно, под надежным и безопасным покровом отцовского молчания. Теперь все изменилось.

Деревья росли так плотно друг к другу, что девочке на мгновение показалось, что дорога привела их в подземный туннель. Их окутал полумрак, и Несса беспокойно забормотала:

– Мой дядя и волосы стричь умел, и зубы рвал отлично. Но на самом-то деле люди к нему тянулись ради его песен. Иной готов был расстаться со здоровым зубом, лишь бы его голос послушать.

По стволам вились и спиралями тянулись вверх бледные лианы. Тут и там среди папоротников светились крохотные цветочки серебристо-лунного цвета – таких Клевер никогда прежде не видела. Они мерцали в темноте, напоминая еле заметные блики, которые возникают перед глазами, когда долго смотришь на свечу. Где-то поблизости пронзительно крикнула сова, нарушив ровное, баюкающее пение лягушек и сверчков.

– Когда мне исполнилось девять, – продолжала Несса, – дядя продал много эликсира и купил мне билет на балкон. Это было последнее представление «Орфея» в Лакер-холле, и я сидела там с полным пакетом жареного арахиса на коленях. Но я не съела ни орешка – шевельнуться боялась, чтобы не нарушить того, что творилось на сцене. Я даже почти не моргала, так и замерла, а щеки были все мокрые от слез. Кто не плачет на «Орфее», у того нет сердца. Это факт. Такая трагедия, такая красота! Пели по-итальянски, но все было и так понятно, история-то простая: любовь сильнее смерти. А арии! О! – и Несса запела. Она выводила такие рулады, что даже лягушки смолкли, а по шее Клевер побежали мурашки.

– Тихо! – скомандовал Ганнибал. – Здесь может оказаться засада. – Он расхаживал по крыше фургона, по-военному четко цокая когтями. – Возможно, все-таки стоит поискать другой маршрут. Это место пахнет старой кровью.

– Теперь уж поздно искать, – возразила Несса. – Дорога слишком узкая, лошадей не развернешь…

Ее прервал на полуслове странный звук – будто что-то пошевелилось в ветвях наверху. Путешественники замерли, вытянув шеи и прислушиваясь, в надежде, что это лесная птица пробирается через чащу.

Дорога становилась все у´же, и дважды поводья брала Клевер, а Несса спрыгивала вниз, помогая фургону преодолеть поворот. Наконец, впереди забрезжил долгожданный дневной свет, и лошади прибавили шагу, словно почуяли близость дома.

Они уже почти выбрались из леса, когда заметили гнуса – тот устроился на залитой солнцем ветке на манер горгульи.

Застыв от ужаса, Клевер зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Существо двигалось, как белка, и некоторые его части действительно были беличьими. Но даже издали было ясно, что существо это неестественное. Кто-то смастерил его своими руками, сшив части заскорузлой тушки с кусками старой конской сбруи. Это чучело (так назвала его Несса) было собрано из чего попало и как попало: сквозь дыры в шкурке торчали ребра, брюхо было набито веревочными узлами и щепками. Перескочив с ветки на ветку, оно повернуло безглазый череп в их сторону.

От омерзения у Клевер стало покалывать кожу под волосами.

Вдруг гнус прыгнул и приземлился на ветку прямо над фургоном.

– Чтоб тебя! – выругалась Несса.

– Не останавливайся, гони! – крикнула ей Клевер. Сердце у нее выскакивало из груди, но она по-прежнему была полна решимости добраться до Нью-Манчестера.

Несса щелкнула поводьями, перепуганные лошади жалобно заржали и затрясли головами. Проезжая под гнусом, Клевер рассмотрела его во всех подробностях. Шея существа была грубо зашита через край ярко-голубой ниткой.

Белка повернула голову на звук и вперилась в Клевер своими пугающими глазницами. Лапами из ржавой проволоки она ловко цеплялась за ветку.

– Спокойно, – нараспев произнес Ганнибал. – Спокойно!

И тут, когда они почти уже проехали и были почти вне опасности, существо соскочило вниз и приземлилось на край фургона.

Здесь его немедленно оседлал Ганнибал и вонзил шпоры с криком:

– Прочь, дьявол!

Но сломанное крыло подвело, и, не удержав равновесия, Петух, закудахтав, слетел вниз. Оказавшись на земле, он вскочил и бросился вперед. Гнус не обратил на него внимания, полностью сосредоточившись на Клевер. Проволочные лапки царапали крышу фургона, а части составного тельца терлись друг о друга, громко и неприятно шурша. Звук был похож на хриплый шепот. Существо задвигалось быстрее, и шепот стал громче, уже можно было различить слова.

– Сперва жуем… Потом глотаем…

– Кыш, это мой фургон! – крикнула Несса.

Она замахнулась и ударила существо ножом, пригвоздив шкурку к доскам. Крови не было. Существо яростно извивалось и, наконец, вырвалось. Нож, звякнув, выпал, а белка зубами и когтями вцепилась Нессе в предплечье. От боли девушка взревела, как бык. Фургон вильнул, едва не врезавшись в дерево. Нессе, пытавшейся стряхнуть с себя белку, чудом удалось удержать поводья.

Подавив ужас, Клевер схватила существо обеими руками и оторвала его от руки Нессы. Сжимая тушку, она слышала скрежет – это зловеще скрипели под спутанным мехом жуткие неживые органы. С силой ударив гнуса об облучок, Клевер швырнула его подальше в чащу. Ужасное создание исчезло во тьме.

Несса бросила вдогонку свой нож и крикнула:

– Прочь с моей повозки!

Пошарив рукой в поисках боеприпасов, она швырнула туда же сначала один сапог, потом второй.

– Вот тебе!

Но гнус давно исчез в зарослях. Тогда Несса, едва не оборвав поводья, пустила лошадей в галоп. Фургон вылетел из леса так стремительно, что путешественники сами чуть не свалились в канаву. Колеса ходили ходуном.

Ганнибал вприпрыжку догонял их. Поравнявшись с фургоном, он подпрыгнул, и Клевер поймала птицу.

Ярость Нессы перешла в безумное ликование.

– А здорово мы ей показали, а? – просипела она.

– Ты превзошла саму себя, – кивнул Ганнибал, – сражалась, не щадя сапог. Это была славная битва. Хотел бы я сказать, что мы вышли победителями, но, судя по ране на твоей руке, это была скорее ничья.

Клевер присмотрелась к ране. Она была грязной, явно инфицированной, воспаление казалось неизбежным. Открыв отцовский саквояж, она поискала баночку с очищающим порошком, но пробка утонула в озере. Лекарство превратилось в бесполезную скользкую кашицу.

Она оглянулась на темный лес.

– Останови фургон…

– Зачем?

– Останови, я сказала!

Спрыгнув, Клевер побежала назад, к растущим там дубам. Было страшно от мысли, что в тени может поджидать гнус, но девочка заставила себя подойти к деревьям. До нее донесся шепот, такой тихий, что Клевер решила, что ей послышалось.

– Сперва жуем…

Но тут она заметила то, что было ей нужно: свисающую с сухой ветки серую волокнистую бородку. Оторвав побольше лишайника, она бросилась назад к повозке.

Они тронулись, и Клевер давила и измельчала хрупкий лишайник в кулаке.

– Это луизианский мох, – объяснила она, добавив к порошку пару капель воды из фляжки Нессы. Получившейся массой девочка смазала рану Нессы и забинтовала остатками марли из саквояжа. – Чтобы не загноилось.

– Все так плохо? – Несса вздрогнула, когда Клевер туго затянула повязку.

– Заживет так быстро, что ты и оглянуться не успеешь, – сказала Клевер, вспомнив, как уверенно отец успокаивал своих пациентов. – Да, так ты начала рассказывать нам про ту пьесу. «Орфей».

– Не пьесу. Оперу! – Несса рада была отвлечься. – Орфей потерял свою любимую, потому что дьявол послал змею укусить ее. Она умерла – по-настоящему! – и оказалась в аду. Но Орфей так ее любил, что пошел за ней в ад и пел там такие прекрасные песни, что даже у чертей дрогнуло сердце.

– Судя по всему это чудесная история, – заметила Клевер.

Несса невесело улыбнулась.

– Лучший подарок на день рождения, который я получила в жизни.

Ганнибал наблюдал за перевязкой.

– Ничего не бойся, юная шарлатанка. Медсестра Элкин свое дело знает.

После пережитого ужаса приятно было заняться чем-то полезным. Уверенно завязывая узлы, помогающие надежно удерживать компресс на месте, Клевер чувствовала глубокую благодарность отцу и восхищение его преданностью делу. Сейчас, когда рядом в чаще прятались неведомые твари, простая повязка на руку казалась бесценным умением. Но ни лубок на крыле, ни перевязанная рука не могли вернуть отца. Не все можно было исправить, что-то разбивалось навсегда.

– Как Штопальщица делает этих тварей? – спросила Клевер.

– Она же ведьма, – фыркнула Несса. – Творит все, что ей в голову взбредет.

Глава 6. Жребий, который выпал

Под тяжело, как спелая груша, клонящимся к западу солнцем путешественники с грохотом подъехали к придорожному колодцу у заброшенной фермы. Несса поила лошадей, а Клевер бродила по лугу в поисках уединенного места, чтобы сходить в туалет. Ей никак не удавалось выбросить из головы жуткую картину: гнус, терзающий руку Нессы. Но до того, как вмешалась Несса, тварь определенно направлялась к ней, Клевер. Почему?

Она дрожала от пережитого страха, а живот громко урчал от голода. Пирог был восхитительно вкусным, но маленьким, а кроме него после размокших булочек с изюмом во рту у Клевер не было ни крошки. Организм требовал чего-то более существенного. На обратном пути к повозке она сорвала несколько съедобных грибов. Клевер пыталась счистить налипшую траву и грязь с крапчатых шляпок, когда окрик Нессы заставил ее вздрогнуть.

– Надеюсь, ты не собираешься их есть?

Сама Несса была занята тем, что расставляла в траве силки.

– Это же солевик, съедобный гриб, – неуверенно возразила Клевер. – На вкус, может, и не очень, но какая-никакая, а еда.

– А это – синяя ольха, – Несса указала на дерево за спиной Клевер. – Там, откуда ты родом, разве нет таких?

Клевер отметила нежные листочки, шелестящие на легком ветерке. Вокруг ствола вилось с полдюжины краснохохлых мухоловок – птички искали пауков. На фоне пепельно-серой коры их яркие головки сверкали, как драгоценные камни. И правда, Клевер никогда не видела такого дерева в окрестностях озера Саламандра.

– Если съесть солевик, который вырос под синей ольхой, будет так выворачивать наизнанку, что судороги начнутся, – сообщила Несса.

– Ой. – Клевер выбросила грибы и вытерла руки о рубашку.

– Но с другой стороны, тут может расти медвежий лук. – И Несса, глядя себе под ноги, отправилась его искать.

Клевер приходилось видеть людей, поевших не тех грибов. Даже ее отец почти никогда не мог им помочь. Мир был полон скрытых ядов и тайных угроз.

Вытащив отцовский саквояж из фургона, Клевер снова заглянула внутрь.

Она приступила к обследованию с новой надеждой. На солнце блеснул флакон гвоздичного масла. Самая дорогая вещь в отцовской сумке. Клевер капнула одну драгоценную капельку себе на язык, и он мгновенно онемел, а запах стал почти невыносимым. Именно так и должно было действовать гвоздичное масло.

Внезапно подумав, что саквояж и сам по себе может оказаться диковиной, Клевер вытряхнула инструменты на траву.

Она сунула внутрь голову, ожидая увидеть фосфоресцирующий свет, или призрак отца, или…

Ничего, кроме затхлой тьмы. Рывком сбросив с головы кожаный саквояж, она с досадой крикнула ему:

– Покажешь ты, наконец, или нет!

Когда она подняла голову, оказалось, что за ней настороженно наблюдает Ганнибал – он клевал личинок, сидя на гнилом пне.

Клевер так сжала кулаки, словно хотела разорвать саквояж или ударить им о землю. Но внутри, под мягкой кожей она нащупала что-то твердое. Оно сопротивлялось ее пальцам, выпирало, как коленный сустав. Пробежав пальцами по внутреннему шву, Клевер обнаружила потайной карман. И тут что-то упало прямо ей в открытую ладонь, как будто давно этого хотело.

Клевер поднесла к глазам карманные часы. Раньше она никогда их не видела. Серебряные, с открытым циферблатом и цепочкой. Чем дольше Клевер смотрела на них, тем больше росла ее уверенность. Вот она, необходимая диковина, надежда, которую доверил ей отец!

На обратной стороне была надпись, почти стертая временем, она гласила: Celeritate functa. Познания Клевер в медицинской латыни подсказали ей, что это могло означать «Действуй быстро» или, может быть, «Не опаздывай».

За треснувшим хрустальным стеклом были видны красивые римские цифры. Название производителя выцвело, а серебро потускнело и потемнело, как иссиня-черная грозовая туча. Но даже несмотря на это при взгляде на часы дух захватывало.

В руке у Клевер серебро нагрелось, и часы теперь казались частью ее тела, органом неизвестного назначения. И, как и в случае с Ледяным Крюком, Клевер почувствовала, что стала ближе к своей маме всего лишь благодаря тому, что прикоснулась к артефакту.

У нее даже были догадки насчет того, что могут делать Часы. Если Винный Бокал мог вместить целый океан вина, а под безмолвной сталью Ледяного Крюка скрывалось ледяное сердце зимы, то Часы… могли же они перешептываться с самим временем?

Ни в одном журнале упоминаний о них не было. Но Клевер видела лишь часть выпусков, а такой мощный артефакт следовало держать в секрете, даже от экспертов: «…В целях безопасности мы не указываем истинное местоположение диковин».

Клевер разглядывала Часы в меркнущем свете дня.

Головок наверху было две, рядышком. Видно, одна заводила часы, давала им жизнь. Вторая переводила стрелки, устанавливала время. Клевер не хватало духу дотронуться до них. Что может выйти хорошего из заигрывания с временем? Но что, если она сможет вернуться назад, в прошлое, и остановить тех бандитов на мосту? Клевер могла бы спасти отца. Не этого ли он от нее хотел? В таком случае она исправила бы все свои ошибки, не стала бы выбрасывать Ледяной Крюк в озеро, а отвезла и оставила на том месте, где нашла, надежно спрятав.

Конечно, в Часах могла быть надежда, о которой говорил папа. Если есть возможность управлять временем, можно надеяться на все что угодно. Они остановились на восьми часах двадцати двух минутах – выражение молчаливого укора застыло на бледном циферблате.

Если Часы и в самом деле могли менять ход истории, отец мог бы этим воспользоваться там, на мосту. Следующая мысль ее потрясла: а что, если он и воспользовался? Что, если Константин, зная о поджидающих его убийцах, повторял этот ужасный момент, пока не нашел способа спасти Клевер? Девочка представила, как он, истекая кровью, из последних сил вращает головку Карманных Часов. Сколько же раз он пережил этот ужас, прежде чем сумел спасти ее?

Клевер наконец узнала, что именно должна хранить и беречь.

– Скоро я узнаю, как ими пользоваться, – торжественно произнесла она, – и снова приведу все в порядок.

Вернулась Несса с толстым пучком медвежьего лука в одной руке и охапкой шахтерского салата в другой. Карманы были туго набиты каштанами. Из фургона она достала хлеб, сыр и небольшую сковородку. Они устроили привал в полуразрушенном сарае. Как только появились первые звезды, с чердака, кувыркаясь и сталкиваясь, вылетела стайка летучих мышей и растворилась в небе.

Пока Несса разводила костер, Клевер осмотрела крыло Ганнибала, поправила лубок и на всякий случай дала ему поклевать кашицы из луизианского мха. Собранный Нессой салат они съели сырым, а каштаны и дикий лук поджарили на сковороде. Каштаны были немного недозрелыми, но поджаренные не так горчили. Они по очереди раскалывали их посеребренными хирургическими щипцами. Клевер, очистив каштан, съедала его сразу, а Несса неторопливо вдавливала каждый в кусочек сыра и заворачивала в обжаренный лист медвежьего лука.

– Ну, видишь? – Несса вскинула руки с таким видом, будто выиграла спор. – Как любил говорить дядя: «И самую скромную трапезу можно сделать пиром».

Ганнибал расклевал свою порцию сыра на мелкие крошки и тряхнул гребнем.

– Твой дядюшка рассуждал, как истинный философ.

Несса гордо кивнула.

– Своенравный Бранаган был настоящим гением. Любой подбородок мог выбрить гладко-гладко, как фарфоровый кувшин. У него было по истории на каждую звезду и по песне для каждого перекрестка!

Продолжая жевать, она стала напевать чудесную арию. Мелодия и голос были так прекрасны, что Клевер и Ганнибал заслушались, забыв о еде.

Клевер оказалась вдали от дома, в компании очень своеобразных спутников. От голода и потрясений последних дней ее мысли путались. Но она наконец нашла Карманные Часы, а в этой поющей девушке было что-то такое, что заставило ее улыбнуться.

– Мы благодарны тебе, Несса, – сказала Клевер. – За то, что взяла нас с собой и накормила. И за музыку тоже.

Несса пошевелила перевязанной рукой.

– Моего дядю гнус прикончил, – сказала она неожиданно.

– Ох, Несса! – выдохнула Клевер.

– Мерзкий такой маленький воробей, сделанный из помятой жестяной миски. Бросился прямо на лошадей и напугал их. Фургон свалился в овраг. А дядя сломал шею. Как спал, так и не проснулся. С тех пор я торгую эликсиром Бликермана самостоятельно.

На миг Клевер увидела в глазах девушки море скорби, отражение того моря, в котором тонуло и ее собственное сердце. Клевер уже была готова обнять Нессу, как вдруг в траве что-то щелкнуло. Все вскочили на ноги. Впрочем, оказалось, что это всего-навсего мышь, попавшая в ловушку Нессы.

Несса пошла к фургону кормить Пресноводную гадюку. Клевер отправилась за ней.

– Эта змея опасна, – проворчал оставшийся у костра Ганнибал.

Поручив Клевер держать фонарь, Несса открыла створки фургона. Змея, почти с руку Клевер толщиной, раздраженно ощупывала пепельно-серым языком стены стеклянной тюрьмы.

Осторожно сняв крышку, Несса бросила в сосуд раненую мышь. Через несколько секунд от нее осталось лишь воспоминание в виде выпуклости на извилистом змеином теле.

– Она похожа на настоящую пресноводную гремучую гадюку, – заметила Клевер.

– Конечно, она и есть настоящая! Могла стадо бизонов свалить с утра пораньше. Змея – настоящее чудовище, но это лучшая часть моего представления. Дядя, тот умел разговоры разговаривать, пел и шутил, да так, что публика от восторга млела. А теперь змея – единственное, что заставляет их раскошелиться.

– А в чем хитрость? – заинтересовалась Клевер. – Как ты выживаешь после укуса? Дело ведь не в эликсире!

Несса заколебалась, но, решившись, слегка повернула сосуд. Потревоженная змея сердито дернулась.

– Отсюда смотри, – сказала Несса. – Что видишь?

– Змея… сбилась на одну сторону… – заметила Клевер.

– Там посередине есть стеклянная перегородка. Если я суну руку в пустую часть, змея бросается на стекло. А кажется, что она меня укусила. Теперь ты все знаешь, – Несса захлопнула створку, заперев змею в фургоне. Она не спешила отнимать руки от защелки, словно не позволяя злу вырваться.

– И зачем я только тебе показала, не надо было.

– То, что случилось с твоим дядей, просто ужасно. – Клевер пожалела, что у нее нет лекарства от горя.

– Когда кому-нибудь рассказываешь о таком, легче становится.

– Тайны трудно держать в себе, – согласилась Клевер, – особенно для чистосердечного человека.

В свете фонаря глаза Нессы блеснули.

– А я чистосердечная, да?

– Мне кажется, да, – кивнула Клевер.

Несса на мгновение задумалась.

– Болотное вино! – выпалила она и виновато улыбнулась. – Надо же, я это сказала. Всецелебный Эликсир Бликермана – это болотное вино и немного патоки, чтобы было не так противно!

– Но ты же это пила, я видела! – ахнула Клевер.

– Не так уж он и плох, – хихикая, призналась Несса. – Большие куски я отцеживаю. Хитрость в том, чтобы не дышать носом.

Несса, развеселившись, фыркнула, и Клевер тоже рассмеялась. Вскоре девочки хохотали в голос и не могли остановиться. В душе Клевер царила неразбериха. Спотыкаясь, они брели на свет костра. Несса почти рыдала от смеха и, наконец, закашлялась. Клевер это показалось очень забавным.

Она тоже смеялась и плакала одновременно и была в растрепанных чувствах. Но рядом не было никого, ради кого ей следовало бы сдерживаться. Вид потрясенного Ганнибала только сильнее раззадорил ее. Она даже не пыталась сдержать смех – это было все равно что стараться снова закупорить открытую бутылку с имбирным элем вдовы Хеншоу. Поэтому Клевер позволила смеху вырваться наружу – широко открыв рот и подняв к небу лицо, она хохотала, спугнув с веток устроившихся на отдых голубей. Потревоженные птицы кружили вокруг девочек, словно ставший видимым смех.

– А ты видела Винное болото? – отдышавшись и вытирая щеки, спросила Клевер. – Своими глазами видела?

– И нюхала! – подтвердила Несса. – О Небо! Ну и вонь же там! Море вина, которое на солнце превращается в уксус. И никто рядом не живет, кроме мух и забулдыг.

Клевер вспомнила рассказы отца о катастрофе, из-за которой образовалось болото.

– Винный Бокал, который всегда полон, – говорил он ей. – Казалось бы, прекрасная диковина, правда? Но кто-то оставил его перевернутым, и вино льется и льется из него до сих пор. Как река, днем и ночью льется вино, не зная удержу, безостановочно! Лужица стала озером. Теперь залита вся долина, и болото год от года все ширится…

– Значит, это правдивая история, – сказала Клевер.

– Целое море пакости! – воскликнул Ганнибал. – Следовало бы назвать его Уксусным болотом. Многие пытались отыскать этот Бокал. Но болото каким-то образом отводит человека от него, пока тот не заблудится окончательно и не умрет от жажды. Даже гуси, пролетая над ним, падают, убитые испарениями.

– Как же ты можешь торговать этим, выдавая за лекарство? – спросила Клевер.

Несса долго молчала.

– Я сильно задолжала одним нехорошим людям. Если не выплачу долг, то… – Она не уточнила, какими будут последствия. – Раньше мы с дядей работали, и у нас что ни день были сплошные песни и сказки. А теперь я должна ремонтировать фургон, лечить больных лошадей – все денег стоит. Такая уж мне выпала доля. Извиняться мне не за что, я пытаюсь выжить.

От переполняющих ее эмоций Несса раскраснелась, веснушек на ее лице, казалось, стало еще больше.

– Велик ли твой долг, деточка? – мягко спросил Ганнибал.

– А я и не знаю, – фыркнула Несса. – Они как-то отремонтировали мне фургон после аварии и сказали, что сами мне сообщат, когда я покрою долг.

– Да ведь тебя грабят, – возмутился Ганнибал.

– Я знаю. – Несса поворошила огонь палкой, в воздух взлетели светлячки искр.

– Зачем же продолжаешь им платить? – спросила Клевер.

– Я ведь сказала, это плохие люди.

– Даже очень плохие, я бы сказала. – Клевер покачала головой, стараясь выглядеть отзывчивой.

– Хуже и подлее не бывает. – С этими словами Несса отвела лошадей к дубу с низкими ветками, чтобы накормить и привязать на ночь. Потом развернула свой матрас и села, нахмурившись и подтянув колени к груди.

Клевер достала из мешка и накинула на плечи желтую шаль, которую много лет назад связала вдова Хеншоу. Шаль до сих пор не высохла, но Клевер подумала, что влажная шерсть все же лучше, чем ничего.

– Когда-нибудь ты все это бросишь и будешь петь в опере, – сказала она. – Ты же можешь выучить итальянский.

– Твой голос – сокровище, которое никто у тебя не украдет, – сказал Ганнибал, обернувшись на ходу. – Спокойной ночи, храбрые солдаты!

Устроившись на ветке дуба, к которому привязали на ночь лошадей, он вскоре уснул. Легла и Клевер, стараясь не обращать внимания на холод, проникающий через влажную шаль. Несса почти вплотную придвинулась спиной к тлеющим углям костра, но Клевер не доверяла огню и не хотела оказаться к нему так близко.

* * *

На рассвете они снова пустились в путь. Траву украсили росинки, а от лошадей исходил успокаивающий запах живого тепла. Несса проснулась с муравьем в ухе и была в отвратительном настроении, а Ганнибал беспокойно расхаживал кругами по крыше фургона. Поэтому они ехали молча, что вполне устраивало Клевер, которая любила встречать утро в тишине.

Покопавшись в саквояже, Клевер вытащила вещь, которая точно диковиной не была: пробирку с ее мизинец, не больше, с семенами одуванчика. Она вспомнила о ней среди ночи, но побоялась, что в темноте уронит ее и потеряет. Теперь она повертела пробирку в утреннем свете, за тонким стеклом зашевелились волшебно-хрупкие семена, и Клевер захлестнули воспоминания о последнем отцовском пациенте.

* * *

– Чистое полотенце! – крикнул Константин. – Младенец скоро появится.

Полотенца уже несколько часов назад перестали быть чистыми, но оставались горячими, что было почти так же хорошо. Вынув тряпицу из кипятка, Клевер отжала ее и протянула Константину, который стоял у набитого кукурузной шелухой матраса, ближе к ногам миссис Уошу.

Ребенок заблудился и потерял путь, ведущий в мир. Трехдневные роды так измучили миссис Уошу, что она приоткрывала глаза только для того, чтобы застонать или закричать, словно пыталась очнуться от кошмара. Время от времени к ее надрывным стонам присоединялось фырканье лошадей с улицы, но это были единственные звуки, не считая глухого стука дождя по крыше землянки.

Из туч, похожих на бизонов, лило не переставая. Даже сквозь утрамбованный пол землянки начала просачиваться вода. Клевер не доверяла таким жилищам, плотно уложенные квадраты дерна годились разве что для барсучьей норы. Входной двери не было, ее заменяла занавеска из заскорузлой коровьей шкуры, зато миссис Уошу украсила стены венками из трав и ароматными пучками мелиссы.

– А вдруг стены рухнут и похоронят нас заживо? – прошептала Клевер, но мужчины не обратили на нее внимания; они наблюдали, как миссис Уошу проваливается в сон между схватками.

Зубчатая Прерия была спорной территорией и, примыкая к нейтральной зоне, отделяла Луизиану от одиннадцати объединенных штатов. Здесь не было закона, как не было ни клочка тени. Хорошо здесь было разве что саранче и пумам. Вокруг не видно было ни единого дерева, поэтому редкие домишки строились из земли, а очаг топили коровьими лепешками. И все же свободная и подходящая для пахоты почва соблазняла таких бедолаг, как Уошу, попытать счастья хоть здесь, на окраине Объединенных Штатов. Издалека их дом казался и неподатливым, и беззащитным, словно клещ на лошадином крупе.

Миссис Уошу всхлипнула. Младенец никак не поворачивался нужной стороной, и это становилось опасным. Мистер Уошу был жилистым, с неряшливой бороденкой, похожей на мятое кухонное полотенце. Уйти ему было некуда, и он переминался с ноги на ногу, не отрывая любящего взгляда от роженицы.

– Почему же повитуха не пришла? – спросила Клевер. Мистер Уошу лишь скорбно покачал головой.

– Из-за того, что ваша жена луизианка, – сказал Константин.

– Как вы узнали?

– Невелик секрет – у вас во дворе гора раковин от вареных улиток, – пояснил Константин. – Вы как готовите escargot[2] – с дикой горчицей?

Ошеломленный мистер Уошу кивнул.

– Ils ont meilleur goût de cette façon[3], — Константин ободряюще похлопал мистера Уошу по руке. – Так вкуснее. Двадцать лет, как окончилась война, а люди все еще отравлены ненавистью. Что ж, может, этот ребенок научит нас жить вместе, а? Больше света!

Клевер подкрутила фитиль, чтобы огонек загорелся ярче, и поднесла лампу прямо к плечу отца.

Она немного завидовала тому, что миссис Уошу удается поспать. Отец приподнял веко женщины и пробормотал:

– Хорошо, хорошо.

Харашо, харашо.

Сама Клевер почти не замечала его акцента. Она знала, что пациенты относятся к «иностранцу» с почтением. Часто сами они оказывались бессильными и радовались, когда на помощь являлась медицина Старого Света. Иной раз больным становилось легче от одного вида солидного саквояжа со стальными инструментами и стеклянными флаконами.

Мистер Уошу сжимал в руках свою фетровую шляпу, превратив ее в жалкий комок, – воплощенное отчаяние. Клевер видела, как одни мужчины в таких ситуациях падали в обморок, а другие внезапно срывались, с нечеловеческой силой круша все на своем пути. Пока еще просвета не было ни для матери, ни для ребенка, но больше всего Клевер беспокоил именно муж. Уж лучше бы он упал в обморок, тогда они вытащили бы его на улицу, освободившись от его нервозности.

– На ребенке порча, а все потому, что мы спали при лунном свете, – внезапно высказался мистер Уошу. Он совсем скрючился под низким потолком, закусив губу. – Это я виноват. Должен был сообразить – полная луна и все такое.

Клевер ждала, что отец возразит ему. Обычно Константин был так же беспощаден к суевериям, как к слепням и оводам. Но, к ее удивлению, Константин глубокомысленно кивнул.

– В таком случае нам помогут семена одуванчика.

Ничего не понимая, Клевер выпрямилась.

– Чего-о-о?

– О-ду-ван-чи-ка, – отчеканил Константин. – Только не говори, что у нас их нет.

Не успела озадаченная Клевер возразить, что такого лекарства у них отродясь не было, Константин схватил пустую пробирку и сунул ее в руки мистеру Уошу.

– Наберите семян одуванчика и наполните доверху. Скорее.

И мистер Уошу вмиг выскочил в чавкающую, раскисшую прерию. Константин снова прослушал миссис Уошу, прикладывая к животу французский стетоскоп, похожий на игрушечный горн. Этой миниатюрной медной трубой он водил над пупком, пока не услышал сердцебиение младенца.

Дождавшись, пока он закончит, Клевер зашептала:

– Семена одуванчика? Ты отправил его за бессмыслицей, чтобы он не путался у тебя под ногами?

– Нет, – с упреком возразил Константин. – Семена не для нас. Они для него. Страх – это медленная смерть, и от него непременно нужно избавлять. Когда человеку страшно, его необходимо чем-то занять.

Шесть схваток спустя вернулся мистер Уошу с полной пробиркой, и Клевер увидела, что способ подействовал.

Пока мистер Уошу стоял без дела, он весь издергался, как крыса в ловушке, а теперь раскраснелся и был горд собой, а свою скомканную шляпу поместил на голову, где ей и надлежало быть. Дождь должен был прибить к земле все цветы, но все же он каким-то образом нашел столько семян, что смог наполнить пробирку.

– Все, что смог найти, – выдохнул он.

– Достаточно, – торжественно кивнул Константин и сунул пробирку под подушку миссис Уошу. – Отлично, отлично.

И тут, словно семена действительно были волшебными, миссис Уошу очнулась и закричала так, точно ее разрывали пополам. Клевер подняла лампу, а Константин объявил:

– Наконец-то ребенок показывает попку! Ничего себе, шуточки.

– Разве это правильное положение? – спросил мистер Уошу.

– Мы не можем ждать, пока будет правильное, времени не осталось, – сказал Константин, забирая лампу у Клевер и пододвигая ей свой табурет.

Клевер еще ни разу не принимала новорожденного, но поняла, что это испытание ждет ее уже совсем скоро. Она успела сесть как раз вовремя, и тут появилась скользкая ножонка. Клевер пыталась нажимать на нужные места, чтобы поддерживать давление (она не раз видела, как делает отец).

Показалась похожая на незрелый персик попа, за ней вторая ножка, а там и младенец целиком.

Младенец тут же закричал, живой и здоровый. Оказалось, что это девочка с помятым серым, но уже розовеющим личиком. Клевер поскорее завернула ее в лоскутное одеяло, которое грелось у огня. Она хотела передать ее Константину, но отец покачал головой.

– Это не моя дочка! Первым делом положи ее матери на грудь. Мать – лучшее средство для ребенка.

Протерев руки остатками бренди и одобрительно кивнув дочери, Константин занял место на табурете, чтобы перерезать пуповину и проверить, нет ли кровотечения.

Клевер помогла миссис Уошу поудобнее взять младенца, а тот заливался плачем. Приятнейшие звуки! Вскоре под умиленный смех родителей крошка взяла грудь и начала сосать. Все были живы и дышали. В тот момент Клевер поняла, что Константин заботился обо всех в этой насквозь промокшей землянке. Ни разу в жизни он не позволил Клевер почувствовать себя лишней или испугаться.

Как вышел послед, миссис Уошу и не заметила. Она плакала от усталости и любви – такой, что Клевер глаз не могла отвести. Она видала это и раньше, присутствуя при неосложненных родах, и каждую женщину, в каком бы состоянии та ни была, эта любовь заставляла сиять, словно полная луна. Сияла ли так же и Минивер, когда впервые взяла Клевер на руки?

Клевер тоже страшно устала и потому, не подумав, сказала:

– Родилась с ягодичным предлежанием, во время бури и ливня. Надеюсь, вы подберете для нее хорошее имя.

– Мы назовем ее Одуванчик, – сказала миссис Уошу и заговорщицки улыбнулась Клевер. Она все слышала.

Они очень рисковали, американец и луизианка, решившись создать семью здесь, в суровом приграничье, где давным-давно была вытоптана трава. Но Клевер подумала, что одуванчики умеют выживать.

– Держите ребенка в чистоте, но самое главное – в тепле, – сказал Константин мистеру Уошу, бросая в саквояж пробирку. – Матери нужно есть мясо, а воду пить только кипяченую. Чаи и бульоны. Поняли? Ребенок пусть питается только материнским молоком.

Буря постепенно стихала, и Клевер была рада, что седлать лошадей пришлось под мелким дождиком. Из землянки вышел Константин и начал привязывать сумки к седлам. От долгого бдения у постели роженицы его усы обвисли, и он стал похож на часы с погнутыми стрелками. И все же он улыбался.

– Этому научила меня твоя мама, – сказал он. – Одуванчикам. Она помогала мне во время холеры в Нью-Манчестере, ужасное было время. Мы открыли пункт неотложной помощи в церкви, и скамьи были заполнены родственниками, изнывающими от ожидания и тревоги. Минивер видела их страдания, страдания здоровых. За неделю на церковном дворе не осталось ни одного одуванчика!

Константин тихо рассмеялся, и воспоминание об этом, таком дорогом для нее звуке перенесло Клевер в настоящее.

* * *

Сейчас, прижимая к груди пробирку, Клевер явственно слышала его голос. На миг даже почудилось, что все они, Минивер, Константин и сама Клевер, крепко обнялись – семена одного цветка. А потом смех отца, а следом и это видение, рассеялись и исчезли.

Покачиваясь в фургоне, Клевер перевязала трубочку кожаным шнурком и повесила ее себе на шею как память о семье. Пробирка не была диковиной, и все же обладала мощной силой, что доказывала история ее появления.

Клевер глубоко вдохнула утренний воздух, наполнив легкие. Ей захотелось музыки.

– Может, ты споешь нам, Несса?

На мгновение Несса задумалась, а затем разразилась чем-то вроде гимна.

– Какие яркие огни нас поведут сквозь ночь? В волнах надежда брезжит нам, что сможет нам помочь! – горло Нессы трепетало, из него вырывались чарующие звуки. – Вперед, вперед. Надежда нас ведет!

– Знаете, что это за волны, девочки? – прервал ее пение Ганнибал. – Здесь говорится о битве у озера Херрод, когда я под покровом ночи провел целую флотилию лодок к французскому форту близ…

– Так здесь поется о войне? – Несса была разочарована.

– Это патриотическая песнь в ознаменование ключевой победы над Луизианой.

– В войне виноваты обе стороны, – заявила Несса.

– Еще одно высказывание твоего дяди? – поинтересовался Ганнибал. – А что, кстати, он сам делал во время Луизианской войны?

– У моих бабушки и дедушки была гостиница на реке Мелапома, – с гордостью сказала Несса. – Двадцать отличных чистых комнат и горячая еда для торгового люда с реки. Музыка по вечерам. Но началась война, и каждая из сторон боялась, что противники заполучат доки. И что же? Гостиницу обстреляли с востока и запада, все разнесли в щепки. Мои бабушка с дедушкой погибли под развалинами, а дядя три дня прятался в канаве в бочонке из-под соленых огурцов, слушая треск мушкетов. Ну, а потом набрался храбрости и босиком добежал до Нью-Манчестера.

– Твой дядя мог взять ружье и вместе со своей страной воевать против Бонапарта, – царапая когтями доски, Ганнибал расхаживал по крыше фургона. – Или, еще того лучше, помог бы нашим лодкам захватить те доки.

Несса пожала плечами.

– У дяди одна нога была короче другой, да и вообще он всегда говорил, что ночь, проведенная в бочке, на всю оставшуюся жизнь отбила у него охоту к соленым огурцам и оружию.

– Огурцам и оружию? – обиделся Ганнибал.

– Когда дядя добрался до Нью-Манчестера, – продолжила Несса, – оперный театр был заколочен, но музыканты все равно репетировали на мраморных ступенях. Они бесплатно играли для всех, кто хотел слушать. Дядя говорил, что эти музыканты были самыми смелыми.

– Не музыканты сражаются на передовой! – От возмущения на шее Ганнибала встопорщились перышки.

– Я знаю одно: в гостиницу палили с обеих сторон, хотя дядя махал белым платком из чердачного окна и умолял их прекратить огонь. Не стреляли бы они, мои бабушка и дедушка остались бы в живых. Может, тогда дяде не пришлось бы торговать эликсиром Бликермана, и он бы сейчас тоже был бы жив. А я бы пекла хлеб, пела для гостей и каждую ночь спала на пуховой перине, а не тряслась в этой колымаге по костлявым ребрам этого мира.

Спор прекратился, как только они свернули за угол, и Несса резко остановила лошадей. Вся дорога была забита людьми, ждущими своей очереди у пограничного поста охраны.

Десятки солдат бесцеремонно задерживали направлявшихся в город торговцев. Некоторые, судя по их виду, просидели на солнцепеке уже не один час. Они с тоской смотрели, как солдаты развязывают мешки и высыпают гречку и кукурузную муку на землю, заваленную пожитками. К великому облегчению Клевер, пограничники сразу узнали Ганнибала и пропустили фургон Нессы без очереди.

Они продолжили путь в напряженной тишине. Несса расчесывала волосы, а Ганнибал мрачно пытался склевать паука, который прятался в щелях между досками.

И вдруг, захватив Клевер врасплох, фургон въехал на вершину холма, и перед ними предстал Нью-Манчестер – шумный, как растревоженный улей, город. Ахнув, Клевер затаила дыхание. Нью-Манчестер оказался больше, чем она могла себе представить.

Несса перестала напевать и остановила лошадей у обочины, чтобы полюбоваться видом. Город, в котором Клевер давным-давно мечтала побывать, нынешняя столица штата Фаррингтон, раскинулся в долине со всеми своими арками и шпилями, акведуками и соборами. Удивительно, что она родилась именно здесь. Что в каком-то смысле она до сих пор принадлежала Новому Манчестеру, что она, Клевер, горожанка. Девочка, наконец, выдохнула. У нее кружилась голова и пересохло во рту.

Ганнибал спрыгнул на землю.

– Полковника не должны увидеть въезжающим в город на шарлатанском фургоне, – заявил он. – А теперь за мной, юная Клевер. Я представлю тебя сенатору Оберну.

– Но я не для этого приехала в Нью-Манчестер, – возразила Клевер, и ее головокружение прошло, как не бывало.

– Уверяю тебя, он будет рад встрече. Знакомства такого рода способны изменить жизнь человека, не правда ли? Ты просто выпьешь с ним чаю. Расскажешь о своей жизни на границе. Ему будет очень интересно послушать.

– Но зачем такому важному человеку, как сенатор Оберн, разговаривать со мной?

Помолчав, Ганнибал откашлялся.

– Уважаемый сенатор доверяет моему мнению, и когда я встречаю подающую надежды молодую особу вроде тебя…

Клевер покачала головой.

– Но я должна разыскать мистера Агата. Я дала слово.

Некоторое время Ганнибал молча рассматривал ее.

– Хочу дать тебе совет: узнай свои сильные стороны раньше, чем это сделают другие. Я искренне надеюсь, что, когда ты покончишь со своим делом, наши пути пересекутся вновь. Найти меня нетрудно, спроси любого солдата. А теперь мне нужно составить рапорт. Желаю тебе всего наилучшего, медсестра Элкин.

– А я как же? – спросила Несса. – Я разве не подающая надежды молодая особа?

– Особа, уж это определенно, – усмехнулся Ганнибал. – Прощай, шарлатанка.

– Пожалуйста! – взмолилась Клевер, хотя и сама до конца не понимала, о чем именно просит. Не думала же она, что Ганнибал будет сопровождать ее на каждом шагу?

– Жаль, что вы уходите, полковник Фурлонг. – Но, видя, что петух и впрямь собирается уйти, она постаралась не раскисать и отсалютовала ему. – Спасибо за вашу помощь.

– Такие бойцы, как ты, рано или поздно обеспечат нам победу, – кивнул ей Ганнибал и спрыгнул на обочину. – Хотя ты до сих пор и отдаешь честь не той рукой.

Клевер, чувствуя, как дрожит у нее подбородок, провожала петуха взглядом, пока тот не скрылся в придорожных кустах. Она невольно чувствовала себя брошенной.

– Ты правда будешь скучать по этой старой птице?

– Конечно, буду, – всхлипнув, Клевер выпрямила спину. – С ним мне было не так страшно.

И девочка сосредоточилась на Нью-Манчестере, величественном и громадном, в котором она могла бы скрыться так же легко, как прячутся в озере пескари. Через весь город, извиваясь, как нефритовый угорь, текла река Мелапома.

У городских ворот Несса остановила фургон и подождала, пока Клевер соберет свои пожитки и спрыгнет на землю.

– Я хочу подарить тебе на память одну штучку. – сказала Несса, копаясь в кожаном кошельке, Вынув что-то маленькое и блестящее, она повертела вещицу в руках и протянула Клевер.

– Золотой зуб? – рассмеялась Клевер.

– Это единственное золото, какое у меня есть, – пожала плечами Несса. – Дядя-то был зубодером. Или хочешь вместо него бутылку эликсира?

– Нет-нет, и так хорошо, – и Клевер положила странный подарок в карман. – К сожалению, мне нечего подарить тебе в ответ. А ты разве отправишься в город без фургона?

– Да мне и самой там делать нечего.

– А, ты хочешь сказать, что не можешь войти в Нью-Манчестер, – догадалась Клевер. – Тебя не пустят.

– Эликсир не всем по вкусу, – улыбнулась Несса. – Я проворачиваю свои дела за городскими стенами.

– Кто-то узнал, что входит в состав эликсира? – Клевер понимающе хмыкнула. – Тебя выгнали и велели никогда не возвращаться.

– Ладно, будь там поосторожней, сестренка, – и Несса торопливо щелкнула поводьями. Фургон в тучах мошкары тронулся по узкой боковой дороге, затененной ивами.

– Они вымазали тебя дегтем и вываляли в перьях? – крикнула вдогонку Клевер.

Несса даже не оглянулась.

Клевер проводила фургон взглядом, грустя оттого, что и с Нессой ей пришлось расстаться. Однако вскоре, опустив на землю поклажу, она уже рассматривала ворота Нью-Манчестера, возвышавшиеся впереди. Ей предстояло войти в самый большой и современный город в штате, а может, и в целом мире. Конечно, лучше было бы сделать это в компании друзей. Стена была слишком высока, чтобы что-то за ней разглядеть, но там, за воротами, слышался гул городской жизни.

И где-то среди этой беспокойной суеты был он, Аарон Агат, человек с правдивыми ответами на все ее вопросы. Девочка нащупала в кармане Часы, проверяя, не пропали ли они, подхватила свой багаж и направилась к воротам. Она все же оглянулась, но желтого фургона уже не было и в помине. С высокой городской стены на нее смотрели скульптуры соколов со щитами в лапах. Клевер поправила шляпу и вошла в Нью-Манчестер.

Глава 7. С Сюзанной играть не стоит

Нью-Манчестер встретил Клевер радушно, сразу же завертев ее в ярмарочном круговороте оживленных улиц. Вытянув шею, Клевер любовалась десятиэтажными чудо-домами из кирпича и гранита. Ее влекли за собой не только звуки и запахи, но и толпы людей, и множество экипажей.

Не успела она заткнуть нос, почувствовав противный запах мыловаренной фабрики, как зловоние сменилось дурманящим ароматом, исходящим от тележки кондитера, где жареный арахис обливали расплавленной карамелью.

На каждом углу главной улицы высились столбы с современными фонарями. Обслуживали их ловкие фонарщики в красных фуражках – они переносили на плечах лестницы и ловко, как мартышки, карабкались по ним, подрезая фитили и подливая масло. Клевер надеялась, что встретит здесь чудеса техники, но такая поразительно смелая идея – каждую ночь освещать целый город – заставила ее задохнуться от восторга.

Некоторые кварталы блистали пышным убранством. Даже вывеска сапожной мастерской была отделана сусальным золотом. Клевер протолкалась сквозь толпу, чтобы получше рассмотреть общественный фонтан с питьевой водой, выложенный мозаичным узором из рыб и осьминогов. Зачерпнув ковшиком воды, она попила. Вода оказалась на удивление холодной, на вкус отдавала железом и без конца пузырилась, словно горный ручей. Клевер не могла понять, завидует она или сердится на живущих здесь людей, которые так равнодушно пробегают мимо, не удостаивая взглядом такие чудеса.

Заглядевшись, Клевер не заметила повозки, которая с такой силой толкнула ее в плечо, что закрутила волчком. Ее пихали и толкали, и так она продвигалась все дальше по улице, словно лист на ветру, то и дело повторяя:

– Извините! Простите меня!

Что и говорить, правила приличия на улицах Нью-Манчестера напоминали этикет неспешно движущейся лавины. Все здесь перемешалось. На углу музыканты наяривали залихватскую джигу, а в десятке ярдов от них другой оркестр играл похоронный марш. Джентльмены во фраках, поддерживая разодетых дам, проходили по деревянным мостовым мимо дремлющих нищих.

Пропуская гувернантку, прижимавшую к груди ноты, Клевер вжалась спиной в кирпичную стену. Гувернантка хмурилась так мрачно, как будто рассчитывала своим гневом пробить брешь в толпе. Следом за решительно шагающей наставницей бежала стайка молоденьких девушек, не старше самой Клевер, хихикающий ураган шляпок и шелков. Приподнятые юбки открывали пуговки на башмачках, взбегающие вверх, как ноты в гамме. Это, несомненно, были ученицы, направлявшиеся на урок музыки, – тугие локоны, румяные щеки. Пробежав мимо, они обдали Клевер облачком сиреневого одеколона, словно ветерком из райского сада.

Каково это, быть так тщательно и нарядно упакованной, словно подарок? Рассматривать девушек было неприлично, но Клевер все же повернула голову и смотрела им вслед, пока шумная стайка не растворилась в толпе. Интересно, они и чувствуют себя такими безукоризненными, какими кажутся на вид, со своими зонтиками-ореолами?

Клевер посмотрела на свои грязные штаны, обветренные руки, мозолистые ладони, перепачканные зеленью башмаки, которые она не снимала всю дорогу от самого озера. Поздно, слишком поздно начинать другую жизнь. Эти пятна и отметины слишком важны для нее, их нельзя оттереть. И конечно же Клевер ни за что не променяет свои знания о скрипичных изгибах позвоночника или о сердечном ритме ни на какие завитушки манерной камерной музыки.

Впрочем, будь жива ее мама, Клевер, возможно, смирилась бы с корсетом, а то и радовалась бы ему. Сложись все иначе, такой же образцово чистый цветочек по имени Клевер беззаботно бежал бы сейчас вприпрыжку за своей наставницей.

На широкой площади к небу возносилась сверкающая колонна – памятник мирному договору, двадцать лет назад положившему конец войне в Луизиане. Вверх от колонны по спирали поднимались в небо мраморные голуби. Клевер даже удивилась, что война могла породить нечто столь прекрасное. Она прижала ладонь к холодному камню. Касались ли когда-нибудь этого монумента руки Минивер? Гуляя по Нью-Манчестеру, Клевер просто не могла не задавать себе этих вопросов: ходила ли ее мать по этой брусчатке, любовалась ли этим витражом, слышала отрывистый ритм, доносящийся из этой кузницы?

Однако было у Клевер и более важное, неотложное дело.

– Вы не знаете, где найти Аарона Агата? – с этим вопросом она подходила к лавочникам и торговцам фруктами.

– Где живет мистер Агат? – спрашивала она у проезжающих дам и кучеров их экипажей. Спросила и у фонарщиков. Но ответ неизменно был отрицательным.

А шериф, сдув с усов пивную пену, проворчал:

– Не ищите неприятностей, маленькая мисс.

Лихорадочный ритм города так захватил Клевер, что она чуть не забыла об указаниях отца.

– Канарейка среди голубей…

Она стала присматриваться к птицам на крышах. Сверху на нее щерились горгульи, высовывая черные от копоти языки. Какой-то шутник повязал на шею одной из них настоящий шарф. Задавая вопрос о канарейке, Клевер добилась даже меньше толку. Горожане были слишком заняты, чтобы беспокоиться о потерянной птичке.

Подняв глаза к небу, Клевер не заметила, как забрела в другую часть города. Здесь дома жались друг к другу, как лодки, бурей выброшенные на берег. Клевер обходила стороной попрошаек, лица которых были покрыты язвами и нарывами. У многих встреченных ею здесь людей кожа была темной. Нью-Манчестер был известен, как прибежище чернокожих, освобожденных, рожденных свободными или беглецов. Клевер думала, что в большом городе все должны жить бок о бок, дружно, как в их деревне у озера Саламандра. Но этот квартал так сильно отличался от главной площади, словно был другим городом.

Метельщики, убиравшие с улиц конский навоз, добравшись до этих мест, не тащили свой груз дальше, а здесь же сваливали его в громадные кучи, над которыми кружили рои мух. Вокруг этих насыпей сидели чернокожие старики, слишком слабые для тяжелого труда. Они перемешивали в ведрах навоз с глиной – топливо, чтобы не мерзнуть по ночам. За работой они перешучивались и смеялись, но Клевер заметила, что ноги у многих были изуродованы. Бери-бери – болезнь, простым лекарством от которой было нормальное питание.

Клевер приходилось зашивать и черную кожу. Для иглы разницы не было. Ее отец лечил рабов, свободных людей и индейцев – всех, кто нуждался в помощи. Он учил дочь, что одними и теми же лекарствами можно лечить любые тела.

Клевер думала, что в столице свободного штата Фаррингтон она увидит подтверждение этой простой истины. Ничуть не бывало. Нью-Манчестер был расколот, как тарелка.

– Красивые цветы для леди! – пропела маленькая цветочница, издали завидев Клевер. Волосы девочки были причесаны очень гладко, а намазанные маслом косички заплетены туго-натуго и похожи на палочки лакрицы. Она очень старалась выглядеть приличной. Эта девчушка, рожденная здесь, на замусоренных грязных улицах, была очень опрятной – у Клевер никогда так не получалось.

Вдова Хеншоу рассказывала Клевер, что, если охотникам на беглых рабов не удавалось поймать беглецов, они, случалось, похищали свободных людей и отправляли их на плантации, и никого не волновало, есть у них документы или нет. Клевер только слышала о чем-то подобном, а эта девочка жила под такой угрозой. И все-таки она стояла здесь, храбрая и уверенная, как фигура на носу корабля, и торговала цветами.

– Цветы! – снова крикнула она. – Цветы для красивой леди!

Клевер вовсе не казалась себе красивой дамой, так что она только покачала головой и пошла дальше.

Отцовский кожаный саквояж с каждой минутой все сильнее оттягивал плечо. Клевер сгибалась под грузом тайны и изнывала от жажды. Но больше, чем о воде, больше, чем о еде, даже больше, чем о сне, Клевер мечтала о том, чтобы найти Аарона Агата, который избавит ее от бремени.

Пока Клевер искала канарейку, ее взгляд то и дело падал на милые самодельные вещи, скрашивавшие уродство трущоб: яркие цветастые платки, которыми младенцы были крепко привязаны к материнским спинам, двери, расписанные геометрическими узорами. От запаха жареной бамии у Клевер потекли слюнки. Но также она различала запахи холеры и дифтерии. А еще – тихо, так тихо, будто он исходил из ее собственного дрожащего нутра, слышался гул той ужасной мельницы.

И это была еще одна тайна, которую хранил отец.

– В городах одни невзгоды, – не уставал повторять он.

Но кто бы мог подумать, что все невзгоды прибились к одной стороне этого города?

Клевер было не по себе. Нужно было отыскать Аарона Агата. Она почти бежала по пыльной мостовой, но вдруг резко остановилась. Какой-то желтый блик мелькнул перед ней – яркое пятнышко. Канарейка? Она подошла поближе, но пятно оказалось засушенной желтой розой в корзине.

– Цветочек для красивой леди! – повторила маленькая цветочница. Лоб у нее блестел, как начищенный медный тазик.

– Ты не видела здесь канарейку? – спросила Клевер.

Девчушке было на вид лет восемь, не больше, но усталость в ее глазах была совсем не детской.

В руках она держала цветы – целую охапку разноцветных роз.

– Пять центов за одну, семь за букет.

Покопавшись в сумке отца, Клевер нащупала последние десять центов и отдала ей.

– Я возьму букет.

Девочка протянула Клевер пучок лаванды с засушенной розой посередине и махнула рукой в сторону центра города.

– Канарейка живет на крыше клеевара. Но вам ее не поймать, – девочка печально покачала головой. – Она слишком быстрая.

Клевер поспешно зашагала по улице.

Мастерскую клеевара Клевер узнала бы и без всякой вывески, по омерзительному запаху вареной конины. Уткнувшись носом в ломкие цветы, она остановилась и вытянула шею, чтобы рассмотреть крышу.

Вот она.

В окружении сонно воркующих голубей на крыше сидела канарейка. От городской копоти и сажи ее прежде яркое оперение стало блеклым, как тусклая латунь. И все-таки птица сияла в дымном воздухе желанным цветным пятнышком.

На глазах у Клевер она вспорхнула с крыши, склюнула какую-то крошку с мостовой и улетела. Девочка помчалась следом, сжимая обе сумки и стараясь не выпустить птичку из виду, а та нырнула за экипаж, взвилась со струей дыма из трубы и скрылась в ветвях векового дуба. Тут Клевер ее и потеряла.

Она так расстроилась, что выругалась сквозь зубы и сломала засохший букетик, ударив себя по боку. При этом на нее смотрели лишь лошади у коновязи. Что до жителей города, они не обратили на нее никакого внимания.

Вернувшись к клееварне, Клевер обнаружила, что птичка тоже возвратилась и прыгает в тени печной трубы. Еще дважды она пускалась за ней в погоню, но каждый раз птица возвращалась. Казалось, она была незримо привязана именно к этой крыше.

Клевер обогнула дом. Это было кирпичное здание фабрики, несколько дверей были открыты нараспашку, за каждой виднелись огромные котлы. Во влажном жарком чаду сновали рабочие. Но знаменитого эксперта по диковинам среди них явно не было.

Обойдя здание еще раз, Клевер заметила страдающую от засухи иву, протиснулась сквозь обвислые ветви и оказалась в сумерках незамеченного ей поначалу переулка. Здесь было тихо. Клевер увидела три ступеньки и за ними тяжелую дверь в подвал, которая словно ждала ее.

Клевер постучала. Она заметила, что канарейка села на иву, наблюдая за ней сверху. Из-за двери раздался мужской голос.

– Пароль!

– Откуда же мне его знать?

Канарейка улетела. Она постучала снова. Прижала ухо к деревянной двери и услышала внутри тихое гудение.

– Можно? – Она пнула дверь ногой и попробовала заглянуть в щель. Изнутри доносились стук и тяжелый скрежет, но Клевер ничего не разглядела. Присев, она прижалась к дереву лбом.

– Меня зовут Клевер! Я ищу Аарона Агата, – отчаянно крикнула она.

– Какая именно Клевер? – спросил голос из-за двери.

– Клевер Элкин, – сказала она. – С озера Саламандра.

Канарейка подлетела к ней так быстро, что поднятый ее крылышками ветерок разогнал мух. Человек внутри прочистил горло.

– Клевер Элкин, дочь Константина?

– Вы знаете меня?

После паузы голос произнес несколько странных слов:

– Путешествует без ног. Прожорлив без кишок. Кусает без зубов.

Клевер сглотнула. Это была та самая загадка, которую вдова Хеншоу часто загадывала ей с тех пор, как она была еще совсем маленькой. Даже в разгар зимы вдова заставляла Клевер стоять на холоде у дверей, пока не произнесет ритуальных слов.

И теперь Клевер машинально ответила:

– Огонь пылает, сажу рождает. Ключ и замок, пусти на порог.

Просто «огонь» не засчитывалось. Вдова Хеншоу настаивала на полном ответе и лишь тогда впускала ее к теплому очагу и награждала миской похлебки или куском теплого, из печи, хлеба с патокой. Как ни странно, сейчас это тоже сработало. Клевер услышала скрежет щеколды.

На это ушло несколько секунд, но вот дверь, наконец, отворилась.

Старичок, стоявший за ней, выглядел… странно. На нем было три пары очков: одни сидели низко на кончике носа, сквозь вторые он смотрел, а третьими подобрал свисавшие на лоб взлохмаченные волосы.

– Я разыскиваю мистера Аарона Агата, – сказала ему Клевер.

– Ты его нашла, – человечек поклонился, и очки с кончика носа упали на пол.

Она ожидала увидеть крепыша, героя с журнальных иллюстраций – бравого покорителя неведомых земель, в бобровой шляпе на голове. Тот герой мужественно смотрел в сторону реки, а к его ноге прижимался медвежонок. Но этот человек был похож на библиотекаря, который недавно неудачно подрался. Костюм на нем когда-то был прекрасен, но жилет был застегнут не на те пуговицы. Единственным доказательством того, что Агату когда-то приходилось смотреть на солнце и щуриться, были глубокие морщины, разбегавшиеся из уголков глаз.

– Это правда вы? – недоверчиво спросила Клевер.

Мистер Агат похлопал себя по голове, нащупывая шляпу. Не найдя ее, он вместо шляпы снял очки и слегка поклонился.

– Аарон Томас Агат, к вашим услугам, – представился он.

Клевер схватила его за руку и с силой встряхнула, словно он был водокачкой. Она вся дрожала от облегчения. Сама не понимая, что делает, она крепко обняла его, почувствовав запах шерсти и цикория.

Наконец, она выпустила мистера Агата, и тот внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – заговорил он. – И не только из-за вашей родословной, но и из-за ваших природных качеств.

– Моих чего? – не поняла Клевер.

– Но вы пришли в неподходящее время. Ужасное время, боюсь сказать. Простите, но я должен продолжить свои занятия, несмотря на оказанную мне честь. Проходите, не стойте в дверях.

Клевер вошла в длинный подвал, стены и пол которого были выложены кирпичом. Запах клея проникал даже сквозь стены. Пол был завален деревянными ящиками и какими-то громоздкими предметами, небрежно прикрытыми чехлами от пыли. Сквозь окна, расположенные под самым потолком, проникало полуденное солнце, и в его лучах сквозь пляшущие пылинки видно было, какой беспорядок здесь царил.

Никогда Клевер не приходилось видеть столько самых разнообразных вещей и вещиц, собранных вместе: канделябры, деревянные скульптуры, старинные фонари, роговые ложки и явно непрочные стопки книг. Письменный стол, стоявший в углу, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью наваленных на него бумаг. В другом углу рядом с плитой, умывальным тазом и горой немытой посуды со стаей мух над ней валялся вещмешок. Похоже было, что если путешественник и выходил из дома в последнее время – то разве что вынести свой ночной горшок.

– Я бы не отказался от помощи, не возражаете? – и он указал на беспорядочные груды вещей. – Я перевозил эту коллекцию уже трижды.

Мистер Агат снимал книги с полок и бросал их на пол к стопкам, которые там уже были сложены. Некоторые ящики уже были заколочены гвоздями, некоторые открыты и до половины набиты соломой. В одном Клевер заметила лошадку-качалку, в другом – хрустальную вазу. Фарфоровые тарелки и чайные чашки были заложены в бочки с овсом – лучший способ защитить их в поездке на повозке.

– Я должен рассредоточить все диковины. Нынче кругом браконьеры и гнусы, невозможно найти безопасное место.

– Браконьеры?

– Они воруют диковины и продают втридорога. Раньше это был писк моды – иметь в салоне собственную Невидимую расческу или Ледяной Крюк, чтобы лед был всегда под рукой. Но теперь, когда все диковины у браконьеров скупает сенатор Оберн, коллекциям грозит опасность.

– А зачем они Оберну?

– Он продолжает искать способ взять реванш и одолеть Бонапарта, – объяснил мистер Агат. – Во время войны у Объединенных Штатов было материальное преимущество: боеприпасы, сталь, провиант, хлопок. Казалось, нас ждет легкая победа. Но Луизиана поразила нас огромной численностью войска. Меня до сих пор мучает вопрос: что же это за диковина, которая способна снова и снова воспроизводить одного и того же человека, превращать одного французского солдата в тысячи. Мой интерес, разумеется, чисто научный. Но у сенатора Оберна заинтересованность… иного рода. Нью-Манчестерский договор для него как нож в сердце.

– Как же Оберн сможет победить бесчисленную армию? – спросила Клевер.

– Надеюсь, мы никогда этого не узнаем. Только вообразите этот ужас. Цапля за один день спалила весь Готорнский лес! А Винный Кубок превратил Долину Странников в заболоченную пустошь. Диковины, используемые как оружие, становятся смертельно опасными. Но Оберн пойдет на все, лишь бы стать президентом. Он пытается следовать примеру Бонапарта. Вот только если он пойдет тем же путем, то выборов у нас не будет вовсе. Мы получим короля и коронацию.

По темным кругам под глазами было видно, что Аарон Томас Агат не спит уже которую ночь.

– Диковины следует спрятать в разных местах, во имя всеобщей безопасности. Грядут темные времена.

Клевер заметила, что над задним карманом брюк у него болтается чайная чашка – видимо, вставляя ремень, он каким-то образом продел его через ручку чашки и то ли еще не заметил, то ли не находил времени снять ее. У девочки появились серьезные опасения, что пожилой путешественник оставил свое здравомыслие где-то на берегах Мелапомы. Или, может быть, спертый воздух (все окна в подвале были закрыты) вызвал у него приступ безумия. Или… отец предупреждал ее о том, что диковины могут воздействовать на человеческий разум.

И все же у Клевер пересохло во рту, а сердце трепетало, как рыба на крючке. Ответы на ее вопросы были где-то рядом.

– Отец перед смертью велел мне искать защиты у Общества.

– Константин умер? – Мистер Агат прижал руку к сердцу. – В таком случае, моя дорогая, считайте, что вы под нашей защитой, а как же иначе. Однако… нас уже не так много, как прежде. Число членов Общества все уменьшается. Сейчас опасно хранить у себя даже одну диковину.

Бормоча себе под нос, он снова стал упаковывать вещи.

Клевер оглядела захламленную комнату.

– Неужели все это – диковины?

Мистер Агат только хмыкнул, перетаскивая стопку книг из одного конца комнаты в другой.

– Взгляните на пресс – восхитителен, не правда ли? – Агат показал на печатный станок с большим медным винтом и рычагом. – На этой старой кляче мы печатали наш журнал… Да куда же я подевал ложку?

Свинцовые буквы были зеркально перевернуты, а чернила в щелях загустели, как сироп. В лотке для оттисков Клевер увидела большой лист. На нем был изображен герб Общества: яйцо в гнезде, а в яйце, против ожидания, не птенец, а мирно спящий кролик.

Клевер прочитала вслух латинскую надпись под гербом:

– Custodia Insolitum.

– Это означает «защита необычного», – сказал мистер Агат. – В свое время мы из-за него много спорили, но я до сих пор убежден, что это девиз хоть куда – очень солидный.

Из стопки на полу Клевер подняла журнал. Номер, хоть и давний, оказался куда более свежим, чем любой выпуск из собрания вдовы Хеншоу. Страницы были яркими и чистыми.

Вступительное эссе «О назначении диковин» было подписано не кем иным, как Минивер Элкин. Задохнувшись от переполнявших ее чувств, Клевер начала читать:

…На обычную призму, расщепляющую световой луч, когда-то смотрели как на забавный курьез. Но Ньютон задумался о ее свойствах, и это привело к революционному прорыву в научном знании. Рассматривая диковины как игрушки, безделицы для развлечения гостей, мы растрачиваем их величайший потенциал. Каждая диковина – это возможность…

– Можно мне взять это? – взволнованно спросила Клевер.

– Разумеется! Мы его напечатали еще до того, как браконьеры додумались использовать журнал как список покупок. Ах, золотое было время, тогда наши собрания выставляли в библиотеках и ратушах. А теперь… даже черный рынок обвалился. Теперь есть только один покупатель, и браконьеры все сбывают ему. Я вот подумал, что, если спрячусь понадежнее, то сумею сохранить эту коллекцию. Единственный лучик света, который поможет нам в ночи. Но это очень опасно.

– А… Общество?

– Готовимся к буре. Наши ряды, – мистер Агат закашлялся, – поредели.

И тут Клевер вспомнила, зачем она здесь. Открыв отцовский саквояж, она вынула Часы и протянула на ладони Агату.

– Раньше я не знала, что это такое, – пояснила она. – Но теперь почти уверена. Мистер Агат, это Карманные Часы.

– Что за карманные часы?

– Как, вы не знаете? – удивилась Клевер. – Это необходимая вещь.

Но на лице Агата она не увидела ничего, кроме недоумения. щетины на небритых щеках да носа с прожилками, похожего на лепесток увядшей розы.

– Из какой они коллекции? – спросил мистер Агат. – Почему я не слышал о них?

– А вы не… – Сердце Клевер упало. Она опустилась на колени и стала рыться в саквояже, чувствуя, как улетучивается надежда. – Ну, может быть, это не часы. Возможно, еще что-то… – дрожащим голосом повторила она и замолчала.

– Моя дорогая, у меня нет времени на игры. Вы принесли диковину или нет?

– Да! Она в этом саквояже. Если это не часы… – Она подтолкнула саквояж к старику. – Среди этих вещей одна – исключительная, – уверенно сказала она. – Важная!

– В чем ее исключительность? – спросил мистер Агат, склонившись над сумкой.

– Надежда, – ответила Клевер. – Отец сказал, что эта вещь необходима.

Мистер Агат облизнул губы.

– Которая же? – Он выудил кусок лечебного пчелиного воска, которым Константин натирал пораженные артритом суставы. – Она занесена в каталоги? – Он вытащил из кожаного чехла скальпель.

– Я не знаю, – Клевер кусала губы. Местами в журналах содержатся преднамеренные ошибки и вымысел. Было так легко просто выдумать Карманные Часы, отчаянную фантазию.

– Дорогуша, у меня нет времени искать невесть что в мешке с хламом.

– Это не хлам! Это медицинские инструменты. Они принадлежали отцу, и он велел мне принести их сюда.

– Но я не узнаю ничего из них, – ответил мистер Агат. – Если бы существовала диковина, дающая надежду, сейчас она бы очень пригодилась.

– Хотите сказать, что вы никогда не слышали о такой диковине?

Неужели тайна ее отца была настолько могущественной, – подумала Клевер, – и настолько важной, что он скрыл ее даже от Общества?

Мистер Агат устало взглянул на нее.

– Не волнуйтесь, дитя. Сегодня мы бежим, нас ждет глубокая безвестность. Но придет время, и кто-нибудь решится оказать сопротивление сенатору. Отыщется храбрец, который выследит браконьеров и призовет их к ответу. Когда-нибудь кто-нибудь подарит нам надежду… но сегодня… – Он замолчал и снова принялся увязывать тюки.

На глаза Клевер навернулись слезы.

– Мистер Агат, я пришла издалека, я так долго ехала, чтобы вас найти. Последней волей моего отца было передать вам диковину.

– Возможно, она внесена в какой-то из иностранных каталогов… – Агат, продолжая бормотать, скрылся за книжной полкой.

Дожидаясь его, Клевер внимательно рассматривала предметы вокруг. Потрогала волоски высушенного паука-птицееда, постучала по пустой солонке, потянула за рычаг печатного станка, чтобы посмотреть, как крутится огромный винт.

Посреди комнаты стояла мраморная подставка, а на ней, словно произведение искусства, красовалась потертая коробка для сигар. Заинтересовавшись, какой табак заслуживает пьедестала, Клевер сняла коробку и открыла.

У нее была всего секунда, чтобы взглянуть на то, что было внутри: простая тряпичная кукла – поселенцы таких называли «Сью из Прерии». Она была величиной со старый мужской носок и сшита из грубой мешковины. Вышитая бордовой пряжей улыбка выцвела и стала бледно-розовой. Глаза-пуговицы сонно и рассеянно смотрели в разные стороны.

Но мечтательная улыбка вдруг превратилась в мрачную ухмылку. Кукла протянула руку и с щелчком захлопнула крышку, прищемив Клевер палец. Девочка, вскрикнув, выронила коробку. В воздухе крышка открылась, тряпичная кукла вылетела и, дважды перекувыркнувшись, поднялась на ноги. Выпрямилась – ростом она оказалась меньше фута – и яростно оглядела комнату.

– О, нет! – воскликнул мистер Агат, уронив стопку книг. – Боже, только не это!

Клевер попятилась, отступила на несколько шагов, но бежать было некуда. Палец болел и пульсировал, но куда больше тревожило то, что кукла схватила лом.

Она метнула его с такой силой, что тот – бац! – воткнулся в кирпичную стену, чудом не угодив Клевер в голову. Девочка закричала и, пока кукла озиралась, подыскивая другое оружие, забралась за печатный станок, надеясь спрятаться.

А мистер Агат присел на корточки, открыл сигарную коробку и направил ее на куклу. Руки у него так и ходили ходуном, но он овладел собой и ласковым голосом запел детскую колыбельную:

– Не плачь, Сюзанна-золотце, утром дождик кончится. Тучка, прочь уплыви, ты, Сюзанна, не реви.

Мягкими руками-подушечками кукла подняла за угол один из ящиков. Тяжелый ящик взлетел в воздух, словно весил не больше перышка. В своей жизни Клевер приходилось видеть, как упряжные лошади разбивают копытами твердую землю, как волы выкорчевывают кряжистые пни, но никогда она не видела такой силы.

Мистер Агат продолжал петь, по его лицу струился пот. Привлекая внимание куклы, он слегка потряс коробкой.

– Птичка утром к нам летит, Сюзанне злиться не велит…

Кукла нехотя отшвырнула ящик и побрела к сигарной коробке. Забравшись в нее, она бросила на Клевер последний мрачный взгляд, и мистер Агат захлопнул крышку.

Бережно, осторожно он поставил коробку на подставку, а затем, поразмыслив, придавил ее сверху тяжелой книгой.

– С Сюзанной шутки плохи, – сказал он, глядя на Клевер поверх очков.

Глава 8. Объект номер W17

Хотя Клевер страшно перепугалась, у нее вырвался восторженный смешок. Ее окружала самая настоящая коллекция. Она прикусила кончик своей косы, умирая от ужаса и восторга.

– Будьте очень осторожны, – сказал мистер Агат. – Диковины могут быть крайне опасны, в чем вы уже убедились. Тем не менее нужно уложить еще несколько ящиков! Здесь у меня восемнадцать подтвержденных диковин, самая большая коллекция в мире, а еще тридцать две неподтвержденных, и все их нужно вывезти.

– Неподтвержденных?

– Представьте себе, надевает человек перчатку, идет играть в карты – и выигрывает. Он думает: «Уж не из-за перчатки ли я выиграл? Наверное, это диковина!» Но чаще всего такое не подтверждается. Но вот, к примеру, – он покрутил над головой зеленый Зонт, – рассказывают, что в него восемь раз ударяла молния. Если это правда, я почту за честь включить его в списки как истинную диковину. Но проверить такое непросто, и мне не слишком хочется испытывать его самому. Так что объект пока остается неподтвержденным. Птичья Клетка – тут дело другое… – Он снял с крюка простую медную клетку и протянул ее Клевер. – Суньте-ка туда голову.

Клевер послушалась и чуть не упала, так закружилась у нее голова. Еще бы – ей вдруг показалось, что она сидит где-то высоко над улицей, глядя оттуда вниз, на снующих людей и экипажи. Потом – от неожиданности желудок подскочил к горлу – она полетела в окружении серых птиц. Мягкое хлопанье голубиных крыльев приглушало шум города. Хватая ртом воздух, Клевер отпрянула и посмотрела на Агата.

– Я летала!

– Летала Канарейка.

– Но я видела…

– То, что видела Канарейка. Тем, кому приходится дни напролет сидеть в подвале, как мне, Канарейка – превосходное подспорье. Птичью Клетку мы упакуем в последнюю очередь, – он махнул рукой в сторону саквояжа, – и это все разберем – вот только переедем в безопасное место.

Перекладывая вещи в саквояже, Клевер украдкой разглядывала чудесное место. Железная плита, умывальный таз, веник – любая вещь здесь могла оказаться наделенной удивительной и притягательной силой.

– Чтобы собрать такую коллекцию, нужны десятки лет. Откуда все эти вещи и как оказались у вас?

– Откуда, в самом деле? – Агат заколачивал ящик и приговаривал между ударами молотка: – Существуют разные научные школы… – Бах! – Одни говорят, что диковины суть артефакты предыдущего, пробного варианта творения… – Бах! Бах! – Останки несовершенной Вселенной, скажем так. Другие считают их всего лишь случайными отклонениями. На огромном поле клевера, например, можно отыскать лишь одно растение с четырьмя лепестками, верно? Точно так же, среди множества… – он посмотрел на молоток в руке, – …молотков всегда найдется один, который немного отличается.

– Этот молоток отличается?

– Нет. Это обычный молоток. Зато вот это, – он вынул из ящика покрытый синей глазурью Чайник и, с любовью повертев перед глазами, бережно вынул из носика пробку. – Какая разница, в конце концов, откуда взялся этот Чайник. Нам важны лишь его возможности. Хотите? – оглядев заваленную вещами комнату, но так и не обнаружив чашку, которая болталась у него на ремне, Агат махнул рукой и позволил янтарной струе литься из носика прямо на кирпичный пол.

– Ромашковый, – благоговейно прошептала Клевер. – Всегда ромашковый.

Об этом Чайнике она знала из журнала, но и подумать не могла, что ей доведется насладиться ароматом этого чая.

Она отошла и смотрела издали, как ширится темная лужа на полу.

Время шло, обычный чайник давно уже опустел бы, а чай все лился и не думал иссякать.

– Вкусный и горячий, – сказал мистер Агат.

От заполнившего комнату пара Клевер разрумянилась. Она была поражена тем, сколь значительные предметы ее окружают. Ей стало понятно, что такая работа без труда могла превратить искателя приключений мистера Агата в близорукого архивариуса. Волшебный аромат доказывал, что перед ними самый важный чайник на свете, единственный чайник, имеющий значение. И все-таки, все-таки – ведь это просто чай, жидкость, не так ли? Натеки его хоть целый ромашковый океан, неужели это так уж важно? Неужели это neobkhodimo, как говорил ее папа? Что же это такое – необходимая диковина? Такая важная, что могла затмить собой даже эти чудеснейшие артефакты? Как Клевер ни старалась, она не могла ответить на этот вопрос.

– Если я буду продолжать, то смогу налить столько чая, что мы утонем. – Мистер Агат, казалось, был погружен в транс, как и сама Клевер.

– Но лучше этого не делать, – Клевер, очнувшись, воззвала к чудаковатому ученому.

– Я могу наполнить весь этот подвал, а чай все будет литься и литься! – возбужденно воскликнул мистер Агат, с восторгом глядя на льющийся чай. – Вот до чего… щедр этот чайник.

Чай растекался, заполняя щели и трещины в кирпичной кладке, он уже плескался о стены, наполняя воздух влагой и ароматом.

– Мне бы не хотелось утонуть сегодня, мистер Агат, – твердо сказала Клевер.

Он захлопал глазами, очнулся и поднял, наконец, чайник, остановив поток.

– Пить этот чай можно без всякого вреда. Правда, ромашка не каждому по вкусу, – мистер Агат заткнул носик чайника пробкой и вернулся к укладыванию вещей, шлепая по чайным лужам. – Философы утверждают, что диковины проскальзывают сквозь щели в наших снах и так проникают в наш реальный мир. Ах, конечно, была еще и теория вашей матушки, что диковины – это части головоломки или, так сказать, ступеньки лестницы, которая, если сложить их в правильном порядке, может возвысить нас и избавить от страданий, даже от смерти! Совершенно ненаучно, если хотите знать мое мнение. С другой стороны, Ньютон установил, что покоящееся тело имеет тенденцию оставаться в состоянии покоя…

– Вы сказали «моей матушки»?

Профессор ударил ногой по ножке стола.

– Видите, нужно приложить изрядную силу, чтобы заставить его двигаться. Но что, если есть на свете стол, который не имеет тенденции оставаться в покое? В Бангладеш, представьте, имеется именно такой стол – он танцует по комнате, кружа свою скатерть…

– Но вы сказали…

– Диковины просто-напросто подчиняются другим законам, этакие капризы природы. Я, видите ли, работаю сейчас над поправками к законам Ньютона, над законом аномальной физики для…

– Аарон Томас Агат! – крикнула Клевер.

– А? Что?

– Вы знали мою маму?

Подняв голову от ящика, мистер Агат посмотрел на нее. Пыль припорошила ему нос, а одна пара очков соскользнула и висела на уровне рта.

– А как же! Мы все хорошо ее знали. Точнее, знали настолько, насколько можно узнать в переписке. Она была прекрасным руководителем. Я до сих пор храню ее письма, где-то они у меня…

– Руководителем… Чего… И когда? – потрясенная Клевер сжала кулаки.

Мистер Агат ласково положил ей руку на плечо.

– Клевер, ваша матушка была не рядовым членом. Минивер основала наше Общество. Минивер Элкин первой разослала письма другим собирателям, призвав объединиться для того, чтобы отыскивать и классифицировать диковины, а также разработать правила обращения с ними и правильного их использования. Чем были диковины до Минивер? Слухами, байками о том, что однажды видел чей-то пьяный кузен. Теперь мы имеем проверенные коллекции вроде этой и множество исследователей по всему миру, посвятивших себя их изучению. Она вывела диковины из мрака к свету современной науки. Именно благодаря ей я и сам начал собирать свою коллекцию. Мы все старались на нее равняться, но куда там, ведь она была… ну, она была Минивер.

Мистер Агат смущенно поднял глаза на Клевер.

– А что же ваш отец, разве он не рассказывал вам об этом? – тихо спросил он.

– Он ничего мне не рассказал. Совсем ничего.

Мистер Агат обеспокоенно заломил руки.

– Возможно, он хотел вас оградить. Мы потеряли его из виду сразу после пожара. Он оставил свою практику и сбежал на край света. Подозреваю, что он был сломлен гибелью жены.

Колени Клевер подкосились, и она прислонилась к печатному станку.

– Ваша матушка… – наклонившись к ней, мистер Агат невесомо тронул девочку за плечо. – О, она собиралась изменить этот мир. Кто-то может сказать, что ее сгубило честолюбие, что она подлетела слишком близко к солнцу, фигурально выражаясь. Но мы, те, кто знал ее, мы верим, что у нее могло бы все получиться. Она нас вдохновляла.

Этот странный человек говорил правду – Клевер видела это по его глазам. На сердце у нее потеплело. Оказывается, хотя она сама этого не осознавала, гордость за то, что она – дочь Минивер Элкин, была очень важна для нее.

– А теперь извините меня, – мистер Агат вернулся к своим ящикам. – За разговором мы должны продолжать сборы. Мне сообщили, что буквально на прошлой неделе здесь, в Нью-Манчестере, видели браконьеров, которые что-то вынюхивали. Я не знаю, много ли времени осталось в нашем распоряжении.

– Отец сказал, что ее погубили диковины.

– Ну, да… – пробормотал мистер Агат, скатывая гобелен и перевязывая его обрывком бечевки. – В каком-то смысле. Но в каком-то смысле ложка – это лопата. Волк – это в каком-то смысле сухопутная акула. А черепаха…

– Мистер Агат!

– Что такое?

– Как умерла моя мама?

Профессор опустился на стопку книг рядом с Клевер и обхватил голову руками.

– Во время пожара, конечно. Милое дитя, как же вышло, что я знаю о вас больше, чем вы сами о себе знаете?

В этот момент из-за двери раздался чей-то крик.

– Аарон Агат! Я пришел послушать лекцию ученого!

Схватив Птичью Клетку, мистер Агат сунул в нее голову и тут же со стоном вытащил ее. Тогда Клевер сунула туда свою голову и увидела с крыши пятерых сурового вида всадников в одежде трапперов. На них были шляпы с обвисшими полями, за спинами висели длинноствольные винтовки, на поясах – ножи. Из-за одинаковых косматых бород все они были похожи, как братья, за исключением одного, высокого и безбородого. На шляпе – там, куда обычно втыкают перья, – у него красовались кроличьи уши.

У Клевер подкосились ноги.

Человек с кроличьими ушами выбивал свою трубку о сапог. Закончив, он снова закричал.

– Агат! Я знаю, что ты дома!

Клевер вытащила голову из клетки и в отчаянии застонала.

Мистер Агат замер в ужасе. Он был бледен как мел.

– Мы пропали. Это Старьевщик Уиллит. Они нас нашли.

– Это они, – прошептала в ответ Клевер. Биение собственного сердца отдавалось у нее в ушах громким шумом, словно река, вышедшая из берегов. – Это люди, которые убили моего отца. Где ваше оружие?

– Мы не можем вступать с ними в перестрелку – тогда всем нам не поздоровится.

– Тогда вызовите шерифа. В таком большом городе должен быть очень сильный шериф, – сказала Клевер.

– Чтобы вызвать шерифа, кто-то из нас должен выйти отсюда, – резонно заметил мистер Агат. – Да и шериф вряд ли захочет, чтобы его застрелили браконьеры. Честное сражение с этими людьми невозможно. Тише, я обдумываю план.

Выждав немного, Уиллит снова закричал:

– Что, я застал тебя сидящим на горшке? Тебе нужна еще минутка?

– Ну что? – прошептала Клевер. – Придумали?

Мистер Агат поднял палец. Помолчал и ответил:

– Нет.

Клевер узнала другой донесшийся с улицы голос. Это заговорил верзила по кличке Гриб.

– Может, следует назвать его профессором?

– Думаешь? – отозвался Уиллит. – Профессор Агат! Мне надоело тут с вами в прятки играть! Я держу в руках объект номер Дабл-ю Семнадцать! Надеюсь, вы его помните?

Мистер Агат расхаживал взад и вперед, бормоча себе под нос.

– Разумеется, помню, я сам заносил его в каталог.

«W17, – Клевер тоже попыталась вспомнить. – Пистолет!»

Девочка стремглав бросилась к печатному станку и нырнула под него, зажав зубами конец косы.

Мгновение спустя по переулку эхом разнесся звук выстрела. Жужжа, как шершень, пуля влетела в дымоход, взметнула горячий пепел, пронеслась сквозь решетку, и, чавкнув, прострелила мистеру Агату правое ухо. Тот с воплем упал на колени, прикрывая кровавую рану ладонью.

– Это было предупреждение! – крикнул Уиллит. – Следующая пуля выбьет тебе глаз! Вот дочищу трубку и перезаряжу!

– Мне очень жаль, милое дитя, – сказал мистер Агат, прижимая платок к окровавленному уху. – Нас загнали в угол.

Видя, что он собрался открыть дверь, чтобы впустить бандитов, Клевер попыталась удержать его. Но мистер Агат оттолкнул ее и отодвинул засов. Клевер в панике огляделась – выхода не было. Она отступила в дальний угол подвала, и тут появилась вся банда.

Первым ввалился Гриб, напоминающий ходячую бочку с соленьями. За ним, покашливая и почесывая бороды, вошли остальные. Обветренные лица были почти полностью скрыты под надвинутыми шляпами, буйными усами и бакенбардами. От них разило пережаренным луком. Бандиты расхаживали по комнате, свисающие с поясов охотничьи ножи звякали о ящики. Клевер пересчитала мерзавцев, их было пятеро. Стая монстров.

Но больше всех ее пугал Старьевщик Уиллит. Высокий и тощий, он выглядел так, словно его пропустили через валики для отжима белья. Руки, когда он вынимал изо рта трубку, сильно дрожали, к тому же он все время чесался, скреб голую кожу, поддергивая рукава и полы рыжевато-бурого пальто. Щетина на его щеках была цвета опилок. На шее висела грубая подвеска из половинки ореховой скорлупы. Уиллит принюхался к висящей на стене картине и осторожно потрогал сушеного тарантула, которого трогала и Клевер.

– Ты даже упаковал все добро! Спасибо за помощь! – заговорил Уиллит. При этом он не переставал почесываться, то под мышкой, то под подбородком, как человек, который трет себя мочалкой. Судя по всему, всю его кожу покрывала какая-то кошмарная сыпь. Кое-где виднелись кровоточащие ранки и струпья.

– Вот наши условия, – продолжал он. – Мы забираем твою коллекцию, а взамен оставляем тебе жизнь. Все в выигрыше.

Клевер, дрожа, с трудом вникала в суть слов: ее словно заливало леденящей речной водой.

Заметив ее за печатным станком, Уиллит так и просиял.

– На этот раз нет реки, чтобы уплыть от нас?

– Зачем? – прошептала девочка сухими губами.

– Что зачем?

– Зачем вы убили моего отца?

– Сгоряча, случайно получилось. – Уиллит сплюнул на пол какую-то желтоватую слизь и растер сапогом. – Вообще-то Гриб не очень любит убивать, правда, Гриб?

Детина пожал плечами.

– Мы шли по следу Ледяного Крюка, и одна симпатичная старушенция нам рассказала, как русский доктор ей свел бородавки. Ну кто же еще это мог быть, как не бесследно пропавший Константин? Вот я и подумал, что ведь у него может найтись кое-что получше Ледяного Крюка. Хотел вежливо расспросить, а папаша твой задергался и всех взбаламутил.

Уиллит приоткрыл дверцу Клетки и свистнул. Канарейка покорно влетела туда, и браконьер с довольной улыбкой запер ее. Клетку он вручил Грибу.

– Столько времени я искал вас, мистер Агат, и только сейчас понял, искать-то надо было певчую птаху.

Клевер нащупала за спиной брошенный куклой лом и с криком бросилась на Уиллита. Она надеялась размозжить ему череп.

Гриб перехватил ее на полпути. Огромный, как медведь, злодей едва не раздавил девочку. Она беспомощно взмахнула в воздухе ногами, а лом выпал из рук и со звоном покатился по каменному полу. Клевер продолжала сопротивляться, пока в легких еще оставался воздух, а потом перед глазами у нее закружились лиловые пятна.

Уиллит постучал ее по лбу своей трубкой.

– Вернемся к нашему разговору. Знаешь, малышка, я могу пустить тебе пулю в нос, и она выйдет из пупка. Скажи ей, профессор.

– Это правда, – простонал мистер Агат. – Тебе лучше не проверять.

– Прекрасный совет. Какой мудрый человек.

– Берите, что хотите, и оставьте нас в покое, – сказал Агат.

– Да… – процедил Уиллит, рассматривая Клевер. – …и нет.

Он раскурил трубку и поднес ее к подбородку Клевер. Девочка замерла, мужественно стараясь не отдернуть голову.

Когда жар уже почти опалил ее, Гриб подал голос:

– Профессор мог подать какой-нибудь сигнал. У него свои хитрости, верно? Лучше нам поторопиться, не дожидаться сюрпризов.

Уиллит со вздохом снял шляпу, чтобы почесать голову под взмокшими волосами. Кроличьи уши, пришитые к ленте шляпы, повисли самым жалким образом. Мех так истерся, что местами они совсем облысели. Заглянув Клевер в глаза, Уиллит затянулся и выпустил струйку дыма.

– Грузите! – распорядился он.

Гриб бросил Клевер на пол, а другой бандит по кличке Лопата наступил ей на косу. Дрожа всем телом, Клевер прижалась щекой к мокрому от чая полу. Вот смерть и настигла ее, путешествие было напрасным. Она не увидела маминой могилы. Она подвела отца, а все ее старания обернулись новым кошмаром. Часы оказались обычными сломанными часами. Надежду, которую передал ей отец с последним вздохом, она упустила, да еще и вывела этих монстров прямо на коллекцию мистера Агата. И теперь смотрит, как браконьеры увозят коллекцию. Она не встречала людей хуже. Они понятия не имели о доброте и не мылись уже неизвестно сколько времени. А их глаза были похожи на дыры, выклеванные вороньем в черством хлебе.

Пока его люди выносили за дверь ящики и свертки, Уиллит слонялся, постукивая по диковинам мундштуком трубки. На миг он отвлекся и стал самозабвенно тереться спиной о стену, словно лишайный енот. Но вот он подхватил длинную цепь, на конце которой болталась небольшая железная шкатулка.

– В ней Сердце Цапли? – спросил он.

Мистер Агат удрученно кивнул. Кровь из раны заливала ему плечо.

Уиллит подпрыгнул, щелкнув каблуками. Он вскрикивал, ухал и хлопал шляпой по бедру, отплясывая безумную джигу под музыку, которой никто не слышал.

– Я знал, знал, что найду, где ты их прячешь. Это лучше золотой жилы, даже копать не надо. Если хоть половина из них настоящая, я богат! – и, ухватив мистера Агата за окровавленное ухо, он притянул его к себе и поцеловал в губы.

– Мы будем жрать денежки! – завопил Гриб, поднимая один из ящиков. – И даже гадить будем денежками!

Уиллит молодецки присвистнул, вытер пальцы от крови и подсыпал в трубку табаку.

Клевер снова потянулась было к лому, но Уиллит, подмигнув ей, коснулся пистолета в кобуре.

– Заряжен ли он? Вот о чем ты сейчас должна себя спрашивать.

Он помахал трубкой перед ее носом. А потом снова стал почесываться, словно обезьяна. Клевер подумала, что впервые видит жертву атаки настолько злобных клопов. Или клещей. А может быть, он заболел одной из полудюжины болезней, лечить которые она помогала отцу. Чем бы это ни было, она хотела, чтобы болезнь оказалась смертельной.

Когда подвал опустел и в нем не осталось ничего, кроме книг, Уиллит пожал мистеру Агату руку.

– Ты их собирай, а я буду искать покупателей и продавать, – сказал он. – В будущем, если надумаешь, я, возможно, даже стану платить тебе небольшой гонорар. Не пытайся исчезнуть, Аарон. Я найду тебя.

Вернулся Гриб. Пинками и криками он заставил Клевер подняться на ноги и выгнал ее на улицу. Там стояла большая крытая повозка, доверху нагруженная крадеными сокровищами. На заднем сиденье стояла деревянная клетка с открытой дверцей.

Клевер сопротивлялась и брыкалась, но Гриб снова сжал ее, выдавив весь воздух из легких, и толкнул в клетку. Она была такой тесной, что пришлось сесть, плотно подтянув колени к груди. Встать на колени было невозможно, не говоря о том, чтобы выпрямиться.

Гриб захлопнул дверцу и, наклонившись, зашептал:

– Ты когда-нибудь видела, как свинья ест утку? Ноги первыми или голову, ей без разницы. С перьями и со всем прочим. Хруп, хруп. Не очень вежливо, но так обстоят дела. Жизнь – она такая: иногда ты свинья, а иногда – утка. Думаю, понятно уже, кто ты сегодня. Это не твоя вина, и поделать ты с этим ничего не можешь, так что особо-то не переживай.

Из окон верхних этажей на них смотрели испуганные соседи. Эти люди ничего не делали, только смотрели. От ужаса Клевер едва дышала, но сумела крикнуть:

– Пошлите за шерифом!

– О, не стоит его беспокоить, – сказал Уиллит, запрыгивая в седло и почесывая грудь. – Зачем отвлекать от дел занятого человека.

Среди ящиков Клевер увидела Ганнибала, запертого в тесной корзине. Они и его схватили! Повязка исчезла, раненое крыло обвисло.

Храбрый Петух кивнул ей.

– Приветствую, медсестра Элкин, рад снова видеть вас, хотя лучше бы мы встретились при более благоприятных обстоятельствах, – прошептал он.

Гриб забросил в общую кучу вещей ее мешок и саквояж Константина, после чего набросил на клетку одеяло, и стало темно.

Часть II

Глава 9. Обманщица

Рейки клетки были словно ребра волка, который проглотил Клевер целиком. Как только повозка затряслась по неровным мощеным улочкам, она начала звать на помощь. Но ее крики тонули в городской какофонии звуков: шуме торговцев, музыкантов, мастеровых и попрошаек с колокольчиками. А тут еще бандиты завели пьяные песни, окончательно заглушив ее тонкий голосок. Вскоре повозка выехала за городские ворота, и шум и гам Нью-Манчестера остались позади.

– Папочка, прости. – Клевер на ощупь подергала прутья и застонала от отчаяния. Хуже унижения, хуже страха было сознание вины, ведь она подвела отца. Диковина, которую он велел ей защищать, эта последняя надежда оказалась в лапах браконьеров. Эти чудовища победили.

– Ганнибал, – прошептала Клевер. – Как это случилось?

– Я как раз успел переправить свою корреспонденцию для сенатора Оберна, когда узнал, что по городу бродят браконьеры, – отозвался Ганнибал. – Я бросился тебя искать и был уже близко, но эти трусы устроили засаду и пленили меня в нечестной схватке.

Его перебил Гриб:

– Так бывает с теми, кто сует свой клюв куда не надо. Уиллит не любит, когда в его планы вмешиваются.

– Уиллиту не хватает ума понять, что лучше не переходить дорогу сенатору Оберну, – заявил петух. – Как только все станет известно, вас расстреляют.

– А мы ничего не расскажем сенатору! Отдадим тебя лучше ведьме. Кстати, Уиллит не раз помогал этой хрычовке. А может, просто приготовим куриное жаркое с подливкой из розмарина.

– Да как ты смеешь…

Но Гриб снова разразился пьяной песней, заглушившей возмущенный вопль Ганнибала.

Едем-ка на рынок,

купим жирную свинью!

Теперь домой, скорей домой,

тру-люлю-лю-лю!

Сидящий в корзине петух был так же беспомощен, как и сама Клевер. А Общество, которое должно было защитить ее, состояло, оказывается, из единственного перепуганного старичка. Агат дал ей какие-то крупицы сведений о маме, но теперь вопросов стало больше прежнего. В голову Клевер лезли мысли о том, что, знай она побольше, расскажи ей отец всю историю от начала до конца, этой жалкой участи можно было бы избежать.

Повозка съехала с мощеного тракта на разбитые колеи грунтовой дороги.

Двигая одеяло пальцами, Клевер удалось медленно, по полдюйма, сдвинуть его в сторону, и в клетку ворвался лучик света. Она увидела блестящие заросли ряски в придорожной канаве. На яблонях трепетали листья, а в воздухе носились скворцы, проворные, как косяк пескарей. Она продолжала стягивать одеяло, пока не увидела чистое, без единого облачка небо, синее, как опрокинутая над землей эмалированная миска.

Мир упорно оставался прекрасным, не обращая внимания на ее беду.

Слезы мгновенно высохли. Клевер разозлилась. А что, если бы ее и правда проглотил волк? Разве она не стала бы пинаться и царапаться, разве не приложила бы все усилия, чтобы прикончить хищника, обеспечив ему смертельное несварение желудка?

– Клевер Элкин, – сказала она себе, – не погибнет без боя.

Она до конца стянула одеяло, и оно соскользнуло с повозки. Щурясь на свету, она увидела двух браконьеров, сидящих на козлах. Рядом с Грибом был Лопата, человек с шишковатой головой на длинной, как у пеликана, шее. Остальные, должно быть, верхом ускакали вперед.

Ганнибал лукаво подмигнул девочке.

– Не волнуйся, медсестра Элкин, мы найдем путь к победе, – шепнул он.

Когда одеяло осталось далеко позади, Клевер вытерла нос и заговорила:

– Гриб, так это твоя пуля убила моего отца?

Гриб обернулся и удивленно заморгал. Не переставая жевать табак, он огляделся, пытаясь понять, куда делось одеяло.

– Уиллит не любит тратить свои пули на легкую цель, – ответил он, наконец. – Так что, если дело верное, он дает пострелять мне.

Наклонившись, он выплюнул жвачку на дорогу, позволив Клевер полюбоваться своей заскорузлой шеей и прядями сальных волос.

Как и Уиллит, Гриб носил странное украшение из половинки грецкого ореха на кожаном шнурке. Больше всего Клевер сейчас хотелось схватиться за этот шнур и удавить мерзавца. Но, увы, пока она могла лишь трястись в своей клетке, как от приступа малярии. От унижения и ярости глаза ей застилала белая пелена. Она словно издалека услышала собственный голос:

– Вы – бешеные псы. Вас следует уничтожить. Всех до единого.

– И кто же, интересно, будет нас уничтожать? Ты? – хихикая, Гриб выковыривал кусочки табака, застрявшие в крошечных черепах, вплетенных в его бороду. – Что-то я не вижу других охотников – а ты, Лопата?

Вместо ответа длинношеий только прочистил горло.

– Начать с того, – продолжал Гриб, – что вы сидите в клетке, маленькая мисс. А уж если на нас бросаться, так с чем-то понадежнее кривого ломика.

Подъехав к перекрестку, повозка замедлила ход. Сердце Клевер радостно екнуло: на обочине она заметила знакомый желтый фургон с яркой надписью на боку: ЭЛИКСИР БЛИКЕРМАНА!

– Несса! – крикнула Клевер. – Помоги!

– Заткнись! – рявкнул Гриб.

Лопата повернулся назад и стал хлестать ее кнутом. Несколько ударов достигли цели, но Клевер не замолчала, а продолжала звать.

В тени раскидистого дуба их ждали Уиллит и остальные. Клевер, как могла, уворачивалась от ударов.

– Несса, это же я!

И тут Клевер заметила Нессу среди браконьеров. Она тоже увидела Клевер и пришла в такое замешательство, что бандиты расхохотались.

– Помочь тебе? – весело воскликнул Уиллит. – Да ведь это Несса тебя и продала!

Став красной, как палец, по которому ударили молотком, Несса попятилась к фургону.

– Почему Клевер в клетке? – выпалила она. – Вы же говорили, что вам нужен только товар! Сказали, что ее вы отпустите!

Уиллит наотмашь ударил Нессу по уху.

– Она и есть товар.

– Ты с ними? – Клевер уставилась на Нессу, пытаясь понять.

– Не принимай близко к сердцу, – посоветовал Уиллит, оседлав лошадь. – Естественно, Несса с нами. Ее дядя был лучшим аферистом, которого я когда-либо знал! Он плел золотые небылицы и с каждой песни набивал карман.

– Заткнись! – возмутилась Несса, сжав кулаки. Она опустила голову и стала похожа на разъяренного быка. – Не тебе судить о дяде!

– Поторапливайтесь, ребята, – сказал Уиллит, не обращая на нее внимания. – И набросьте что-нибудь на клетку, хоть куртку, что ли.

Привстав в стременах, он нагнулся, чтобы почесать ногу, а потом с места пустил лошадь в галоп. Лопата цокнул языком и стал нахлестывать лошадей.

– Ты обманщица! Ты… будь ты проклята! – выругалась Клевер, когда ее провозили мимо Нессы. Ей казалось, что сердце, которое только что переполняла надежда, сморщилось, как гнилое яблоко.

– Остановитесь! – закричала Несса браконьерам. – Да подождите же!

Она бросилась к Клевер и попыталась ухватиться за край повозки. Одной рукой она вцепилась в клетку и стала дергать щеколду.

– Говорили же, что интересуют только диковины, – приговаривала она.

БАХ!

Несса замерла, глядя на вспоротый рукав блузки. Ткань разошлась, обнажив ранку на коже. Ссадина на плече распухала на глазах. Ошеломленная Несса плюхнулась прямо на дорогу.

Уиллит поднял дымящийся пистолет.

– Последнее предупреждение, Несса!

Он стрелял не глядя, и все же пуля, проделав свой зловещий путь, разорвала хлопковую ткань, но оставила руку Нессы почти нетронутой.

Поднявшись на ноги, Несса стояла в клубах пыли, слезы текли по ее серым от пыли щекам, оставляя на них яркие полосы.

Клевер нащупала в кармане золотой зуб и швырнула его Нессе.

– Ты погубила меня, шарлатанка! – крикнула она и плюнула на дорогу.

Гриб и Лопата о чем-то возбужденно спорили. Бандит с длинной шеей снял плащ и набросил его на клетку. От плаща пахло сыром, он закрывал Клевер обзор только с двух сторон.

– Удобно и уютно? – спросил Гриб.

Клевер не ответила.

Уиллит снова скакал впереди, но Клевер слышала, что другие всадники отстали – видимо, в качестве конвоя.

Выглядывая из-под длинного плаща Лопаты, Клевер могла разглядеть только сидящих на деревьях ворон, похожих на бутылки с эликсиром Бликермана. Она обшарила карманы плаща, но ничего не нашла, кроме жирных пятен от сала и крошек угля.

– Куда вы меня везете? – спросила Клевер, борясь со страхом.

– В последнее время большая часть добычи уходит сенатору Оберну, – отозвался Гриб. – Он жаден до диковин, хочет все себе загрести.

– И что будет дальше?

– А как ты думаешь? – хмыкнул Гриб. – Продадим тебя вместе со всем остальным и станем богаты, как морской царь.

– Но зачем я сенатору Оберну, чего он от меня хочет? – дрогнувшим голосом спросила Клевер.

– Думаю, он тебя сожжет.

Клевер передернуло.

– Сожжет?

– А на что ты еще годишься?

От этих слов у Клевер разом пересохло во рту. Она с жаром заговорила:

– Я – ученица врача. Передайте Уиллиту, что если он освободит меня и Ганнибала, я смогу вылечить его от этой сыпи.

– А это у него не сыпь, – ответил Гриб. – Это проклятие. Ведьма на него наслала, и теперь нет ему покоя, хотя он старался, очень старался ее умаслить.

Они миновали заброшенную охотничью хижину, и Гриб внезапно, выругавшись, резко остановил повозку.

– Ох, бочки-затычки! Это же Кобальт!

Плащ съехал с клетки настолько, что Клевер стало видно, как Уиллит разговаривает с высоким франтом в синем атласном костюме. Такой щегольской наряд мог бы принадлежать принцу. Даже в Нью-Манчестере Клевер не встретила никого в таких роскошных одеждах. Она видела их лишь на картинках в книгах о жизни до Луизианской войны. Из-под рукавов камзола пеной выплескивались кружевные манжеты, а галстук был таким высоким, что, казалось, душит владельца. Нелепые локоны парика были скреплены сзади лентами, голубыми, как цветы барвинка. Парик возвышался над головой, но сидел слегка набекрень, ветерок сдувал с него облачка белой пудры, как снег с горной вершины.

За спиной франта стоял пес размером с пони и с брылями, похожими на котлеты, с которых капает подливка.

Глава 10. Всегда-то они смотрят

Кобальт клонился к Уиллиту, как трухлявое дерево. Клевер смутно вспомнилось, что это слово, «кобальт», вскользь упоминалось в журнальной статье, посвященной опасным диковинам. Тогда она думала, что Кобальт – это какая-нибудь бездонная яма или ядовитая туча где-то в пустыне. Оказалось, что Кобальт – человек.

– Убедился? – спросил Уиллит, махнув рукой в сторону повозки. – Ничего там нет, кроме горы хлама. Нет у нас ничего, что тебе бы подошло. Изыди, дьявол!

Кобальт негромко ответил:

– Ты забыл о вежливости. Возможно, Кобальту следует напомнить твоей шайке, почему ты носишь эти уши.

– К чему угрозы, – возразил Уиллит. – Я очень спешу, только и всего.

– Но ты спешишь на восток, тогда как твой почтенный покупатель ждет на северо-западе, в Брэкенвиде, куда я сам направляюсь. Что за окольные пути? Очевидно, у тебя есть и побочные делишки. Для кого стараешься?

Уиллит оглянулся через плечо и только тогда ответил:

– Для того, кто заставляет дохлых пташек петь.

– Ах, она, – небрежно отмахнулся Кобальт. – Твою неприглядную историю со Штопальщицей Кобальт уже слышал. Перестань юлить и отдай мне, что положено!

– Чего еще ты хочешь? Ты и так досуха нас выдоил!

Кобальт поморщился. Громадная собака, как по команде, прыгнула, прижав Уиллита спиной к дереву. Не обращая внимания на собачьи лапы на плечах, Уиллит потянулся за Пистолетом, а Гриб вскинул ружье. Но Кобальт и ухом не повел. Он поправил парик и сказал:

– Подумайте сначала, собиратели старья. Помните, что посланцы Кобальта разосланы по всем городам. Если со мной что-нибудь случится, они доставят депеши, разоблачающие вас.

От ровного голоса Кобальта по коже Клевер побежали мурашки. Выговор у него был как у человека из высшего общества, но каждое слово казалось скользким, как лягушка, сбежавшая из маслобойки.

– Даже твоему Пистолету не добраться до моих посланцев, – продолжал он. – Стреляйте в меня, если хотите, чтобы про все ваши тайны было завтра же написано в газетах. Про самые потаенные, самые ужасные и разрушительные… А это что такое?

Кобальт показал на Ганнибала.

– Неужели это тот, о ком я думаю? Сенатор спустит с вас шкуру…

– Сенатору об этом знать необязательно, – поспешно прервал его Уиллит.

– Как вам известно, я готов хранить секрет, – Кобальт заметил под плащом клетку с Клевер. – Ты что же, взялся торговать детьми?

– Ерунда, – возразил Уиллит. – Девчонка с гор, но за ее голову обещана награда.

Собака по-прежнему прижимала Уиллита к дереву, а Кобальт подошел к повозке. Не на такого спасителя надеялась Клевер.

Кобальт стянул с клетки плащ, и они посмотрели друг на друга. Костюм и парик Кобальта казались старинными, но его собственный возраст невозможно было угадать: лицо покрывал грим, такой плотный, что в уголках рта он трескался и осыпался. Вставные челюсти казались слишком большими для него, поэтому он двигал ими, как лошадь с трензелем во рту. В руке Кобальт держал огромный цилиндр синего шелка.

– У нее есть секреты? – спросил Кобальт, влажно причмокнув.

Он щелкнул пальцами, и пес отпустил Уиллита.

– Нет, – покачал головой Уиллит. – Обычная девчонка, дочка лекаря из прерий.

– Но раз обещана награда, значит, есть за что. Кобальт узнает.

– Десять долларов, и я буду готов послушать, – предложил Уиллит, опасливо косясь на собаку.

Кобальт презрительно вздернул подбородок.

– И речи быть не может! – он покачался на каблуках и оперся на трость с серебряным набалдашником. – Секрет разделенный – уже не секрет. Кобальт не расскажет сенатору, что вы похитили его бесценную курицу, а в обмен на это поприжмет эту девчонку с гор. Это не потребует много времени. А ты пока прогуляешься со своими остолопами. Поищите какую-нибудь травку и оросите ее. Со стебельков не успеет сорваться последняя капля, а мы уже покончим с нашим делом.

Гриб и Лопата покорно слезли с повозки под возмущенное кудахтанье Ганнибала.

– Столь жестокое обращение оскорбляет достоинство заслуженного офицера…

Кобальт фыркнул, кивнул собаке, и та с рычанием поставила передние лапы на повозку, по обе стороны от клетки Ганнибала.

– Его возьмите с собой! Моя шляпа не действует на животных.

Гриб снял с повозки корзину с Ганнибалом, и браконьеры стали удаляться по тропе, оставив Клевер с глазу на глаз с Кобальтом. Его костюм так собирался на сгибах, что казалось, будто руки и ноги Кобальта перевязаны бечевкой. Его небесно-голубой камзол, хотя наверняка был очень дорогим, то казался слишком тесным, то, в следующий миг, нелепо просторным. От загримированного лица и высокого парика до перчаток нигде не было видно ни дюйма его кожи. По тому, как колыхалось и перекашивалось на нем платье, можно было понять, что этот человек невероятно хил и немощен. К тому же он насквозь пропах ароматом герани, от которого у Клевер мгновенно разболелась голова. Но самым тревожным было то, как Кобальт смотрел на Клевер: словно она была пудингом, который он собирался съесть.

– Приветствую, – он улыбнулся и тут же поджал губы, не давая челюстям выскользнуть.

Он открыл крышку клетки, и Клевер, охая, вылезла и выпрямилась. Надо было бы задать стрекача, но ноги так затекли, что были как ватные. Ничего не оставалось, кроме как смирно стоять рядом с клеткой. На таком близком расстоянии духи Кобальта жгли ей глаза.

– Не прикасайтесь ко мне, – сказала она, пытаясь казаться храброй и выжидая, пока к ногам вернется чувствительность.

Кобальт рассмеялся, вертя в руках Шляпу.

– Прикоснуться? Зверушка ты грязная! Нет, Кобальт тебя не тронет.

Он постучал тростью по тулье шляпы, как в барабан. Провел пальцем в перчатке по бархатной ленте, покрытой темными пятнами, будто от пролитого вина. И преподнес шляпу Клевер, как официант, предлагающий еду на подносе.

– Ни в коем случае, – предупредил он, – не заглядывай внутрь.

Клевер даже не успела ни о чем подумать, как уже заглянула в пустую Шляпу, и ее тут же окутала тьма. Как она ни старалась, ни вынуть головы, ни отвести взгляда не могла. К горлу подступила тошнота, живот свело судорогой.

– Надо же, всегда-то они смотрят, – промурлыкал Кобальт.

Клевер пыталась отвернуться, но тщетно. Глаза были прикованы к донцу Шляпы. Она даже моргнуть не могла!

– Дочери врача это должно быть понятно, – заметил Кобальт. – Подумай об этом как об очистительном снадобье.

С губ Клевер сорвался болезненный вздох, потому что ее мутило все сильнее. Сейчас ее стошнит.

– Ну, давай же, – подбодрил Кобальт. – Освободись.

Клевер не смогла сдержать тошноты, но вместо желчи изо рта и носа показались и какие-то синие завитушки. Чернильного цвета туман висел в воздухе, складываясь в буквы и слова – и те, извиваясь и приплясывая на ходу, вползали в Шляпу. Клевер услышала шепот.

Я стащила патоку из кладовки вдовы Хеншоу.

Кобальт разочарованно цокнул языком.

– Кобальт не разменивается на патоку. Дальше, вспоминай, копай глубже.

Я выбросила в озеро Ледяной Крюк.

– Какая разница, что за хлам ты бросила в озеро? Есть у тебя настоящий секрет или нет?

Папа умер, потому что я хотела быть как мама.

Слова влетели в Шляпу, как мотыльки. От стыда за это свое признание Клевер чуть не лишилась чувств, но Кобальт лишь недовольно поджал губы.

– Я чувствую, что ты способна на большее.

Он легонько постучал по шляпе, и Клевер согнулась пополам, словно секрет, который она пыталась удержать, царапал ей горло когтями. Девочка сглотнула, хотя ее буквально выворачивало наизнанку. Из последних сил она старалась не выпустить свою тайну, загнать ее поглубже.

– Это, должно быть, что-то поинтереснее! – Кобальт встряхнул Шляпу, словно просил милостыню. – Ну же, не упирайся.

Со стоном Клевер почувствовала, как горло наполняется едкой кислятиной, да еще и извивающейся червяком. Тайна появлялась под шепот:

Я везу… необходимую диковину… нечто настолько секретное, что даже Агат о ней ничего не знал…

Глаза Клевер налились кровью и вылезли из орбит. Она стиснула челюсти так сильно, что едва не потеряла сознание, но горький червячок проскользнул между зубов и шлепнулся в Шляпу.

…в докторском саквояже.

– Так-то лучше, – промурлыкал Кобальт. – Что умеет делать эта диковина?

Клевер помотала головой. Она не знала.

– Необходимая, вот как? Уж не та ли это диковина, которую так рьяно разыскивает некий сенатор? Ключ к победе над Бонапартом? Неважно, я сам у него спрошу. – Страшный человек забрал свою шляпу, и Клевер смогла, наконец, перевести дух. Обеими руками она схватилась за решетку, чтобы не упасть. А Кобальт, смахнув в шляпу последние липкие клочки, залихватски нахлобучил ее на голову и похлопал сверху, чтобы сидела плотнее.

Осклабившись, он повернулся к девочке.

– Ну, разве тебе не стало легче? Ты ведь чувствуешь, что очистилась? Сбросила груз?

– Умоляю, – прохрипела Клевер. – Не забирайте его.

– Вот еще! Конечно, я возьму саквояж. Как же не взять, после того как ты призналась, что в нем?

Одним пальцем Кобальт брезгливо толкнул Клевер в клетку и запер.

– Обычно я не торгую диковинами. Моя пламенная страсть – тайны. Но если она так важна, как ты говоришь… – болтая, он обшаривал взглядом повозку. Заметив саквояж, он тут же схватил его своей тонкой паучьей лапкой.

– В наши дни кое-кто готов платить за такие вещи звонкой монетой. – Он подозвал пса и стал отвязывать свою лошадь. – Сенатор Оберн, к слову, разъезжает по штату, собирая сторонников. Демократия – неприбыльный бизнес, зато война приносит большие дивиденды, и сенатор поставил на нее.

– Прошу вас, пожалуйста, – молила Клевер. – Я дала слово ее беречь.

Кобальт уже сидел в седле. Оглянувшись, он бросил через плечо:

– Что ж, ты старалась изо всех сил. Не кори себя. Такой пикантный секрет, кто бы смог удержать его при себе?

Но уехать Кобальт не успел. Из-за деревьев выскочили Уиллит с сообщниками и, грозя оружием, преградили ему путь. Собака рычала, но браконьеры не дрогнули.

– Что в сумке? – спросил Уиллит.

– Это останется между Кобальтом и девицей. Иначе секрет перестанет быть секретом, сам знаешь.

Уиллит чесал зудящую шею. Он скреб ее так яростно, что расцарапал кожу.

– Я разрешил тебе забрать секрет. О сумке речи не было.

– Ты мне солгал. Она – не простая девчонка с гор. А сенатор Оберн был бы очень недоволен, узнав, что ты имеешь дело со Штопальщицей. Но я сохраню твой секрет – и возьму саквояж, – сказал Кобальт. – А теперь пусть твои гориллы расступятся, мне предстоит неблизкий путь.

Уиллит уставился на Клевер, потом снова на Кобальта.

– Если ты позарился на эту сумку, – процедил он, – стало быть, в ней что-то очень ценное.

– Предлагаешь обмен? – Кобальт приподнял одну бровь.

– Есть одна штука, которую я очень хочу заполучить.

– Очень хорошо, – вздохнул Кобальт. Сняв шляпу, он протянул ее Уиллиту, но тот испуганно отшатнулся.

Клевер поглядывала на Шляпу со странным чувством отвращения и восторга. Она изо всех сил старалась не заглянуть случайно внутрь. Тулью Шляпы перекосило и раздуло, внутри бушевал океан секретов. Какое количество людей стало ее жертвами? Какие признания оказались заперты внутри этой чудовищной диковины?

– За чем же дело стало, – сказал Кобальт с приторной улыбкой. – Выуди ее.

– Что, так просто протянуть руку? – Уиллит нервничал.

– И поторопись, у меня назначена встреча.

Отвернувшись, Уиллит засунул в Шляпу трясущуюся руку и стал шарить на ощупь. Из Шляпы до Клевер доносились далекие голоса, крики, даже колыбельная песня, словно в бархатной подкладке застряла толпа призраков. Один женский голос показался таким знакомым, что Клевер даже задохнулась. Она напряженно всматривалась в Шляпу, пытаясь разобрать слова. Но голос звучал слишком тихо, а потом и вовсе потонул в шорохах и шепотках – она ничего не успела разобрать.

Наконец, Уиллит, морщась, вытащил какого-то темного, мокрого таракана. В воздухе замелькали лапки, и Клевер урывками слышала шипение, доносящееся из-под дымящегося панциря.

…отдай, что мне причитается… выхватил Пистолет… проклятие Штопальщицы…

– Теперь держи его крепче, – предупредил Кобальт. – Если секрет вырвется на волю, он может прилипнуть к подошве или спрятаться под подушкой. Может расправить крылья и пролететь не одну милю. А если найдет теплое, ничего не подозревающее ухо, то заползет внутрь и отложит яйца…

Уиллит крепко сжал извивающийся секрет.

– Что мне теперь с ним делать?

– Верни его туда, откуда он вышел, – сказал Кобальт.

– Вернуть обратно?

– Разве ты не этого хотел? Оставить всю правду при себе?

Уиллит сунул секрет в рот. Тот боролся, извивался, душил его, и Уиллиту пришлось его жевать. При виде того, как кусочки секрета вываливаются, но их снова ловят и глотают, Клевер чуть не стошнило. Наконец, Уиллит справился и проглотил все.

– Ну вот, – воскликнул Кобальт. – Теперь твой ничтожный секретик не принадлежит никому, кроме тебя!

– Но ведь это все равно не удержит тебя от того, чтобы его разболтать? – проворчал Уиллит, вид у него был больной и очень несчастный.

– Не имея секрета в Шляпе? Без такого доказательства любая история – просто ветер и не более того. Кобальт не занимается слухами. Так или иначе, твой секрет ничего не стоил. Никто не стал бы платить за такую жалкую тайну, кроме тебя самого. Я хранил его, только чтобы перехитрить тебя.

Уиллит сел на землю, зажав голову между коленей, и старался справиться с рвотными позывами. Взмахнув Пистолетом, он дал знак, и браконьеры отошли в сторону. Кобальт, глубоко натянув Шляпу на парик, двинулся верхом по тропе на восток. Пес побежал за ним следом.

Поравнявшись с клеткой Клевер, Кобальт подмигнул ей и коснулся Шляпы пальцами – то ли жест джентльмена, то ли угроза. Тонкие голубые струйки просачивались из Шляпы и тянулись за ним следом, как будто тайны хотели быть раскрытыми. Он стал удаляться, а Клевер почти удалось разобрать в тихом шипении слова: озорство… злодейство… Минивер…

Клевер прижалась к решетке лбом. Ей не послышалось? Неужели было сказано «Минивер»?

– Остановите его! – крикнула Клевер, сжимая прутья. – Пусть вернется!

– Пусть уходит, – простонал Уиллит, возвращая корзину Ганнибала в повозку. – Кобальт проделал то же самое с каждым из нас. Все спят и видят, как бы его убить, но не находится смельчака, который бы попытался.

– …вас опалит огонь правосудия! – продолжал возмущаться и протестовать Ганнибал.

Не обращая на него внимания, Уиллит приблизился к клетке Клевер.

– Всю жизнь я искал хоть кусочек удачи, а она вечно доставалась другим, – пожаловался он. – И что же получает бедолага, который всего-навсего мечтает убежать от убогой жизни и вечных печеных бобов? Его проклинает ведьма. Ночами не сплю, так чешется. И днем нет мне покоя от зуда.

– Вы не пробовали принять ванну? – спросила Клевер.

– Это тебе не шуточки! – выкрикнул Уиллит. – Я объясняю тебе, как устроен мир. Рассказываю о несчастьях страдальца.

– Страдания убийцы не вызывают у меня сочувствия, – сказала Клевер.

– И все же ты мне поможешь, – Уиллит вскочил в седло. – Может, Оберн тебя и хочет заполучить, но кое-кому ты нужна еще больше. Ты прямо королева бала, все хотят с тобой потанцевать.

Клевер не успела спросить, о чем это он. Гриб забрался на козлы и, усевшись рядом с Лопатой, щелкнул поводьями. Повозка со скрипом тронулась следом за Уиллитом по дороге, уходившей в тенистый вечерний лес. Под колесами захрустели сосновые иголки, покрывалом укутавшие землю.

Однако всего через несколько минут лошадь Уиллита замедлила шаг и остановилась, мерно пережевывая траву, пока ее всадник заряжал Пистолет.

– Вот что я вам скажу, – пробормотал Уиллит, почесывая ухо рукояткой пистолета. – Не люблю, когда на меня пускают слюни.

Он направил свое пугающее оружие в небо и замер, хмурый и неуверенный, будто заколебался. Но затем все же выстрелил. Все ждали этого, но выстрел заставил их вздрогнуть.

– Я такого обхождения не люблю, – с этими словами он вернул Пистолет в кобуру.

– И кому это было предназначено? – решительно спросил Гриб. – Не Кобальту ли?

– Той брыластой собаке.

– Ну, собака стоит ровно столько, сколько ее хозяин, – заметил Гриб. – Вряд ли она виновата в том, как ее воспитали.

– Не плачь в свой шелковый платочек, Гриб. Паскудная псина всего-навсего охромеет.

Клевер представила себе, как пуля взлетает в небо и, развернувшись, несется к ничего не подозревающей собаке Кобальта.

– Кобальту не понравится, что ты подранил его собаку, – не унимался Гриб.

– Может, в следующий раз Кобальт будет держаться подальше от меня и моего добра, – пришпорив коня, Уиллит поскакал вперед.

Гриб, одобрительно крякнув, толкнул в бок Лопату.

– Вот поэтому он и главарь. Уиллит всегда думает о будущем. Такой уж у него ум – смотрит широко и все расклады понимает!

Когда они, наконец, нагнали Уиллита, оказалось, что браконьер пристально смотрит на глубокие тени, отбрасываемые большим валуном.

– Что там, босс? – осведомился Гриб, останавливая повозку.

В тени что-то шевельнулось и зашипело. Лошади зафыркали и замотали головами.

– Что там такое? – спросил Лопата.

– Ты не чувствуешь запаха? – Гриб перешел на шепот. – Если пахнет дохлятиной, а ведет себя не как дохлятина, это может быть только одно: гнусы.

– Кто здесь? – крикнул Уиллит.

Безжизненный голос, ответивший ему из тени, звучал так, будто кто-то катал камешки по сковородке.

– Зачем ты вызвал мою госпожу?

Тварь высунула на свет низко опущенную голову, царапая землю когтистой лапой. Когда-то это был барсук. На клочках меха, не запачканных кровью, виднелись полосы. Заскорузлая морда ощерилась в вечном рыке, обнажив верхние клыки. Нижняя челюсть была сделана из согнутой пилы. Грудную клетку заменил помятый чайник.

При виде такого чудища лошади, хрипя, взвились на дыбы. Гриб и Лопата ласково уговаривали их и цокали языками, пытаясь успокоить, но лошади продолжали пятиться и толкать повозку. На каменистом откосе тяжело груженная повозка качнулась и накренилась. Ящики задвигались вокруг Клевер, только кожаные ремни и собственная тяжесть удержали их на местах.

– С тобой я не желаю разговаривать, – заявил гнусу Уиллит. – Согласен говорить только с самой Штопальщицей. Она меня знает.

– Она знает, что ты вор, – проскрипело жуткое создание.

– Я и не отрицаю этого, – сказал Уиллит, почесывая затылок. – Зато у меня есть то, что она ищет. Скажи ей, пусть придет. Если она снимет проклятие, то получит, что хочет.

– Госпожа ничего от тебя не хочет.

Лошади жалобно ржали, дергали окровавленные удила, сталкивались головами. Диковины двигались все ближе к животным, казалось, они наслаждаются их паникой. Грязь мешалась с конской мочой, лошади пятились, тянули и рвали упряжь. Повозка, которую они подталкивали все ближе к придорожным валунам, качнулась и накренилась. Видя, что происходит, Клевер всем весом навалилась на решетку, надеясь опрокинуть клетку.

– Я раздобыл лягушку, – сообщил Уиллит. – И Клевер Элкин в моих руках.

– Это невозможно, – сказал гнус.

– Смотри сам, – ответил Уиллит.

Барсук подковылял к задней части повозки и, поднявшись на задние лапы, посмотрел на Клевер пустыми глазницами. Она ясно видела его во всех устрашающих подробностях. Казалось, кто-то сделал этого зверя в приступе ярости. Его задние лапы крепились к позвоночнику коваными вилками, а липкая шкура была прикручена к остову проволокой.

Гриб изо всех сил старался не дать лошадям опрокинуть повозку.

– Хочешь, я пристрелю его? – спросил Лопата.

– Нет! – испуганно выкрикнул Уиллит.

Барсук резко вскинул голову и заговорил с Клевер.

– Ты она?

Клевер трясло не меньше, чем лошадей, ладони, вцепившиеся в решетку, вспотели, но она заставила себя отвечать смело.

– Я – Клевер Элкин.

– Тише, девочка! – прошипел Ганнибал. – Если Штопальщица сделала такое с барсуком, то что же она сделает с тобой?

– Видишь? Девушка сама признается. Иди и расскажи Штопальщице. Кобальт чуть было ее не забрал. У него есть все части, но собирать головоломку будет Оберн, и это вопрос времени. Пойми, Штопальщица хочет получить лягушку. Ей не понравятся намерения Оберна.

– Если ты лжешь, Штопальщица сотрет твои зубы в порошок и развесит твою кожу на просушку…

– Довольно! Я знаю ведьмин нрав! Беги к ней и расскажи, что у меня есть.

Барсук понюхал воздух, словно запоминая запах Клевер, развернулся и поковылял в темноту. Лязганье его костей о металл растворилось в шорохе чащи.

– Я думал, мы везем девчонку сенатору, – проблеял Лопата. – А от Штопальщицы лучше держаться подальше. Не хочу я с ней якшаться.

К нему обернулся Гриб.

– Тогда слезай и иди домой пешком! Ах ты, тряпка! Никто не хочет иметь дел с этой ведьмой, но раз Уиллит сказал, значит, нужно!

Лопата занялся распутыванием вожжей и только тихо бормотал себе под нос:

– Ох, чую я, все это добром не кончится.

Глава 11. Пробежимся немного

Лошади бежали резво, стараясь поскорее убраться подальше от страшного места. Они набирали скорость, а Клевер казалось, что она медленно погружается в собственную могилу. Трудно было понять, какой конец хуже – или ее забавы ради сожжет сенатор, или Штопальщица развесит ее кожу на просушку.

Девочка судорожно вцепилась в решетку, так что костяшки пальцев побелели. Она отчаянно пыталась найти хоть какой-то выход. И тут она заметила между двумя ящиками сигарную коробку. Она съехала со своего места и теперь удерживалась только хлипким кожаным ремешком.

– Ганнибал, – зашептала Клевер, – вы можете дотянуться до той коробки?

Петух просунул голову в широкую щель между ивовыми прутьями и вытянул шею, приоткрыв клюв от напряжения. Наконец, ему удалось ухватиться за кончик ремня, но сдвинуть коробку с места ему было не под силу.

– Довольно! – Гриб повернулся к клетке, поигрывая ножом. Длинное лезвие скользнуло внутрь, уперлось Клевер в горло. Девочка замерла, чувствуя, как сталь касается бьющейся на шее жилки.

– Убивать тебя мне не велено, – тихо заговорил Гриб, – но я отрежу тебе уши, как устриц. А еще, если вы оба не прекратите свою возню, я прорежу в тебе карман, такой большой, что туда влезет куриное яйцо…

Ганнибал между тем еще раз дернул за ремешок, и коробка для сигар, выскользнув из-под него, упала. Подскочив на досках, коробка вывалилась на дорогу. Было слышно, как она хрустнула под колесом.

– Адское проклятье! – крикнул Гриб. – Я буду тебя бить, пока не вышибу из головы все глупости! Лопата, останови-ка…

Но Лопата не успел натянуть вожжи, как повозка остановилась сама. Кто-то очень сильный держал ее за заднее колесо. От внезапного рывка лошади снова испуганно заржали.

Клевер поняла, что Кукла Сюзанна выбралась из коробки и удерживает их. Повозка закачалась, как корабль в море, а потом накренилась под немыслимым углом.

Гриб, не удержавшись, полетел вниз, а его нож срезал у Клевер кусочек уха. Ящики трещали и ездили по всей повозке, которая разваливалась на глазах. Ганнибал кудахтал, а Лопата, спасаясь, прыгнул в кусты на обочине. Клевер хваталась за рейки своей клетки, а лес качался перед глазами вверх-вниз, пока повозка не приземлилась, перевернувшись вверх колесами. Клетка разлетелась, Клевер выпала на дорогу и осталась лежать, прижавшись щекой к сосновым иголкам.

Кое-как девочка выползла из-под завала, сбрасывая с себя щепки и доски и расцарапывая себе ноги. Но если бы клетка не послужила ей щитом, она бы и вовсе разбилась.

Лес плавно кружился. Клевер ползла к деревьям и почти не замечала хаоса вокруг. Одна лошадь лежала, придавленная повозкой, она судорожно дышала и дергала передними ногами. Где-то неподалеку сыпал руганью Гриб.

Отползая от места крушения, Клевер заметила в пыли корзину Ганнибала. Дернув за днище, она обнаружила внутри петуха, живого, безумно озирающегося по сторонам. Он выкатился из корзины и проворно запрыгал впереди нее в сторону леса.

– Все позади, медсестра Элкин! Бежим!

Клевер попробовала, но упала ничком: в клетке у нее онемели ноги. Издалека раздался крик Уиллита:

– Что там у вас происходит?

Между тем перевернутая повозка задрожала, как будто под ее досками просыпался от спячки медведь. Браконьеры открыли стрельбу, вокруг дождем сыпались сосновые иглы. А потом раздался звук даже громче выстрелов: это малютка Сюзанна разломила пополам колесную ось.

Клевер снова поднялась на ноги и, шатаясь, рванулась к подлеску, но тут прямо у нее над головой пролетело колесо, отрикошетив от ствола дерева. Девочка успела пригнуться как раз вовремя, а не то ей снесло бы голову.

Оглянувшись на ходу, Клевер мельком увидела Куклу: вышитый пряжей рот дрожал от ярости. Продолжая крушить повозку, Сюзанна вырвала снизу здоровенную жердь.

Браконьеры попрятались за деревьями и валунами. Они высовывались только для того, чтобы нацелить винтовки на грохочущую повозку.

– Не стреляйте по диковинам! – заорал Уиллит. – Это же наше богатство, идиоты!

– Да она все ломает к чертям! – крикнул в ответ Гриб.

– Ты попадаешь во что угодно, кроме Куклы. Дай мне самому это сделать.

Уиллит вытащил свой печально известный Пистолет, тот самый, что не промахивался, и выстрелил Сюзанне в живот.

Из-за дерева Клевер было видно, как Сюзанна остановилась и приложила руку к дыре, из которой торчала вата. Тотчас к ней подошел Лопата с обнаженным клинком, готовый прикончить ее.

Но Сюзанна бросилась в бой, и когда испуганный Лопата попытался сбежать, сбила его с ног. Ухватившись за его пояс, она подняла взрослого мужчину в воздух и раскрутила, как мешок овса. С криком бандит взлетел к верхушкам деревьев.

Затрещали выстрелы. Несколько пуль пролетели мимо Клевер и попали в деревья вокруг. Она спряталась за валуном, тяжело дыша и прикрывая голову руками. В двадцати футах над землей она заметила Лопату. Он висел на ветке, зацепившись штаниной. Свое оружие он потерял.

Сквозь пальбу Клевер услышала, как кто-то звал ее по имени. Где-то поблизости, среди деревьев был Ганнибал, готовый вывести ее в безопасное место. Поднявшись на ноги, она стала выполнять его команды.

– Не выпрямляйся, смелая девочка! – кричал Ганнибал. – Беги. А теперь пригнись!

Клевер присела низко-низко и как раз вовремя: зазубренная доска от повозки рассекла воздух прямо над ней.

– Встань и беги! Налево. Левее! – руководил Ганнибал. – Там, рядом с лошадьми, ружье. Ах, нет, забудь об этом, кто-то им уже завладел.

Клевер без раздумий действовала по его указке, то и дело спотыкаясь об упавшие ветки.

– В укрытие, туда!

Клевер бросилась на землю, за поваленный ствол. Отсюда ей была видна повозка и часть дороги, окутанные синей дымкой ружейных выстрелов. Сюзанна продолжала без устали швырять обломки в сторону леса.

– Где девчонка, где Клевер? Найдите ее! – вопил Уиллит, но бандиты, забыв обо всем, стреляли по повозке.

Вдоль бревна, за которым спряталась Клевер, что-то двигалось. Барсук – та самая гнусная тварь – поднял высохшую голову над стволом и прохрипел:

– Не убегай, лягушонок.

Клевер закричала, вскочила, заметалась как безумная, хотя Ганнибал кричал во весь голос:

– Нет! Еще рано! Тебя увидят!

Но сейчас Клевер нужно было только одно, убраться подальше от дикой ухмылки Барсука. С облегчением она заметила впереди Ганнибала, прыгающего с ветки на ветку. Внезапно его глаза округлились от страха.

– Берегись! Сзади!

Один из браконьеров схватил Клевер за волосы и сбил с ног. Он потащил ее обратно к дороге, возбужденно крича:

– Я ее поймал! Поймал…

В него с силой пушечного ядра врезался ящик, вдавив браконьера в ствол дерева.

В истерическом припадке, какие случаются у капризных детей, Сюзанна бросала все, что попадалось ей в крошечные ручки. Повозку она уже разобрала на кусочки, как переваренную индейку, и теперь раскидывала обломки по всему лесу. Зажав руками уши, Клевер снова бросилась наутек. Пуля просвистела над ухом, сшибив с соседнего дерева ветку, и Клевер не раздумывая помчалась в другую сторону.

Выбегая из леса, она заметила, что Барсук атаковал браконьера, пытавшегося преградить ей путь. Мужчина с криком упал.

И тут, откуда ни возьмись, перед ней вырос Уиллит. В руке он сжимал только что догоревшую спичку и весь трясся от ярости. Клевер вспомнила, как он внезапно появился на берегу реки при их первой встрече. Спички – вот что давало ему возможность прыгать с места на место.

– Гоняясь за тобой, я сжег слишком много драгоценных спичек, детка, – сказал он. – А ты сбежала, да еще и испортила уйму диковин.

Бросив почерневшую Спичку, он достал из-за пояса Пистолет. Другой рукой он потянулся к патронташу.

– Ну, что же ты, беги, – обратился он к ней, почесывая шею стволом пистолета. – Теперь, когда я взял тебя на мушку, можно не торопиться – прострелить тебе ногу всегда успеется. Не волнуйся, жизненно важных органов я не задену – только пробью колено.

Клевер не побежала. Умирая от ужаса, она ждала и смотрела на Уиллита и на патронташ в его руке.

– Давай, давай. Пробегись немного, – продолжал Уиллит. – Как-то глупо стрелять, когда ты просто стоишь.

Но Клевер все же стояла, дрожа и стараясь не думать о том, каково это будет, получить пулю в коленную чашечку. Уиллит склонился над Пистолетом, собираясь его зарядить.

Едва он потянулся к патронам, Клевер бросилась вперед и выхватила патронташ. Она помчалась прочь во весь дух, насколько позволяли ноющие ноги, прижав к груди патроны.

Уиллит, опомнившись, пустился за ней, изрыгая проклятия. Но Клевер была проворнее, и, сделав несколько поворотов, сумела скрыться среди деревьев.

В воздух взмыл очередной ящик. Он пролетел по плавной дуге и в нескольких футах от Уиллита взорвался. Во все стороны посыпались обломки диковин: помятые черпаки, разорванные книги, подсвечники. Выпала и небольшая железная шкатулка, а из нее выкатился раскаленный уголек. Сосна, рядом с которой он упал, тут же начала тлеть. Диковину окутало пугающее дымное облако.

Клевер завороженно смотрела на почерневшую вокруг Уголька землю. Видела, как поднимается дым, как переплетаются в воздухе его белые волоконца, точно пряденая шерсть.

Постепенно дым принял очертания призрачной длинноногой птицы. Искры освещали ее изнутри, как молния грозовую тучу, и Клевер увидела, как внутри клубящейся тучи образуются и срастаются длинные темные кости.

– Надеюсь, ты не собираешься здесь задерживаться? – крикнул Ганнибал. – Это же сама Цапля, разве ты ее не узнала?

Его пронзительный голос вывел Клевер из ступора, и она бросилась прочь. Оглянувшись на бегу, девочка увидела, что белый дым потемнел. Появилась длинная шея с остроклювой, похожей на кинжал головой. Струйки дыма и впрямь принимали форму исполинской птицы-рыболова.

На кончике ее клюва потрескивали искры, по шее в мгновение ока прокатилось яркое голубое пламя, и огненная цапля вспыхнула, озарив лес зловещим светом.

Размером птица была не крупнее обычной болотной цапли, но даже за много ярдов от нее Клевер чувствовала, как горит лицо. Цапля потянулась к раскаленному углю, схватила его и проглотила. Теперь слабый отсвет Угля подсвечивал Цаплю изнутри. Это тлеющее сердце, едва различимое за светящимися перьями, стало единственным твердым предметом в теле птицы. Нагнав девочку, Цапля – она казалась голодной – наклонила к ней голову.

Клевер помнила, что во время Луизианской войны эта диковина убила сотни людей. В журнале было написано, что она сожгла лес дотла. Так, значит, из всех опасностей, грозивших ей, в конце концов ее убьет огонь. Ее кошмары преследовали ее один за другим.

Клевер бросилась бежать от этого самого большого своего страха. Повинуясь инстинкту хищника, Цапля пустилась за ней следом, прижигая землю и оставляя на ней горящие следы. Клевер пыталась прятаться за деревьями, но Цапля все время оказывалась рядом, низко опустив голову и переступая длинными ногами.

От нее было не скрыться. Клевер ничего не оставалось, как остановиться и повернуться к ней лицом. Схватив сук покрепче, она приготовилась к бою. Замахнувшись изо всех сил, Клевер с криком нацелилась на отблеск Угля, тлеющего внутри птицы, как в горниле. Промах! Она снова замахнулась, но на этот раз Цапля перехватила ее палку. Там, где огненный клюв коснулся дерева, оно вмиг превратилось в золу. Оружие Клевер развалилось на куски.

Вдруг из-за деревьев позади Цапли вышел браконьер с ружьем наперевес. Цапля повернулась и прыгнула к нему, обхватив адскими крыльями поперек торса.

Крики несчастного стихли быстро. А Клевер тем временем неслась куда-то очертя голову. Она петляла между деревьями, как заяц, и, вконец обессилев, свалилась под старой яблоней, сплошь покрытой омелой и свисающим с веток лишайником. Съежившись, девочка затаилась среди мшистых корней. Сердце колотилось, как гулкий барабан.

Где-то неподалеку по лесу рыскала Цапля, освещая деревья ярче полной луны. Воздух дрожал от жара, а птица шагала, заглядывая в просветы между стволами и разгребая кучи палой листвы. Сам огонь охотился на Клевер.

А она, на беду, никак не могла вспомнить, что писали об этом журналы и можно ли остановить Цаплю. Покончив с ней, огненная птица спалит окрестности, а потом и весь мир.

– Ты был прав насчет диковин, папочка, – прошептала Клевер. – Я очень виновата. А ты был прав.

– Если снова попробуешь убежать, я порву тебе сухожилия на лодыжках, – ответил ей голос Барсука.

Вскрикнув от ужаса, Клевер еще плотнее прижалась к стволу, а Барсук стал пробираться к ней под нависшими ветками.

Но, когда он был уже так близко, что смог бы укусить, все кругом осветилось. Оказавшийся в плену у Цапли Барсук зашипел. Сквозь ветви Клевер наблюдала, как Барсук извивается и корчится в сверкающем птичьем клюве. Вот сгорела его шкура, а потом и кости обратились в пепел. К ногам Цапли полетели осколки раскаленного металла. Минута – и гнуса не стало.

Теперь Цапля всматривалась в ветви, где затаила дыхание Клевер. Птица заметно выросла. Ее горящие, как две кометы, глаза уставились на девочку.

Клевер побежала, а Цапля двинулась за ней прямо через разлапистую яблоню, во все стороны так и посыпались обломки пылающих ветвей.

Воздух был насыщен удушливым дымом, и Клевер на бегу закрыла рот платком. Оглянувшись через плечо, она увидела, что Цапля вдруг припала к земле и уменьшилась, став с нее ростом. Несмотря на это, огненной птице хватило нескольких шагов, чтобы сократить расстояние между ними.

Спотыкаясь, Клевер скатилась вниз по склону в надежде, что там окажется река. Но на дне оказался лишь пересохший ручей, а точнее, поблескивали несколько оставшихся от него мелких луж. Девочка ступила на его скользкое от водорослей дно, а Цапля была уже близко. Увидев перед собой поваленное бревно, Клевер бросилась к этому естественному мосту, надеясь укрыться на другой стороне.

Но не успела она перебраться, как Цапля, перепрыгнув овраг, отрезала ей путь. Птица снова стала огромной и сияла, словно упавшее на землю солнце. С пронзительным криком Цапля взмахнула крыльями – во все стороны полетел опаляющий ветер, обжигая стволы деревьев вокруг. Клевер отшатнулась от жара, оступилась и свалилась с бревна, тяжело рухнув на камни внизу.

– На помощь! – закричала девочка. – Кто-нибудь, помогите, пожалуйста!

Под взглядом нависшей над ней Цапли Клевер чувствовала себя рыбкой на илистой отмели. Воздух обжигал легкие. Она откатилась к валуну в попытке укрыться, но пылающие когти Цапли вонзились рядом с ней в жидкую грязь, струей горячего пара отрезав путь к побегу. Бежать было некуда. Клевер поняла, что настал ее последний час.

Цапля вонзила свой обжигающий клюв Клевер прямо в сердце.

Глава 12. Врачевание носка

Клевер попробовала закричать, но страшная боль парализовала ее.

Цапля клюнула еще дважды, от ее молотообразной головы во все стороны летели искры, как в кузнице. Но, несмотря на адские страдания, сердце Клевер отказывалось останавливаться.

Не было ни крови, ни запаха обгоревшей кожи. Цапля озадаченно склонила голову набок и еще раз попробовала клюнуть, но ее клюв просто исчез в груди Клевер. Птица захлопала крыльями и издала долгий, тоскливый крик. Непостижимо, но Клевер осталась в живых.

Когда Цапля собиралась нанести очередной удар, рядом появился Уиллит с зажатой в зубах тлеющей спичкой.

В руке он крутил цепь с железной шкатулкой на конце, в которой раньше хранился Уголек. Не дожидаясь, пока Цапля повернется в его сторону, он с силой раскрутил цепь и выбил Уголь из птичьей груди.

Пылающая птица скукожилась, как догорающая свеча, и скрылась в столбе белого дыма. Огненная Цапля бесследно исчезла.

А Уголек, упав на землю, немедленно начал чадить, разгораться, пытаясь создать новое воплощение Цапли, но Уиллит поспешно бросил его в шкатулку. Тряся обожженными пальцами, он запер ее и привязал цепь к поясному ремню. Клевер пыталась подняться на колени, а бандит вынул длинный нож.

– Еще одна Спичка истрачена, детка. Я не стану пускать пулю тебе в колено, но так будет даже больнее.

– Чего вы от меня хотите? – просипела Клевер. От пережитого шока она обмякла и не могла бежать.

– Ты нужна не мне.

Едва Уиллит схватил ее за щиколотку, как в голову ему врезался невесть откуда появившийся Ганнибал – вихрь из перьев и шпор.

Уиллит взвыл и стал лупить по Ганнибалу, но тот, словно фурия, вцепился ему в волосы. Уиллит на ощупь попытался пырнуть его ножом, но промахнулся – и алый разрез появился у него самого над бровью. Бандит сыпал проклятьями, кровь заливала ему глаза. Не заметив, что цепь со шкатулкой упала с его ремня, он поковылял к лошади, а Ганнибал продолжал клевать его в спину. Где-то протрубил рог – но Уиллит уже пришпорил лошадь и поскакал прочь, вытирая на ходу рукавом кровь с лица.

– Ура! – крикнул Ганнибал. Петух был помят, но явно радостно возбужден событиями дня. – С трудом добытая победа! – прокукарекал он.

– Но как? – Клевер ощупывала те места, куда ее клевала Цапля, боясь наткнуться на зияющие раны. Однако ее кожа была целехонька. И она совсем не чувствовала боли. Рубашка обгорела, но на коже не было ни пятнышка.

– Истинная доблесть! – провозгласил Ганнибал.

– Я должна была сгореть, – простонала Клевер. – Как Барсук, как те люди.

– Но ты жива, – Ганнибал рассмеялся, – для новых сражений! Видишь ли, ты не просто оказалась сильным противником, ты – самое настоящее решение проблемы с ужасной Цаплей. Ты – наше главное сокровище и доказала это…

– Ш-ш! – прошипела Клевер, прячась в овраг.

Дорога была совсем рядом, и она боялась, что их услышат. Оказывается, когда охваченная ужасом Клевер неслась, не разбирая пути, она описала широкий круг и вернулась к разбитой повозке. Она застегнула куртку, прикрыв испорченную рубашку, и подняла цепь, которую обронил Уиллит. Шкатулка с Угольком была размером не больше яблока, она потрескивала и позвякивала, как выкипевший чайник.

Клевер и Ганнибал прокрались по небольшой насыпи, таща шкатулку за собой на цепи. Сквозь заросли придорожной малины они рассматривали обломки на дороге.

Подвода была полностью разбита. После Сюзанниного припадка ярости окрестные деревья остались почти совсем без коры, а некоторые и вовсе попадали, обнажив вырванные из земли корни. Но сейчас было очень тихо. Бандитов нигде не было видно.

– Покараульте, – шепнула Клевер и шагнула к дороге.

– С ума сошла? – прошипел Ганнибал.

– Мы должны забрать диковины, – отрезала Клевер. – Не можем же мы оставить их браконьерам.

Над дорогой клубился дым лесного пожара. Под одним из ящиков Клевер заметила свой заплечный мешок. Она осторожно подошла к обломкам подводы.

Ганнибал потянул девочку за штанину.

– Браконьеры обескуражены, но это временно. Они вернутся…

– Тише! Вон она, – Клевер показала на Сюзанну, которая карабкалась по разбитым доскам. Кукла подобрала ружье, смяла дуло, как лакричную палочку, а потом ударила им по земле, разбив приклад. Отбросив ружье, Сюзанна остановилась, словно раздумывая, что бы еще разгромить.

Постепенно Кукла успокаивалась. Ей самой тоже изрядно досталось. Одна из ее рук была почти оторвана, из дыр на животе торчали клочки шерсти. Глаз-пуговица висел на ниточке, и от этого казалось, что кукла плачет. Ее ярость, казалось, улеглась, и теперь, не стремясь к разрушению, она бродила среди обломков в поисках чего-то определенного.

– Ей нужна ее коробка для сигар, – догадалась Клевер.

Сюзанна, увидев девочку, выпрямилась и приготовилась к драке. Она схватила громадную расколотую доску и была, кажется, готова стереть Клевер в порошок.

– Не плачь, Сюзанна-золотце, утром дождик кончится, – поспешно стала напевать Клевер.

Разъяренная Сюзанна шагнула к ней раз, другой, но Клевер присела на корточки, как делал мистер Агат, и протянула руки к кукле, не переставая петь.

– Тучка, прочь уплыви, ты, Сюзанна, не реви.

– Она разорвет тебя на куски! – прошептал Ганнибал.

Но Клевер продолжала петь.

– Птичка утром к нам летит, Сюзанне плакать не велит.

Кукла резко остановилась. Бросив доску, она вдруг стала похожа на сонного младенца, которому пора в кроватку. Клевер открыла боковой карман заплечного мешка. Сюзанна неуверенно шагнула к ней, заглянула в карман. Это была вовсе не коробка для сигар.

– А нарциссы расцветут, твое горе унесут…

Вновь раздался трубный звук рога, теперь уже ближе, и вдруг, напугав их, на дороге появились лошади. Сюзанна, бросив на Клевер недоверчивый взгляд, забралась в ее мешок. Девочка закрепила кожаные завязки и поспешила следом за Ганнибалом скрыться в кустах. Присев, она увидела, как мимо промчались Уиллит, Гриб и двое других браконьеров. Они пришпорили лошадей, чтобы те перепрыгнули через обломки повозки, и припустили дальше по дороге.

– А как же наш улов?! – запричитал было Гриб.

– Мы за ним вернемся, – крикнул ему Уиллит, – когда у меня будет больше патронов.

Браконьеры скрылись в лесу.

Сразу же вслед за этим раздался еще более громкий топот копыт, и появились преследователи – полдюжины вооруженных мужчин. Их возглавлял не кто иной, как Аарон Агат. Часть отряда продолжила погоню за Уиллитом и Грибом, а мистер Агат, увидев место крушения, остановил свою лошадь. На сей раз он был одет как бывалый путешественник – в кожаную куртку с бахромой и шапку из медвежьего меха. Под мышкой он привычным жестом держал ружье – но все равно уже не был похож на молодого искателя приключений с журнальных страниц.

Клевер видела лишь бледную тень того, кто некогда представлял Общество – союз храбрецов, защищавших все необычное.

Мистер Агат, кряхтя, спешился.

– Что здесь случилось?

– Случилась Сюзанна, – сказала Клевер, выходя из кустов.

– О, Клевер, вы живы! – Мистер Агат обнял ее и бросился разбирать обломки. Он нашел сигарную коробку, раздавленную и разбухшую от конской мочи, и увидел, что Сюзанны в ней нет. С испуганным видом он потряс коробку.

– Где же она?

Клевер почувствовала легкий толчок, это Сюзанна удобнее устраивалась в мешке. Внезапно Клевер поняла, что не доверяет мистеру Агату. Конечно, она понимала, что старик желает добра, но ее отец тоже хотел добра, когда велел ей бросить Ледяной Крюк в озеро. Девочка повесила мешок на плечо.

– Ушла, кажется, – солгала она.

– Ушла? Куда?

– Думаю, в лес.

– Боже, помоги нам всем, – простонал мистер Агат.

Ганнибал, выбравшись из кустов, бросился навстречу человеку со значком помощника шерифа на шляпе.

– По крайней мере, удалось остановить Цаплю, – сообщила Клевер. – Она настолько опасна… – и она протянула мистеру Агату цепь с железной шкатулкой. – Это настоящее чудовище.

– Но вы… невредимы? – спросил он, глядя на ее прожженную и опаленную одежду.

– Да, и не могу этого объяснить.

Мистер Агат лишь покачал головой, глядя на нее.

– Проведи вы в обществе диковин столько же времени, сколько я, давно перестали бы искать объяснения и научились жить бок о бок с чудесами. Вскоре, чудесное дитя, браконьеры вернутся, как только увидят, сколь мал наш отряд, – не обращая внимания на порыв холодного ветра, набросавший ему в волосы дубовых листьев, мистер Агат посмотрел на своих товарищей, пробиравшихся по обломкам. – Нам надо спешить.

Клевер потрогала место, куда ее клюнула Цапля, пытаясь добраться до сердца и сжечь его. Кожа была еще горячей, но без следа волдырей и ожогов.

– Как я выжила? Это мама что-то со мной сделала?

– Записи Минивер сгорели вместе со всем остальным имуществом, – вздохнул мистер Агат. – И мы не можем узнать, чему были посвящены ее последние эксперименты. Что не пожрал огонь, то уволокла ведьма, как ворона с мусорной кучи, совсем как мы теперь… – Он умолк и, нагнувшись, повертел в руках хрустальную чернильницу, прежде чем сунуть ее в карман. – Останки великой коллекции, поверженные в прах! – Он простер руку над разбитыми ящиками, словно обвиняя во всем Клевер. – Трагическая утрата!

– Но почему браконьеры… Что я… – Клевер не хватало слов.

Но мистер Агат ее больше и не слушал. Он со стоном упал на колени и прижал к груди разбитый Чайник. Потом стал складывать осколки, а капли горячего чая обжигали ему пальцы. Клевер стало жаль старого коллекционера, оплакивающего чай. Все эти поразительные чудеса казались ей сейчас кучкой бесполезных побрякушек. Клевер вспомнились предостережения отца. Она прижала к глазам грязные ладони, чувствуя, что голова идет кругом. Все казалось полной бессмыслицей. И все же последнее напутствие отца было совершенно определенным. И сейчас, в смущении и замешательстве, Клевер уцепилась за него, как за соломинку. Эти слова были единственным, что у нее осталось.

– Я обещала сохранить саквояж, – громко сказала она. От того, что это было сказано вслух, ей стало легче. – Он у Кобальта. Значит, я пойду за ним.

Мистер Агат затряс головой.

– Кобальт чрезвычайно опасен, это скорпион во фраке. Нет-нет, вы и Петух должны оставаться с нами. Мы будем вас беречь.

– Беречь? Вы позволили браконьерам меня унести, как рождественский пудинг! – возмутилась Клевер.

– Но это же было под угрозой пули в глаз, – ответил мистер Агат. – А сейчас мы нашли вас, не так ли? Не представляю. что в этом саквояже может быть такого, чтобы рисковать ради него жизнью.

Когда он поднял голову. Клевер увидела в его глазах слезы. Бедняга сидел на руинах дела всей своей жизни.

– Отец не стал бы мне лгать, – сказала Клевер.

– Даже если в этом саквояже была некая неизвестная диковина, теперь ее нет, – мистер Агат говорил медленно и излишне ласково, словно растолковывал непонятливому ребенку. – Злые свойства этой Шляпы опустошили Кобальта. Когда дело касается этого призрака, даже речи о хорошем исходе быть не может. Простите, но такова правда. Между тем мы еще можем спасти здесь кое-что. О, ведь это сокровища, а с ними обошлись, как с обычным мусором!

– Я дала слово, что буду его хранить, – мягко повторила Клевер, радуясь, что ей есть за что ухватиться. – Клятва есть клятва, мистер Агат.

Мистер Агат и прочие стали подбирать и складывать в мешки оставшиеся диковины: расплющенную оловянную трубку, медный дверной молоток, до сих пор прикрепленный к дубовой доске, вырезанной из двери. Каждый артефакт мистер Агат провожал сдавленными вздохами.

– Нам надо отправляться в путь, если хотим поймать Кобальта, – сказал Ганнибал.

У Клевер сжалось горло от вспыхнувшей надежды.

– Вы хотите сказать, что пойдете со мной в Брэкенвид?

– Разумеется, храбрая девочка. Сопровождать тебя – честь для меня, а поскольку я в любом случае должен доложить…

Странно, но ей показалось уместным снова путешествовать в сопровождении напыщенной болтовни Ганнибала.

– Клевер, останьтесь… – умолял мистер Агат, но Клевер уже спешила вперед, а рядом с ней подпрыгивал Ганнибал.

* * *

Ночь казалась океаном, и Клевер ползла по его дну. Когда уже невозможно было видеть дорогу под ногами, они сделали привал, устроившись за полуразрушенным придорожным алтарем. Он был давным-давно заброшен, и трудно было определить, какому святому или предку молились здесь люди.

Клевер вслепую рылась в мешке, пока не нашла масляную лампу. Она колебалась, прежде чем зажечь ее. После Цапли Клевер не хотелось разжигать даже самый маленький огонек. Но и спать в полной темноте не хотелось.

Константин подарил ей эту лампу на день рождения, когда ей исполнилось двенадцать.

– Негоже врачу щуриться от копоти сальных свечей, – сказал он. – Китовый жир стоит дорого, зато горит ярко и чисто.

По крайней мере, раньше горел. А сейчас фитиль, вымокший в озере, плевался и шипел. В дрожащем свете лампы Клевер заметила помет и перекопанную землю – верный признак того, что кабаны наведывались сюда чаще, чем люди.

Пока Ганнибал проверял, не прячется ли кто-нибудь в тени деревьев, Клевер наблюдала, как плещется в воздухе язычок пламени. Повинуясь внезапному порыву, она быстро провела над лампой кончиком косы.

Волосы не загорелись. Тогда она поднесла косу к самому огню, ожидая, что она вот-вот начнет скручиваться и дымиться. Прошла минута, пряди раскалились докрасна и начали светиться, но не загорелись. Она сунула в огонь мизинец – и чуть не взвизгнула. Было очень больно, но она заставила себя продержать его там пять секунд, затем двадцать секунд и только тогда вытащила, чтобы посмотреть. Ни обугливания, ни волдырей, ни намека на воспаление.

– Но как же так? – прошептала она, чувствуя, что здравый смысл ей изменяет. Чего только она не насмотрелась с начала своего кошмарного путешествия, но такое странное поведение собственного тела пугало ее больше всего.

– Со мной что-то не так, – сказала Клевер вслух. – И браконьеры об этом знали. Почему же не знала я?

– Здесь безопасно! – Ганнибал вышел на свет, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности. – А теперь – прежде чем обсудить сегодняшнее сражение и наше доблестное общее будущее, – чем мы можем подкрепиться?

– Хлебного пудинга больше нет, – Клевер была благодарна за то, что ее размышления прервали.

Отодвинув лампу на безопасное расстояние, она сосредоточилась на более простых вещах. Над лампой запорхали ночные мотыльки, и Ганнибал запрыгал, хватая их в воздухе. Так и должен был вести себя любой петух, но Клевер это показалось нелепым. И все же… хотелось бы сейчас и ей уметь питаться насекомыми.

Она сняла с шеи платок, сложила и карманным ножом отрезала от него два квадратика ткани. Из опаленной полы рубашки она вытянула прочную нитку. Нашла иглу, которую носила в маленьком кожаном чехольчике: долгие ночные бдения у постели больного были идеальным временем для починки одежды.

– Что ты делаешь? – заинтересовался Ганнибал.

– Собираюсь прооперировать Сюзанну, если она мне позволит.

– Куклу? Ты навлечешь на нас беду!

– Она помогла нам сбежать. И была ранена, – сказала Клевер. – Разве вы не видели дыр в ее животе?

– Кукла не помогала нам сбежать. Она превращала лес в щепки.

– Кому понравится ходить с дырами в животе? – спросила Клевер.

Несколько раз глубоко вздохнув для храбрости, она отстегнула медную пряжку на боковом кармане мешка.

– Твое ухо до сих пор кровоточит после удара браконьера, – сообщил Ганнибал, поспешно скрываясь за камнем, чтобы наблюдать из безопасного места. – Ты, возможно, огнеупорная, но не несокрушимая!

– Выходи, малышка. Позволь мне на тебя взглянуть, – нежно проворковала Клевер. Кукла уютно угнездилась в кармане мешка, и дулась оттуда, прикрывая раны пухлыми ручками. Клевер встряхнула мешок и стала напевать:

– Не плачь, Сюзанна-золотце, утром дождик кончится.

Сюзанна вылезла из кармана, настороженно глядя на Клевер. Руку она прижимала к желтоватой шерсти, торчащей из ран.

– В обычном случае я бы напоила тебя чаем из коры ивы, но думаю, мы обойдемся без этого, – сказала Клевер и похлопала себя по колену. – Можешь перебраться сюда? – Клевер знала, что нужно все время говорить, чтобы отвлечь внимание пациента. – И иглу я бы промыла бренди, но не думаю, что тебе грозит заражение крови, правда?

Клевер легонько погладила Сюзанну по ноге.

– Не смотри. Просто отвернись, гляди на лампу и думай о хорошем.

Затаив дыхание, Клевер сделала первый стежок. Лоскуток ткани был обтрепан по краям, но Клевер пришивала прочно. Сюзанна лежала неподвижно, только сияли в мерцающем свете ее глаза-пуговицы.

Клевер заметила, что кукла сшита голубой нитью. Ткань была грязной и вытерлась, став мягкой, как лошадиный нос, но голубая нитка оставалась яркой, как леденец. Закончив с первой заплатой, Клевер перевернула Сюзанну и на спине, где пули вышли, нашила вторую, точно такую же. Потом зашила разрыв у Сюзанны на руке и закрепила пуговицу-глаз. За все время операции Кукла ни разу не вздрогнула. Идеальный пациент.

– Вот так, – сказала Клевер, опуская Сюзанну на землю. – Все равно что заштопать носок. Во всяком случае, проще, чем накладывать настоящие швы. Да и выглядит симпатичнее.

Сюзанна погладила себя по новому животу и закрутилась на месте, пытаясь разглядеть собственную спину. Заплатки выделялись яркими квадратами на смуглом тряпичном теле, и Клевер подумала, что, если что и могло вызвать у Куклы улыбку, так это они. Но Сюзанна просто забралась обратно в мешок и закрыла изнутри свой карман.

– Не стоит благодарности, – задумчиво сказала Клевер.

– По крайней мере, она не убила тебя камнем, – заметил Ганнибал, выбираясь из укрытия. – Твое мужество не уступает твоему безрассудству, медсестра Элкин. Раз так, держи ее взаперти, и мы сможем использовать ее на войне.

– Как вы думаете, почему она такая злая? – спросила Клевер, меняя тему разговора.

– Спроси еще, почему дует ветер? Эта кукла – сгусток ярости. С гремучей змеей в кармане и то было бы безопаснее.

– По моему опыту, люди сердятся по каким-то причинам, – сказала Клевер. – Характер у нее вспыльчивый, но сама она не такая уж и плохая.

– Она ураган! Для таких есть только одно применение.

– Всю жизнь я старалась быть тихой, полезной, аккуратной, – нахмурилась Клевер. – И что это мне дало? В Сюзанне ничего этого нет. И она мне нравится. Так или иначе, теперь она с нами, просто нужно соблюдать осторожность.

– Лучше всего забросить ее с большого расстояния, например с помощью катапульты, в укрепленную крепость, – Ганнибал стал расхаживать, азартно рассекая воздух крылом. – Представь, как это скажется на боевом духе неприятеля! Мы обсудим это с сенатором, когда доберемся до Брэкенвида…

– Сюзанна – не оружие, – твердо заявила Клевер, стараясь сохранять спокойствие.

– Что же она тогда такое?

– Ну, я точно не знаю. Вот вы кто? – спросила Клевер.

– Я полковник Федеральной армии и полевой командир на службе у государства. Я имею награды как герой сражений…

– А что я такое, если меня нельзя сжечь? – перебила Клевер, вспомнив обжигающую боль.

– Ты, моя дорогая, прирожденный боец. Стойкость и храбрость, которую ты проявила, невозможно подделать. Я видел, как бывалые солдаты падали духом и ломались от меньших тягот. Я уверен, что, немного подучившись, ты станешь одним из наших самых мощных воинов…

Хотя в душе Клевер поднялась настоящая буря, ее голос не дрогнул.

– Я не позволю вам швырять Сюзанну в какого-то непонятного неприятеля! Сначала мы найдем Кобальта, потом подыщем дом для Сюзанны. Если не у Агата, то, может быть, у другого члена Общества…

– Ты считаешь, – мягко спросил Ганнибал, – что у Кобальта может не оказаться того, что ты ищешь?

– Конечно, это у него. Он украл мои секреты и диковину в отцовском саквояже… – вот теперь ее голос дрогнул. – А я обещала ее сохранить.

– Но ты ведь уже поняла, наверное, что в этом саквояже нет никаких диковин, – сказал Ганнибал.

Клевер стиснула зубы, не желая слушать, что он скажет дальше.

– Много ли на свете юных девушек, обладающих чудесной устойчивостью к огню? Ты уникальный экземпляр, Клевер Элкин. Ты – диковина. Твой отец, несомненно, знал, какая ты упрямица. Если бы он наказал тебе беречь себя, ты бросилась бы ему на помощь и погибла. Но он велел хранить и беречь эту сумку – чтобы ты ради этого осталась в живых. Так и вышло.

– Он не стал бы мне лгать, – сдавленным голосом возразила Клевер.

– А он и не солгал. Он велел позаботиться об одной диковине, единственной, которая ему необходима. И это ты.

Он еще не договорил, а Клевер уже понимала, что избегала этой правды. Вот и мистер Агат интересовался ею больше, чем медицинским саквояжем. А Гриб – разве он не грозился, что сожжет ее? И нападения Цапли никто бы не пережил, кроме…

Но теперь, когда она услышала произнесенную вслух чистую правду, у нее подкосились ноги. В саквояже не было ничего, кроме врачебных инструментов и старых часов, которые кто-то сунул туда давным-давно.

– Но отец ненавидел диковины, – прошептала девочка. – О чем же он мог думать, глядя на меня?

У нее подрагивали кончики пальцев, и Клевер чувствовала, что вот-вот упадет в обморок. В голову пришла ужасная мысль: лучше бы он умер, не зная, кто я. Вконец запутавшись, Клевер уронила голову на руки. Она сожалела, что так подумала. Весь этот кошмар разбивал ей сердце.

– В целях безопасности мы не указываем истинное местоположение диковин, – пробормотала Клевер. – Вот почему мы никогда не жили в больших городах. Он скрывал меня на озере Саламандра.

– Несгораемая девочка! – восторгался Ганнибал. – Я не верил слухам, пока не наткнулся на тебя, разыскивая лазутчиков из Луизианы! Но ты же видишь, что судьба на нашей стороне?! Твой отец был прав, юная Элкин. Ты действительно несешь надежду. Все эти годы ты боялась не огня, моя девочка, а собственной силы! Ты должна позволить мне лично представить тебя сенатору. Он мне доверяет.

– Почему вы работаете на него?

– Он является председателем Комитета по полномочиям военного времени и Комитета по безопасности на границе. Он человек дальновидный и готовый мужественно защищать нашу нацию.

– Но что ему нужно от меня?

– Не могу же я обсуждать такие тонкие стратегические планы здесь, в чистом поле. Но, если позволишь, я отвечу на все твои вопросы, как только мы благополучно воссоединимся с сенатором.

– Я не хочу в этом участвовать.

– Мы все должны принять в этом участие, сыграть свою роль. Я могу помочь тебе выбрать, какую роль ты будешь играть.

– Ганнибал, – взмолилась Клевер, – мы еще даже не оправились после первой войны. Сколько человек погибнет на этот раз? Я не хочу воевать.

– Разумеется. Ни один добросердечный человек не хочет войны. Но двадцать лет назад Бонапарт выкрал победу, выиграв кампанию благодаря диковине, сотворившей бесчисленную армию. Разведка сенатора донесла, что в последние полгода французы снова стягивают войска к границе. У нас нет выбора. Мы должны защищаться. Не будешь же ты отсиживаться дома и ждать, когда в твою дверь постучится враг?

А когда начнется война, еще неизвестно, на чьей стороне станет сражаться Конфедерация Сеханна. Их послы обещали нейтралитет, но мы почти уверены, что Бонапарт уже заручился поддержкой вождя орманлиотов, а это может вбить клин между ними и другими племенами. Таким образом, мы можем столкнуться с врагами и на севере. И ставка в этой игре не что иное, как жизнь. У нас действительно нет выбора. И было бы очень глупо не использовать в борьбе диковины. Мы просто обязаны использовать любое оружие, какое есть в распоряжении, чтобы склонить чашу весов в нашу пользу. В том числе и Куклу, и Цаплю, и…

– Нет!

– Конечно, это рискованно. Но в мире есть лишь один человек, который умеет обращаться с Цаплей. Подумай об этом. Вместе вы будете непобедимы. Ты рождена для этого. Я больше не буду называть тебя медсестрой Элкин. С этого момента ты станешь лейтенантом Элкин, даже старшим лейтенантом. Это высокая честь, и не каждому я предложил бы такое, но я видел твою доблесть. Ты должна выиграть эту войну для нас. Я позабочусь, чтобы сенатор по достоинству оценил твои прекрасные качества.

– Но и браконьеры работают на Оберна!

Возмущенно встопорщив перья, Ганнибал сердито крикнул:

– Браконьеры работают сами на себя! Сенатора нельзя винить в том, что печально известные нам бандиты двуличны!

Усилием воли он заставил себя успокоиться, дождался, пока перья улягутся, и только тогда продолжил свою речь.

– Это правда, время от времени сенатор считает нужным избавлять браконьеров от приобретенных ими опасных предметов. А ты предпочла бы, чтобы он оставлял диковины в их руках?

– Нет… но… я… – В этом споре Клевер никогда не смогла бы выиграть. Она посмотрела на Петуха, на багровые зубцы его гребня, блестевшего в свете лампы, – и заставила себя встать на ноги. – Я не оружие.

– Конечно, нет. Ты солдат. Стратегический агент…

– Нет. – Клевер сжала кулаки и заморгала, смахивая слезы.

Ганнибал вздохнул, повесив гребень.

– Я, конечно, не могу принять это решение за тебя. Но вопрос остается. – Немигающий взгляд Ганнибала, казалось, прокалывал кожу Клевер насквозь. – Что будет делать Клевер Элкин? Я сам прирожденный тактик, командир храбрецов, под моим началом сражаются тысячи. Я защитник Объединенных Штатов. Это моя благородная цель. А какова твоя цель?

Клевер подняла мешок, но тут же бросила его.

– Я не знаю, – она отвернулась, но в лесу не было ничего, кроме теней и умопомрачительного хора цикад. Она снова села, совершенно потерянная. – Да и человек ли я вообще?

Ганнибал снисходительно фыркнул.

– Ты переоцениваешь людей. Знаменитый Инцитат, прославленный сенатор Калигулы, был конем.

– Но как это возможно? – спросила Клевер, задыхаясь от того, как многого она не знала. – Мама… она что-то со мной проделала? И почему браконьеры называли меня лягушкой?

– Всем известно, что сочетать диковины опасно и непредсказуемо.

– Значит, я просто… ошибка? Неудачный эксперимент… лучше мне было бы совсем не родиться. – У нее задрожал подбородок.

Ганнибал молодцевато выпрямился и, стоя у ног Клевер, посмотрел на нее ясным взором.

– Несколько всхлипов простительны после того, как ты подверглась беспардонному похищению и атаке со стороны настоящего исчадия ада. Но кого я вижу перед собой? Не какую-нибудь изнеженную барышню, роняющую слезы из-за разорванного платья. Нет. Клевер Элкин – настоящий воин, первостатейный боец. Уверяю тебя: после небольшой подготовки эта Цапля станет послушной тебе ручной пташкой.

Клевер покачала головой:

– Я должна найти Кобальта. Я обещала… – Она замолчала, задумчиво глядя на кольцо сажи по краю лампового стекла.

– Давай перестанем притворяться, что тебе действительно нужен этот саквояж. – Ганнибал печально покачал головой. – Твоего отца больше нет. Аарон Агат незадачлив и растерян. И теперь ты думаешь, что остался только Кобальт – единственный, кто может рассказать тебе то, что ты хочешь узнать о своей семье.

– Уиллит сказал, что у Кобальта собраны все тайны, всех людей. Так, может, и моя мама… – Клевер прикусила было губу, но потом решилась. – Мне показалось, что я слышала ее голос из Шляпы. Кобальту может быть известно что-то, что приведет меня…

– Тебе не узнать его тайн! У этого призрака ты ничего не выведаешь! Придется тебе свыкнуться с мыслью о загадке своего существования.

– Это не загадка, а проклятие! Диковины, Уиллит, и гнусы, и ведьма – все они каким-то образом связаны с моей семьей. Отец пытался спрятаться от этого, но проклятие выследило нас и напало. Если я не узнаю, откуда я взялась, как же смогу понять, куда мне идти и кем я должна стать? Если Кобальт хоть что-нибудь знает о моей матери, я обязательно должна его найти.

Клевер в изнеможении села.

Ганнибал нежно погладил ее крылом по спине.

– Я вот тоже не знаю, из какого яйца вылупился. И я тоже задавался вопросом, что это за жестокая шутка провидения: вольный человеческий дух оказался заперт в теле домашней птицы. Но, пока другие цыплята копошились в грязи, я учился читать по выброшенным на свалку брошюрам. Окно библиотеки, летом приоткрытое, чтобы проветрить, стало моим университетом. У меня еще перья не отросли как следует, а я уже прочел все книги по военной истории, какие нашел на полках, и вступил в переписку с самим Оберном. А когда война предоставила возможность реализовать мои способности тактика, я ухватился за этот шанс, чтобы защитить нашу славную нацию. Довольно о яйцах и матерях! Прошлое – это оковы. Стремись к тому, что выше тебя самой, – к объединению нации!

Помолчав, Ганнибал внимательно посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло сострадание.

– Я готов предложить тебе щедрые условия вербовки, – снова заговорил он. – Тебе, возможно, и в голову не приходило, что высокопоставленный офицер имеет право на пожизненные льготы, которые включают не только привилегии статуса и…

– Вы не услышали ни слова из того, что я сказала. Мне не нужны ваши деньги! И войны вашей я не хочу! Если вам так хочется передать меня Оберну, проще приказать стражникам на заставе арестовать меня! – сказала Клевер.

Ганнибал взъерошился.

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, направить по безопасному пути, – немного успокоившись, он встряхнулся, и перья на его шее улеглись гладким, медного цвета, воротником. – Но, очевидно, все, что я делаю, тебе не по душе. Что ж, я решил дать тебе время все спокойно обдумать.

– Погодите, вы же не уходите?

– Тебе нужно время, чтобы привести в порядок мысли и сердце. Увы, у меня этого времени нет. – Вскочив, Ганнибал стряхнул пыль с перьев. – Моего рапорта уже ждут, а учитывая события последних дней, он действительно важен. Так что размышляй здесь, в лесу, как отшельница, или отправляйся на поиски Кобальта, но послушай, что я тебе скажу: если ты сама не выберешь свою судьбу, тогда ее за тебя выберут другие.

– Не уходите!

– Не бойся. Мы скоро снова встретимся. Я в этом уверен, – бросил Ганнибал через плечо. – Я постараюсь дать тебе время, необходимое для принятия разумного решения.

Ганнибал неторопливо вошел под сень деревьев и исчез во тьме.

Клевер лежала у огня, полная тревоги. Она беспокоилась из-за браконьеров, которые могли подкрасться к ней в этой непроглядной ночной темноте. Волновалась, что Ганнибал мог оказаться прав и ей так никогда и не узнать, кто она такая и почему стала такой. Потом она потрогала семена одуванчика в висящей у нее на шее пробирке и вспомнила лицо миссис Уошу, освещенное любовью, когда та держала свою новорожденную дочь. Неужели когда-то и Минивер держала ее так же? Ей захотелось, чтобы рядом появился призрак ее отца. Чтобы он негромко сказал ей что-нибудь или сделал замечание. Велел бы задуть лампу, чтобы попусту не тратить масло.

Вместо этого она услышала странный, похожий на стрекотание сверчка, голос, который донесся из ее мешка.

– Подлая старая птица, – сказала Сюзанна.

Глава 13. Всякий хлам

Клевер уставилась на мешок.

– Ты умеешь говорить!

– Разговоры – барахло, – сказала Сюзанна.

– У меня столько вопросов, – Клевер бережно достала Куклу из заплечного мешка. В тусклом свете она увидела, что шов, которым был вышит рот Сюзанны, слегка разошелся – разомкнув губы. Из этой крохотной дырочки и раздавался голосок, хрипловатый, как у простуженного ребенка.

– Вопросы барахло, – Сюзанна раздраженно скрестила руки на груди.

– Но я еще их не задала.

– Барахло!

Клевер поймала себя на том, что ворчливая Кукла ей все больше нравится.

– Позволь, я все же спрошу, – улыбнулась она. – Ты хочешь, чтобы я вернула тебя мистеру Агату?

– Старая вонючая сигарная коробка.

– Тебе понравилось спать в моем мешке? Я хотела спросить – ты не скучаешь по дому?

– Дом не нужен.

– А откуда ты?

– От старой госпожи Штопальщицы.

– Тебя смастерила Штопальщица? – поразилась Клевер. – Но она же создает ужасных гнусов. Ты не похожа на обрывки шкур и проволоки.

– Я сильнее их на много стежков, – отозвалась Сюзанна, гордо подняв руки и покрутившись.

– Не понимаю, – недоумевала Клевер. – Ты не имеешь ничего общего с этими противными уродцами.

– Я первая, лучшая, – заявила Сюзанна. – До хлама. Старая госпожа меня делает таскать мешки, и дрова, и камни. Расчищать развалины. Копать под развалинами, глубоко. Делать комнаты, дом в горе. Потом старая госпожа Штопальщица хотеть больше.

– Больше Кукол?

– Она хотеть несущих зубы и шепчущих барахло. Она пробовать украсть мои нитки и делать барахло.

Клевер вспомнила голубые нитки на шее гнуса-Белки и поняла, какая здесь связь.

– Она хотела вынуть из тебя нитки, чтобы делать гнусов?

– Поэтому я уйти из дома в горе. Не надо дома. Вонючая старая дыра.

– Это ужасно, – вздохнула Клевер. – Но как же она делает гнусов без твоей нити?

– Всякий хлам. Шептать хватает только на один стежок. Не сильные. Я сильнее на много стежков. Показать?

– Я уже видела твою силу.

– Не боюсь.

– Я верю тебе, Сюзанна. Думаю, теперь я кое-что поняла.

Сюзанна забралась обратно в мешок.

Клевер погасила лампу. Нельзя сказать, что ей совсем не было страшно. Но с Сюзанной рядом она нашла в себе мужество заснуть.

* * *

Ветер принес зловоние знаменитой кожевенной фабрики Брэкенвида задолго до того, как Клевер увидела вдали ее высокие трубы. То, что когда-то начиналось как сельский рынок для охотников на пушных зверей, превратилось в кипучий экономический центр, второй по величине город штата. Здесь процветали меховщики, модистки и торговцы. Поговаривали даже, что быть бы Брэкенвиду столицей штата, если бы не едкие запахи сыромятен и дубилен, которые отпугивали абсолютно всех.

Дорога привела Клевер к загону, полному гусей, которые гоготали, вытягивая шеи, – но у Клевер не было ни крошки, чтобы угостить их. В открытую дверь сарая лился желтый свет, в утреннем тумане он сиял призывно, как вход в рай. Звуки скрипки и пианино смешивались с гулом голосов и топотом сапог по деревянному полу. А то, что сначала показалось ей похожим на рев мула, на поверку оказалось раскатистым хохотом. Подойдя ближе, Клевер увидела, как из сарая вышел краснолицый фермер.

– Не рано ли для танцев? – спросила она.

– Не было рано, когда начинали вчера вечером! – рассмеялся он, забираясь на облучок и бросая кусок ветчины псу, который, сидя в повозке, терпеливо сторожил мешки с картошкой.

– А что вы празднуете?

– А ты не слыхала? В Брэкенвид приезжает сам сенатор! Он будет президентом!

Если сенатор еще не приехал, значит, Кобальт здесь, в городе, ждет встречи с ним. Следовательно, у Клевер был шанс разыскать его первой. На главной площади Клевер поразило количество разложенных и расставленных повсюду шалфейных венков и горшочков с тлеющими кедровыми углями, – достойная уважения попытка избавиться от запаха кожевенного завода.

Город шумел, на каждом шагу шла оживленная торговля – меха и седла, сапоги, ремни и перчатки. Здесь продавалось все, что только можно сделать из шкур животных. Клевер увидела человека в медвежьей куртке с нашитыми на манжеты когтями.

В узком переулке вокруг жаровни с козой на вертеле толпился народ, рядом гремел духовой оркестр. Но радостное настроение не было всеобщим. То тут, то там до Клевер доносились обрывки разговоров о том, что в Зубчатой прерии сожгли еще одно поселение. Одни винили в этом французов, другие индейцев. Но все были согласны, что сенатор сможет все объяснить.

Клевер вглядывалась в темные углы, осматривала магазины, проулки, видела даже тюрьму. Все было построено из кирпичей одного и того же желтоватого цвета, и казалось, что город разом вырос прямо из пожелтевшей реки, отравленной дубильными отходами.

Девочка чувствовала, что Кобальт где-то поблизости, затаился и ждет, словно скорпион под бревном. Она не собиралась бросать ему вызов, и все же присутствие рядом такой могучей силы, как Сюзанна, придавало ей храбрости.

На главной площади Клевер постояла у позеленевшей медной статуи солдата с ружьем, установленной в память о погибших в Луизианской войне. Она чувствовала, как вокруг нее сплетается невидимая паутина истории. Ее семья, сенатор Оберн, даже император Бонапарт – все они были связаны. Если кто-то один тянул за свой конец нити, другие это чувствовали. Некоторые связи были очевидны: неопределенная граница между Луизианой и ОША привела к войне, появлению этого безмолвного памятника и к ненасытной жажде мести сенатора Оберна. Тяга Оберна к оружию из числа диковин заставила браконьеров выследить ее отца. Но иные связи оставались непонятными. Чего хотела от нее Штопальщица? Как и от чего умерла ее мать? Как вышло, что она, Клевер, стала диковиной?

Если Ганнибал был прав и над ними нависла новая катастрофа, Клевер не могла брести вслепую навстречу своей гибели. После Ледяного Крюка все, что она ни делала, вело к новым бедствиям.

– Чтобы принимать верные решения, – прошептала Клевер, обращаясь к величественной статуе, – я должна знать.

Клевер предстояло распутать свою собственную историю, увидеть нити, которые…

– Эликсир Бликермана!

Клевер обернулась. Она пошла на звук и на другой стороне площади заметила Нессу Бранаган, ритмично ударявшую бубном по ноге.

– У сильного лекарства и вкус сильный!

Несса устроилась на освещенном солнцем пятачке и пыталась привлечь публику. Прямо на мостовой перед ней стояло полдюжины бутылочек с эликсиром. Радужной юбки не было, но голову она украсила наспех сплетенным венком из ромашек. Фургона нигде не было видно, а Несса расположилась на длинном корыте с водой, из которого поили лошадей.

– Обманщица! – издали крикнула Клевер, решительно шагая к девушке, которая ее предала. – Убийца!

Увидев Клевер, Несса спрыгнула с корыта и бросилась ей навстречу, раскинув руки.

– Ты сбежала!

Уклонившись от объятий, Клевер толкнула Нессу так, что та свалилась в корыто.

– Злодейка!

Зеленая вода выплеснулась на булыжники. На Нессу было жалко смотреть. Босые ноги, одна рука все еще забинтована, а другая обнажена и покрыта шрамами там, где ее обожгла пуля Уиллита. Ее юбка распласталась по воде вокруг нее, как грязь. Она не делала ни малейшей попытки вылезти.

Но Клевер не могла позволить себе жалости.

– Эти браконьеры убили моего отца, а ты помогла им найти меня! – бушевала она.

– Я ничего этого не знала! Уиллит обещал, что оставит тебя в покое.

На щеках Нессы расплылся ярко-алый румянец, похожий на пятна ее эликсира.

Клевер хотелось верить Нессе. Но она была зла на себя за то, что считала ее другом, что таяла от ее чудесных песен. Чувствуя, что гнев может обернуться слезами, она закричала:

– Не пейте эту отраву! Она продаст вас бандитам при первой же возможности! – кричала она проходящим мимо людям. И была удивлена, увидев на лице у Нессы улыбку, как будто вода для коней была успокаивающей ванной.

– Чему ты радуешься?

– Ты жива! – ответила Несса, едва ли не смеясь. Она сняла с головы венок из ромашек и протянула Клевер. – И мы свободны!

Клевер возмущенно оттолкнула венок, но почувствовала, как проблески упрямой радости Нессы пробиваются сквозь ее ярость.

– Свободны? Что это значит?

– Я уж думала, что мне суждено вечно гнуть спину на Старьевщика Уиллита. Я была ему должна. Но увидела тебя в клетке, и мне показалось, что я и сама сижу там с тобой. И я сказала себе: Несса Бранаган, плюнь на судьбу. Хватит бояться, страхом делу не поможешь. Ты должна спасти Клевер.

– Я чуть не погибла, когда выбиралась из клетки, – заметила Клевер. – Без твоей помощи, между прочим.

– Я не знала, как мне перехитрить Уиллита с его Пистолетом и Спичками. Но, Клевер, клянусь, я пыталась тебя отыскать.

– Почему ты этого не сделала?

– Кобальт отобрал мой фургон, и теперь он возит в нем свою собаку, – Несса беспомощно развела руками. – Он сказал, что пес за ним не поспевает. Занозил лапу или что-то вроде того. Я потребовала, чтобы взамен он отдал мне своего коня, но он только сказал, что Кобальт не меняется, и забрал все. А связываться с Кобальтом себе дороже. Но я не сдалась. Вот, решила продать побольше эликсира, купить лошадку и на ней отправиться искать тебя.

Имя Кобальта окончательно привело Клевер в чувство.

– Он здесь?

– Кто?

– Да Кобальт же!

– Остановился в «Золотой пушке». А что?

Клевер уже бежала, не оглянувшись на Нессу.

Перед постоялым двором «Золотая пушка» стоял желтый фургон Бликермана. Из двери таверны доносились запахи пива, ночных горшков и жареного арахиса.

Хозяин – огромный детина – окинул вошедшую Клевер недобрым взглядом. Его лысую голову покрывали татуировки, темные письмена, которых она не могла разобрать. Он вытирал с шеи пот грязной тряпкой.

Таверну – комнату под высоким балочным потолком – наполнял гул голосов и табачный дым. Шумные гуляки за столиками обсуждали все те же новости о сожженных поселках. Когда глаза Клевер привыкли к полумраку, она заметила в углу старинную пушку – тоже своеобразный памятник Луизианской войне. По местному обычаю она была покрыта золотой фольгой. Оседлав пушку, какой-то краснолицый завсегдатай разглагольствовал, ни к кому конкретно не обращаясь и время от времени похлопывая пушку, словно своего любимого осла.

– А кто приведет нас к победе над злодеями, которые безобразничают на нашей границе? А я вам скажу – да президент наш Оберн, кто ж еще-то!

Каждые несколько минут в комнату забегал мальчишка-газетчик и сообщал:

– Сенатора пока нет!

Трактирщик награждал гонца кусочками жирного окорока, висевшего на веревке над огнем.

Но в одной части зала, несмотря на весь шум и суматоху, стояла странная тишина. Наверху, на открытой галерее с тремя столами и множеством пустых стульев, сидел один-единственный человек. Сгорбившись, он нависал, как паук, над графином с мутноватой жидкостью.

Клевер глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Кобальт! – громко окликнула она, направляясь к лестнице. Хозяин схватил ее за руку.

– Лучше тебе туда не соваться, малышка, – он держал ее крепко, но голос звучал беззлобно.

– У меня есть дело к этому человеку, – объяснила Клевер.

– Он не человек, – прошептал детина. – Это Кобальт. Он никогда ничего не ест. А пьет только уксус. Не стоит с ним связываться, ничего хорошего из этого не выйдет. Оставь его в покое.

– У меня к нему дело.

Хозяин таверны сочувственно посмотрел на нее.

– Если он у тебя что-то забрал, лучше забудь.

Во рту у Клевер пересохло. Обманывать себя она больше не могла. Она пришла не для того, чтобы вернуть отнятое Кобальтом. Ей необходимо было забрать то, что он отнял у кого-то другого – у того, кто был знаком с ее родителями. Кто это был? Не имело значения. Ее история принадлежала ей. Клевер высвободила руку и стала подниматься по лестнице.

– Только не заглядывай в Шляпу, – шептала она себе. – Не смотри.

За спиной Клевер чувствовала призрак отца, подталкивавшего ее вверх по ступенькам. С каждым ее шагом в таверне становилось все тише. К тому времени, как ей стали видны сапоги Кобальта, все сидевшие внизу наблюдали за ней. Только Кобальт не обращал на нее внимания. Вглядываясь в неясные тени, он хлебнул уксуса сквозь редкие зубы. Его парик сидел набекрень, края парика покрывала сухая корка старого грима.

В тишине Клевер услышала шипение из лежавшей на столе кошмарной Шляпы. Она булькала и бормотала, как будто секреты кипели. Под столом Клевер заметила саквояж своего отца – слюнявый пес положил на него голову, как на подушку. Передняя лапа зверя была замотана тряпицей: пуля Уиллита попала в цель.

Кобальт все еще верил, что в саквояже хранится мощная диковина. Клевер носила его бережно, как бомбу, готовую вот-вот взорваться, но оказалось, что у саквояжа было лишь одно достоинство – он хранил память об отце. В последние дни Клевер подверглась нападению чудовищных сил. А какая сила таилась в ней самой? Она сказала Ганнибалу, что не является оружием. Но каждая диковина опасна – теперь этого нельзя было отрицать.

Клевер понятия не имела, как будет добиваться задуманного, но заставила себя сделать последний шаг. Кобальт взглянул на нее с отвращением. Клевер начала было говорить, но непонятный звук заставил ее остановиться. Погремушка. У балконных перил, почти невидимая в тени, свернулась в банке Пресноводная гремучая гадюка Нессы. Кобальт обзавелся новым питомцем.

Глава 14. Под каждым цветком

Собака заскулила во сне, и на медицинский саквояж упала капля слюны. У Клевер не было никакого плана. Она нашла Кобальта, но не придумала, что станет делать дальше.

– Мистер Кобальт, – заговорила она. – Я пришла…

– Мистер Кобальт? – сделав еще глоток, он повернулся к Клевер. – Почему бы тебе не назвать меня «Ваше превосходительство»? «Ваше величество»? «Достохвальный бесценный властелин»? Если уж ты решила применить титул, надоеда, потрудись приложить хоть немного усилий.

– Я пришла за отцовским саквояжем, – голос Клевер дрожал. – За диковиной, которая в нем, и за секретами, которые вы у меня отняли.

Кобальт подался вперед и оказался, наконец, на свету. Его запавшие глаза были похожи на пещеры, вырезанные в желтом песчанике.

– Ты больше нравилась мне в клетке.

– Или… – Клевер понизила голос, – …можете оставить все это себе в обмен на то, что вы знаете о Минивер Элкин.

От страха и стыда щеки Клевер залились краской. Она солгала о саквояже, о своих секретах, но в то же время раскрыла самое сокровенное свое желание. Она пыталась заключить сделку с дьяволом.

Кобальт заинтересованно склонил голову, его ухо было похоже на червоточину в гнилом яблоке. Он прополоскал рот уксусом и сплюнул мутную жидкость обратно в стакан.

– Нет, – вздохнул он наконец, – Кобальт оставит безделушки себе. У меня на примете имеется покупатель. Сенатор Оберн готов на что угодно ради диковин. Не повредит иметь в должниках будущего президента!

Длинным пальцем, не снимая перчатки, он почесал голову под париком.

– Но ждать так утомительно. Вот уже несколько дней говорят, что он в двух шагах.

– Вы должны отдать мне либо одно, либо другое, – настаивала Клевер.

– Должен? Надоеда указывает Кобальту, что он должен делать, а чего не должен?

Снизу донеслись смешки – завсегдатаи ловили каждое слово, как зрители в театре.

– Просто расскажите мне, как она умерла, или…

– О небо, это становится скучным. – Кобальт щелкнул пальцами, и по лестнице торопливо поднялся хозяин таверны, готовый схватить Клевер за шиворот. Под смешки и улюлюканье посетителей здоровяк потащил Клевер вниз.

На середине лестницы Клевер выкрикнула, обернувшись:

– Я бросаю вам вызов, мистер Кобальт!

В таверне снова все стихло, и хозяин остановился.

– В чем конкретно заключается вызов Кобальту? – спросил Кобальт.

– Я могу узнавать секреты не хуже, чем вы, – сказала Клевер. – И для этого мне не нужна старая обтрепанная шляпа.

– Бедная девочка свихнулась! – выкрикнул кто-то.

– Пусть попробует, – сказал кто-то еще.

Отозвался и Кобальт.

– Что ж, надоеда, покажи мне свой фокус.

– Если я докажу, что могу это сделать, вы скажете мне то, что я хочу знать. И вернете саквояж моего отца.

Кобальт захихикал – сухой звук, как если бы по железной крыше катились желуди.

– Надоеда хочет поиграть в мою игру? – перегнувшись через перила, он указал на обросшего мужчину в толпе. – Видишь этого человека? Майло Талбот…

– Только не я, – вздрогнув, взмолился Майло. – Умоляю…

– Видишь, надоеда? Майло уже умоляет. Секрет Майло не стоит больших денег, но Майло готов на все, чтобы Кобальт ничего не рассказал его сестре. Как ты думаешь, стал бы Майло есть свою рубашку? А давай проверим, будет ли.

Майло замер.

– Ну? – подбодрил Кобальт. – Давай!

Майло сорвал с себя рубашку и, порвав ее в клочки, стал скатывать их и заталкивать себе в рот. Он плеснул в рот пива, пытаясь протолкнуть в горло лоскутки хлопковой ткани.

– Перестаньте! – крикнула Клевер.

– Бодрее, тебе не хватает огонька, парень, – Кобальт приветственно поднял свой стакан.

Майло стал жевать быстрее, кашляя и давясь. Он затолкал себе в горло половину рукава, но посинел и замертво свалился на пол. Обступившие его успели вытащить рубашку и колотили несчастного по спине, пока он снова не начал дышать.

– Можешь заставить человека съесть собственную рубашку? – спросил, ухмыльнувшись, Кобальт.

Клевер не находила слов.

– Секреты – это часть нас, – промурлыкал Кобальт. – Секреты – это сила. Ступай домой, надоеда, пока тебе не сделали больно.

– Я не жестокая, – сказала Клевер. – Но все равно умею раскрывать секреты. Вы принимаете мой вызов?

– Пусть попробует! – опять выкрикнул кто-то.

– Превосходно, – Кобальт взмахнул рукой. – Найди мне что-нибудь лакомое.

– Если я сумею это сделать, – настаивала девочка, – вы дадите мне то, что я хочу?

– Да, да. Может, нам еще подписать контракт и заверить у судьи? Показывай, что ты хотела.

Клевер сделала несколько шагов, рассматривая лица пьянчуг. Бедняга Майло тихо всхлипывал в углу. Клевер попыталась собраться, успокоиться и взглянуть на этих людей как врач. Большинство из них жили и работали в Брэкенвиде. Она сосредоточилась, обращая внимание на мельчайшие детали: мозоли на указательных пальцах от инструментов, обрабатывающих кожу; сажу за ушами от работы у печей; язвочки на руках от едких дубильных жидкостей.

Но один человек оказался особенным. У него были шрамы на костяшках пальцев. Ухо было похоже на цветную капусту, а нос – на расплющенный инжир.

– Этот человек в молодости был кулачным бойцом, – объявила Клевер.

– Это не секрет, – ответил тот. – Я был лучшим в штате.

Толпа разочарованно зашумела. Надо найти что-то другое, поняла Клевер. Она обратила внимание на то, что у одного из зевак изо рта пахло мокрыми перьями.

– Этот человек, – сказала она, – вчера лег спать с головной болью, а когда проснулся, все суставы так болели, что он переваливался, как утка, пока не расходился немного.

– Это правда, – удивился человек. – Как ты узнала?

Такой запах бывает только у больных немецкой корью, но Клевер не стала об этом рассказывать.

– А у этого, – она ткнула пальцем в следующего, почувствовав запах гнилых груш, свойственный сахарной болезни, – чешутся пальцы на ногах, и сейчас, вот прямо в этот момент, он мечтает о ночном горшке.

– Ты что, ведьма? – спросил человек.

Многие захлопали и одобрительно закричали. Клевер подняла взгляд на Кобальта, но тот только закатил глаза.

– Ничтожные хвори? – хмыкнул он. – Это не настоящие секреты.

Но в толпе все еще переговаривались. Кобальта все ненавидели, и странная маленькая девочка, способная бросить ему вызов, вызывала общий интерес.

– Еще, давай еще! – выкрикнул кто-то, и толпа притихла, когда Клевер забралась на стол, чтобы лучше видеть. Это был ее единственный шанс узнать правду о матери или хотя бы вызволить инструменты отца. Если сейчас она провалится, у нее не останется ничего.

Всматриваясь в лица завсегдатаев таверны, прислушиваясь к их дыханию, Клевер видела, как они переминались с ноги на ногу и почесывались в ожидании. Никого не интересовало то, о чем человек и сам мог рассказать кому угодно. Так ей было не победить. Нет, ей нужно было обнаружить что-то, что они хотели бы скрыть.

Клевер смотрела. Скошенный башмак косолапого, редкие усы на заячьей губе. Она заметила желтоватую кожу людей с больной печенью и прищуренные глаза близоруких. Увидела тела, искореженные нищетой и несчастными случаями. Люди жили, как могли, они ничем не отличались от пациентов в Роуз Роке или Зубчатой прерии. Перед Клевер была комната, полная историй. Жизнь обточила эти тела своим резцом, сделав их такими. Надежда и случай оставили свои еле заметные письмена – если бы только она смогла их прочитать.

В выжидательной тишине Пресноводная гремучая гадюка ударила погремушкой на хвосте в стенку банки. От звука, похожего на звон стеклянного колокольчика, по спине Клевер пробежал холодок. Наконец Клевер сделала свой выбор. Указала на трех мужчин, одного за другим, и заговорила.

У первого была отвисшая губа, а руки дрожали, как у старого солдата, изможденного скверным питанием.

– Этот человек праздновал окончание Луизианской войны на больничной койке.

Второй носил на руке тонкий серебряный браслет с подвеской в виде голубя – о таких рассказывал ей отец.

– Этот человек женился на женщине из племени окиква.

Наконец, она указала на третьего, со странно неподвижной шеей – нечто подобное Клевер видела только однажды.

– А этот человек… – она замолчала. Полной уверенности не было – но это был ее единственный шанс. – …был преступником. Его приговорили к виселице и повесили. Давным-давно… но веревка его не убила.

– Она попала в точку, Кобальт! – закричали первые двое.

Все взгляды обратились на третьего мужчину, который пронзил Клевер таким злобным взглядом, что она поняла, что не ошиблась. А еще она поняла, что сказала слишком много. Она так рвалась к победе, что сделала то же, что делал и Кобальт. Слишком глубоко копнула чужую жизнь и обнаружила то, что следовало оставить закопанным.

– Насчет третьего я неправа! – крикнула она, пытаясь исправить то, что натворила. – Это ошиб…

– Нет! – оборвал ее висельник. – Это не ошибка. Если кому-то и суждено открыть мой секрет, то уж лучше этой странной девчонке. Она делает все то же, что и ты, Кобальт. Только без Шляпы. Она выиграла пари!

– Она не сделала ничего особенного, – прорычал Кобальт.

– Ее взяла! – закричала толпа. – Дай ей то, что ей нужно! – таверна взорвалась аплодисментами, поддерживая Клевер.

Кобальт поднялся, перегнулся всем своим длинным, закутанным в синее, телом через перила.

– Чернь! Отребье! – взревел он. – Как вы смеете?

В таверне стало тихо. Сверху на всех полетели капли уксуса и слюны – Кобальт заорал:

– За что был повешен Иона? Вот настоящий секрет! За что те деревенские жители потащили его к дереву вешать? Девчонка это знает? Или, может, кто-то из вас? Кобальт знает. Почему жена пекаря моет руки по ночам? Какой предатель начал Луизианскую войну? Почему Старьевщик Уиллит носит кроличьи уши? В какой норе делают гнусов? Знает только Кобальт. В цветущем поле под каждым цветком кто-то похоронен. Кто знает их имена? Кобальт!

Он повернулся к Клевер и продолжал говорить.

– Океан секретов обрушивается на ваш тесный мирок, стремясь его разрушить. Ты хочешь потопа? Я ничего тебе не должен. Заткнись и убирайся!

Толпа бормотала, недовольно шипела, но выкриков больше не было. Хозяин покачал головой. Все было бесполезно. Клевер проиграла. Но уйти просто так она не могла. На дрожащих ногах она снова поднялась по лестнице.

– Вы правы, я ничего не знаю обо всех этих ужасах, – сказала она. – Но знаю, что вы обманщик, мистер Кобальт. Уговор есть уговор. Вы должны мне куда больше, чем один украденный саквояж. Я получу то, что мне принадлежит.

– Нет, надоеда, – возразил Кобальт, носком сапога подталкивая к лестнице банку с гадюкой. – Ты ничего не получишь.

Банка рискованно балансировала на самом краю верхней ступеньки.

А потом она покатилась с лестницы, ударяясь о ступени и подпрыгивая. Казалось, время замедлилось – все, застыв, смотрели на бледную змею, летящую в стеклянном пузыре.

Клевер попятилась и стала неуклюже спускаться по лестнице вниз. Когда банка упала на пол и разбилась, таверну сковала паника. У нижней ступеньки, шипя, как кипящая каша, извивалась Пресноводная гремучая гадюка.

Толпа, бросившаяся к двери, сбила Клевер с ног. Подняв голову, девочка увидела, что гадюка свернулась кольцами всего в нескольких футах, повернув к ней треугольную голову.

Таверну наполнили вопли, но единственным звуком, который слышала Клевер, был яростный треск погремушки. Не сводя глаз со змеи, Клевер медленно поднялась на ноги. Она осторожно сделала шаг назад, но под ногу попала пивная кружка, девочка оступилась и упала навзничь.

К ее ужасу, змея поползла прямо к ней, трещотка шумела все громче, словно это звучал сам страх.

Гадюка бросилась.

Это произошло так быстро, что Клевер почти ничего не почувствовала. Повернув голову, она увидела, как змея исчезает в темном углу опустевшей таверны.

К ней подбежала Несса в мокрой юбке, с которой все еще капала вода из лошадиного корыта. Должно быть, она наблюдала за происходящим вместе с остальными. Клевер была так рада видеть ее круглое лицо, что готова была расцеловать. Вместо этого она из последних сил попыталась засучить штанину.

– Она меня укусила? Несса, кажется, она укусила.

На своей голени Клевер увидела две точки – следы змеиных зубов. Они казались маленькими и незначительными, но кожа вокруг укусов уже становилась черно-зеленой.

– Нет… о нет. Клевер! – ахнула Несса.

– Быстро! Саквояж моего отца! – Но у Клевер уже слишком сильно кружилась голова, чтобы самой себя прооперировать. – Сбегай за врачом, Несса. Мне нужен врач, чтобы извлечь яд!

Несса выбежала за дверь с криком:

– Доктора!

– Поторопись… – прошептала Клевер, уронив голову на пол.

Высоко над собой Клевер увидела лицо Кобальта, он смотрел вниз с ухмылкой горгульи.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Клевер вспомнила, что в саквояже есть жгут, и это дало ей проблеск надежды. Встав на колени, она поползла к лестнице, но тут ей показалось, что само небо обрушилось ей на голову, и она упала. Рот отчего-то наполнился вкусом кленового сиропа.

Клевер вспомнила про Сюзанну. Она стала возиться с кожаным ремешком, но пальцы слишком онемели, чтобы открыть карман мешка.

Ноги тоже казались деревянными, не считая того места, куда ее укусила змея. Там она ощущала каждый волосяной мешочек, каждую пору. Чувствовала даже горячий комок яда, впрыснутый гадюкой ей под кожу. Клевер казалось, что он разматывается и все глубже проникает в ногу. Когда ее конечности стали отниматься, она почувствовала, как белесые щупальца яда тянутся, проникая в вены.

– Поторопись… – пыталась сказать она, но непослушный язык повис, как тряпка, а в ушах звенело так, словно змеиная погремушка была у нее в голове. Пока Несса приведет доктора, может пройти несколько минут. У Клевер этих минут не было. У нее оставались секунды.

Вся ее одежда пропиталась потом, но она этого не чувствовала. Все ощущения исчезли, кроме одного: яд проникает все глубже. Казалось, он разливается, находя все более крупные сосуды. Когда он добрался до поясницы, Клевер показалось, что яд сам превратился в гадюку. Она явственно ощутила, что он укусил ее за почку.

Сверху с балкона ей свистнул Кобальт.

– Будь умницей, расскажи Кобальту, что ты чувствуешь.

Слишком поздно.

Клевер закрыла глаза, не желая, чтобы лицо Кобальта было последним, что она увидит в жизни. Она пыталась думать о хорошем. Об отце, о том, как шлепают весла по озерной воде. Но яд продолжал захватывать тело. Раздвоенным языком нащупал печень, заполнил легкие. Вскоре гадюка обвилась вокруг ее сердца. Оно отчаянно забилось, словно пойманный в норе кролик, но потом стало замирать.

Еще два слабых удара.

Папа, прости меня.

Еще удар.

Мама…

Сердце Клевер остановилось.

Когда змея проползла по шейным артериям и свернулась в теплой пещере ее черепа, глаза Клевер открылись, но она ничего не увидела. Клевер Элкин умерла.

Глава 15. Как она рисковала

В темноте мелькали цветные искорки. Думать не получалось. Утонув во тьме забвения, Клевер видела обрывки угасших воспоминаний. Мертвый кролик. Запах серы. Звук бьющегося стекла и голос Уиллита. Это были самые первые ее ощущения, пришедшие к ней, словно сон, после гибели. Они были ключами к разгадке тайн ее прошлого, но слишком слабыми – и слишком поздно.

* * *

Клевер очнулась в намокшей холщовой палатке, на набитом конским волосом матрасе. Рядом лежала кучка одежды, на ней – стопка книг. Палатка была теснее, чем можно было ожидать от рая, зато здесь приятно пахло лавандой и утиным супом.

Клевер различила расплывающиеся очертания старушки, которая что-то вязала, сидя в изножье кровати. Шея ее была туго обмотана шарфом из той же зеленой пряжи, из которой она медленно, петля за петлей, вязала что-то неловкими узловатыми пальцами.

– Я умерла? – спросила Клевер, протирая глаза.

– Была мертвее мертвого, – ответила старушка голосом, похожим на шелест сухих осенних листьев. – А теперь хлебни-ка лучше бульона.

Клевер со стоном перекатилась на спину и, борясь с дурнотой, пристроила голову на сложенный в изголовье плед. Рядом с ней стояла миска с горячим супом, аромат которого был так хорошо ей знаком, что казался родным. Среди темных полосок капусты плавала утиная ножка. Рот наполнился слюной, но Клевер была еще слишком слаба, чтобы есть.

– Мы с вами знакомы? – спросила Клевер.

– Уж будь уверена!

– Вдова Хеншоу? – воскликнула Клевер. К этому времени ее зрение прояснилось достаточно, чтобы узнать свою соседку с озера Саламандра.

– Вы здесь? Как вы меня спасли?

Распутав шарф, вдова сняла с шеи оловянный медальон и открыла. Внутри его стенки были припорошены небесно-голубым порошком.

– Дала тебе остатки Порошка. Берегла его на крайний случай. Думаю, это и был самый что ни на есть крайний случай.

Сто лет назад Общество отдало мне на хранение объект номер сорок один. Пестик, – продолжала вдова. – Если Пестиком размолоть в ступке зуб – а зуб размельчить очень непросто, – то получится синий Порошок, который может вылечить почти любой недуг.

– Общество? Так вот почему вы хранили все эти журналы! Вы хотели, чтобы я их нашла, да?

– Я пообещала твоему отцу, что не стану рассказывать тебе о диковинах. Ну, а уж если ты сама прочитаешь… – она с хитрым видом развела руками. – В конце концов, ты узнала правду.

– Отец…

– Порошок бы на него не подействовал. Он к тому времени уже ушел слишком далеко. Есть такие раны, с которыми даже Порошку не совладать… – Вдова замолчала, заметив скорбь Клевер. – Мы обо всем позаботились, мой ягненочек. Он упокоился с миром.

– А как вы попали сюда, в Брэкенвид?

– Перебралась сюда из-за льда, – сказала вдова. – Денег, чтобы комнату снять, у меня нет, но пока и этой палатки достаточно.

– Из-за какого льда?

Вдова выудила из кармана фартука большую деревянную ложку и приложила ее сзади к уху. Сотни раз Клевер видела, как она это делает, и все равно не смогла удержаться от улыбки. Вдова была очень туга на ухо, так что Клевер придвинулась поближе и заговорила громче:

– Я спрашиваю: из-за какого льда?

– Когда твоего папочку убили, – зашелестела вдова, – и ты пропала, озеро будто траур объявило. В одну ночь покрылось льдом, как стеклом. Оно стало вспучиваться, трещало – ты такого треска и не слыхивала! Лед вставал на дыбы, огромные глыбы и малые осколки лезли наверх, как ножи, и этот лед до сих пор все еще ползет вверх по реке.

– Ужас… – прошептала Клевер. Она не могла заставить себя признаться, кто в этом виноват, но чувствовала, что старая вдова и сама знает больше, чем говорит.

– Мы там чуть не околели от холода, – продолжала вдова. – Одни подались к родне, другие в Зубчатую прерию, чтобы там переждать. Я поехала в Нью-Манчестер, думала найти Агата. Но, слышала, там случился какой-то переполох, так что он едва унес ноги из города. Никто не знает, где его теперь искать. Говорят, браконьеры устроили у него разгром. Вот я и отправилась сюда, за помощью.

– От Оберна?

– Господи помилуй, нет. Мои мальчики сражались за Оберна во время Луизианской войны и погибли ни за понюшку табаку. Потому что все обещания – свободы, равенства – все они куда-то исчезли, как только дым рассеялся.

Ну уж нет, я пришла проведать старых друзей. Рут Ямаду. Эфрама Картера. Они залегли на дно, как и остальные, но я уж постараюсь их отыскать.

Эти имена были знакомы Клевер по журналам.

– Вы хотите снова присоединиться к Обществу?

– Чтобы остановить этот лед, нужно какое-то мощное средство. Не беспокойся, ягненочек, все уладится, вот увидишь.

– А здесь не опасно для вас – в большом городе, я имею в виду?

– Никто не обещал нам, что будет безопасно, – высморкавшись в платок, вдова Хеншоу снова принялась за вязание. – Мои документы об освобождении потерялись, когда ты еще не родилась. Но я слишком старая, работорговцы на меня и не взглянут.

Клевер закрыла глаза, потому что палатка закружилась вокруг нее. Вдова Хеншоу держалась храбро, но положение было отчаянное. Как вытащить Ледяной Крюк со дна замерзшего озера? Это так же безнадежно, как пытаться найти Бокал на дне Винного болота. И вот последствия: самой доброй женщине из всех, кого Клевер когда-либо знала, пришлось сняться с насиженного места и покинуть дом из-за безрассудства Клевер, ее глупости, ее беспечности…

Увидев ее слезы, вдова ткнула девочку ложкой.

– Это ни к чему. Главное, ты жива! Ешь, ягненочек.

Старушка подбородком указала на миску, и Клевер сделала глоток. Бульон был подернут легким золотистым жирком. Клевер и сама не ожидала, что начнет глотать его с таким аппетитом. Прожевав капусту, она вытерла подбородок рукавом.

Вдова одарила ее беззубой улыбкой.

– Когда жевать не можешь, поневоле научишься варить суп.

Бульон проникал Клевер в самое нутро, восстанавливая силы.

– А Пестик все еще у вас?

– Давно его не видела. Пока я была повитухой, Пестик спас много жизней, а уж потом я одолжила его Минивер для экспериментов.

– Вы ее знали?

– Я знала, чем она занималась. Пестик, конечно, чудо, но пользоваться им – ох, это был сущий ад. Нужно было стереть тридцать человеческих зубов, чтоб получить щепотку Порошка. Но стоило Минивер увидеть одного спасенного им человека, и она захотела исцелить десятерых, сотню. Она хотела… умножить его силу, сочетая с другими диковинами, чтобы лечить не только телесные недуги.

– Не только телесные?

– Я о других недугах: нищете, рабстве, войне, – вдова скорбно покачала головой. – Сейчас это звучит странно, но твоя матушка умела повернуть дело так, что чудесные вещи казались возможными.

– Это Старьевщик Уиллит ее убил?

Сначала вдова Хеншоу, казалось, не услышала вопроса. Она задумчиво жевала беззубыми челюстями, шевелила губами и поджимала их. Клевер уже собиралась переспросить, когда старушка отложила вязание.

– Твой отец собирался тебе рассказать, когда ты подрастешь, но теперь уж он не сможет, верно? А ты уже не ребенок. Ты только что умерла и вернулась – такого и со мной не бывало. Поэтому я скажу тебе горькую правду. Твоя мама не умерла.

Клевер открыла рот, но не смогла говорить – в горле застряла сотня вопросов.

– Она ведьма, – прошептала вдова.

– Как… Что вы такое?..

– Если будешь так подпрыгивать, ничего не скажу, – проворчала вдова Хеншоу, забирая у Клевер миску, пока остатки супа не расплескались. – Она была не просто собирательницей, твоя матушка. Вечно что-то пыталась подправить, улучшить. Что будет, если вылить море ромашкового чая на Уголек? Тогда из этого получилось много пара, как сейчас помню. А что случится, если растереть Пестиком изумруды вместо зубов? Ну, и разрушила несколько отличных изумрудов. Будь у нее побольше времени, Минивер могла бы изменить мир, спасти нас от самих себя. Но что-то пошло не так, и случился настоящий ужас.

– Пожар…

– Да какой! Быстрый и скверный… Полгорода сбежалось на помощь, но спасать уже было нечего. Цапля…

Клевер вздрогнула.

– Стало быть, про Цаплю ты уже знаешь? Не волнуйся – в ту ночь была гроза, и Цаплю погасил обычный дождь. Такая уж выдалась удача, а не то весь город заполыхал бы. Но не только она скрывалась в том огне, что сожрал ваш дом. Рассказывали потом разное, каждый заметил свое в этом пламени: кому-то слышалась музыка, кто-то видел, как валил едкий зеленый дым… Но почти каждый видел чью-то охваченную огнем фигуру. Она прорывалась сквозь ад, горела заживо, а глаза у нее светились, будто молнии. Одни уверяли, что это демон, которого призвала Минивер. Другие – что это была ведьма, которая позавидовала твоей матери и явилась уничтожить ее, пока Минивер не набрала еще больше силы. Позже, когда стали появляться гнусы, ту ведьму окрестили Штопальщицей. Почти все до сих пор уверены, что это она и убила твою матушку. А ну-ка тихо! Лежи спокойно да слушай.

Отца твоего вызвали тогда к больному, и он уже порядочно отъехал от города, когда увидел зарево на полнеба и тут же вернулся. Как ни пытались его удержать, он трижды вбегал в это пекло, все пытался найти тебя. Голову он обернул шерстяным одеялом, а борода все равно обгорела начисто. Только когда рухнула крыша, Константин совсем обессилел и свалился в сточную канаву, только что не замертво. И тут-то вдруг ты и показалась – ползла по угольям, как ящерка. Он сказал, что ты была вся в саже и горячая, как чайник, но целехонька.

Он схватил тебя на руки, умыл тебе личико своими слезами и все не мог поверить, что это в самом деле ты. А как поднял голову, то и увидел ту ведьму, совсем рядом. Она сгорала заживо, волосы полыхали факелом, а она все рылась в бревнах, тебя искала. Никто не оказывался к ней ближе, чем Константин, – никто не рассмотрел ее так же ясно, как он. И то, что он увидел, так сильно его напугало, что он тут же бежал прочь из города и больше не возвращался. Бросил практику, друзей, все, что имел, чтобы спрятать тебя в глухой деревушке у дальнего озера. Подальше от беды.

У Клевер пересохло во рту, сердце билось так, словно хотело выбраться из-под горящих развалин.

– Это действительно была…

– Он так никогда и не сказал. Ни разу. Ты же сама знаешь, как трудно было вытянуть из него хоть словечко, если он того не хотел. А только я смекнула, а теперь, наверное, и ты можешь.

– Мама? Она – Штопальщица? – где-то в глубинах сердца Клевер поняла, что это правда. – Но почему он оставил ее? Почему не…

– Она превратилась в нечто ужасное. Рассказывают, будто Штопальщица кричит двумя голосами, что она склеена, как разбитая тарелка. Привидение. Призрак. А я думаю… да нет, я, конечно, не знаю наверняка…

– Говорите! Пожалуйста…

– Ну, я думаю, что Константин был очень зол. Когда увидел, что натворила Минивер. Когда увидел, как она рисковала тобой.

Клевер крепко схватила вдову за руку.

– Но как я выжила? Как оказалось, что я – диковина?

Вдова снова уложила Клевер на постель.

– Никто не знает, что случилось той ночью, но это изменило тебя. И твою мать изменило, да так сильно, что Константин старался никогда об этом не вспоминать. И ты меня послушай: лучше считать, что Минивер умерла. Понимаешь? Та, что вышла тогда из огня и искала тебя, – может, она и была когда-то твоей матерью, но это уж больше не она. Вы обе выбрались из пламени – но по-настоящему выжила только ты.

– Что же так изменило нас?

– Никто не знает.

– Она наверняка знает!

Вдова поцокала языком.

– Так пойди и спроси у нее. Только ты ведь знать не знаешь, где ее искать. А если бы и знала… даже если бы смогла пробраться по пустошам, мимо гнусов, к ее тайному логову в горах, ты что же, думаешь, она станет тебя потчевать чаем да печеньем? Ведьма, которая крадет у малых деток зубы, – не Минивер Элкин. Ее больше нет.

Клевер хотелось закричать во весь голос. Она оказалась ближе, чем когда-либо, подобралась к пониманию всего, что случилось с ее семьей, – еще чуть-чуть, и она узнала бы, что за злосчастная искра до основания сожгла весь ее мир. И все же эта тайна оставалась недоступной. У девочки голова шла кругом.

– Почему вы мне не рассказывали?

– Я обещала твоему отцу. Он хотел, чтобы ты жила в покое. В безопасности.

– В безопасности… – Клевер покачала головой.

Вдова пожала плечами.

– Мы хотя бы попытались.

Старушка прижала девочку к себе, и они долго сидели так, в обнимку. Клевер захотелось навсегда остаться здесь, согреваясь супом, ища защиты в объятиях вдовы Хеншоу. Невольно она вспомнила ту, с кем обнималась в последний раз.

– А где Несса?

– Кто?

– Разве не Несса меня… А как же я здесь оказалась? – спросила Клевер.

– Тебя притащила твоя подружка, – и вдова показала узловатым пальцем на дорожный мешок.

Из-под клапана, улыбаясь, выглядывала Сюзанна, довольная, что снова видит Клевер живой.

– Я как услышала, что говорят люди – будто какая-то девчонка с гор бросила вызов Кобальту… словом, мне нужно было все увидеть своими глазами. Пока я туда добралась, ты была белая, как молоко при лунном свете, а Сюзанна тащила тебя к двери.

– Вы и Сюзанну знаете?

– Нас Агат познакомил, давным-давно. Она в меня тогда стулом запустила. И все же она помнит друзей. Правда, Куколка?

Клевер попробовала сделать еще глоток бульона, но захлебнулась и снова начала горько плакать.

– Отец должен был мне рассказать! Эти секреты липкие, как паутина, – проговорила она. – Я в них запуталась, и, за какую ниточку ни потяну, только сильнее затягиваю!

– Твой отец хотел, чтобы мир был аккуратным, предсказуемым и безопасным. Ну… а я хочу корову, которая плюется пятаками, – усмехнулась вдова.

– Но должна же я узнать, что произошло. А как иначе мне исправить все безобразия, которые я натворила? – Клевер хотела сесть, но вдова лишь легонько коснулась ее груди – большего усилия и не понадобилось, чтобы ослабевшая девочка осталась лежать.

– Безобразия-то эти постарше тебя будут, – улыбнулась миссис Хеншоу.

– Эти бандиты пришли на озеро из-за меня, – с горечью возразила Клевер. – Я точно это знаю. И вы тоже знаете.

– Ах ты, деточка, – миссис Хеншоу не хватало слов, поэтому она просто погладила Клевер по голове. А Клевер, приподнявшись, позволила себе устроиться в уютных объятиях вдовы.

– Сердечко у тебя лекарское, – прошептала миссис Хеншоу. – Ты хочешь все исправлять. Настоящая Элкин.

Ничем не сдерживаемые слезы покатились по щекам – и хорошо. От каждого всхлипа Клевер становилось легче, и мало-помалу ее мысли начали проясняться.

– Я найду ее.

– Искали уж. Из тех, кто гонялся за ведьмой, никто не вернулся. Никто не знает, как ее отыскать.

– Кобальт знает, – Клевер вздрогнула, вспомнив его растрескавшееся лицо и кружащуюся в воздухе стеклянную банку. – Он сам сказал: там, откуда появляются гнусы.

– Ты ведь уже попробовала.

– Попробую еще раз, – Клевер решительно приподнялась и оглядела палатку, ища глазами свои башмаки. В углу, на охапке соломы, она заметила шерстяное одеяло и посочувствовала старушке, пытающейся хоть как-то согреться вдали от дома.

– Не так это и просто, – покачала головой вдова.

– Что вы имеете в виду? Разве я не выздоровела? – выпростав из-под одеяла ногу, она посмотрела на ранку. Кожа вокруг змеиного укуса распухла и побагровела, как синяки проигравшего бой боксера. Прикосновения были болезненными, но Клевер ясно видела, что инфекции в ране нет. Глядя на ногу, Клевер пожалела, что отца нет в живых и он не может сам заняться ее лечением.

– Целебная сила Порошка велика, – объяснила вдова, – но и яд Пресноводной гремучей гадюки тоже силен. И он все еще бродит в твоей крови. Порошок не в силах его вытянуть из тебя, так что, думаю, им удалось заключить что-то вроде перемирия. Ты жива, но твоя кровь и ее яд навсегда сплелись.

– Сплелись?

– Еще одна приправа в твоем супе. Никто не должен об этом знать. Но есть и еще одна загвоздка, – продолжала вдова. – Взгляни-ка сюда.

Миссис Хеншоу стянула с кучи соломы одеяло, под которым обнаружилась Пресноводная гремучая гадюка, свернувшаяся кольцами.

Клевер зажала рот, чтобы не закричать.

– Она так и ползла за нами всю дорогу, а теперь вот ждет.

– Чего ждет?

– Может, ждет, когда ты умрешь.

– А не можем мы убрать ее отсюда – метлой или еще как-то?

– Я пробовала, – вздохнула вдова. – Да только стоило мне ее вынести, как тебе сразу становилось хуже.

– Сюзанна, ты же поможешь нам избавиться от этой твари? – спросила Клевер.

Сюзанна с готовностью выбралась из мешка.

Вдова забралась на матрас рядом с Клевер и подобрала концы своего длинного шарфа. Клевер кивнула Сюзанне.

Кукла схватила змею за хвост. Гадюка зашипела, как жареный бекон, и трижды пронзила Сюзанну ядовитыми зубами. Но Кукла, не обращая внимания на укусы, двинулась к двери, волоча за собой извивающуюся гадину. Без крови, которую можно было бы отравить, следы зубов остались просто дырочками на сшитом из лоскутков теле Сюзанны. Стоило змее скрыться за дверью, у Клевер закружилась голова, и ей стало трудно дышать.

– Боже, – с трудом прошептала она. – Что со мной?

– Ну, видишь? – вдова всплеснула руками. – Сюзанна, лучше уж отпусти ее.

Как только Сюзанна разжала руки, змея бросилась к кровати. Клевер едва не лишилась чувств, прижавшись к плечу вдовы и боясь поднять голову. Но гадюка свернулась на соломе, снова и снова ощупывая воздух быстрым язычком.

– Я ее почувствовала, – приходя в себя, пробормотала Клевер. – Мне показалось, что это меня Сюзанна тянет за хвост. И чем дальше я уходила от себя, тем хуже мне было.

– Теперь ты и гремучая гадюка связаны, – сказала вдова, поднимая спицы. – Связаны вместе! Ваши судьбы соединились. Только так Порошку и удалось тебя спасти. Похоже, ты обзавелась еще одной попутчицей, милая.

Глава 16. Мне никогда не нравились корсеты

С большим трудом Клевер доковыляла до постоялого двора «Золотая пушка». Ее шею тяжелым ожерельем обвивала Пресноводная гремучая гадюка – воплощенная опасность. И все же Клевер была жива.

– Вот уж спасибо, Несса, – бормотала Клевер, бредя по городу. – Теперь я ношу память о тебе близко к сердцу.

Она пробовала засунуть змею в дорожный мешок, но Сюзанна в знак протеста смяла ее оловянную кружку в серый комок. Впрочем, Пресноводная гремучая гадюка стремилась быть как можно ближе к Клевер, и, хотя выглядело это ужасно, самой Клевер так тоже было спокойнее. Стоило змее оказаться даже на расстоянии нескольких футов, место укуса начинало пульсировать, и девочку трясло, как в лихорадке. Но как только змея касалась ее кожи. Клевер чувствовала себя совершенно здоровой. Нет, на самом деле она становилась крепче, сильнее и даже храбрее, чем была до укуса.

Клевер понимала, что не может разгуливать по улицам с одной из самых ядовитых в мире змей в руках, поэтому, после долгих попыток договориться, Гадюка, наконец, удобно устроилась на шее Клевер, где ее почти полностью скрывал воротник куртки.

На перекрестке девочка увидела людей, показывавших в сторону «Золотой пушки» и живо обсуждавших Кобальта.

– Убил девчонку и глазом не моргнул. Я сам видел!

Когда Клевер проходила мимо, один из зевак ее заметил.

– А это разве не она?

– Быть того не может.

– Говорю тебе, она!

Толпа росла, люди пошли за ней следом, потрясенно перешептываясь.

– Но ее же змея укусила! Я сам видел!

Пресноводная гремучая гадюка подняла голову, и толпа, ахнув, отшатнулась. Клевер протянула руку, чтобы засунуть змеиную голову под рубашку, но Гадюка, не дожидаясь, сама спрятала голову. Клевер остановилась.

Мысленно она пожелала, чтобы змея потрясла своей погремушкой. Из-под пальто тут же раздался резкий треск.

Толпа зевак стремительно поредела.

Так вот насколько они теперь связаны. Клевер представила, как змея обматывается вокруг ее талии. Гадюка повиновалась, и сухие теплые чешуйки туго опоясали ее.

– Мне никогда не нравились корсеты, – пробормотала Клевер, – а вот теперь обзавелась, да еще ядовитым.

Так, в объятиях существа, которое едва не отправило ее на тот свет, Клевер остановилась перед постоялым двором, где по-прежнему находился Кобальт. Мужество готово было изменить ей, и подгибающиеся колени тоже, а сердце трепыхалось, как выброшенная на берег рыбка, но другого способа найти мать у девочки не было.

– Если Кобальт не расскажет мне, – шепнула она змее, – то, может быть, расскажет тебе.

У входа в «Золотую пушку» она немного помедлила, чтобы собраться с мыслями, а потом вошла в темный зал. Хозяин убирал сломанные стулья и разбросанную по полу еду. Увидев Клевер, он ткнул в нее пальцем.

– Пошла вон!

– Кто там? – осведомился Кобальт. Он так и сидел наверху. Перегнувшись через перила, он радостно хлопнул в ладоши. – Надоеда? – он захихикал. – Ты же, кажется, умерла? Я это видел.

В дверях толпились люди, их было больше прежнего. Всех одолевало любопытство, и каждому хотелось посмотреть, как странная девчонка во второй раз будет тягаться с Кобальтом. Десятки людей следом за ней вошли в таверну, и их разговоры эхом отдавались от стропил.

– Она ведьма.

– А Змея-то при ней.

– Я видел, как волшебный дух тащит ее мертвое тело.

Клевер, прихрамывая, подошла к лестнице. Нога сильно болела, но Пресноводная гадюка, явно желая ободрить, обвила ее крепче. В мешке заворочалась Сюзанна. Клевер ощутила грозную мощь своих необычных соратниц.

– Я здесь из-за тайн, которые вы мне задолжали, мистер Кобальт. Без них я отсюда не уйду.

– Никто не может лгать Шляпе, – пропел Кобальт. – Почему же я чувствую себя обманутым? Что за игру ты ведешь, надоеда?

– Это вы обманщик и грубиян, – сказала Клевер, поднявшись до середины лестничного пролета. Огромный пес Кобальта спросонья зарычал. Увидев Клевер, он вскочил, едва не повалив стол и опрокинув стакан с уксусом.

– Хватит! – рявкнул Кобальт, и собака кинулась на Клевер.

Громадина прыгнула прямо с верхней ступеньки, обнажив желтые клыки. Казалось, боль в раненой лапе только прибавила ей злости. Клевер попыталась увернуться, но собака сильно ударила ее грудью, и они вместе полетели через перила на стоявший внизу стол. Собака скатилась на пол и попыталась встать, но лапы разъезжались на битом стекле в луже пролитого пива. Толпа попятилась от грозного зверя.

Клевер успела подняться на ноги как раз в тот момент, когда собака поставила передние лапы на стол. Стол закачался, но Клевер, оттолкнувшись, высоко подпрыгнула и ухватилась за железный обруч, на котором висели лампы. Она повисла на нем, словно коптящийся над огнем окорок, а собака рычала и клацала зубами.

Масло из покачнувшихся ламп попало Клевер на руку, но она все же сумела дотянуться до мешка. Вылетев, Сюзанна приземлилась у лап собаки. Пес наклонился, чтобы схватить Куклу, однако он мог бы с тем же успехом атаковать корабельный якорь. А вот Сюзанна дернула пса за ухо так, что он с размаху ударился массивной головой об пол. Не дав ему подняться, Кукла рванула его за шкирку и метнула так, что пес телом вышиб окно и с визгом скрылся из виду.

– Трактирщик! – заорал Кобальт. – Выстави эту малявку!

Вытащив из-под стойки старый мушкет, хозяин таверны приблизился к Клевер.

– Довольно, детка. Ты зашла слишком далеко.

Не слушая его, Клевер закричала от внезапной мучительной боли. Сначала она решила, что в нее выстрелил хозяин таверны. Но потом увидела огонь. В лампе загорелось масло, и ее рука вспыхнула. Клевер упала на стол, корчась от невыносимой муки.

Время, казалось, замедлилось, в голове замельтешили обрывки мыслей. Мелькали воспоминания о пациентах, покрытых волдырями и страшными шрамами от ожогов. Девочка пыталась напоминать себе, что она другая и ожогам не подвержена, но боль была настоящей, руку словно резали осколками стекла. Пытаясь сбить пламя, она заметила наверху Кобальта – прохвост собирался сбежать по лестнице.

Каждая жилка, каждая мышца кричала от мучительной боли, но Клевер заставила себя не обращать на это внимания. Когда пламя подобралось к шее, она перелезла через перила на лестницу, перекрывая путь Кобальту. Поднявшись по ступеням, она, оставляя за собой огненный след, двинулась на Кобальта, загоняя его в угол балкона.

Тем временем внизу Сюзанна крушила мебель ружьем хозяина таверны.

Пламя уже целиком охватило девочку, боль, словно банши, бушевала и выла внутри ее черепа. Клевер не спускала глаз с Кобальта. Но краем глаза заметила, что ее волосы раскалились докрасна.

Кобальт прижался к стене, широко раскрыв глаза.

– Кто ты? Что ты? – воскликнул он.

Его вопрос заставил Клевер остановиться. Пресноводная гадюка крепче обвила ее – змея тоже страдала, но, став единой с Клевер, так же не горела.

Когда от невыносимого жара, казалось, стал плавиться мозг, девочка услышала собственный обжигающий, как лава, голос:

– Меня зовут Клевер Константиновна Элкин, и я очень сердита на вас, господин Кобальт, – пламя вокруг, казалось, вторило бушевавшему внутри нее гневу. Этот гнев казался ей очень древним и поднимался к поверхности, как магма из недр вулкана. – Вы берете то, что вам не принадлежит. Вы обманываете. Вы совершаете насилие…

Наконец масло выгорело, и огонь с шипением начал опадать. В жизни Клевер не было ничего приятнее, чем дуновение прохладного воздуха на руке. Она выхватила Шляпу из рук Кобальта и спрятала за спину, словно задумав показать фокус.

– У каждого человека есть тайны, мистер Кобальт. Но у вас их слишком много. Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете о моей матери, – с этими словами она сунула Шляпу Кобальту в лицо.

Кобальт так затряс головой, что с парика, как снег, посыпалась пудра.

– Я забыла сказать: ни в коем случае не заглядывайте внутрь.

– Надеешься, что этот трюк сработает со мной? – огрызнулся Кобальт. Но тут Шляпа издала странный звук, словно зазвенел хрустальный колокольчик. Пораженный Кобальт заглянул внутрь и сдавленно ахнул.

Когда сила Шляпы захватила Кобальта, из нее выбралась Пресноводная гремучая гадюка (успевшая, оказывается, туда заползти) и, все еще дымясь, свернулась кольцом на талии Клевер.

Кобальт протяжно застонал. Его глаза вылезли на лоб, колени подогнулись. Клевер опустила Шляпу на пол и отошла в сторону, подальше от извивающегося в своем нелепом костюме Кобальта.

И вдруг секреты – все разом – зеленым потоком хлынули из Кобальта и полились в Шляпу. Они извергались, как самый настоящий водопад из влажных шепотков и приглушенных криков. Клевер хотела лишь, пригрозив змеей, припугнуть Кобальта. Убедить его рассказать то, что она хотела знать. Но Шляпа перехватила инициативу. Всего через несколько секунд одежда на стремительно худеющем Кобальте стала обвисать. Вставные зубы со стуком упали на пол, а парик соскользнул, обнажив бледный шишковатый череп.

– Почему я стала диковиной? – выкрикнула Клевер, не понимая, кого она спрашивает, Кобальта или Шляпу. – Как справиться с Ледяным Крюком? И где мне найти Штопальщицу?

Но если в комковатом месиве и имелись ответы, у Клевер никак не получалось их выудить. Тайны, копившиеся годами, все лились в Шляпу, а сам Кобальт становился все легче, пока, наконец, его не приподняло в воздух, как воздушный шарик. Он парил в воздухе и дергался, как кукла на ниточке, за которую дергает капризный ребенок. За долгое время Кобальт настолько погряз в тайнах и секретах, что они буквально пропитали каждую каплю его крови и каждую клеточку тела. И сейчас синие струйки вытекали даже из его ушей.

Клевер, ахнув, зажала рот, но заставила себя не зажмуриться, чтобы не пропустить ни единого намека на секреты своей матери.

С ног Кобальта сползли чулки и вместе с туфлями свалились на пол, а вслед за ними упали и перчатки. Шляпа пожирала его целиком. Но она втянула в свой водоворот не все секреты. Одни синими дымками парили в воздухе, другие собрались на полу в лужицы. Некоторые расползлись и забились в щели или на осиных крылышках вились у окон. Те, у которых выросли паучьи лапки, проворно разбежались, а другие, похожие на слизняков, ползали по стенам. Комната наполнилась призрачными голосами.

Поток хлынул через край переполненной Шляпы, и Клевер в ужасе содрогнулась, когда мимо нее пронеслись голоса призраков прошлого. Она заткнула уши, чтобы не слышать оглушительных воплей. За несколько отчаянных секунд весь пол был затоплен, и Клевер пошатнулась, едва не сбитая с ног мутным бурным потоком. Но устояла и выпрямилась.

Кобальта больше не было. Он был выжат до конца. Над краем бурлящей Шляпы висела туманная дымка, а больше не осталось ничего, кроме одежды, вставных зубов да заскорузлого парика.

Все было кончено. Зал таверны превратился в руины. В разбитое окно лился неяркий грязноватый свет, лестница обгорела, завсегдатаи разбежались. Клевер не могла представить, какую часть этого потопа поглотила Шляпа, но видела, что множество секретов разбежалось по городу.

Держась за руку, недавно пылавшую в огне, Клевер осела на пол. Она ощупала шею, волосы и бок. Боль затихала, уступая место слабой пульсации. Девочка не пострадала, но если Кобальт и говорил что-то о ее матери, она этого не услышала.

– Я пропустила главное, – прошептала она. – И никогда не узнаю.

На верхнюю ступеньку забралась Сюзанна и ткнулась носом в ногу Клевер, как умаявшийся щенок. Клевер спела несколько тактов ее колыбельной, и Кукла заползла в мешок.

Шляпа пузырилась и пыхтела, как котел с мерзким рагу. Клевер старалась не смотреть в ее сторону и не заглядывать внутрь. Над краем варева заклубился, шипя, багровый туман. Клевер понимала, что подойти к нему за маминым секретом было бы сущим безумием. Шляпа была нечистой, опасной и пагубной диковиной. Она исковеркала душу Кобальта, так пропитала тайнами его тело, что он перестал быть человеком, а потом сожрала, как голодный пес глотает сосиску.

Клевер знала – перед ней само зло.

Стоя поодаль, она наблюдала, как Шляпа переваривает Кобальта. Постыдные воспоминания и жалкие мысли, которые жертвы надеялись унести с собой в могилу, теперь наполняли таверну мерцающими призраками и неприятными запахами. В последний момент, когда ей показалось, что Шляпа поглотила всю массу и смолкла, последний секретик выкарабкался, перебрался через край и взлетел в воздух, жужжа, как овод. Клевер попыталась поймать его, но тот стремглав вылетел за дверь, бормоча что-то о затонувшем корабле.

Наконец Шляпа утихла, замерла и снова стала похожа на обычную старую шляпу, потерянную пьяницей. Сохранилась ли в ней история, которая была так нужна Клевер? Девочка пнула шляпу. Та казалась пустой, но Клевер знала, что внутрь лучше не заглядывать. Но она не могла оставить ее здесь без присмотра, позволив дожидаться следующей несчастной жертвы. Она подумала, не сжечь ли ее в кухонной печи, но побоялась освободить и выпустить в город еще больше призрачных голосов.

Стоявшие на улице люди уже вызвали шерифа.

– Колдовство и смертоубийство! – кричали они.

Клевер сунула руку в саквояж отца и потрогала прохладные тяжелые инструменты: скатанные кожаные чехольчики со скальпелями и ланцетами, стеклянные флаконы. Все было на месте. Она повесила свой дорожный мешок на одно плечо, а саквояж – на другое. Шляпа в них не могла бы поместиться. Клевер поняла, что выбирать ей не приходится.

Содрогнувшись от неприязни, она надела Шляпу на голову и осторожно спустилась по разрушенной лестнице.

Волнение снаружи росло и распространялось, словно пережитые Клевер ужас и паника перекинулись на других людей. Шляпа то и дело сползала ей на глаза. Клевер и не догадывалась, что из-под тульи (куда она не осмеливалась заглянуть) выбрался еще один секрет – бледно-розового цвета. Этот секрет весил куда больше, чем другие, он нес в себе тайны целой нации и изо всех сил сопротивлялся притяжению Шляпы. Он выбрался, цепляясь мощными челюстями за бархатную подкладку. Десятилетиями он ждал теплого, ничего не подозревающего хозяина и дождался. В тот момент, когда Клевер спустилась с лестницы, этот похожий на длинную сороконожку секрет развернулся и скрылся в ее волосах. Ахнув, Клевер сбила Шляпу с головы, но секрет уже проник ей в правое ухо. И в тот же миг Клевер стало известно, как на самом деле началась Луизианская война.

* * *

От французских посланников сильно пахло плесенью и дегтем их корабельных кают. Посланник Дюран – высокий, с длинным лошадиным лицом – держался с достоинством, несмотря на белое пятно, оставленное на его жилете чайкой. Посланник Вертолет был невысок и кутался в дорожное шерстяное пальто, украдкой вытирая нос рукавом. Эти люди, мечтающие о ванне, сне и хорошей трапезе, чувствовали себя неловко в мраморном зале, украшенном гобеленами. Чашки они держали двумя руками, чтобы согреться.

Джеральд Ли Оберн, секретарь президента, развалившись на шелковой кушетке перед визитерами, серебряными щипцами колол орехи пекан.

– …Сначала Франция уступила Испании территории на западе, – монотонно ворчал он, – а теперь испанские гранды заполучили и Новый Орлеан в обмен на лакомые для французов титулы. Королевская семья раздирает наш континент жирными пальцами, использует как разменную монету. Всех кормят наши меха, табак, серебро. Всех, кроме нас.

Дюран отрыл бумажник и вынул письмо с красной печатью Наполеона Бонапарта.

– К счастью, скоро все разочарования останутся позади, секретарь Оберн, – и он передал послание Оберну. – Это следует незамедлительно доставить вашему президенту Куперу. Здесь изложены окончательные условия покупки Нового Орлеана, включая… – посланник широко улыбнулся перед тем, как сообщить хорошую новость, – …все территории Луизианы. Запад, наконец, станет вашим.

Оберн склонился над пустеющей вазочкой с пеканами, выбирая орех. Не такой реакции ожидал от него посланник.

Вертолет прочистил горло.

– Вы слышите? Ваш Конгресс может купить столь дорогой вам Запад! За один день территория вашей страны удвоится. Вы сможете проехать от Атлантики до испанской Калифорнии, оставаясь в границах Объединенных Штатов!

На Оберна это не произвело впечатления.

– Я родился в такой бедной семье, что на Рождество мы вместо праздника белили могильные столбы за домом. – Оберн сделал паузу, чтобы выковырять застрявший в зубах кусочек пекана. – Семерых моих братьев и сестер зарыли в землю, как кукурузные початки. Потом от взрыва на заводе погибли отец и старший брат. Но я пережил и лихорадку, и голод, и долговую яму – и теперь сам владею тем самым оружейным заводом и еще пятью.

– У вас есть все основания гордиться. – Вертолет потер губы, как будто они онемели. – Вы образец американского предпринимателя.

– Это скромное поместье, – Оберн широким жестом обвел люстру и мраморную статую Афродиты в углу, – заработано на продаже хорошего оружия. Надежных ружей.

– Похвально, сэр, но при чем здесь…

– Я не родился богатым, – сказал Оберн, – я вырвал богатство из зубов безжалостного мира. Трудолюбивый человек видит спрос и удовлетворяет его. А богатый человек этот спрос создает. Скажу прямо, ваш император в отчаянном положении.

Дюран закашлялся и покраснел.

– Не думаете ли вы, что мы будем молча слушать, как вы бесчестите…

Щелк! Треск расколотого ореха заставил посланников вздрогнуть.

– Наполеону Бонапарту нужны деньги, чтобы финансировать свои войны в Европе, и нужны они ему прямо сейчас, – продолжил секретарь Оберн. – Он, фигурально выражаясь, не может дождаться, пока подрастет табак. Его намерению построить дворец в Эспаньоле помешало восстание рабов. Вот он и решил продать свои колонии в Новом Свете, чтобы сохранить свой трон во Франции. Британцы контролируют моря. Он сейчас не в том положении, чтобы торговаться.

Вертолет прижал руки к груди.

– Не могу с вами согласиться.

– Слушайте, друзья, – Оберн засмеялся. – Лучше объясните мне, как это вы, французы, так быстро заселили Луизиану?

– Наши переговоры с индейцами…

– Я говорю не об этих грязеедах, с которыми вы торгуетесь за бусы, – Оберн с грохотом положил щипцы, – я веду речь о самих поселенцах. Их очень много! Наши трудолюбивые первопроходцы ютятся в землянках, а ваши строят трехэтажные виллы из европейского дуба. А теперь скажите мне, откуда бревна? Откуда поселенцы? У вас нет выхода к морю, нет портов, – Оберн пристально посмотрел на посланников. – И караванов с севера здесь нет. Так как же ему это удается?

– Кому?

– Бонапарту! Как он заселяет внутренние области нашего континента?

Дюран снова прочистил горло, но голос его остался хриплым.

– Наши коммерческие тайны, видите ли…

– Дело не в коммерческих тайнах, – прошипел Оберн. – Дело в диковине! Ваши солдаты и поселенцы все на одно лицо. Я уверен, что все они каким-то образом отлиты в одной форме, размножены на манер гипсовых бюстов. Уверен, что таким же образом вы приумножаете древесину и специи. Ну, скажите мне, что я неправ!

Посланники обменялись тревожными взглядами. Вертолет встал и поправил пальто.

– Отныне мы будем общаться с президентом Купером напрямую… – но тут у него подкосились ноги. Посланник упал на пол, как подкошенный.

Оберн даже не двинулся, чтобы помочь. Дюран попытался подняться, но лишь дрожал, сидя на стуле.

Тщетно посланники оглядывались на дверь в ожидании помощи. Они поняли, что отравлены.

– Traîtrise[4]! Вы решили развязать войну, – простонал Дюран. – Из-за диковины?

– Весь мир наблюдал, как ваш коротышка император захватывал страну за страной, на какие только падал его жадный взгляд, – ответил Оберн. – Его победы неправдоподобны. Могли ли мы чувствовать себя в безопасности и жить, не опасаясь вторжения, не узнав его секрета? И какая нам польза от владения территориями, если французы и впредь будут размножаться! Да вы через несколько лет сможете вернуть себе Луизиану. Джентльмены, я патриот, и мне не нужно ничего, кроме безопасности моей страны. В любом случае я владелец оружейных заводов. Небольшая перестрелка полезна для бизнеса.

– Но вы не можете убить двух посланников Новой Франции и рассчитывать…

– О, нет, не двоих, – перебил Оберн. – Один из вас останется в живых, – секретарь извлек откуда-то крохотный флакончик с ярко-голубым порошком. – У меня есть противоядие. Один из вас одумается и расскажет мне все о диковинах Бонапарта. Другой через несколько минут умрет. Ну, решайте, кто это будет?

* * *

Клевер поморгала, прогоняя видение. Она поняла, что стоит, прислонившись к позолоченной пушке, и так сильно дрожит от гнева, что стучат зубы. Секрет, заползший в ее голову, прогнал всю ту ложь, которую ей рассказывали с детства. Луизианскую войну начал не Наполеон Бонапарт. Это был Оберн. В отместку за пропавших без вести посланников французы захватили грузовые суда на Миссисипи. Конгресс направил туда войска, чтобы вернуть их, и Новый Свет был ввергнут в хаос. И столкнул его туда Оберн, который нажился на продаже оружия и разбогател до того, как был избран сенатором.

Но план Оберна завоевать луизианские территории не сработал. Когда войска ОША двинулись на запад, они обнаружили укрепленные французские форты и множество хорошо вооруженных и накормленных солдат. Четыре года длилась Луизианская война, погубившая тысячи жизней и разорившая страну.

Эта правда оказалась слишком тяжелой для измученной девочки, и, пытаясь ее переварить, Клевер какое-то время раскачивалась, опустившись на колени. Наконец она взяла себя в руки. Необходимо было убедиться, что больше никакой секрет не собирается сбежать. Крепко зажмурив глаза, она сунула руку в Шляпу Кобальта и вслепую пробежала пальцами по влажному ворсу. Беглецов, скрывающихся у края, она не нашла, зато почувствовала, что в глубине что-то нетерпеливо плещется, словно карп, выпрашивающий крошку хлеба. Руку окутало тепло, словно она погрузилась в горячую ванну, а шепот стал громче. Вскрикнув, Клевер выдернула руку и замерла. Рука была чистой. Шляпа не шевелилась. Тогда она перевернула ее и постучала по донышку. Оттуда больше ничего не выпало. Вряд ли Шляпа была пуста, но она, наконец, справилась и удерживала свои секреты.

Был ли среди них тот, узнать который Клевер хотела больше всего на свете? Нет, не просто хотела. Это было neobkhodimo. Прикрыв глаза. Клевер шепнула:

– Где Минивер Элкин?

Качнувшись, Шляпа замяукала, как корзина с котятами. От шипящего шепота, слишком тихого, чтобы его разобрать, на полях шляпы появились мелкие брызги. Шляпа хотела рассказать – так же сильно, как Клевер хотела узнать. После того, как она задала вопрос, оставалось сделать только одно – достать ответ. Но эта диковина поглотила душу Кобальта – и это случилось задолго до того, как она поглотила его телесную оболочку.

– Безопаснее залезть в заряженную пушку, чем использовать эту Шляпу, – сказала Клевер.

Полуразрушенная таверна ответила скрипом, а девочка прижала ладони к щекам, пытаясь найти другой выход. Должен же еще кто-то знать, где прячется ведьма.

– Подлая старая собака… – пробормотала Сюзанна из мешка.

Клевер так и ахнула. Ну конечно! Она откинула клапан и прищурилась, глядя на Куклу.

– Сюзанна! Ты наверняка помнишь, где живет Штопальщица!

Часть III

Глава 17. Разжигатель войны

Поспешно выбравшись из разрушенной таверны, Клевер оказалась среди пестрого хаоса Брэкенвида. Дымилась крыша кожевенной фабрики. Вращавшие фабричный ворот волы вырвались на волю и, громко мыча, бродили по улицам. Люди носились по площади с криками:

– Кобальт умер! Мы свободны! – радовались одни.

– Кобальт умер! Мы обречены! – стенали другие.

Из типографии выскочил наборщик с пятнами свежей краски на лице и руках. Приглядевшись, можно было увидеть, как над всей этой кутерьмой порхают бесприютные секреты, словно летучие мыши в тумане.

Вдали раздавались ружейные выстрелы и крики. Секреты Кобальта распространились чрезвычайно быстро – одни разлетелись по ветру, другие разнесли мальчишки на побегушках. Куда ни посмотри, везде спорили и ссорились люди.

– Так это ты украл мою козу!

– Ты отравил мой колодец!

– Негодяй! Лжец! Вор!

Брэкенвиду пришел конец.

По улице бежал банкир в сюртуке с карманами, набитыми деньгами, за ним на землю осенними листьями падали долларовые банкноты. Помощник шерифа сидел на муле задом наперед, и оба мычали. Дети со смехом бегали за порхающими в воздухе секретами, пытаясь поймать их сачками.

До Клевер доносились обрывки танцующих на ветру тайн:

– Молочник подмешивает гипс в сыр.

– Священник играет в казино на пожертвования прихожан.

– Отец мэра был французским шпионом.

На глазах у Клевер один из секретов проворно юркнул в рукав извозчику. Тот закричал и захлопал себя по руке, но секрет уже скользнул к нему в ухо. Возница замер, затем решительно направился к лавке мясника. Через несколько секунд в дверной проем вылетела ободранная голова свиньи и с изумленным видом приземлилась на улице.

Какой секрет это спровоцировал? Почему аристократического вида дама копалась в сене на конюшне? Клевер не хотела этого знать.

Прижимая к груди свои пожитки, она торопливо пересекла площадь, надеясь, что Шляпу никто не узнает. Девочка знала, что выглядит очень странно: обгоревшая одежда, под рубашкой шевелится гадюка, а на голову надета слишком большая синяя Шляпа. Но город был чересчур взволнован, чтобы обращать внимание на девчонок.

Надо же было так случиться, что именно в этот момент всеобщего буйства в город прибыл, наконец, сенатор Оберн. Сначала у дверей здания суда был замечен его почетный эскорт: военные в голубых мундирах с медными пуговицами держались величаво. Вскоре на балконе появился и сам Оберн в окружении вооруженных телохранителей. Оберн не отличался высоким ростом, но его полосатый костюм был безупречно чист, воротничок сорочки накрахмален, а пальто изящно приталено.

– Обманщик, – пробормотала Клевер. – Убийца.

Взволнованная толпа устремилась к балкону. Духовой оркестр Брэкенвида грянул приветственный марш, но толпа так напирала и теснила, что мелодия была скомкана, а рожки` и трубы разлетелись в разные стороны.

Вдруг воздух сотряс оглушительный грохот, и толпа испуганно замерла. Это Оберн приказал дать холостой залп из пушки, чтобы заставить горожан замолчать.

В тишине над площадью разнесся его голос:

– Вы правы, что боитесь! Французские псы собираются у наших границ, готовые атаковать. У них единственная цель: столкнуть нас в море! Однажды они уже напали на нас вероломно, без объявления войны. На этот раз нас не застигнуть врасплох!

Сенатор подергал себя за галстук так, что узел ослаб, и галстук стал качаться под напором его неистовой энергии. Он хмурился и потрясал кулаком. Он использовал свое обаяние не для того, чтобы успокоить потерявших голову людей, а чтобы еще сильнее их напугать.

– Волки у дверей! Пришло время выйти и сразиться с ними.

Ложь. Но ни один из этих людей не знал того, что знала Клевер: им не были известны факты, исказившие историю. Время посеребрило волосы Оберна, однако это был тот самый человек, который, как недавно видела Клевер, отравил посланников. Его высокомерие и жадность сломили и разрушили нацию. И вот теперь он делал это снова, желая править всем континентом, сколько бы народу ни погибло. Он был ненасытен.

– Не верьте гнусным сплетням, распространяющимся как зараза, – крикнул сенатор Оберн. – Доверяйте только своим ушам – они слышат далекие выстрелы! Доверяйте своему носу, который чует дым надвигающегося пожара! Доверяйте своим глазам, когда они видят подозрительных незнакомцев, шпионов, которые прячутся среди нас.

Толпа ощетинилась подозрительными взглядами, испуганные глаза заметались, ища, кого бы обвинить. Некоторые посматривали на Клевер, странную девочку, которая разрушила таверну и не умерла от змеиного яда.

Нужно было уходить. Клевер повернулась, чтобы уйти с площади под громкие призывы сенатора:

– Вставайте на защиту своей страны! Восстаньте против французской тирании!

Толпа подхватила эти слова и стала скандировать вместе с ним. А сенатор дирижировал, пока нестройные выкрики не зазвучали единым хором.

– Восстанем против тирании!

Клевер решительно проталкивалась сквозь кричащую толпу. Теперь она знала, куда идти. Сюзанна рассказала ей, что логово ведьмы находится глубоко в заброшенном серебряном руднике на Харперовом Хребте. Поправив свою ношу, Клевер повернула к главной дороге, ведущей из города. Но стоило ей выбраться из толпы на открытое место, как к ней подлетел хозяин «Золотой пушки». Сжимая в руках грязное полотенце, он дико таращил глаза.

– Разрушила мою таверну! – прорычал он, схватив Клевер за плечи. Казалось, он готов был ее придушить, но внезапно замер, когда ему в шею ткнулся ствол ружья. Детина разжал руки и, растерянно моргая, попятился, увидев, что их окружил взвод солдат в форме.

– Я просто поговорить хотел, – проворчал трактирщик, потирая шею.

– Разговор окончен, дружище.

Клевер узнала этот голос. Солдаты расступились, освобождая путь Ганнибалу Ферлонгу на белом коне. Он удобно устроился в сделанном на заказ седле и правил конем, держа тонкие поводья одним когтем.

Когда трактирщик скрылся в толпе, Ганнибал озорно подмигнул Клевер.

– Я мог бы догадаться, где нужно тебя искать – в самом средоточии неприятностей.

– О, Ганнибал! Я должна с вами срочно поговорить! – воскликнула Клевер. – Это очень важно.

– Конечно. Пойдем со мной, – отозвался Петух.

Вместе со взводом Ганнибала Клевер вышла в узкий проулок, почти пустой сейчас, когда большая часть горожан собралась на площади. Молчаливые и послушные, эти солдаты были совсем не похожи на расхлябанных стражников, которых Клевер встречала на заставах. До сих пор Клевер с трудом могла представить, что Ганнибал действительно командует солдатами, но эти грозные гвардейцы явно были его элитой. На плечах они носили эполеты с изображением петуха. Сейчас они, держась плотным строем, спешили по улицам Брэкенвида.

Они миновали двор, где белобрысый мальчонка доил козу. Коза, испуганная доносившимися с улицы криками, звуками шальных выстрелов и духового оркестра (он упрямо пытался доиграть мелодию), заметалась, едва не сорвавшись с привязи. Но мальчик ласково заговорил с ней, успокаивая, и продолжал доить. Струйки молока, звеня, ударялись о стенки ведра. Клевер захотелось поменяться с мальчиком местами, подоить козу, отнести ведро в дом и отпить глоток сладкого пенистого молока. Она уже забыла, как радуют и утешают такие простые занятия. У нее до сих пор кружилась голова, сквозь прожженные дыры под одежду проникал холод, а сдавившая ребра змея по-прежнему была горячей, как в лихорадке.

Клевер подняла взгляд на Ганнибала, который выглядел в седле весьма величественно. Она знала, что Ганнибалу не понравится правдивая история о предательстве Оберна, но и скрыть ее не могла: Ганнибал заслуживал того, чтобы все узнать.

– Ганнибал, нам нужно поговорить… – слова застряли у Клевер в горле, когда она поняла, куда ее везут.

Посреди сквера, окруженного высокой оградой, расположился великолепный фургон – нет, скорее, целый дом на колесах. Он был черным, как вороново крыло, с золотыми вензелями, и вдвое длиннее фургона Нессы.

Один из солдат открыл дверь и низко поклонился, предлагая Клевер и Ганнибалу войти. Шагнув внутрь, пораженная Клевер увидела роскошную комнату. Стены и диваны были обиты алым бархатом, потолок украшен перламутровым орнаментом. Напротив письменного стола, заваленного кипами корреспонденции, стояла изготовленная на заказ печь. В комнате приятно пахло бренди и телячьей кожей.

– Скоро к нам присоединится сенатор, – объявил Ганнибал, как только за ними закрылась дверь. – И, уверяю тебя, все уладится. – Он запрыгнул на сиденье и расправил крылья. – А пока отдохни, моя дорогая. Сегодня ты сразилась с монстром, которого так боялась, и вышла победителем.

– Послушайте, Ганнибал, Кобальт оказался не единственным монстром. Оглянитесь вокруг. Разве так должен путешествовать слуга народа?

– Не следует винить сенатора – желание окружить себя некоторым комфортом в долгой дороге понятно и простительно.

– Оберн первым развязал войну, он начал ее ради собственной выгоды, – прошептала Клевер, не зная, могут ли их подслушивать.

– Грязные сплетни.

– Уверяю вас. Я это видела собственными глазами. Это секрет из Шляпы Кобальта.

Но тут солдаты за дверью забряцали оружием, и Клевер поспешила умолкнуть. Не успела она подготовиться, как в комнату вошел сам сенатор Оберн, стягивая на ходу помятый галстук. Он был очень близко – настолько близко, что Клевер рассмотрела пропущенный брадобреем клочок щетины на его подбородке. Сенатор Оберн оказался ниже ростом, чем выглядел, стоя на трибуне. Он раскраснелся и все еще был возбужден своим выступлением. Кустистые брови взлетали вверх, к самой кромке волос.

– Ганнибал сказал мне, что тебя нелегко найти, – сказал сенатор, садясь в кресло напротив Клевер. Просторный фургон вдруг показалась ей слишком тесным. – И я очень рад наконец познакомиться с тобой. Я слышал о тебе много интересного.

Привстав, чтобы поставить на огонь небольшой чайник, он добавил:

– Чай вот-вот будет готов.

– Я поостерегусь пить с вами чай, мистер Оберн, – выпалила Клевер, вспомнив лица отравленных посланников.

Говорить так было опасно, но сказанного не воротишь. Сенатор молча поморгал, пристально глядя на Клевер.

– Пожалуйста, не судите строго, – вмешался Ганнибал, – у нее истрепаны нервы – столько пришлось пережить, что она… заговаривается.

– Воздух буквально пропитан ложью, – сказал сенатор Оберн. Из-за речи, которой он вдохновлял народ, он сорвал голос и охрип. Накапав в стакан с лавандовой водой лауданума[5], он прополоскал горло и только тогда продолжил:

– И кому мы должны сказать за это спасибо? Ты открыла ящик Пандоры. Воцарилась полная неразбериха. Но ее можно обернуть нам на пользу, не так ли, Ганнибал? Я полагал, что потребуется еще не меньше года уговоров и выступлений, пока все не проникнутся идеей войны. Но сейчас вскрываются старые раны. Сплетни Кобальта посеют панику и в других городах. А когда людям страшно, они хотят надежности и защиты. Клевер, ты уже помогла нашему делу.

– Именно это я и пытался вам втолковать, – заявил Ганнибал. – Медсестра Элкин – внушительная сила, и мы должны с толком ее использовать. Я видел ее храбрость, ее решимость. Когда она делает что-то от всего сердца, ее ничем не остановить.

Ганнибал говорил о Клевер так, словно ее не было рядом. Девочка попробовала глубоко дышать, но алые стены давили – ей казалось, что она оказалась в утробе какого-то зверя, и он ее переваривает. Она хотела открыть дверь и выскочить, но снаружи стояли часовые.

– Видишь, как ты полюбилась Ганнибалу, – сказал ей сенатор. – И я не удивлен. Ты и в самом деле замечательное дитя, настолько замечательное, что, подозреваю, он не открывает мне всей правды о тебе.

– Сэр, уверяю вас…

Снисходительно отмахнувшись от Ганнибала, Оберн наклонился к Клевер. На нее пахнуло амброй и табаком.

– Тебя разыскивает ведьма, бедное дитя, – сенатор Оберн откинулся на спинку кресла и скрестил руки с таким видом, словно разгадывал загадку. – Но, черт побери, зачем ей это?

Клевер покачала головой.

– Вот и я не знаю. Да и кто знает, что творится в голове у горной карги? Но это ставит нас в затруднительное положение, потому что нам от ведьмы кое-что очень нужно. Видишь, я открываю тебе свои карты. Клевер, чтобы ты знала, что мне можно доверять.

Он лизнул большой палец и провел им по бровям, приглаживая их, как другой мужчина пригладил бы усы.

– Мы можем обменять тебя на ту важнейшую вещь, которой обладает только она одна.

– Для этого вам надо бы знать, где ее найти, – сказала Клевер.

– А я знаю. Я выкупил этот секрет у Кобальта еще много лет назад. Очень дорого заплатил. Но знать, где она прячется, недостаточно. Вот в чем проблема: у ведьмы есть то, что мне нужно, и, похоже, ты – единственный способ это получить.

– Но, чтобы выманить ведьму из ее логова, нам пришлось бы оставить беззащитную Клевер у рудника, – возразил Ганнибал. – Со всем уважением, сенатор, я хочу напомнить вам, что наживку нередко успевают проглотить.

– Я должна стать наживкой? – переспросила Клевер, потрясенно глядя на Ганнибала, которого до сих пор считала своим другом.

Не обратив на нее внимания, Ганнибал продолжал:

– Вы знаете, сэр, что гнусы непредсказуемы и яростны. А гора кишит ими. Даже продумав все идеально, мы не сумеем и захватить ведьму, и защитить Клевер. Такой риск неприемлем.

– Вы только что посвятили девочку в наш план, – кисло заметил Оберн.

– Она имеет право знать, что с ней станет. Клевер не в пример ценнее любой диковины, добытой нами на горных заставах. Было бы безумием отдать ее на растерзание гнусам и таким образом добровольно ее лишиться.

– А ты с возрастом превратился в курицу-наседку, – сказал Оберн, но тут же обернулся к Клевер, еще выше вздернув брови. – Почтенный и уважаемый полковник Фурлонг, чьему мнению я доверял на протяжении десятков лет, утверждает, что от тебя больше пользы на поле брани. «Неукротимая» – так он тебя называет.

– После всего, что произошло на постоялом дворе, – воззвал к Клевер Ганнибал, – ты не станешь отрицать, что ты боец. Сначала Цапля, потом Кобальт. Кое-кто из моих людей видел все своими глазами.

– Так что же? – нахмурился сенатор Оберн. – Ты действительно секретное оружие, как утверждает Ганнибал?

Только теперь Клевер поняла, что Ганнибал защищал ее, как адвокат в суде. Полковник боялся за нее, а теперь и самой Клевер стало страшно. Она ввязалась во что-то такое, что было ей не по зубам, попала в этот невероятный, будто летящий кубарем, фургон, а Ганнибал пытается ей помочь, вывести в безопасное место. Наверное, разумно было бы внять его советам, как она и делала раньше, и принять то, что он предлагает.

Чайник шипел и плевался, но никто и не думал снять его с плиты. Ганнибал и Оберн ждали ее ответа.

При одной мысли о том, чтобы оказать помощь Оберну, у нее сжалось сердце. В ушах еще звучали стоны французских посланников. Каким стал бы мир, если бы он их не отравил, если бы не было той, первой, войны? Но могла ли Клевер надеяться, что она сможет помешать этому убийце стать президентом? Уж слишком он был силен, слишком искусно манипулировал толпой и целыми народами. Нет, она не могла рисковать, принимая участие в его смертоносных интригах и замыслах.

– Я никогда не буду сражаться за вас, сенатор, – услышала Клевер собственный голос. – Вы лжец и разжигатель войны, и еще того хуже… – девочка стиснула зубы, потому что ей не хватало слов. Она не знала, что ей делать, но точно знала, чего делать не должна. – Простите меня, Ганнибал, – прошептала она.

Оберн сморщил нос, словно почувствовав запах гнили, и потянулся к серебряному портсигару.

– Видите? Она предпочитает быть заживо съеденной гнусами, – хмыкнул он. – Это же просто дикарка. Я могу понять, почему вам так нравится эта наглая девчонка, Ганнибал, но она сама выбрала свою участь. – Он закурил сигару и, глубокомысленно попыхивая, откинулся на спинку кресла. – С другой стороны, если она насколько ценна, как вы говорите…

– Так и есть, сэр, – с надеждой подхватил Ганнибал. – Уверяю вас.

Задыхаясь от гнева и унижения, Клевер слушала, как торгуются эти двое, будто она – кусок говядины в мясной лавке.

– Тогда мы должны немедленно посадить эту Клевер под замок и отправить ведьме какую-нибудь соблазнительную приманку, – задумчиво пробормотал сенатор Оберн. – Думаю, палец этой Клевер подойдет. Надеюсь, этого хватит, чтобы выманить Штопальщицу и заставить прийти к нам.

Ганнибал прикрыл глаза и устало покачал головой.

– Не верю, что вы говорите серьезно.

Сенатор захихикал.

– Неужели героиня сотни битв свалится без чувств, лишившись одного-единственного пальчика? – Но тут же его усмешка превратилась в дикую гримасу, и он злобно ткнул тлеющей сигарой в сторону Петуха. – Вы даром тратите драгоценное время, пока французы острят свои штыки! Нельзя допустить, чтобы Штопальщица попала в лапы Бонапарта, и если эта необузданная девчонка с гор в самом деле та, о ком вы думаете, мы не можем выпустить ее из-под контроля.

– Понимаю, – тихо сказал Ганнибал.

– Оставьте ведьму в покое, – дрожащим голосом сказала Клевер. – Оставьте нас, жалкий вы человек.

Оберн резко повернулся к девочке и заговорил ледяным голосом.

– Твоя жертва не будет напрасной. Штопальщица – залог нашей победы. Без нее нам не справиться с бесчисленной армией Бонапарта, – и он снова перевел взгляд на Ганнибала. – Я заполучу эту ведьму. Вам все ясно, полковник?

Ганнибал замер и на миг стал похож на набитое чучело.

– Да, сэр, – наконец подал он голос. – Положитесь на меня.

– Ганнибал, да как вы можете! – вскинула голову Клевер.

– Молчать, Клевер! – гаркнул Петух так властно, что Клевер ошарашенно притихла.

Сенатор Оберн с довольным видом посасывал сигару.

– Будет жаль, если ваша славная карьера, полковник, оборвется из-за девчонки с гор, заставившей забыть о долге перед страной.

– Ничего подобного, сенатор.

Увидев, что Ганнибал и Клевер поднимаются, Оберн разразился заключительной тирадой.

– Впрочем, если вы собрались в отставку, полагаю, мы сможем подобрать достойный курятник для прославленного полковника Фурлонга: с чистой соломой и стаей курочек. Там будет вволю дробленой кукурузы, а фермер, так и быть, на несколько лет отложит нож и забудет о мясницкой колоде. В конце концов, вы так верно нам служили.

В ответ на издевку, граничащую с оскорблением, Ганнибал лишь сдержанно кивнул.

– Я позабочусь о ценном агенте.

Но последнее слово осталось за Оберном.

– Отныне вы несете ответственность за девчонку, – заявил он, выпустив облако дыма, – и за все ее имущество.

* * *

– Неужели вы не видите, что все это – безумие? – чуть не плача, взмолилась Клевер.

За городом на широком лугу раскинулся лагерь на полсотни солдат. Сейчас в нем все кипело, как в муравейнике: седлали лошадей, скатывали палатки. С невысокого пригорка Клевер с Ганнибалом наблюдали за сборами под звуки горна и вспышки орудийного огня.

– Мы могли бы выкупить всю Луизиану и обойтись без кровопролития, – снова заговорила девочка. – Бонапарт готов был – и даже хотел – продать ее нам. Войны можно было избежать!

– Сейчас не время рассуждать о прошлом и разрабатывать политические теории, – трезво возразил Ганнибал. – Хотим мы того или нет, надо решать нынешние задачи. Но еще есть время и есть шанс добиться преимущества. Штопальщица скрывает свои диковины в заброшенном серебряном руднике на Харперовом Хребте. Теперь, когда появилась опасность, что разбежавшиеся секреты Кобальта могут выдать ее местонахождение, мы должны действовать решительно и опередить Бонапарта. На то, чтобы свернуть лагерь, моему взводу требуется восемнадцать минут. За это время ты должна решить, что выбираешь: остаться с нами или отправиться в темницу? Я бы предпочел видеть в тебе боевого товарища, а не пленницу.

Клевер покачала головой.

– Я уверена, что Оберну отлично известно, что собой представляет диковина Бонапарта – та, что создает бесчисленное войско, – сказала она. – Он хочет присвоить ее. Оберну мало просто стать президентом. Он желает быть императором!

– А ты бы предпочла, чтобы нами правил Бонапарт?

Что бы Клевер ни говорила, какие бы доводы ни приводила, ничто не могло пробиться сквозь его оперение. Она смотрела на солдат, выдергивающих из земли колышки, принюхивалась к запаху горелых остатков пищи, брошенных в костер, слушала щелчки и свист возниц, которые подзывали мулов, чтобы запрячь.

В основном солдаты были совсем молодыми, немногим старше нее. Как гордо они носили свои армейские мундиры с медными пуговицами, как высоко и храбро они вздергивали свои подбородки! Неужели и правда там, у самой границы, собрались такие же молодые храбрецы, ожидающие только команды, чтобы броситься в атаку, – армия Луизианы в синих мундирах с желтыми портупеями, тоже гордые, юные и готовые сложить головы?

– Я полностью доверяла вам, – сказала Клевер. – А вы все это время замышляли передать меня этому безумцу, чтобы он мог продать меня Штопальщице…

– Но сейчас – разве ты не видела?! – я поставил на карту все, чтобы защитить тебя и обеспечить тебе лучший удел. Нам всем предстоит принять участие в этой пьесе! – Помолчав, Петух немного смягчился. – Нам не дано выбирать ни тела, ни мира, в которых мы рождаемся, – но от нас зависит то, как мы с ними поступаем. В тебе есть величие. Будь хоть у половины моих людей столько же боевого духа, Бонапарт уже удирал бы обратно во Францию в бочке с соленьями. Грядет война. В твоих силах помочь нам победить. Помочь мне.

– Получается, наша встреча была не случайной?

Ганнибал устало вздохнул.

– Мы занимались поисками полезных диковин, и наших ушей достигли любопытные слухи. Старейшие члены Общества поговаривали, что, перед тем как скрыться в ночи, доктор Константин Элкин вытащил из ада ребенка. Потом стали шептаться, что русский доктор жив и лечит больных в горных деревушках, что его всюду сопровождает девочка-подросток. Оберн поручил мне проверить эти слухи. Я не думал встретить хоть кого-то, кроме старых рыболовов, пауков и разных небылиц, – он ласково взглянул на Клевер. – А вместо этого встретил тебя.

Солдаты начали строиться, в последний раз поправляя ранцы и конскую упряжь, – целая небольшая армия, и все для того, чтобы захватить одинокую старуху.

Клевер обратила внимание, что пятеро солдат элитного взвода Ганнибала охраняют повозку, прикрытую парусиной. Легкий ветерок чуть приподнял край полотнища, и на одном из спрятанных под ним ящиков Клевер увидела символ Общества. Рядом с повозкой один из солдат держал тяжелую цепь, прикрепленную к дымящемуся железному ящичку, как раз такого размера, чтобы в нем смог поместиться Уголек.

– Цапля! – догадалась Клевер. – Но эти вещи принадлежат мистеру Агату!

– Временно конфискованы в интересах обороны, – пояснил Ганнибал.

– Вы ничуть не лучше браконьеров!

– И меня обвиняет та, кто носит на голове Шляпу?

Клевер смущенно стащила Шляпу с головы. Она успела совершенно про нее забыть.

– Я собираюсь отдать ее мистеру Агату, – сказала она.

– Не трудись, – фыркнул Ганнибал. – Сейчас все подобные вещи находятся в моем ведении. Включая и твою небольшую коллекцию. Хочу напомнить – у тебя пять минут на то, чтобы принять решение.

– Скажите мне вот что: что это за оружие у Штопальщицы, которое так хочет заполучить Оберн? Что может победить бесчисленную армию Бонапарта?

Ганнибал покачал головой.

– Достаточно сказать, что ведьма играет ключевую роль в нашей стратегии.

– Ну нет, – Клевер почти рычала. – Больше никаких загадок! Никаких недомолвок. Если вы просите меня в этом участвовать, я имею право знать.

Вздохнув, Ганнибал смущенно вытянул шею.

– Сенатору требуется… метод, применяемый для создания гнусов.

– Но вряд ли французов напугают проволочные скунсы и вороны с мертвыми глазами.

– Да, верно. Речь идет не о скунсах и не о воронах. – Ганнибал отвел глаза.

– Вы говорите… о солдатах? – Клевер мгновенно похолодела от ужаса. – Оберн хочет превращать людей в гнусов?

– Павших солдат, – примирительно сказал Ганнибал. – Так наши храбрецы смогут принести еще более великую жертву. Ведь после смерти они не будут страдать, пойми. Не будут чувствовать боли…

– Взгляните на них! – Клевер указала на молодых людей, стоявших в высокой, по колено, траве. – Эти юноши верят вам. А вы собираетесь пришивать им чьи попало руки и ноги, подобранные на поле битвы, набивать их, как огородные чучела, и отправлять обратно, чтобы в них там стреляли – снова и снова? И снова гнали в атаку, даже если сквозь них просвистят пушечные ядра?

– Надеюсь, в этом не будет необходимости. Но на войне порой приходится принимать неприглядные решения.

– Это просто кошмар какой-то! Бесчисленная армия против неубиваемой армии, Ганнибал, но ведь такая война не закончится никогда, – голос Клевер дрогнул. – Нельзя допустить, чтобы такое случилось.

Ганнибал взглянул на нее устало.

– Не сенатор изобрел гнусов. Если мы не получим это преимущество, им воспользуются французы. Уж лучше мы применим этот метод, чем Бонапарт.

– А что будет со Штопальщицей, – спросила Клевер, – после того, как она расскажет вам секрет?

– Мы устроим ее в удобном и укромном месте и позаботимся, чтобы ее способности не смог использовать неприятель.

– А если она откажется?

Ганнибал снова покачал головой.

– Вы убьете ее. – Клевер, наконец, расплакалась.

– А теперь очень тщательно взвешивай каждое слово, каждый шаг, медсестра Элкин. Ты и в самом деле готова пожертвовать собственным будущим, чтобы защитить ведьму?

– Она моя мать! – прошипела Клевер сквозь крепко сжатые зубы.

Ганнибал потрясенно уставился на девочку. Значит, он не знал. Впрочем, это не имело значения.

Клевер вытерла щеки. Решение было принято.

– Я не стану помогать вам создавать армию нежити. И доберусь до Штопальщицы раньше вас, – сказала Клевер.

И, вспомнив девиз Общества, прибавила:

– Custodia Insolitum.

Отряд к этому времени выстроился в пять четких рядов, лицом к окутанным туманом горам. Солдаты стояли неподвижно, как деревянные куклы.

Ганнибал тяжело вздохнул.

– Это разбивает мне сердце, но я вынужден арестовать тебя, чтобы ты не помешала нам. Надеюсь, несколько дней в камере тебя образумят.

Он кивнул, давая знак гвардейцам, которые наблюдали издалека. Тут же трое всадников оказались рядом с девочкой, готовые схватить ее.

– Я не хочу в тюрьму и не дамся, – сказала Клевер, собрав все свое мужество. Из воротника ее рубашки высунулась Пресноводная гремучая гадюка, покачивая треугольной головой. Солдатские лошади встали на дыбы и заржали.

– Любой, кто прикоснется ко мне, узнает, каков поцелуй Пресноводной гадюки. У нее на всех хватит яда. И уж вы-то, Ганнибал, знаете, что в мешке у меня есть еще один защитник.

Взмахом крыла Ганнибал приказал своим людям отойти. Он посмотрел на Клевер блестящими, как драгоценные камни, глазами.

– Разумеется, мы доберемся до серебряных рудников раньше тебя. У тебя даже лошади нет.

По его сигналу лейтенант дунул в рожок. Отряд рысью двинулся к голубоватым горам, земля сотрясалась от топота копыт.

Прежде чем последовать за ними, Ганнибал мягко сказал Клевер:

– Ты делаешь неверный выбор, медсестра Элкин. Если я не привезу тебя к руднику, сенатор Оберн отправит за тобой кого-то другого. Но ты же знаешь, что такое горы. Ты пропадешь. Как друг, прошу тебя, не ставь под удар нашу миссию.

– Я спасла вам жизнь, – напомнила Клевер, снова надевая Шляпу.

– А я спас твою. Пожалуйста, не заставляй меня убирать тебя со сцены.

– Миру не пережить войны, которую вы затеяли, – сказала Клевер. – И все же, несмотря ни на что, я знаю, что у вас доброе сердце, Ганнибал. Подумайте об этом.

Глава 18. Не осталось деревьев, чтобы взобраться к небу

Клевер шла на северо-запад, следя, чтобы заснеженные пики Центурионовых гор оставались слева. Ганнибалу, чтобы привести взвод к руднику на Харперовом Хребте, нужно было двигаться по Тракту Аббата – единственной дороге, ведущей к вершине. Тракт был широким, и по нему могли проехать тяжелые повозки. Но он так петлял по предгорьям, то и дело заставляя возвращаться назад, что путешественники прозвали его «спутанным клубком». Пойдя по нему, Клевер не смогла бы обогнать отряд. Поэтому она решила пойти по дикой местности – напрямик, по бездорожью.

Девочка оглянулась на горчичного цвета крыши Брэкенвида, жалея, что не успела повидаться с вдовой Хеншоу. У нее щемило сердце при мысли о старой женщине, одиноко живущей в палатке в этом странном чужом городе.

– Я все исправлю, – шепотом пообещала Клевер, хотя в глубине души была уверена, что избавиться ото льда в озере невозможно. Она снова сосредоточилась на том, как ей опередить Ганнибала.

Приграничные земли кишели разбойниками, к тому же путь Клевер пролегал через территорию индейцев сеханна.

Как они отнесутся к вторжению? В тех краях жило несколько индейских племен, и не все они были дружественны к пришельцам. Орманлиотов знали как приветливых торговцев, они причаливали к берегу на своих пирогах, нагруженных шкурами, вампумами[6] и бутылками кленового сиропа. Зато о куамитах рассказывали, что они, даже не обменявшись приветствиями, сразу начинали стрелять в чужаков из лесной чащи. Ее отец неплохо изучил и описал самих сеханна – племя, в честь которого была названа Конфедерация Сеханна. Он говорил, что они верны друзьям и бывают «не слишком вежливыми» с недругами. Наверное, лучше всего для Клевер было идти как можно быстрее и надеяться, что ее не заметят.

Осторожно сложив Шляпу и убедившись, что из нее не выпадают секреты, Клевер спрятала ее в отцовский саквояж. Сначала она хотела оставить ее под гниющим бревном, но побоялась, потому что подозревала, что диковины хотят быть найденными. Не хотелось, чтобы ее подобрал какой-нибудь ничего не подозревающий простак. Мир не нуждался в новом Кобальте. Когда ветер стих, Клевер показалось, что до нее доносятся зловещие стенания Шляпы.

Обвившая ее талию Пресноводная гремучая гадюка не была похожа на друга, с которым можно поговорить. Поэтому Клевер вытащила из мешка Сюзанну и посадила себе на плечо. Схватившись тряпичными руками за косу Клевер, Сюзанна осмотрелась и, кажется, осталась довольна тем, что высоко сидит. Пуговичные глаза всматривались в горные вершины.

– Подлая старая хозяйка!

– Да. Мы идем к Штопальщице. Кроме нее, никто не сможет рассказать мне, кто я и что со мной не так. А теперь пора идти. Если Ганнибал доберется до шахты первым, он убьет ее. Я не могу этого допустить.

– Подлый старый петух!

– Кое в чем он прав, – задумчиво сказала Клевер. – Если я не солдат, то кто? Кровная сестра Змеи, хранительница проклятой Шляпы и воинственной Куклы. Я имела в виду… ты же не станешь отрицать, что характер у тебя вспыльчивый.

Сюзанна, казалось, не обиделась.

– Мы с тобой сестры – ты и я, – продолжила Клевер. – Нас обеих создала Минивер.

Она подумала об инструментах в медицинском саквояже.

– Что такое скальпель? Просто лезвие. А лезвие можно использовать и чтобы убить, и чтобы вылечить. Так и ты, Сюзанна, ты настоящий ураган, но ты спасла мне жизнь. Вот и с диковинами то же самое. Они могут быть смертельно опасными или помогать, в зависимости от того, на что их направить. Оберн хочет меня обменять. Ганнибал хочет, чтобы я была оружием. Но, возможно, узнав, что со мной случилось, я смогу найти себе лучшее применение.

С гор повеяло ледяным холодом. Клевер накинула на плечи опаленную шаль и туго стянула ее концы. В тени горных вершин девочка казалась крошечной, но впервые с тех пор, как начались ее испытания, она твердо знала, какова ее цель. Хорошо, что она осмелилась возразить Ганнибалу и сказать ему правду, пусть даже он отказался ее слушать.

– Теперь у меня сложилась почти полная картина, – сказала Клевер. – Осталось всего несколько вопросов, но я знаю, где найти ответы.

– И тебе не страшно, – услужливо подсказала Сюзанна.

– Ох, Сюзанна, еще как страшно – я в ужасе. Я не знаю, что будет, когда мы туда доберемся, и совсем не уверена, доберемся ли. Даже если мы пойдем через территорию Сеханна и через Винное болото, мы можем наткнуться на гнусов. Расстаться с Пресноводной гадюкой мы не можем, чтобы обеим не заболеть, но у тебя есть выбор. Я же помню, что ты не хотела оставаться у Штопальщицы.

Сюзанна скрестила руки, упрямо надув губы.

– В этом нет ничего постыдного, – убеждала Клевер. – Я вот боюсь огня, хотя он не в силах меня убить. Но мне все равно больно и страшно.

Клевер не призналась Сюзанне, что и сама боится Штопальщицы больше всего на свете. По сравнению с таинственной создательницей гнусов даже Кобальт казался немощным стариком. С Минивер Элкин случилось что-то ужасное, и это изменило ее. Если уж сама основательница Общества не сумела себя защитить, значит, это было что-то и в самом деле жуткое. Клевер необходимо было найти свою мать, но будет ли она готова встретить монстра, в которого та превратилась?

– Я нужна тебе, – заявила Сюзанна.

– Ты уже спасла мне жизнь, – ответила Клевер. – Но я ничуть не обижусь, если сейчас ты захочешь уйти. Просто объясни мне, как туда добраться.

– Не боюсь, – сказала Сюзанна и, так как подъем становился все круче, сильнее вцепилась в косу Клевер.

По мере приближения к границе штата Фаррингтон охотничья тропа, по которой они шли, делалась все у´же, а потом и вовсе исчезла. Покинув Объединенные Штаты и все, что было ей знакомо с детства, Клевер оказалась в нейтральной зоне между ОША, Луизианой и Конфедерацией Сеханны. Изо рта у нее вырывались облачка пара, а она все шла и шла вперед, с грустью вспоминая тарахтящий фургон Нессы.

Взобравшись на пригорок, Клевер остановилась. На юго-западе лучи заходящего солнца заливали светом всю Зубчатую прерию. Где-то там, за прерией, были французы. Рассказывали, будто они прокладывают рельсы для паровозов через весь континент, к испанскому побережью. Но сейчас Клевер видела перед собой только коричневатую, похожую на войлок прерию.

Раньше Клевер мечтала повидать мир. И вот сейчас, поднявшись сюда, она могла разом увидеть больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. На северо-западе, в окружении безжизненных скал, виднелось отвратительное фиолетовое пятно Винного болота – кровоподтек, оставленный прошедшей войной. Дальше до самого горизонта на север простирались густые леса и текли реки Конфедерации Сеханна. В первые дни той войны четыре северо-западных племени – окиква, куамит, орманлиот и сеханна – объединились под предводительством вождя по имени Желтая Мышь, чтобы сражаться на стороне Луизианы. Через год они отказались поддерживать Бонапарта, объединив свои территории к востоку от Внутренних морей, и, объявив себя суверенным государством, стали защищать свои собственные границы. Большая часть меховых шуб и бобровых шапок были привезены именно из этой богатой реками земли, и Константин рассказывал дочери, что сеханна использовали свои богатства для поддержки индейских беженцев, которые перебирались все дальше на север, спасаясь от нападок ОША и Франции. К юго-востоку лежал ее родной холмистый край и лоскутное одеяло угодий западного Фаррингтона. Клевер представила себе побережье и все одиннадцать штатов союза. Это было невообразимо много, но Оберн и Ганнибал хотели гораздо большего.

Пока окончательно не стемнело, Клевер поспешила спуститься по другому склону в темную лощину. Вокруг высились горы. С наступлением ночи она устроилась на ночлег, забравшись под полог низко свисающих веток придорожной ивы.

Клевер вдруг поняла, что больше не боится бандитов, промышляющих под покровом ночи. Самая смертоносная в мире гадюка, неудержимая Кукла и огнеупорная девочка. Клевер начинала путешествие в одиночку, но теперь у нее появились товарищи, наделенные необычными способностями.

Задевая звезды, носились совы, ветер шевелил лианы, и, почти уже провалившись в сон, Клевер почувствовала, что рядом сидит отец. От него пахло смолой и копченой рыбой. Отец вежливо покашлял.

– Прости, что тебе приходится являться мне, – тихо сказала Клевер. – Я бы хотела, чтобы ты мог, наконец, отдохнуть.

– Только не говори мне, что веришь в привидения! – негромко рассмеялся Константин. Как редко ей доводилось слышать его смех!

– Я знаю, что ты лишь отголосок, – кивнула Клевер. – Печаль, туманящая тяжелые воспоминания. И все же… привидение есть привидение.

Константин смотрел на звезды между ветвями, не торопясь отвечать. Эта черта, свойственная ему при жизни, лишь усилилась после смерти.

– Почему ты не рассказал мне, кто я такая? – Клевер била дрожь, и от этого ее голос звенел.

– Я хотел для тебя жизни. Безопасной жизни.

– Там, на мосту, я бы смогла что-то сделать. Помочь тебе, – сказала Клевер. – А я позволила им тебя убить.

Константин еле слышно вздохнул, и звук смешался с тихим шорохом ивовых ветвей.

– Что ж, теперь я не беспомощна, – продолжала Клевер. – Мир решил воевать, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы этому воспрепятствовать.

– Долг врача – лечить тело, которое он видит перед собой…

– Погибнут тысячи! От каждой диковины, которая попадет к ним в руки, война станет только хуже. Вот тела, которые я вижу перед собой.

Клевер чувствовала на себе пристальный взгляд отца, оценивающего, ставящего диагноз, несмотря на темноту.

– Что необходимо? В чем надежда? – спросила Клевер. – Я не буду сидеть сложа руки и ждать, пока поджигатели войны превратят наш континент в кладбище. Ты сам учил меня находить источник кровотечения и останавливать его, насколько возможно.

– Это сильный довод, но не забывай, что я прекрасно знаю свою своевольную Клевер. И понимаю, что ты что-то скрываешь, – сказал Константин. – Так какова же истинная причина твоего похода к логову ведьмы?

– Хочу все знать, – призналась Клевер. – Меня переполняют и душат вопросы, на которые ты отказывался отвечать. Что она со мной сделала? Почему гнусы называют меня лягушкой?

Клевер надеялась услышать от отца ответы, но Константин удалился в полном молчании.

– Почему она не ограничилась тем… – Клевер подняла лицо к небу и позволила отцу растаять, слившись с неугомонным ветром. – …чтобы просто быть моей мамой?

* * *

Утром, с урчащим от голода желудком, Клевер стала спускаться к казавшемуся медным озеру и травянистой равнине, окруженной густым лесом, – южной границе Сеханна.

– Нам нужно пройти прямо здесь, чтобы добраться во-он до того горного перевала, – объяснила Клевер Сюзанне, которая выглянула из своего укрытия в кармане дорожного мешка. – На первый взгляд все довольно просто.

Но Клевер не говорила ни на одном из индейских языков, а сейчас она буквально кожей чувствовала, что из леса за ней наблюдают. Не считая нескольких одиноких тополей, спрятаться в прерии было негде. Здесь Клевер была бы, как на ладони, видна за несколько миль. Пройти через лес было гораздо безопаснее, но вход в лес охраняли дозоры Сеханна. Сталкиваться с ними не хотелось.

– Если пойдем напрямик, по траве, нас, возможно, пропустят, и к вечеру мы доберемся до Винного болота.

Правда, Винное болото было печально известно тем, что убивало беспечных глупцов, рискнувшись забраться поглубже. Но Клевер заставила себя не думать об этом и стала спускаться по склону к равнине. Скорость была ее единственным преимуществом.

Сухая и густая, словно медвежья шкура, трава доходила ей до локтей, но идти не мешала. Спелые колоски с треском лопались, роняя давно созревшие семена.

Пресноводная гадюка радостно соскользнула на сухую землю. Она поползла вперед, исследуя вырытые полевыми мышами норы. Клевер немного завидовала. Вот бы и ей проползти так же, незамеченной. Вместо этого она шла, оставляя за собой, как чернохвостый олень, широкую полосу утоптанной травы.

Когда поблизости не было никакого убежища, раздался звук, заставивший ее остановиться, – непонятное сухое царапанье. Клевер затаила дыхание, прислушалась. То был тревожный, трескучий скрежет костей, но Клевер не могла понять, откуда он слышится.

– Сюзанна, ты это слышишь?

– Дрянь, – пискнула Сюзанна.

Над ними мелькнула стремительная тень, и Клевер обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как к ней подлетает Стервятник. Его голова была сделана из молотка-гвоздодера, и ударил он им очень сильно. Сбитая с ног, Клевер покатилась по траве. Медленно (голова раскалывалась от боли) она поднялась и поняла, что окружена. Над головой кружил Стервятник, а из травы выглядывали еще три гнуса: Заяц, Белка и старый облезлый Гончий пес. Они даже и не пытались маскироваться под живых: в шкуры давно умерших животных были накрепко вшиты сломанные молочники и подсвечники, потертые коврики и помятые формы для выпечки.

– Это оно? – проскрежетал Заяц.

Пес кружил на месте, нюхая следы на земле.

– Да, да, да.

Стервятник подлетел ближе, и Клевер попыталась не выпускать его из вида. После его нападения у нее ужасно болела голова. Следующий удар мог бы убить ее. Словно почувствовав страх Клевер, Пресноводная гадюка крепко обвилась вокруг ее ноги ниже колена.

Если ее яд не действовал на Сюзанну, значит, он был бесполезен и против этих тварей.

Клевер открыла карман, где лежала Сюзанна.

– Сюзанна? Можешь помочь? Прямо сейчас!

Но Сюзанна не выскочила, готовая дать бой. Удивительно, но Кукла свернулась клубочком и дрожала.

– Ты что же, боишься гнусов?

– Хлам! Мерзкое барахло! – расплакалась Сюзанна и обхватила голову руками.

– У нас проблемы, – сказала Клевер, и в тот же миг Стервятник бросился на нее. Правда, молоток не попал в цель, зато когти-вилы вцепились в плечо Клевер, поволокли по траве и чуть было не подняли в воздух – но не удержали. Девочка снова упала.

Пес схватил ее за штанину и, рыча, дернул. Заяц вцепился зубами в косу, и Клевер оказалась зажатой между гнусами, растянутая, словно бельевая веревка.

Пресноводная гадюка бросилась на Гончего пса. Острые зубы без труда пронзили сухую шкуру, но не справились с металлическим каркасом под ней. У Клевер заныли зубы – это отдалась в них боль змеи. Тут же ей на грудь прыгнула Белка. Клевер попыталась ударить ее, но тварь легко увернулась.

– Это оно, – сказала Белка. – Это то, чего хочет Госпожа.

– Это не лягушка, – проворчал Заяц, не выпуская косу Клевер.

– Пахнет лягушкой, – возразил Гончий пес. – Да, да.

– Госпожа хочет, чтобы лягушка умерла? – спросил Заяц.

– Мы были мертвые, когда она нашла нас, – ответила Белка.

– Она слишком тяжелая.

– Так разорвем ее на куски, – предложила Белка. – Пусть солнце высушит. Штопальщица потом сошьет все вместе.

– Да, да, – повторяла Гончая.

Белка открыла пасть, и Клевер увидела, что вместо зубов у нее – ножницы. Она отшатнулась, пытаясь уберечь горло от чудовища, и ножницы цапнули ее за руку. Клевер взвыла от боли.

И тут в воздухе просвистела стрела, пронзив Белке шею. Еще одна стрела пригвоздила к земле Зайца. Клевер поднялась на ноги, и тут ружейный выстрел пробил Гончей грудь, сделанную из умывальника. Пес взвизгнул и бросился прочь.

Повернувшись, Клевер увидела своих спасителей – небольшую пешую группу разведчиков Сеханна, ощетинившуюся оружием. Непохоже было, что индейцы рады встрече.

Стервятник спикировал к стоявшей впереди хмурой молодой женщине с длинным копьем в руках. Стремительным броском она сбила летящего хищника и оторвала ему крылья.

Брезгливо держа извивающегося Стервятника в вытянутой руке, женщина выдернула из растрепанных перьев голубую нить. Птица поникла и развалилась на части, которые больше не двигались.

Один из индейцев побежал вслед за Гончей, а трое других окружили Клевер, наставив на нее ружья.

На убившей Стервятника молодой женщине был нагрудник из игл дикобраза и широкие серебряные браслеты – знак славного воина. Косы ее украшали бусины, выточенные из оленьего рога. Индианка кивнула, и один из воинов, схватив вещи Клевер, стал их обыскивать.

– Qui es-tu?[7] – спросила молодая женщина.

Клевер покачала головой.

– Меня зовут Клевер Элкин, я не говорю по-французски. Я прошу разрешения пройти к Винному болоту. А кто вы?

Пристально посмотрев на Клевер, женщина ответила:

– Маргарет.

– Благодарю вас за помощь, Маргарет. Я страшно тороплюсь.

– Ты одна?

– В каком-то смысле, – ответила Клевер.

Как раз в это мгновение Пресноводная гремучая гадюка высунула голову из-под ее рубашки. Один из индейцев от неожиданности выронил мешок, потому что из него, сонно тараща глаза, выбралась Сюзанна. Увидев уничтоженных гнусов, Кукла храбро повернулась к индейцам, приняв боевую стойку.

– Сюзанна, подожди! – попросила Клевер.

Но Сюзанна уже схватилась за наконечник одного из копий и вырвала его из рук воина.

– Не плачь, Сюзанна-золотце, – запела Клевер, и Сюзанна с сердитым видом вернулась к ней.

– Не боюсь, – буркнула Кукла.

– Я знаю, что ты не боишься. Но мы не ссоримся и это не схватка, – заверила ее Клевер. Она подняла Сюзанну и посадила на плечо. Раздосадованная Кукла напоследок разломила наконечник пополам и бросила на землю обломки.

Невозмутимые воины не могли скрыть удивления и разом взвели курки, ожидая команды стрелять.

– Ты ведьма, – сказала Маргарет.

– Я не ведьма. Я просто очень тороплюсь.

– Почему гнусы охотятся на тебя? – спросила Маргарет.

– Не знаю.

Воин – тот самый, что по вине Сюзанны лишился копья, – полез в медицинский саквояж, и Клевер попросила:

– Не трогайте его. В нем вещи моего отца.

– Твой отец врач? – спросила Маргарет.

– Моим отцом был Константин Элкин, он был лучшим врачом в округе, – ответила Клевер.

Разведчики обменялись взглядами.

– Пойдем с нами, – сказала Маргарет.

* * *

В дубовой роще к северу от равнины несколько сотен индейских воинов разбили лагерь. Отец рассказывал Клевер, что индейцы Сеханна живут в больших, на много семей, домах с соломенными крышами, но здесь она увидела только походные шатры и костры под открытым небом: это была армия на марше. Некоторых Клевер узнала: окиква с коротко остриженными волосами и выкрашенными в синий цвет руками, куамитов в красных шерстяных шапочках и с серебряными ожерельями в виде полумесяца. Однако, судя по разнообразию одежды и украшений, в этом лагере были представители многих племен, и все они были готовы к битве. Даже у детей было настоящее оружие, а не луки и факелы, как на картинках, которые видела Клевер. У них в руках были современные ружья. Мулы тянули пушки и ящики с боеприпасами. Неподалеку Клевер увидела нескольких воинов, отрабатывавших боевые навыки, воздух пронзали их боевые кличи. Сердце Клевер сжалось. Сенатор Оберн хотел войны, и он ее добился.

Когда они подошли к центральному кругу шатров, к ним подбежал маленький мальчик, совсем малыш, и стал требовать чего-то от Маргарет. Молодая индианка попробовала ему отказать, но мальчик упрямился. Наконец, она уступила и, подхватив, посадила его себе на плечи. Малыш тут же стал тянуть ее за косы, как за поводья. Он так радовался, что скачет выше всех, а Маргарет, вздыхая, терпеливо это сносила.

Наконец они подошли к просторной палатке, у которой несли караул стражники в алых плащах. Холщовые стены были украшены изображениями оленей с ветвистыми, как молнии, рогами, бегущих под синими грозовыми тучами. Маргарет свистнула, и, получив разрешение войти, нырнула вместе с ребенком под притолоку из кедровых ветвей. Клевер пыталась что-то расслышать сквозь ткань, но поняла только два слова: «доктор Элкин».

Потом из шатра показался вождь. В плаще из бобровых шкур, высокий и морщинистый, как печеное яблоко. Охранники почтительно уткнулись взглядами в землю, и все вокруг замолчали. Увидев вождя ближе, Клевер безошибочно узнала его: глаза вождя были белыми, как два вареных яйца. Это был легендарный вождь, объединивший четыре племени в Конфедерацию. Именно блестящий стратегический талант этого человека заставил ОША и Луизиану включить Сеханна в договор в конце войны. Сейчас Желтой Мыши уже перевалило за восемьдесят, и он был совершенно слеп от рождения. Наклонив голову, он повернулся к Клевер так, словно мог ее видеть.

Хриплым, как карканье ворона, голосом он что-то негромко спросил на языке сеханна.

– Ты в самом деле дочь доктора Элкина? – перевела Маргарет.

– Да, меня зовут Клевер Элкин, и я очень тороплюсь, сэр.

– Торопишься? – перебила Маргарет. – Ты стоишь перед величайшим вождем Желтой Мышью и заявляешь, что торопишься?

– Да, именно это я только что сказала.

Желтая Мышь усмехнулся и, что-то пробормотав, нырнул в палатку, зябко кутаясь в плащ.

– Значит, ты точно его дочь, – перевела Маргарет.

Маргарет придержала полог, и Клевер тоже вошла в шатер.

Внутри стены были сплошь завешаны шкурами и расшиты бусинами, а от стоявшей посередине пузатой железной печурки исходило желанное тепло. В углу за низким столиком сидели мужчины и женщины. Попивая ароматный чай, они рассматривали карты и что-то обсуждали. Клевер прервала военный совет.

Малыш, то и дело оступаясь, забегал по шатру кругами. Подняв брызги, он шлепнул ладошкой по налитой в миску воде и вытер мокрую руку о штаны Маргарет из оленьей кожи. Набегавшись, он, наконец, устроился на коленях у Желтой Мыши.

– Это мой правнук, – перевела Маргарет слова Желтой Мыши. – Он учится мыть руки.

Мальчик подергал за бусины в косах вождя и что-то пролепетал, настороженно поглядывая на Клевер. Желтая Мышь крепко обнял малыша и улыбнулся.

– Я понимаю, что нахожусь на ваших землях без разрешения, – сказала Клевер.

– Кто теперь спрашивает разрешения? – перевела Маргарет ответ Желтой Мыши. – Солдаты ОША, переодетые во французских охотников, то и дело сюда являются. С весны мы потеряли в стычках более двадцати человек.

– Ну, это дело рук сенатора Оберна, – нахмурилась Клевер. – Он пытается вас спровоцировать. Это ненастоящая война.

– Но они стреляют настоящими пулями, – перебила ее Маргарет и осторожно тронула саквояж Клевер носком мокасина из оленьей шкуры.

– Это всего лишь интрига, чтобы его избрали президентом, – объяснила Клевер. – Этого нельзя допустить.

– Что же нам делать? – Серьги Маргарет блеснули в свете лампы. – Сложить оружие и позволить им топтать наши посевы и сады?

Следом за ней заговорил Желтая Мышь.

– Давным-давно, – перевела Маргарет, – люди пришли в этот мир через барсучью нору и были здесь счастливы. Но случилось наводнение, потом голод, а потом мир загорелся. Тогда мудрецы взяли семена, забрались на высокое дерево и через дыру в небе ушли в верхний мир. Они сейчас там наверху, довольные и сытые. Другие люди остались, а дерево сгорело. Мы – дети тех, кто остался.

Воцарилась тишина, которую спустя какое-то время нарушила Маргарет.

– Вождь имеет в виду, что у нас не осталось деревьев, чтобы взобраться к небу.

Клевер показалось, что она – лист, подхваченный ураганом. Разве в силах она остановить войну, если ее хотят все вокруг, если ее хочет весь мир?

– Ты прошла этот длинный путь, чтобы уговорить нас не участвовать в войне, которую вы же и развязали? – спросила Маргарет.

– Нет, – сказала Клевер. – Мне нужно попасть к заброшенному руднику на Харперовом Хребте.

– В логово колдуньи, – сказал Желтая Мышь по-английски. Он нежно, почти неуловимо, будто на ласковых волнах невидимого океана, покачивал на коленях правнука.

– Вам о ней известно? – Клевер стало интересно, нет ли у Сеханна лазутчиков на территории ОША. А может, секреты Кобальта долетели и сюда? Впрочем, решила она, это не имеет значения.

– Оберн не может сотворить… – Желтая Мышь не смог подобрать нужного слова и продолжил на языке сеханна, а Маргарет стала переводить:

– …он не может создавать бесчисленную армию солдат, так называемую погибель, поэтому хочет чем-то их заменить. Теперь, когда место, где прячется колдунья, перестало быть тайной, ей интересуется не только Оберн. Идти туда небезопасно.

– Я знаю.

– Доктор Элкин перешел через линию фронта, чтобы принести нам лекарство во время оспы. Он рисковал жизнью, заботясь о наших больных, – сказал Желтая Мышь.

– И это я знаю. – У Клевер потеплело в груди от встречи с теми, кто хранил память об отце.

– Он был упрямым и безрассудным, – добавил Желтая Мышь. – Его лекарство не помогло. Но если он что-то задумал, невозможно было заставить его свернуть.

– Даже если эта девочка не шпион, – вмешалась Маргарет, – она все равно расскажет о том, что видела.

Желтая Мышь закатил белесые глаза.

– Что ты видела?

– Я видела, что вы вооружены так же хорошо, как наша армия, – ответила Клевер, – видела много оружия. Я видела Желтую Мышь живым и здоровым, строящим планы. А еще я видела здесь не только четыре племени Конфедерации Сеханна, но и много других племен. Кажется, здесь собрались и некоторые индейцы с равнины, и они готовы сражаться под вашими знаменами.

Желтая Мышь рассмеялся.

– Пусть она расскажет об этом!

Вождь и Маргарет о чем-то быстро переговорили на своем языке, после чего она взяла свое ружье и вышла. С минуту Желтая Мышь сидел молча, поглаживая правнука.

– Говорю тебе, у рудника будет нелегко, – заговорил Желтая Мышь.

– Я знаю.

– Если ты появишься здесь снова, тебя пристрелят издали, не дав подойти, – сказал он.

– Да, сэр, – ответила Клевер.

* * *

Наконец-то у Клевер появилась лошадь – точнее, лошадка, светлой масти, крепкая и коротконогая. Бежала она не слишком проворно, но ровно. Не заупрямилась, когда Клевер заставила ее выйти из лагеря. Клевер ехала по лесной тропе в надежде, что выбрала верное направление. Солнце клонилось к закату. Клевер пустила лошадку более быстрым аллюром. Она и так потеряла слишком много времени.

В дорогу Желтая Мышь дал ей завернутый в кукурузные листья пирог с копченой голубятиной, тыквой и клюквой. Клевер с аппетитом съела его, не успев отъехать от лагеря, и беззастенчиво облизала листья. Пирог так напомнил девочке домашнюю еду, что она почувствовала себя почти счастливой. Наконец-то она могла ехать, сняв с плеч тяжелую ношу, да и желудок был полон.

Когда, перебравшись через неглубокий ручей, лошадка выбралась из-за деревьев на открытое место, солнце уже садилось в горную расселину, и сноп его лучей окрасил небо великолепным розовым сиянием. Вскоре Клевер миновала равнину и подъехала к предгорьям. Она уверенно направилась через узкий проход, в незапамятные времена прорезанный талыми водами. Заходящее солнце раскрасило скалы в сказочные цвета. Клевер пришпорила лошадь, не обращая внимания на то, что неудобное седло натерло ноги, и стараясь не замечать индейских всадников, скакавших за ней следом.

Племена Конфедерации Сеханна не слишком жаловали лошадей, предпочитая передвигаться пешком по своим тайным тропам или плавать на быстрых пирогах. Но некоторые из равнинных воинов, присоединившихся к ним в лагере, были настоящими кентаврами, и Желтая Мышь на время попросил у них лошадь.

Клевер не слишком много знала о равнинных племенах, чтобы различать их. Следовавшие за ней всадники носили накидки из бизоньей шерсти и кожаные штаны с широкой бахромой, развевавшейся на ветру от скачки. Клевер спрашивала себя, что случится, если еще больше равнинных племен переместится на север, чтобы присоединиться к Сеханна. Не развалится ли Конфедерация при вхождении в нее такого множества различных культур? Или, наоборот, будет становиться сильнее с каждым новым членом?

От раздумий девочку оторвал неприятный запах. Она почувствовала зловоние Винного болота за много миль до того, как его увидела.

Постепенно скалы уступили место неровной земле, поросшей редкими низкорослыми деревцами. Когда под копытами захлюпало, Клевер посмотрела вниз и увидела жидкую темную грязь. Всадники позади нее засвистели, и она резко остановила лошадь. Благодарно потрепав ее по голове, девочка спешилась и сняла свои вещи.

Всадники снова свистнули, и лошадка потрусила к ним. Вместе они повернули по тропе к предгорьям. Клевер помахала рукой в знак благодарности, но всадники не ответили.

Сюзанна в дорожном мешке что-то довольно напевала себе под нос, но Клевер чувствовала, что Пресноводная гадюка проголодалась. Она мысленно предложила змее соскользнуть в чахлый кустарник и поискать добычу. Прикрыв глаза, Клевер как будто сама почувствовала запах грызуна, дрожащего поблизости, ощутила исходящее из норы тепло. Не желая видеть продолжения, она открыла глаза и заставила себя сосредоточиться на другом. Перед ней раскинулась огромная разбухшая пустошь, называемая Винным болотом. Запах раздражал ноздри, словно она сунула голову в банку с маринованной селедкой.

Клевер чувствовала, что индейские всадники наблюдают за ней с холмов, хотя и не могла их видеть. Если они и знали безопасный путь через болото, то ей его не показали.

Когда вернулась насытившаяся Гадюка, солнце давно уже село.

Клевер обмотала змею вокруг шеи, как шарф, и пошла прямо через заросли чахлых и больных на вид деревьев. Девочке было ясно, что лучше не пытаться искать дорогу в темноте. Под кривым склоненным деревцем она нашла ворох сухих листьев и, накрывшись шалью, свернулась в них клубочком.

Клевер подумала о том, далеко ли продвинулся Ганнибал. Некоторые участки Тракта Аббата круглый год утопали в снегу, и Клевер от души надеялась, что Ганнибал увязнет в глубоких сугробах. Прямой путь через прерию по границе с Конфедерацией Сеханна позволил ей срезать много миль. Вот бы еще пересечь болото – и она оказалась бы почти у цели. Хотя запах не радовал, зато болото источало необычное тепло, даже близко не подпуская зимний холод. Она была сыта. Наелась и Пресноводная гремучая гадюка. Положив под голову мешок, девочка заснула еще до появления луны. Спалось Клевер на удивление хорошо.

* * *

Утром, пробравшись между зловонными ручьями, Клевер остановилась на берегу пурпурного моря. У нее упало сердце. Над головой кружили рои мух, гудящих, как расстроенная виолончель. Безжизненно-серые ветви высохшего боярышника тянулись к небу, словно руки утопленников. Болото булькало, и на поверхность вырывались ядовитые пары: запах горячего вина смешивался со зловонием тухлых яиц. По поверхности Винного болота стлалась белесая дымка. Голова уже кружилась, а ведь она едва подошла к краю этого ужасного места.

Сколько побывавших здесь сбилось с пути и бродило кругами, падая в изнеможении? Но, словно мало было паров, были здесь и другие опасности: топкая грязь и трясина.

Тут и там в чернильно-черной жиже виднелись трупики перелетных птиц – уток и гусей, имевших несчастье сесть на эту «воду». Их тонкие косточки захрустели под ногами Клевер, когда она пошла вдоль берега, стараясь высмотреть безопасную переправу.

Легендарная диковина, Винный Бокал касался губ королей и королев, пока не был потерян во время Луизианской войны. Никто не знал, кто уронил его здесь. Теперь он лежал перевернутым где-то на дне, под всей этой грязью, изливая все больше и больше вина. Столько, что хватило бы устроить праздник всему миру.

Девочку окутало дрожащее марево, и Клевер зажала нос, но от каждого вдоха у нее так кружилась голова, что пришлось опуститься на колени, чтобы не упасть лицом в грязь. Нет, пройти по берегу она не сможет. Болото было слишком велико, а берега такие крутые, что она наверняка соскользнет вниз. Клевер давно хотела пить и пожалела, что не попросила у Желтой Мыши воды.

Но делать было нечего. Она и так потратила слишком много времени на раздумья. Пока она здесь ищет дорогу получше, Ганнибал стремительно движется к шахтам.

Клевер сняла ботинки и неуверенно шагнула вперед, сразу провалившись по середину икры.

Пытаясь нащупать путь по мелководью, она разглядывала всякую всячину, застрявшую в болоте: куски мыла, фонари, ружья – все это в отчаянии выбрасывали путники, пытаясь облегчить свою ношу.

Когда Клевер снова подняла голову, то поняла, что заблудилась. Горы кружили вокруг нее. Мертвые деревья, которые она использовала в качестве ориентиров, были похожи друг на друга. Болото разветвлялось на протоки и ручейки, и даже солнце скрылось в зловонной дымке.

Клевер упрямо пошла дальше, стараясь не думать о телах под ней, о частично законсервированных в вине трупах павших солдат. По колено в пузырящейся гадости она попыталась запеть, но не смогла вспомнить ни одной песни. Шаг за шагом она продвигалась все дальше в глубь болота.

Остановившись и присев на скользкое бревно, чтобы отдышаться, Клевер почувствовала, что призрак отца снова рядом.

– Дьявольское место, – заметил Константин.

Голос отца звучал спокойно и ровно, и на миг Клевер страшно захотелось вернуться в то простое время, когда от нее требовалось только одно – выполнять его указания. Она взглянула на отца. Его щеки заросли щетиной, а пальто обтрепалось и разошлось на плече по шву. У Клевер так и зачесались руки его зашить – иррациональное желание.

– Мы сами виноваты, – ответила она. – Это болото до сих пор истекает кровью после войны. Нельзя избежать последствий прошлого.

– Хороший врач…

Но Клевер не дала ему договорить.

– Как ты мог просить меня быть чистюлей, если знал, что я собой представляю?

– Беда не приходит одна, – сказал Константин.

– Беда – это я. Она во мне, – Клевер почувствовала, как в ней нарастает гнев. – Что случилось в ночь, когда умерла мама?

Константин спокойно отогнал мух от своего лица, все такого же до безумия непроницаемого.

– Ты обещал научить меня всему, что знаешь сам. Но даже не намекнул мне, кто я.

– Я дал тебе инструменты, чтобы ты могла стать уважаемым врачом, чтобы жила простой…

– Я такой родилась? – перебила его Клевер. – Или была одним из ее экспериментов? Она… была довольна тем, что получилось?

– Достаточно того, что ты моя дочь.

– Ты до сих пор меня боишься?

Ей показалось, что Константина это обидело, но он не ответил.

– Я не могу изменить того, что с тобой случилось, – сказала Клевер. – Но если я пойму, что случилось с нами, то сумею, возможно, изменить будущее. Для всех. Если тебе есть что сказать, если есть настоящие ответы, говори. А нравоучениями я сыта по горло.

Константин смотрел на Клевер так, словно не узнавал ее. Клевер увидела себя его глазами: грязная, оборванная, бредущая наугад посреди обезумевшего мира. Какая уж там опрятная чистюля. Может, он больше не считает ее своей дочерью.

– Я боюсь за тебя, – наконец сказал Константин. И это была самая простая правда, какой он когда-либо с нею делился.

Клевер посмотрела на зловонную винную гладь, чувствуя, как призрак, уже почти испарившись, мерцает рядом с ней.

– Я должна сделать то, чего не смог ты. Я должна встретиться с мамой.

Оставив отца позади, она, не оглядываясь, пошла по болоту.

Глава 19. Образец жестокости

Пальцы на ногах Клевер сморщились, над головой носились мухи. Пить хотелось так, что она уже готова была хлебнуть этой мутной жижи. Приглушенное бормотание Сюзанны смешивалось с еле слышным шепотком Шляпы.

Большая часть болота была так глубока, что можно было плавать, но Клевер пробиралась по отмелям, понимая, что мешок и саквояж утянут ее вниз. Оставленные ею следы тут же заливала жидкая грязь, и невозможно было проверить, не ходит ли она кругами.

Увидев, что солнце уже садится, девочка запаниковала. Но… это было не солнце. На краю болота появилось ярко-желтое пятно. Клевер бросилась к нему, упала лицом в вино и с трудом приподнялась. Ей не померещилось. Это был фургон, желтый фургон.

Бликерманов эликсир.

Несса Бранаган наполняла болотным вином бутылки для своего эликсира.

– Несса! – окликнула Клевер, от едкого воздуха ее голос сел, и крик прозвучал хрипло, как воронье карканье. Из-за испарений казалось, что берег уплывает. Трудно было определить, далеко ли до спасения.

В отчаянии Клевер рванулась вперед по подстилке из скользких водорослей и тут же провалилась по грудь. Она забилась, пытаясь вырваться, но с каждым движением погружалась все глубже. Мухи садились ей на шею и губы, нетерпеливо ожидая пиршества.

Пресноводная гадюка проползла вверх по ее руке, стремясь в безопасное место, а потом бледной струйкой устремилась прочь по поверхности болота.

Клевер тонула, вытянув шею и подняв подбородок, чтобы вино не попадало в рот. Гадюка отплыла слишком далеко, и Клевер стало так дурно, что непонятно было, что теперь случится: вырвет ее или она потеряет сознание. Сюзанна, выбравшись из мешка, попыталась вытащить Клевер за косы, но твердой почвы для упора не было, и с каждым рывком Куклу тоже затягивало все глубже.

Клевер хотела закричать, но едва не захлебнулась попавшими в рот брызгами прогорклой жидкости.

Мешок тянул ее вниз, так что она позволила ему соскользнуть с плеча и утонуть. Зато медицинский саквояж держался на плаву, толстая кожа не пропускала жидкость внутрь. Перевернувшись, Клевер все же сумела вытянуть из грязи верхнюю часть тела.

Сюзанна тянула, а Клевер отталкивалась понемногу, и так, дюйм за дюймом, им удалось доползти до полоски ила на отмели.

– А ведь это саквояж отца меня спас, – подумала Клевер.

Когда ноги, наконец, коснулись более-менее твердого дна, Клевер, с головы до пят покрытая чернильной грязью, подобрала Пресноводную гремучую гадюку и, спотыкаясь, побрела к фургону.

Несса, стоя на коленях, звенела бутылками.

– Какая же она была упрямая, – бормотала она. – Я же говорила, что эта змея убивает…

– Шарлатанка, – прохрипела Клевер.

Увидев ее, Несса побледнела.

– Не преследуй меня! Я нашла врача, как только смогла, но опоздала!

– Я слишком упряма, чтобы умереть в трактире для пропойц, – кашляя, выговорила Клевер. Несмотря ни на что, она все-таки рада была видеть Нессу. – Воды!

– Никто не выживает после укуса Пресноводной гремучей гадюки, – пролепетала Несса, протягивая фляжку.

– Я выжила, – и Клевер стала жадно пить чистую воду.

Она капнула немного воды на грудь, и Несса увидела змею, петлями обвившую шею девочки.

– Мстительный дух! Будь милосерден! – в панике Несса понеслась прямиком туда, где едва не утонула Клевер.

Чтобы ее остановить, Клевер послала Гадюку наперерез. Вид змеи, плывущей по болоту, заставил Нессу отпрянуть и избежать трясины.

– А теперь иди сюда, – скомандовала Клевер. Обессилев, она села, прислонившись спиной к колесу. – Призрак я или нет, но тебе не мешало бы передо мной извиниться.

Несса так разволновалась, что не могла вымолвить ни слова. С открытым ртом она глазела на Клевер и ее спутниц. Сюзанна тем временем потерлась спиной о ствол дерева, отскребая грязь, и отряхнулась от налипших листьев. Светлая ткань, из которой она была сшита, покрылась синими пятнами – вероятно, навсегда.

Клевер почувствовала, как змея вернулась, проползла вверх по ноге и снова обвила кольцами ее шею.

– Гадюка теперь принадлежит мне, – сказала Клевер. – Или я ей. Так или иначе, в твою банку она не вернется.

Несса моргнула.

– Но как ты?.. Нет, объясни, куда ты делась? Я притащила врача, но ты исчезла. Никто не мог сказать, куда ты ушла. Они все боялись тебя, эти люди. – Несса прищурилась. – Они думают, что ты ведьма.

– Я не призрак. И не ведьма. Я сама не знаю, кто я, – вздохнула Клевер.

– Я такого натерпелась, пока выбиралась из Брэкенвида! Этот город сошел с ума. Никогда я не видала ничего подобного.

– Ты знаешь, как пройти через это болото? – спросила Клевер.

– Пешком? Это невозможно.

– Но и на лошадях не получится. Они утонут быстрее, чем мы.

– Есть один способ. – Несса покачала головой. – Но тебе он не понравится.

– Несса Бранаган, я ведь не именинный пирог прошу. Если знаешь дорогу через это болото, лучше скажи.

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе, Клевер.

– Тогда покажи мне, как его перейти.

Они забрались в фургон и молча поехали по берегу. Несса время от времени исподтишка посматривала на Клевер.

– Куда ты идешь?

– К Штопальщице. Я остановлю эту войну, если сумею.

– Почему тебя это заботит?

– Это же война!

– По-моему, ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

– Этот узел затягивается все туже, – сказала Клевер. – Я думала, что отец спрятал свой секрет в саквояже, а на самом деле причина была во мне. – Она обернулась на болото. – И в этом болоте тоже. В Нью-Манчестере, в Луизиане, в старых шахтах. Это повсюду, вокруг нас.

– Стоит ли раскапывать дела, которые давно похоронены, – протянула Несса. – Но бывает так, что их прячут не без причины.

– У тебя голова полна сказками твоего дядюшки, – вскинулась Клевер. – А некоторым, знаешь ли, нужно что-то большее, чем оперные либретто.

Может, Нессу это и задело, но виду она не подала и принялась расчесывать волосы.

– Дядя был выдумщик, это верно, – отозвалась она наконец. – Он любил раскрашивать мир в яркие краски. Хотел, чтобы люди улыбались. Вот и я, так же, как он, улыбаюсь, когда только возможно. Таким я его запомнила. А когда ты говоришь о своем отце… – Несса покачала головой.

– Что? Говори!

Несса лишь прищурилась, глядя на нее в упор.

– Я любила его! – выкрикнула Клевер.

Несса пожала плечами. И только когда они проехали под пологом тонких ивовых ветвей, она снова открыла рот:

– Знаешь, ничего страшного в том, что ты на него злишься. Хоть он и твой папа. Хоть он и умер.

– Ты не имеешь права, – устало буркнула Клевер. – Не имеешь права так говорить.

– Убив себя, ты его не вернешь.

Клевер задохнулась, как от пощечины.

– Я понимаю, ты хочешь все исправить, – миролюбиво продолжала Несса. – Но не все можно починить и исправить, и приходится с этим жить дальше.

– Ты, – Клевер цедила слова по одному. – Не знаешь. С чем мне приходится жить.

– Мы обе потеряли…

– Твой дядя погиб в результате несчастного случая, – уже не сдерживаясь, закричала Клевер. – Лошадь понесла! А моего отца убили люди, которые приходили за мной. Они искали меня!

– Разве ты в этом виновата?

– Мой отец не любил диковины. Он их ненавидел. Что же он обо мне-то думал? Тебе этого не понять!

Несса не ошиблась. Клевер была зла. Она злилась на тех убийц – да, но и на отца она тоже злилась. Он должен был ее предупредить, мог многое ей рассказать, мог уберечь ее от всех этих невзгод – если бы только рассказал, если бы объяснил, если бы…

Она снова чуть не расплакалась, но попыталась отвлечься, вытирая грязь со лба.

– Твой отец тоже лгал, – тихо сказала Несса. – Ради того, чтобы тебя спасти.

Клевер ждала, когда нахлынет гнев, – ждала, что вот-вот придут слова, которые она обрушит на Нессу, – но вместо этого почувствовала грусть и ужасную усталость, как будто внутри у нее что-то растаяло.

Несса вдруг крепко обняла Клевер. Вздорная, несносная Несса взяла поводья в зубы и, обхватив Клевер своими тяжелыми ручищами, крепко прижала к себе.

Вокруг них вились тучи жужжащих мух, где-то неподалеку гнили останки мертвого бизона… и Клевер тоже обняла шарлатанку, потому что сейчас ей это было очень нужно. Ей давным-давно хотелось кого-то обнять. Несса обладала даром принимать вещи такими, какими они были. Укрывшись в кольце ее рук, как в убежище, Клевер замерла. Три вдоха, четыре…

– Ты сумела вернуть себе фургон, – сказала Клевер.

Снова взявшись за поводья, Несса улыбнулась.

– Когда сказали, что Кобальт умер, я первым делом вернула себе то, что принадлежит мне.

Наконец они подъехали к узкой бухточке, скрытой за порослью засохших деревьев. На толстом суку одного из них висел большой медный колокол.

– Ты уверена, что хочешь перебраться? – уточнила Несса.

Клевер молча кивнула. Несса спрыгнула с козел и трижды ударила в колокол.

– Если скажешь, что здесь есть паромщик, не поверю, – сказала Клевер.

– Не совсем.

Они ждали, глядя, как над вином вьется туман, пока из него не выступила тень. Это был плот с маленьким шалашом – убогое жилище, построенное, чтобы легко скользить по мелководью. Человек длинным шестом направил плот к берегу. Он то и дело почесывался, а с его шляпы свисали кроличьи уши. Даже в тумане Клевер издали узнала Старьевщика Уиллита.

Причалив к берегу, браконьер крикнул:

– Что, разве день выплаты уже наступил? Кто это с тобой?

– Я говорила, что тебе не понравится, – шепнула Несса на ухо Клевер. – Но Уиллит знает болото, как никто другой. Что ему сказать?

Но Клевер уже спрыгнула с облучка.

– Погоди, – спохватилась Несса, – он же опасен.

– Я тоже, – бросила Клевер на ходу, шагая прямо к плоту.

– Это кто там, под грязью, уж не Клевер ли? – глаза Уиллита загорелись. – Великолепно, а я уж думал, мы ее потеряли! Несса, ты превзошла себя, девочка! Но почему она не связана?

Подойдя к кромке болота, Клевер отправила Пресноводную гремучую гадюку по отмели на плот.

Уиллит подскочил от ужаса, когда змея, обнажив ядовитые зубы, обвилась вокруг его щиколотки.

– Что за дьявольщина? – завопил он, хватаясь за свой Пистолет.

– Хочешь проверить, успеешь ли спустить курок до того, как бросится гадюка? – спросила Клевер с берега.

Уиллит замер, а Клевер метнула на плот Сюзанну, и та упала точно за спиной Уиллита. Не мешкая, Кукла толкнула браконьера, и тот, выронив Пистолет, рухнул на бревна, как подкошенный. Клевер прыгнула на плот и успела первой схватить оружие.

– Хватит, Сюзанна, не убивай его.

– Прекрасная идея, – простонал Уиллит. – Не убивайте меня!

Из носа у него шла кровь.

Недовольно ворча, Сюзанна все же отступила.

С берега Несса следила за ними с открытым ртом.

– Если хочешь помочь, – крикнула ей Клевер, – прыгай сюда и правь плотом.

Напоив и отвязав лошадей, чтобы они не захотели напиться из Винного болота, Несса вывела плот из бухты в пурпурное озеро. Уиллит сидел под присмотром Пресноводной гадюки, привалившись спиной к шалашу. Заглянув внутрь, Клевер увидела грязное запущенное жилище, заваленное газетами и пустыми бутылками из-под спиртного. Рядом с грязным соломенным матрасом лежала стопка журналов Общества. Клевер представила, как Уиллит, мучаясь бессонницей, жадно читает списки диковин и, так же как она сама, гадает, какие из них настоящие.

– Не знал, что буду принимать таких важных гостей, – просипел Уиллит, потирая разбитый нос, – а то непременно навел бы порядок.

– Значит, здесь ты и живешь, когда не убиваешь невинных людей? – поинтересовалась Клевер.

– Нет места безопаснее! Ни один законник даже не пытался найти меня здесь. Иногда у меня гостит Гриб. Готовит он лучше, чем я. У меня, кажется, нос сломан, – плаксиво пожаловался браконьер.

– И поделом, – отрезала Клевер. – Где сейчас Гриб?

– Уехал в город за беконом и кофе. Но он будет искать меня!

Клевер осмотрела Пистолет.

– Ты же не хочешь пустить его в дело, малышка, – предостерег Уиллит.

– Я не хотела делать ничего из того, что приходилось делать с тех пор, как я встретила вас, – сказала Клевер, убирая Пистолет в саквояж. – И путешествовать по этому вонючему болоту с монстром вроде тебя я тоже не хочу. Но приходится.

– Путешествовать со мной? Ты хочешь сказать, что не собираешься меня убивать? – недоверчиво спросил Уиллит.

– Ты проведешь нас через болото к заброшенному серебряному руднику.

– Серьезно? – Уиллит выпрямился. – Ты предлагаешь мне партнерство?

– Вовсе нет.

– А мне кажется, оно самое. Ты не возражаешь, если я раскурю трубку? – Уиллит достал спичечный коробок и хотел вытянуть спичку, но Пресноводная гадюка, зашипев, обнажила зубы у самого его уха. На плечо браконьеру упала капля яда и прожгла рубашку. Шерстяная ткань в этом месте зашипела, словно масло на сковороде.

– Гадюка укусит раньше, чем ты зажжешь спичку.

– Понял, понял, – отозвался Уиллит. – Да, ты ведь знакома с этим трюком…

Клевер забрала у него коробок и осмотрела. В нем осталось всего семь Спичек.

– Какие еще диковины у тебя есть? – строго спросила девочка.

Уиллит пожал плечами.

– Похоже, все они перешли к тебе. Расклад изменился. Ты теперь такой же браконьер, как мы, что ли?

– Оторву ноги? – спросила Сюзанна.

– Пока не надо, – сказала Клевер. – У меня есть к нему вопросы. Что за проклятие наложила на тебя ведьма, Уиллит?

– Хочешь посмотреть? – хмыкнул Уиллит.

– Увидеть проклятие?

– Наклонись поближе, – Уиллит расстегнул воротник и распахнул пошире, как будто проклятие висело у него на шее.

Поколебавшись, Клевер все же нагнулась и увидела грязную шею, покрытую царапинами и корочками на местах расчесов.

– Вот, видишь?

Сначала ей показалось, что она видит крупинку молотого перца. Но крупинка перепрыгнула с шеи Уиллита на мочку уха, а оттуда на руку.

– Это блоха, – догадалась Клевер.

Уиллит снова стал чесаться, стараясь прихлопнуть блоху, но она оказывалась проворнее и каждый раз, приземлившись, кусала его.

– Эта блоха – самый мерзкий гнус из всех, какие только мастерила Штопальщица. Прямо-таки образец ее жестокости.

Внезапно Блоха перескочила на руку Клевер, и девочка ахнула. Тельце насекомого было луковым семечком, а тонкие ножки были сделаны из крошечных часовых пружинок. Челюстями служили стальные стружки, и все было скреплено одной-единственной петлей синей нити. Это был шедевр гнева и мастерства, свидетельство того, какую ненависть питала ведьма. Блоха снова прыгнула на Уиллита, залезла ему под рубашку, и он стал чесаться.

На миг Клевер стало жалко Уиллита. Но это длилось недолго.

– Ты заслужил сотню таких, – сказала она.

Они отплыли уже далеко от берега и плыли по глади винного озера, окруженные густым туманом испарений. Время от времени Уиллит хмуро командовал Нессе:

– Как увидишь пузыри пены, правь левее, – и продолжай держаться левой стороны!

Несса послушно тыкала шестом в грязь, направляя плот.

Изредка Клевер поглядывала на дальние склоны, втайне надеясь, что Ганнибал еще не добрался до рудника. Она повернулась к Уиллиту, который казался измученным и безобидным, как нищий на погосте.

– Зачем ты пришил к шляпе кроличьи уши?

– Ну, этого он тебе никогда не расскажет, – уверила Несса.

– Когда-то я был влюблен в женщину, которая держала домашнего кролика, – ответил Уиллит.

Несса потрясенно уставилась на браконьера.

– Не верь, он и не такое выдумает.

– Не пытайся меня убедить, что ты любил, – усомнилась Клевер.

– Почему бы и нет? У каждого человека есть сердце, разве не так? – печально возразил Уиллит. – Но, когда я признался возлюбленной в своих чувствах, она вышвырнула меня в окно. Эти уши я храню, чтобы не забывать, что за каждой нежной улыбкой скрываются зубы, готовые укусить.

Клевер помотала головой – от винных паров у нее кружилась голова. Слушать больше не хотелось, но ей нужны были ответы. Если бы только знать, где их искать. Девочка ткнула Уиллита в колено.

– Ты был там в ночь пожара? Почему Штопальщица прокляла тебя?

– Это мое личное дело и, кроме того, секрет, – заупрямился Уиллит.

Клевер кивнула Сюзанне, и Кукла схватила браконьера за икру, готовая в любую минуту сломать ему ногу. Вздрогнув, Уиллит умоляюще взглянул на Клевер.

– Не думаю, что ты одобряешь насилие, малышка!

Ей хотелось выбросить Уиллита в топкую грязь, но, увы, он был прав. Она не собиралась позволять Сюзанне разорвать его на куски.

И все же его игры утомили ее. Она вытащила зловещую Шляпу Кобальта и протянула руку, дрожащую от ярости, в сторону браконьера.

– Вы действительно хотите заставить меня воспользоваться этим, мистер Уиллит?

– Разве не для этого ты сюда явилась? А что, ты и сама выглядишь как ведьма – вся в грязи, и эта мелкая нежить при тебе… – Он попытался стряхнуть с ноги Сюзанну, но та намертво вцепилась в его лодыжку.

– Это твой последний шанс, – предупредила Клевер. – Я и сама не хочу использовать Шляпу, но придется…

Уиллит заговорил:

– Я мог бы сказать тебе правду – чистую, как ангельские крылья, но ты же не поверишь ни единому моему слову. Потому что я лжец. А вот Шляпе никто не может солгать, – заметив, как Клевер поежилась, он захохотал, словно от щекотки. – Теперь все козыри в твоих руках. А я… Я просто проклятый бедняга, попавший в твою историю.

Клевер понимала, что Уиллит пытается сбить ее с толку, чтобы вывести из равновесия и захватить врасплох. Но браконьеру было известно то, чего не знала она, и Клевер нужно было постараться, чтобы найти в клубке его лжи путеводную нить правды.

– В мою историю?

– Конечно, это твоя история, – улыбнулся Уиллит. – Пистолет. Спички. Выходит, я просто хранил их для тебя, не так ли? И вот ты явилась, чтобы их забрать.

– Не слушай его, – предостерегла Несса. – Он птицу может уговорить влететь кошке в пасть.

– Нет-нет. Клевер поняла меня, правда, девочка? Несса с радостью подчинялась приказам, но ты не дурочка. Ты быстро разобралась, как ведется игра. И поняла, что иногда нужно брать власть в свои руки…

– Хватит, – сказала Клевер.

– …чтобы добиться цели.

– Я сказала, хватит!

Пресноводная гремучая гадюка затрясла погремушкой, и Уиллит, сдавшись, поднял руки. Потом сорвал шапку и с остервенением стал чесать голову.

– Как скажешь, маленькая ведьма.

Дрожа от сомнений, Клевер сжала Шляпу.

Я воспользуюсь ей только разок, а потом больше никогда, – подумала она. Но тут же вспомнила, как несчастный, загнанный в угол человек в «Золотой пушке» пытался съесть собственную рубашку. Шляпа будет искушать ее снова и снова, поняла она. И вспомнила слова отца: «Человек может думать, что владеет диковинами, а на самом деле это диковины овладевают им».

Она сунула Шляпу обратно в саквояж.

– Я не Кобальт.

Уиллит, казалось, был разочарован. Он вытер носовым платком окровавленный нос и снова взялся чесаться и ловить Блоху.

Середина болота была так глубока, что шест не доставал до дна, но нагретое солнцем вино несло плот по течению. Несколько минут они плыли в тишине, и Клевер старалась не паниковать, хотя чувствовала себя очень неуютно на утлом плотике рядом с убийцей.

Несса уверенно провела плот между мертвыми деревьями, отталкиваясь сильными руками от выбеленных стволов. На ее плече был виден шрам от пули Уиллита, бледный рубец на веснушчатой коже. Клевер никак не могла решить, можно ли ей действительно доверять.

Несса показала на клубы пыли высоко в горах.

– По Тракту Аббата едут всадники, – сказала она. – И их много.

– Это отряд Ганнибала, – поняла Клевер.

– Из Луизианы?

Клевер присмотрелась. Несса не ошиблась: отряд ехал с запада. Луизиана. Секреты Кобальта разлетелись быстро, и Ганнибал оказался не единственным, кто спешил к Штопальщице.

– Мы можем плыть быстрее?

Несса умудрилась воткнуть шест в грязь и немного разогнать плот.

Наконец они увидели дальний берег болота – отвесный обрыв из пепельно-серых валунов, уходивших прямо в вино.

– Так ты теперь работаешь на Клевер? – спросил у Нессы Уиллит.

– Главное, что я больше не работаю на вас с Грибом, – ответила Несса.

– Решила разорвать надежное деловое соглашение?

– Для меня оно никогда не было надежным, – отрезала Несса. – Все денежки вы себе гребли!

– Не торопись менять партнеров, детка. Мы направляемся в логово зверя, где, может статься, Штопальщица снимет с нас скальп – с нас, но не с девчонки Клевер. Ведь у нее с ведьмой особая связь, правда?

– Перестань, – сказала Клевер.

– Что-то влечет тебя к дьявольской старухе, которая делает гнусов…

– Закрой рот!

– О чем это он? – у Нессы запылали щеки.

– О, неужели она тебе не рассказала? – Уиллит шмыгнул носом. – У нас с Клевер есть общая тайна, верно? И мы связаны друг с другом, не так ли? Мы практически родственники! Но ведь именно близкие причиняют нам самую сильную боль.

– Клевер? – Несса глядела на нее круглыми глазами.

Клевер взглянула на скалы.

– Когда причалим к берегу, возвращайся к своему фургону. Дальше опасно.

– Будто я не знаю. Я зуба лишилась из-за этой ведьмы, забыла? И это ее зверушка убила дядю.

– Как только высадишь нас, плыви на плоту обратно.

Несса покачала головой.

– Стоит выпустить тебя из виду, как у тебя случаются неприятности. Каждый раз так бывает.

– Я сама не знаю, чем все закончится. Но я должна через это пройти. И это мое дело. Не твое.

– Это только пока, – сказала Несса и, как ни странно, снова улыбнулась. – Во что бы ты ни ввязывалась, судьба постоянно сводит нас. Мы должны держаться вместе.

– Надо же, воркуют, как голубки, – ехидно прокомментировал Уиллит.

Плот резко остановился, попав на отмель. Все замолчали и посмотрели вверх, на отвесные скалы. Рудники были где-то над их головами, в скрытых за облаками горах, и у Клевер закружилась голова при одном взгляде на крутые склоны.

Уиллит расхохотался.

– Это и есть ваш короткий путь? Да по этим кручам даже горным козам не пройти. Отсюда к шахтам не добраться.

Но тут подала голос Сюзанна:

– За мной.

Она повела их по извилистой тропинке между грудами щебня и отвесными скалами. Сначала Клевер хотела бросить Уиллита на плоту, но побоялась оставлять его без присмотра, опасаясь, что разбойник сможет прокрасться следом и попытаться отнять свой Пистолет. Поэтому она решила взять Уиллита с собой, но оставила Пресноводную гадюку болтаться у него на шее.

Вся компания шла следом за Сюзанной по такой узкой тропинке, что приходилось идти боком, прижимаясь спиной к холодному граниту. Здесь ничего не росло, кроме ржавой корки лишайников, и не было никаких животных, кроме синебородых ящериц. Клевер старалась не думать об этом, но по следам камнепадов было ясно, что здесь нередки сходы лавин – как будто горные работы нарушили что-то глубоко в недрах горы.

Внезапно гора задрожала. Примерно в сотне ярдов от них поплыл и обрушился склон. С ужасным грохотом, словно это зарычала сама земля, тонны камней упали в Винное болото, вздымая громадную волну темной жидкости.

Сквозь пыль и туман путники увидели, что породило лавину: дерганые движения перелезающих через скалу существ, израненных, но проворных.

Уиллит развел руками.

– Гнусы. Эта гора кишит ими. Они сторожат.

– Как вы думаете, они идут к нам? – спросила Несса.

– Набросятся на нас, как псы на колбасу, – ответил Уиллит.

Глядя, как по склону холма движутся тени, Клевер крепче обхватила саквояж отца.

– Идем дальше, – выдавила она сквозь зубы.

Сюзанна, сидевшая на плече Клевер, забралась к ней в карман и опасливо втянула голову.

– Не боюсь, – прошептала она.

– Все хорошо, – отозвалась Клевер. – Ты очень храбрая.

Уиллит закашлялся. Наконец они выбрались на плато, где кривые приземистые сосны сбрасывали иглы на ветру.

– Устроим короткий привал, – объявила Клевер. После подъема у нее подкашивались ноги.

Мрачно они уселись в кружок, и Уиллит снова зашелся кашлем. Клевер знала, как звучит кашель больного, и сразу поняла, что браконьер симулирует. Уиллит что-то задумал. В следующий раз, когда он снова начал кашлять, она проследила за ним внимательнее и заметила, что он нашептывает что-то в свою подвеску из ореховой скорлупы.

В тот же миг в воздух взметнулась погремушка Пресноводной гадюки, и Клевер, не теряя времени, схватила висевший на груди Уиллита грецкий орех.

– Это диковина? – требовательно спросила она. – С кем ты разговариваешь?

Уиллит пожал плечами.

– Хочешь, чтобы Сюзанна снова сломала тебе нос?

– В этом нет необходимости, – сказал Уиллит. – Я только что припомнил: у меня есть еще кое-что в кармане. Готов тебе показать.

– Двигайся медленно, – приказала Клевер.

Преувеличенно медленно и осторожно Уиллит сунул руку в нагрудный карман и вытащил Спичку.

– Я всегда оставляю одну под рукой – так, на всякий случай.

Не успела Клевер протянуть к Спичке руку, как он чиркнул спичкой по ногтю большого пальца и мгновенно исчез.

Гремучая гадюка с глухим стуком упала на землю, и у Клевер от этого удара перехватило дыхание.

Уиллит появился снова в нескольких ярдах от них, рядом с кривой сосенкой.

Гриб, который, оказывается, прятался в кустах, бросил Уиллиту дробовик и, выскочив, встал рядом с ним. Только сейчас Клевер вспомнила, что вторая половина Грецкого Ореха была у Гриба. Они воспользовались этой диковиной, чтобы договориться о засаде. За их спинами в кустах Клевер разглядела покрытую хлопьями пены лошадь, лежащую на земле, – видимо, Гриб загнал ее, заставив скакать вверх по горным тропам.

Браконьеры тут же принялись стрелять. Их пули рикошетили от скалы, и Клевер пригнулась, чтобы укрыться в россыпи мелких камней.

– Видели бы вы сейчас свои физиономии! – со смехом выкрикнул Уиллит между выстрелами.

Клевер лежала рядом с Нессой в яме размером не больше платяного шкафа. Гадюка, которая сильно ушиблась при падении, скользнула к ним, пока браконьеры перезаряжали ружья.

Сюзанна выбралась из кармана Клевер, перелезла через валун и, сжав кулаки, отважно бросилась к Уиллиту.

Когда их разделяло уже каких-то несколько футов, он выстрелил. Сюзанна отлетела очень далеко. Ударившись о скалу позади Клевер, она упала и лежала неподвижно, разорванная в клочья. Шерсть, которой она была набита, тлела.

– Сюзанна! – вскрикнула Клевер.

– У тебя есть Пистолет! – завопила Несса.

Клевер выхватила диковину и взвела курок. Пока она обдумывала, какое задание дать пуле, из скорлупы Грецкого Ореха в ее кармане раздался голос Гриба:

– Сдавайся, девочка. Ты забыла прихватить пули. А без них Пистолет мало на что годится.

Следом послышался голос Уиллита:

– Самое время выбирать союзников, малышка Несса.

В панике проверив оружие, Клевер убедилась, что ей сказали правду – патронник был пуст. А те пули, которые она украла раньше, покоились на дне Винного болота в ее дорожном мешке. Диковина оказалась бесполезной.

– Несса, неужели эта девчонка с гор так тебе нравится, что ты готова умереть за нее? – проорал Уиллит.

– Я поняла, что ошибалась! – напустив на себя храбрый вид, крикнула Несса.

На мгновение бандиты в замешательстве замолчали, потом из Грецкого Ореха послышалось бормотание:

– Что это значит? Она за нас или против?

– Я с ней! – выкрикнула Несса во всю мочь.

– Это неразумно! – завопил Уиллит. – Девчонка Элкин нужна нам живой, а вот застрелить тебя мне ничто не мешает.

Несса в ужасе со стоном стукнулась лбом о камень.

– Что же ты, маленькая ведьма, – не унимался Уиллит. – Разве мало по твоей милости погибло людей? Неужели нужны еще жертвы? Это бессовестно!

Дрожа всем телом, Клевер сжала руку Нессы.

– Я никого не убивала! Это ты убийца!

– Мне не нужен был твой отец, – возразил Уиллит. – Ты и сама это знаешь, верно? И он по сей день был бы жив, если бы ты хорошо себя вела.

Клевер затрясла головой, только бы не слышать его слова. Она отчаянно искала что-нибудь, что могло бы помочь, но вокруг валялись лишь каменные обломки.

– Мы считаем до трех, а потом начнем палить, – предупредил Гриб. – Держу пари, твоя змеюка не заговорена от пуль.

– Раз, – крикнул Уиллит.

Сюзанна сумела подняться на ноги, но закачалась и устояла с трудом. Кукла выглядела так, словно ее пропустили через мясорубку – с одним глазом, скособоченная, из разрывов торчала шерсть. Клевер приоткрыла саквояж, и Сюзанна с несчастным видом забралась в него.

– Два! – крикнул Гриб.

– Они нас убьют, – глаза Нессы были полны ужаса. Однако, взглянув Клевер в глаза, она вдруг улыбнулась. – А что, неплохая бы вышла опера. Трагическая красота!

– А дальше будет «три», – предупредил Уиллит. – Держитесь, детишки.

Бандиты приближались, и тут Клевер вспомнила о Спичках. Вытащив коробок из кармана, она успела вынуть Спичку как раз в тот момент, когда Уиллит и Гриб выскочили навстречу с ружьями наперевес. Первый выстрел Гриба попал в скалу за их спинами, и, хотя в лицо Клевер ударил столб пыли, она не выронила Спичку и чиркнула ею о подошву, готовясь исчезнуть. Но она никуда не исчезла.

Все замерло.

Уиллит и Гриб застыли на бегу, как статуи. Воздух стал пугающе холодным. Никто и ничто не двигалось – Сюзанна, Несса, все замерли. Гриб, застывший под немыслимым углом, опирался на одну ногу. Даже осколки разбитого выстрелом камня висели в воздухе, словно вмороженные в лед. Только Спичка продолжала гореть, пламя постепенно пожирало сосновую щепочку.

Только теперь Клевер поняла, как работает эта диковина. Спички никуда не переносили того, кто ими пользовался, они просто давали время убежать. У Клевер вырвался испуганный смешок. Когда-то она думала, что именно так могут действовать Часы. Время остановилось, хотя и всего на несколько мгновений. Но и этого могло хватить, и это давало надежду.

Но Клевер не знала, куда бежать. Медленно, но верно огонек подбирался к ее пальцам, девочка упускала шанс. Она бросилась к браконьерам и, не раздумывая, схватилась за стволы их ружей, нацеленных на Сюзанну и Пресноводную гадюку. Что было сил она потянула, но ружья не шелохнулись. Они замерли в неподвижности, как и весь остальной мир – приросли к месту, как неправильно заживленный сустав.

Выскользнув из пальцев Клевер, догорающая Спичка упала на землю и погасла. Девочка всем весом повисла на стволах, и когда реальность вернулась в движение, ружья под ее тяжестью опустились, и дробовик Уиллита проделал дыру в земле у ее ног. Раскаленные ружейные стволы обожгли Клевер руки, ладони пронзила острая боль.

– Несса! – крикнула она, продолжая сопротивляться.

Ей казалось, что ладони превратились в оладьи на сковороде, но она заставила себя держаться за стволы, не отпуская их. Каменная пыль запорошила ей глаза, и девочка не заметила, как Гриб замахнулся на нее кулаком. Удар пришелся на ребра, выбив из нее дух. Задыхаясь, Клевер упала на колени. Гриб выдернул свое ружье и прицелился ей в голову.

Но… упал замертво справа от нее, а в следующий миг слева свалился Уиллит.

Из головы Уиллита шла кровь, но он еще дышал. Над ним склонилась Несса, сжимая камень, которым пробила ему череп.

Гриб больше не поднялся. Его дважды укусила Пресноводная гремучая гадюка. Только дернулась и безжизненно упала рука. Гриб умер.

На склоне горы стало очень тихо, только раздавались еле слышные стоны Старьевщика Уиллита, убийцы.

Глава 20. Пуля или зубы

Клевер обшарила карманы Уиллита в поисках других диковин.

У браконьера не было сил сопротивляться.

– Не думал, что ты способна на жестокость, – простонал он.

Даже страдая от сильнейшей боли, он не переставал расчесывать укусы безжалостной Блохи. Клевер между тем обнаружила мешочек с пулями и переложила его к себе в карман. Кроме него она нашла лишь облепленный нитками кусок засохшего сыра да заскорузлый окровавленный платок, которым Уиллит вытирал разбитый нос. Клевер странно себя чувствовала – ее душа словно окоченела. Она выбросила обе находки в пропасть вместе с ремнем и башмаками Уиллита.

В ушах эхом отдавались слова «способна на жестокость».

На тело Гриба было больно смотреть. Глаза Клевер наполнились слезами, но нельзя было плакать из-за этого кровожадного злодея. Она была словно сама не своя.

Но, – подумалось ей, – безопасно ли было бы сейчас оставаться собой?

Положив на колени шапку с кроличьими ушами, Уиллит, морщась, ощупал разбитую голову. На бледном черепе и сохранившихся на затылке прядях волос запеклась кровь.

Клевер присмотрелась к его глазам, чтобы определить, нет ли признаков внутреннего кровотечения.

– Череп не сломан, – заключила она.

Вспомнив старые привычки, она открыла медицинский саквояж, чтобы вынуть бинт, и тут ее рука коснулась Шляпы.

Машинально, чтобы Шляпа не мешалась под руками, она надела ее на голову.

На этот раз Шляпа села идеально. Клевер почувствовала, как секреты копошатся внутри, подобно сотням паучат в паутине. Но ей было не до того: перед глазами все расплывалось, ладони еще болели, а нос щипало от едкого запаха пороха. Паучата-шептуны заползли ей в уши, и Клевер узнала о других преступлениях Уиллита:

…Ограбил церковь… Избил подковой помощника шерифа…

Поставив саквояж, девочка повернулась к браконьеру. До сих пор Шляпа вызывала у нее лишь отвращение, но – в конце-то концов – она всего лишь пыталась открыть ей правду. Клевер никогда не вернуться в прошлое и не спасти своих родителей, зато в ее силах удержать от новых убийств этого монстра. Правда была запутанной и грязной, но что же тут поделаешь… ей так и не удалось стать «опрятной».

…Похитил актрису… Сжег сарай, чтобы поднять цену на кукурузу…

Вытащив пистолет, Клевер послала пулю в патронник и прицелилась в кроличьи уши. Нажала на спусковой крючок и увидела, что пуля ей повиновалась – кроличья шерсть снегом осыпалась на колени бандиту. В горах долго гремело эхо выстрела. Страх на лице Уиллита – был самым приятным из того, что видела Клевер в последнее время.

…Подложил под подушку скорпиона… Ограбил склеп…

Были ли все это преступления Уиллита или эти секреты принадлежали другим? Разве это имело значение?

– Нет, – решила Клевер.

– Серьезные симптомы требуют решительных мер, – сказала она вслух. – Что, если мне отправить пулю сквозь твои сердечные клапаны, как тромб? Или пусть она застрянет в твоем мозгу, как последняя дурацкая мысль?

– Клевер, не надо, – прошептала Несса.

– Или не спешить и начать с мышц на твоей правой руке? Я ведь знаю, как устроено тело, – Клевер улыбнулась. – А значит, знаю и как его препарировать. Интересно, если я отсеку гнилые части Старьевщика Уиллита, что от него останется?

…Кормил болиголовом…

Теперь Клевер понимала, что ей, именно ей, Шляпа не страшна. Кобальт был слишком слаб, тщеславен и жаден. Но она, Клевер, не собиралась извлекать выгоду из чьих-то секретов. Нет, она просто должна была сделать то, что следовало сделать.

Открыв патронник, она выдула дым из ствола Пистолета. Уиллит откатился и захромал прочь, но соскользнул вниз по склону и, заскулив, приземлился на груду камней в десяти футах под ними.

– Ты не убийца, – сказала Несса.

– Я убила Кобальта, – покачала головой Клевер.

– Это Шляпа его убила. Она убивала его все время.

– Клевер убила Гриба, – сказала Клевер. Приятно было изрекать простые истины.

– Это сделала змея.

– И скатертью дорога им обоим.

Клевер наклонилась, чтобы посмотреть, как Уиллит, словно таракан, петлял по поросшим лишайниками камням.

– Ты же знаешь, от Пистолета тебе не спрятаться, – весело крикнула Клевер, и ее смех эхом отразился от скал.

Все это время Шляпа нашептывала разными голосами, подталкивая ее к справедливому поступку. Клевер почувствовала незнакомый привкус во рту – солоноватый и кислый, – он ей очень понравился. Это был острый привкус жестокой правды. Клевер наслаждалась им, неспешно отправляя Пресноводную гадюку вниз по склону.

– Что нагонит вас раньше, мистер Уиллит? Пуля или зубы?

Несса схватила Клевер за плечо.

– Не надо…

– Теперь я поняла, наконец, отчего все вокруг казалось таким… неправильным, – продолжала Клевер, не слушая ее и упиваясь очевидностью, которую предлагала ей Шляпа. – Мне не суждено было стать врачом. Я никогда не чувствовала себя свободно, держа в руках папины инструменты. А вот он, – она взглянула на Пистолет, – лег в руку удобно и ловко.

Но едва Клевер собралась взять следующую пулю, Несса выхватила у нее мешочек и побежала.

Клевер покачала головой.

– Я научилась играть в эту игру с двух сторон.

Она зажгла Спичку, и Несса замерла. Замерло все вокруг. Когда вселенная вокруг остановилась, Клевер вдруг замутило, как от удара под дых: Пресноводная гадюка отползла от нее слишком далеко. Не беда, змея вернется, выполнив задание, а Клевер нужно закончить свое дело. Мрачно напевая мелодию из оперы, которую слышала от Нессы, она позволила Спичке гореть до конца, до самых пальцев, а сама тем временем вышла вперед и встала перед шарлатанкой. Как только пламя иссякло и Спичка испустила струйку дыма, Несса на полном ходу врезалась в Клевер и упала.

– Ты вечно мешала Клевер, мисс Бранаган, – сказала Клевер, заряжая Пистолет. – Ты предавала Клевер. Продавала Клевер. Оставила Клевер умирать.

Шляпа бормотала, вторила, подтверждала каждое ее слово. Другие лгали или скрывали правду, а Шляпа предлагала разгадку каждой тайны, проливала свет на каждую тень. Как же давно хотелось разобраться со старыми должниками.

– Ты работала на браконьеров, ограбивших твоего дядю. Ты украла мое фамильное серебро, – перечисляла Клевер преступления Нессы, все громче повторяя вслух то, что нашептывала ей Шляпа.

– Что? – пробормотала ошарашенная Несса. – Да я никогда…

– Отравила мою собаку – от зависти. Твои собаки никогда не могли так же ловко загнать лисицу, как моя.

– Что ты болтаешь? Это не ты!

– Своими сплетнями ты помешала моему продвижению по службе. А мне предстояло стать лейтенантом на этом корабле, – выпалила Клевер, видя в Нессе главную виновницу того, что мир стал таким скверным.

– Очнись, Клевер, – Несса поднялась на ноги. – Ты имеешь полное право убить Уиллита. Но то, что ты сейчас творишь, ляжет на тебя тяжким грузом до конца твоих дней. И нести это бремя придется тебе, а не ему.

– Я и несла его, – удивленно заметила Клевер. – Неизвестно почему, я думала, что все это моя вина. Но теперь-то я вижу, Клевер не проблема. Клевер – решение.

– Он своей участи заслуживает, – не успокаивалась Несса. – Но ты заслуживаешь лучшего. У него ничего не осталось. Лучше просто бросить его здесь на произвол судьбы.

Клевер направила Пистолет в сторону ущелья.

– Первый выстрел Клевер принадлежит браконьеру. – сказала она. – Ты можешь рассчитывать на второй.

Кулак Нессы с влажным бац! впечатался в физиономию Клевер, удар пришелся в верхнюю губу. В мозгу подсолнухом расцвела боль. По щекам покатились слезы, по зубам потекла кровь. Шляпа упала в пыль рядом с Пистолетом, но Клевер удержалась на ногах. Опустив голову и ощерив алые от крови зубы, она бросилась на Нессу. Шарлатанка, расставив ноги, поймала Клевер и, как та ни билась, крепко-накрепко сжала ее в объятиях. Она держала ее и не отпускала, хотя Клевер кричала и извивалась, словно пойманная рыба. Понемногу ее вопли перешли в плач. А потом безумная ясность, внушенная Шляпой, вдруг рассеялась. В душу Клевер снова проникли свойственные ей страх, чувство вины и замешательство. А с ними пришло облегчение. Как будто ее только что оттащили от края бездонной пропасти.

Почувствовав, что тело Клевер обмякло, Несса ослабила свой борцовский захват ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо подруги.

– Ты… это ты?

Клевер кивнула, щеки полыхали от стыда. Обе они посмотрели на Шляпу.

– Я и подумать не могла, что мне когда-нибудь станет жалко Кобальта, – неуверенно сказала Клевер.

– Ты должна избавиться от этой дряни.

– Я так и сделаю. Как только найду безопасный способ уничтожить ее, – Клевер сунула Шляпу в саквояж, слыша тоскливый протестующий ропот. – Но дело не только в Шляпе.

– Ты о чем?

– Уж слишком хорошо она мне подошла. – Клевер облизнула опухшую губу. – Спасибо, Несса.

– За что? За то, что обняла? Или за то, что ударила?

Вдруг снизу раздался полный ужаса крик Уиллита.

– Гадюка! – ахнула Клевер.

Она чувствовала, как змея приближается к своей жертве, готовая метнуться к теплой цели, к жалкому, съежившемуся телу. Закрыв глаза, Клевер скомандовала, чтобы змея отступила. На это девочке потребовалась вся сила, как если бы пришлось тянуть быка за хвост. Клевер чувствовала страх и недоумение животного. Бедное существо было в таком же смятении, как и сама Клевер, но не понимало причины происходящего. Змея подползла к Уиллиту совсем близко, готовясь броситься на него. Но в конце концов все же уступила Клевер и нехотя повернула назад. Вернулась она довольно быстро, полоской жидкой бронзы скользя по щебню. Клевер облегченно вздохнула. Она избежала этого, на ее совести не будет убийства Уиллита.

Дрожа, Клевер снова обняла Нессу, всхлипнула и уткнулась лицом ей в плечо. Под грязью и болотным вином Несса уютно пахла влажным сеном.

– Нам обеим не помешала бы ванна, – сказала Клевер.

– Ой… Клевер… – прохрипела Несса.

Отстранившись, Клевер увидела, что Пресноводная гремучая гадюка обвилась вокруг шеи Нессы, уютно пристроив голову у нее под подбородком.

– Ах, прости, – спохватилась Клевер и уговорила змею вернуться к ней.

– Что б тебе там сгнить! Ночи холодные, а кругом гнусы, так что шансов у тебя мало! – крикнула Несса, заглянув в ущелье. – Сиди, а мы навестим тебя на обратном пути.

– Какой еще обратный путь, – завопил Уиллит. – Вы же идете к ведьме! И не вернетесь!

Клевер и Несса повернули к рудникам.

– Это нечестно! – кричал им Уиллит. – Нехорошо оставлять раненого одного на горе. Без обуви!

– Ты сам-то уж больно честный, – ответила ему Несса.

Окутанные облаками, они пересекли поросшее травой обсидиановое плато. В неверном туманном свете Клевер осмотрела Сюзанну. Кукла была в плохом состоянии. Выстрелом ей разорвало живот, и она почти не подавала признаков жизни. Клевер знала, что Сюзанна не чувствует боли, но Кукла слишком сильно пострадала. Скоро от нее останется лишь горстка шерсти да хлопковая ткань в винных пятнах.

Клевер посадила Сюзанну на плечо.

– Прошу у вас прощения, мисс Сюзанна, – дрожащим голосом сказала она. – Как только мы спустимся с горы, я найду хорошую тряпицу и снова соединю все ваши части. И вы станете как новенькая.

– Не слезть с этой горы, – чуть слышно прошептала Сюзанна.

– Зачем, вот зачем она болтает такие ужасные вещи? – простонала Несса.

– Ты выполнила свою часть работы, – сказала Клевер Нессе. – Можешь вернуться домой.

Долгое время не раздавалось ни звука, кроме хруста черных блестящих камней под ногами.

– Ты как-то сказала, что я могу написать собственную оперу, – заговорила Несса, глядя себе под ноги. – Ну так вот, в своей опере я намерена бить браконьеров камнями по голове, пока ты не окажешься дома в полной безопасности.

– Ну что ж, выходит, ты идешь с нами к ведьме, – согласилась Клевер.

Они перешли белесое поле, усеянное огромными ржавыми рудничными лотками, на дне которых собрались зеленые лужицы. Рядом виднелась огромная ступа для толчения руды; молоты, которые крушили руду, теперь тоже покрывала ржавчина. Даже сейчас в воздухе стоял запах меди и ртути, с помощью которых извлекали серебро, – он напоминал запах затхлой крови.

Совсем рядом они услышали скрежет камней и хриплые голоса гнусов. Сюзанна вздрогнула, ее единственный сохранившийся глаз качнулся на ниточке. Кукла показала на черные, как сажа, кусты.

– Туда, – сказала она. – К мосту.

За рощицей лиственниц, ронявших с голых веток клочья тумана, им открылся заброшенный шахтерский поселок Харперова Надежда. Среди полуразвалившихся кирпичных зданий призраками бродили облака. Огромный гулкий склад окружали постройки помельче: пекарня, почта, бараки и прочее. Деревянные крыши сгнили много лет назад, остались лишь стены под открытым небом.

По широкому Тракту Аббата, вымощенному поднятыми из шахты камнями, могли свободно проехать подводы, запряженные дюжиной мулов. Именно на таких когда-то перевозили драгоценное серебро с горы. Тракт вел от поселка в двух направлениях – в сторону ОША и Луизианы. Однако военных на нем не было видно. Казалось, уже давно никто не пользовался этой дорогой.

Сюзанна указала на окраину поселка, укрытую густым туманом. Обвалившиеся стены густо поросли плетьми ежевики. С каждым шагом шорохи и беготня невидимых гнусов делались громче.

Сюзанна так ослабла, что не могла забраться в саквояж, и Клевер сама уложила туда Куклу.

– Не боюсь, – прохрипела Сюзанна.

Шахтерский поселок резко заканчивался на краю огромного каньона. Подвесной мост когда-то выдерживал телеги, груженные рудой, но из-за вечных туманов звенья цепей проржавели, да и от сгнивших досок-перекладин мало что осталось. Похожий на щербатую улыбку, мост висел над ущельем, которое казалось бездонным. Ветер закручивал туман спиралями, поэтому рассмотреть дно каньона было невозможно.

Брешь в скале по другую сторону моста выглядела зловеще, как вход в страну мертвых.

– Миссис ждет, – подала голос Сюзанна.

– Что, в эту дыру? Думаю, нам не стоит туда соваться, – голос Нессы дрогнул.

– Я не прошу тебя идти со мной, – напомнила Клевер, проверяя мост ногой.

– А может, ну его и просто пойдем домой? – с надеждой предложила Несса.

– Если у меня и осталась родня – она там. Штопальщица – моя мама.

Каким облегчением было сказать это вслух!

– Ох, Клевер, – простонала Несса. – Ничего удивительного. что тебя преследуют беды.

Клевер перенесла свой вес на ту доску, до которой сумела дотянуться. Мост заскрипел, но выдержал.

Послышался звук горна – это приближались кавалеристы. Из-за горного эха нелегко было определить расстояние, но Клевер показалось, что они всего в нескольких милях. Вслед за сигналом по каньону разнесся грохот выстрела.

Время было на исходе. Перепрыгнув на следующую доску, Клевер ухватилась за опорные цепи.

– Вот бы нам переехать в Италию, а? – крикнула сзади Несса, не отрываясь от твердой земли.

Не дождавшись ответа, Несса вздохнула и стала карабкаться следом.

Они добрались до середины моста, как вдруг снизу из тумана взметнулось что-то чудовищное. Сначала Клевер показалось. что это гигантский паук. Но нет – под ними был исполинский гнус размером с медведя. Он взобрался на противоположную стену каньона. Шестиногий, он был обтянут шкурами нескольких животных: бизона, пумы, волка. Прыгнув на мост, он взревел, как оживший паровоз. Из громадной пасти торчали ряды зубов – удвоенные в тех местах, где перекрывались шкуры. Острые грабли и прочие садовые инструменты, составлявшие его остов, скрипели и лязгали.

Снова заревев, гнус с силой качнул мост, и ноги Клевер провалились между перекладинами. Несса ухватила ее за локоть, Клевер взвизгнула, ее ноги болтались в пустоте. Пока Несса помогала ей подняться, из саквояжа вылезла Сюзанна и сделала несколько неуверенных шажков к чудищу.

– Сюзанна, стой, куда ты! – окликнула Клевер.

– Не боюсь, – голос Куклы прозвучал очень слабо, но она двигалась по мосту, набирая скорость, то перепрыгивая через зияющие провалы, то балансируя на цепях.

Заметив приближение Куклы, сторожевой гнус бросился навстречу, разинув кошмарную пасть.

Они врезались друг в друга с такой силой, что мост закачался.

Зверь ревел, пытаясь разрубить Сюзанну стальными когтями. Кукла отвечала на удары, с каждым разом сбивая со зверя все новые куски хлама. Клевер и Нессе ничего не оставалось, как ждать, вцепившись в цепи ходившего ходуном моста.

Наконец гнусу удалось целиком проглотить Сюзанну. Захлопнув пасть, он победно встряхнулся. Затем поднял лоскутную башку, и в небо взлетел оглушительный победный вой.

– Сюзанна! – отчаянно крикнула Клевер, бросаясь вперед, но Несса поймала ее и оттащила назад.

Гигантский гнус вздрогнул, потряс уродливой головой.

А потом лопнул.

Сюзанна рвала его изнутри. Его лапы задрожали и подогнулись, а Кукла пинала, толкала и рвала его на части, путаясь в остатках внутренностей. Мост качнулся, и тяжелый остов чудовища соскользнул в пропасть. Сюзанна потянулась к цепи, но, не удержавшись, тоже упала.

Клевер смотрела, как точечка кукольного тельца, кувыркаясь, скрывается в тумане.

– Нет! – кричала Клевер сквозь слезы, но Несса держала крепко. – Сюзанна, пожалуйста! – Туман, поднимаясь, укутал их с головы до ног. – Ты нужна мне! – молила Клевер.

Несса потащила ее к шахтам.

– Нам нужно двигаться! Здесь оставаться опасно.

Откуда-то сверху, со скал, раздался сигнал трубы. Ей ответили барабаны. Разжигатели войны стягивались к месту встречи.

Оттолкнувшись, Клевер одним головокружительным прыжком перенеслась с моста на прочную скалу. Встав на колени, она заглянула в ущелье. Там кружился туман, но ни Сюзанны, ни гнуса видно не было.

– Мы не можем просто уйти и оставить ее там.

– Ее больше нет, – тихо сказала Несса. – Мне очень жаль, Клевер.

– Но если она вдруг жива… – не договорив, Клевер открыла саквояж и достала из кожаного чехла кровоостанавливающий жгут. Чехол она бросила в пропасть, надеясь, что он не окажется мал для Сюзанны, – …то ей понадобится убежище, чтобы отдохнуть.

Клевер встала, с усилием выпрямив дрожащие ноги. Повернувшись к пещере, она заставила себя сделать шаг, ладонями вытирая слезы со щек.

Солнце тонким лучом освещало внутренность туннеля всего на несколько футов. Дальше начиналась густая тьма. Из старого рудника доносились запахи земли и плесени.

Лампа с китовым маслом, которую она достала из саквояжа, была помята и отсырела. Пришлось долго чиркать кремнем о кресало, но, наконец, фитиль согласился вспыхнуть и направил свой неяркий луч в туннель. Высоко подняв руку со светом отца. Клевер шагнула в темноту.

Глава 21. Своего рода храбрость

Шахтеры прорубили на крутом спуске основной туннель с боковыми проходами, отходящими через каждые пятьдесят ярдов. Многие из этих отводков обрушились, и даже в главном туннеле путь не раз преграждали груды камней, и девочкам приходилось перелезать через них.

В свете лампы на стенах виднелись мерцающие полосы – девочки поняли, что это прожилки природного серебра. Там, за этими ненадежными стенами, горы еще хранили богатства, и эти жилы будто специально были оставлены здесь на соблазн глупцам. Но из-за созданных Штопальщицей гнусов о руднике ходила дурная слава катакомб, населенных призраками. Ничего удивительного, что со временем это место совершенно обезлюдело.

Закручиваясь спиралью, туннель пошел вниз, в чрево горы. С каждым шагом Клевер становилось труднее дышать. Мрак казался осязаемым, и Клевер казалось, что пятна черноты могут остаться даже на костях. Возможно, девочку покинула ясность рассудка, ведь она явственно ощущала эту дыру в земле как часть себя самой, и ей казалось, что необъяснимое притяжение затягивает ее в глубины ее же собственной души.

– Не думай о лавинах… и о колдуньях… и о гнусах, – прошептала Несса.

Из темноты так сильно пахнуло гниющей плотью, что перебило даже запах плесени. Дребезжащие в темноте голоса заставили девочек остановиться. Гнусы зашептались громче, словно ободренные зловонием.

– Я говорил тебе. Это лягушка.

– Осторожно, у нее есть друзья.

– Штопальщица не любит неудач. Давай прогрызем ей щиколотки и дальше потащим сами.

– Да, да.

Судя по голосам, гнусов там было с полдюжины, не меньше, и они намеревались атаковать.

– Зуб! – выкрикнула Несса, бросив в темноту что-то, белесо блеснувшее.

Гнусы бросились к месту падения.

– Я первый его увидел!

– Мой!

– Где же он?

Клевер и Несса поспешили углубиться в штольню.

– Ты носишь с собой зубы? – шепотом спросила Клевер.

Несса подняла руку с небольшим мешочком.

– Они напоминают мне о дяде.

Услышав, что гнусы снова спешат за ними, Несса швырнула еще один зуб далеко в боковой ствол, и гнусы отстали, бросившись на далекий звук падения. Девочки прибавили шагу.

Несса все время нервно болтала.

– Когда дядя умер, я думала, что уже никогда больше не смогу наслаждаться музыкой. Я злилась даже на птиц за то, что они поют. Но однажды я услышала их после грозы. Они промокли и устали не меньше моего, но пели так, будто без их песен солнце не взойдет. Вот так, нота за нотой, они его и поднимали. И я поняла: в этом своего рода храбрость. Продолжать петь.

– Спой, Несса, – попросила Клевер.

И Несса запела арию, слышанную ею на ступенях оперного театра. Ее сладкий как патока голос заполнил пещеру. Слов ни одна из них не понимала, но эхо подпевало, словно хор, и это придавало им смелости.

Вдруг перед ними открылся громадный грот. Клевер подняла лампу повыше, но пещера была так велика, что разглядеть потолок в полумраке не удалось.

– Это, должно быть, и есть те комнаты, которые выкопала Сюзанна, – догадалась Клевер. Величиной с большой амбар, грот был доверху забит грудами хлама.

Присмотревшись, Клевер разглядела множество маслобоек, метел, скалок и половников. Сотни предметов, целая гора кухонной утвари. В дальней стене виднелся проем. Через него они с Нессой попали в другое помещение, забитое седлами, сапогами, уздечками и плетками. Стараясь не попадать в круг света от лампы, сновали тени.

Несса бросила очередной зуб на гору упряжи, и девочки с ужасом увидели, как гнусы – шевелящаяся масса шкур и обломков – бросились за ним, покрыв собой всю гору хлама. Там были десятки тварей, много десятков.

Девочки опрометью бросились в следующую комнату, заваленную серебряными ложками, подсвечниками, вилками и ножами. Не задерживаясь, они без остановки бежали дальше. В следующем гроте были собраны стальные инструменты, плуги и ржавые вагонные оси. Дальше их ждала гора битого фарфора, фаянсовые тарелки и ночные горшки.

– Это все диковины? – спросила Несса, когда они промчались мимо умывальников и щеток.

– Нет. Не может быть!

Запах падали все усиливался, и Клевер уже знала, что найдет в следующем гроте. Он был завален трупами животных.

По большей части они были сухими и плоскими, но некоторые еще догнивали.

Нессу стошнило.

– Здесь делают гнусов, – объяснила Клевер.

Из глубины туннеля послышалась странная песня. Они стали красться на звук голоса, сердце Клевер готово было выскочить из груди.

Сперва жуем, потом глотаем.

Сперва ведем, потом догоняем.

И перемалываем, и давим.

Сперва мы плывем, а тонем потом…

Туннель позади них кишел гнусами, жарко веяло жадными шепотками.

– У тебя еще остались зубы? – спросила Клевер.

Несса подняла мешочек к свету. Оставалось лишь несколько штук. Когда гнусы повернули к ним свои морды, она бросила мешочек прямо в их извивающуюся массу. Шум, который подняли дерущиеся за зубы гнусы, был похож на ливень в лесу.

Вдруг девочки заметили мягкое сияние, освещавшее скалу впереди. Клевер погасила лампу и вошла в последнюю комнату.

Туннель вывел их на уступ, похожий на балкончик над мастерской, освещенной десятками ламп. Внизу работала ведьма.

Отсюда Штопальщица выглядела вполне безобидной – копошащийся в земле жучок. Она бросила в ступку несколько зубов и стала растирать их пестиком. Все ее тело мерцало и подергивалось, как будто они смотрели на нее сквозь текучую воду.

– Гляди! – шепнула Несса, показывая на движущиеся тени по углам мастерской. – Сотни гнусов!

– Тише! – Клевер не отрываясь следила за работой колдуньи.

Вот Штопальщица растерла зубы, и они превратились в синий Порошок, однажды спасший Клевер от смерти. Но работа еще не была окончена. Ведьма высыпала Порошок в маленькую печку и нагревала до тех пор, пока он не начал скворчать.

– Теперь сожжем, – шепотом комментировал происходящее неотвязный хор гнусов. – Потом собьем.

Когда Порошок расплавился и превратился в темную жидкость, Штопальщица выплеснула ее в Сбивалку. Клевер начала понимать, что именно она видит. Процесс включал и другие этапы, но на краю стола лежало веретено, а рядом – корзиночка, полная голубой Нити. Штопальщица создавала то, что давало жизнь гнусам.

Клевер не могла оторвать взгляда от корзинки.

– Здесь хватит Нити на сотню Сюзанн, – пробормотала она.

В Сбивалке жидкость превратилась в густое тесто, и Штопальщица стала месить его, надев на руки пару перчаток из телячьей кожи. Затем, сняв перчатки, она скалкой раскатала тесто в тонкий лист. Большими ножницами она разрезала лист на ленты – а гнусы хором шелестели:

– Теперь мы режем, теперь мы вяжем.

Клевер так разволновалась, что отвлеклась и не заметила, что происходило дальше, но в самом конце у Штопальщицы получилось еще полдюйма синей Нити, и она намотала ее на клубок.

– Что вы будете делать со всеми этими Нитками? – крикнула Клевер Штопальщице.

– Тихо! – зашипела на нее Несса, но ведьма услышала и подняла голову.

– Что там такое? – прокаркала Штопальщица. – Гости? Без приглашения? Ну, ничего, ведите их сюда. Мы не заставляем гостей ждать.

Тут же гнусы вихрем налетели на Клевер и Нессу, подняли их над полом и потащили.

– Я уже отдала вам все зубы! – закричала Несса.

Пресноводная гадюка бросилась в атаку, но гнусы, как и Сюзанна, были невосприимчивы к ее яду.

Орда потащила девочек вниз, в мастерскую, клацая зубами и царапая их когтями, грозя разорвать на части. Обеих девочек, дрожащих от омерзения, прижали к стене пещеры и удерживали на месте.

Гончий пес, открыв пасть, уронил к ногам Штопальщицы несколько зубов.

– У них был целый мешок, – гордо прошамкал Пес.

Вблизи Клевер увидела, что Штопальщица на самом деле не одна – а две женщины, немыслимым образом умудрявшиеся существовать на одном отрезке пространства. Одна из них, видимая как будто в осколках узора калейдоскопа, показалась ей бледной, как восковая свеча. Ее волосы были убраны в пышный пучок, а часть свисала на плечо, напоминая хвост бобра. Другая была лысая старуха, сплошь покрытая страшными шрамами. Ее иссохшая плоть была скреплена полосками кожи, а некоторые участки заменены шкурами животных. Обе эти ведьмы – одна бескровная, другая с безумными глазами отшельницы, стояли на общих двух ногах и говорили, как одна.

– Для чего столько Нити? – повторила Клевер, пытаясь сосредоточиться на подвижной, непрестанно двоящейся фигуре. – У вас уже и так слишком много гнусов.

– Не раздражай ведьму, – взмолилась Несса. – Прошу, Клевер, не надо…

– Но мы уже раздражены, – Штопальщица согнула палец, и гнусы подтащили Клевер к ее рабочему столу и прижали щекой к кучке гнилого меха. – Как ты справилась с моим питомцем на мосту? Для этого надо быть очень сильной, или умной, или быстрой…

– Сюда идут люди, которые хотят украсть всю эту Нить, – сказала Клевер. – Они собираются создать армию солдат-мертвецов.

– Это правда? – Штопальщица повернулась к Псу, и тот важно кивнул.

– Да, хозяйка. Всадники приближаются и с востока, и с запада.

– Пришли забрать нашу Нить? А мост не охраняется? Так не пойдет. Нам понадобится питомец покрепче, верно? Да. Что-то умное. Что-то быстрое, – шамкала Штопальщица, и ее голос срывался, иногда переходя в хрип, а иногда напоминая ломкий шелест сухих листьев. – Мертвая белка, высохший енот. Мы сделали все, что в наших силах, из того, что было под рукой. Но этого недостаточно, – она погладила щеку Клевер узловатым пальцем, взяла со стола нож и начала его точить.

Клевер попыталась отпрянуть, но гнусы крепко прижали девочку к столу, впиваясь когтями в кожу. Штопальщица поднесла нож к шее Клевер.

– Мы вам не нужны, – выдохнула Клевер, подавив страх. – Ваши гнусы сделают все, чего ни попросите…

– Не все! – прошипела Штопальщица. – Не все! Они тащат нам зубы, шкуры, диковины. Но никак не найдут того, что нам нужно. Сейчас нам нужно кое-что получше. Вот взять хотя бы тебя. Храбрая, верно, раз добралась в такую даль? Умная и быстрая? – голос ведьмы изменился.

– Полно, нужно ли нам убивать ее, бедняжку?

Штопальщица спорила сама с собой, ее разум был расколот, так же, как и тело. Которая же из них была настоящей Минивер?

Ее настроение колебалось, как флаг во время шторма. Миг – и ведьма снова заулыбалась. Эта беззубая ухмылка подсказала Клевер, где именно она взяла свою первую Нить.

– Ты будешь мертвой недолго, только на то время, что нам потребуется, чтобы снова собрать тебя и оживить! – сказала она, рассматривая Клевер.

– Нам придется одолжить у тебя кожу и, пожалуй, удалить еще и череп. Обидно, наверное, но это совершенно необходимо, причем немедленно. Больно почти не будет – совсем чуточку.

По руке Клевер, шипя и размахивая погремушкой на хвосте, сползла Пресноводная гремучая гадюка.

Колдунья вздрогнула.

– Убейте ее!

– Не трогайте ее! – закричала Клевер, но гнусы уже тащили извивающуюся Гадюку прочь, к столу для снятия шкур.

Клевер мгновенно почувствовала слабость и дурноту, кровь отлила от лица. Ноги подкосились.

Пока гнусы растягивали змею на столе, чтобы зарубить, Штопальщица не сводила глаз с Клевер.

– Ох, взгляни только, как она дрожит! Неужели у нас совсем нет жалости? – молил один голос. Другой, мертвый голос, оборвал его.

– Мы дарим ей бессмертие! Не противься. Есть над чем поработать – и есть с чем работать. Кости, зубы, кожа… сокровище!

Клевер изо всех сил держалась, чтобы не упасть в обморок.

– Ты дала мне кости, мама, – сказала она. – И кожу, и зубы тоже. А теперь хочешь их отнять? В самом деле?

– Как ты нас назвала? – Штопальщица в недоумении уставилась на нее. – Что за поведение, где твои манеры?

– Я училась манерам у Константина Элкина.

В гроте воцарилась звенящая тишина. Даже гнусы, державшие Пресноводную гадюку, замерли и подняли головы.

– Это… – сказала Штопальщица, склонив голову, словно услышала издалека тихую мелодию, – это имя нам известно.

– Еще бы. Ведь ты была за ним замужем.

Штопальщица замерла, и гнусы, почувствовав перемену, ослабили хватку. Гремучая гадюка вырвалась и бросилась назад, к Клевер. Как только она заползла девочке на плечи, та почувствовала, как к ней возвращаются силы. Она встала и стряхнула ошеломленных гнусов.

– Это же я, мама. Твоя дочь, Клевер. Раньше, чем гнусов, раньше, чем Сюзанну, ты сотворила меня. Я пришла получить ответы.

– Не может быть, – прошептала Штопальщица. – Наша Клевер совсем еще крошка, она едва начинает ходить.

– Так было тринадцать лет назад, – возразила Клевер. – Я выросла.

– Так долго? Возможно ли? – Минивер посмотрела в лицо дочери затуманенными глазами. – Но Константин умер той ночью…

– Отца застрелили браконьеры всего несколько дней назад.

– Я думала, мы потеряли его в огне… – Минивер вздрогнула, черты ее исказились от горя и замешательства. Лицо исказилось, разбилось, как упавшая тарелка, горе и гнев, слившись, превратили его в нечеловеческую маску. Штопальщица взвыла, как зверь, пойманный в капкан. Голос тоже расщепился надвое, и на миг Клевер смогла расслышать обе части ведьмы по отдельности: одну живую и ничего не понимающую, другую – мертвую, но помнившую всю боль. Минивер закачалась и едва не рухнула без чувств. Поддержав ее, Клевер поразилась, до чего легкой, невесомой оказалась женщина – будто и не человек вовсе, а несколько птичьих косточек, перевязанных пряжей.

Прикоснувшись к матери, Клевер одновременно почувствовала и пересушенную мертвую кожу ее сшитого тела, и мягкое живое тепло – два тела непостижимо слились, как плохо сросшаяся кость. Сердце Клевер переполняла жалость.

– Бедный Константин, – прошептала Минивер. – Он ненавидел беспорядок… Неужели это ты? Видеть тебя – это как живая вода для нашего иссохшего сердца.

– Мы не погибли в огне, – повторила Клевер. – Мы оба выжили.

– Мы учинили такой беспорядок, – всхлипнула Минивер. – Настоящий хаос.

– Ты расскажешь мне, что тогда случилось?

– Как можем мы рассказать? – заколебалась Минивер. Потом взяла с рабочего стола Перчатки из телячьей кожи и надела одну на левую руку. Другую она передала Клевер. – Смотри сама.

Перчатка была липкой, а на кончиках пальцев у нее были дырочки. Возможно, Клевер читала когда-то о Перчатках в журнале, но не могла вспомнить, каково их действие. Стоявшая позади нее Несса схватила со стола масляную лампу и с ее помощью пыталась отогнать обступивших их гнусов.

Клевер глубоко вздохнула, надела Перчатку – и шахта исчезла.

Глава 22. Грандиозные замыслы

Клевер очутилась в тихой комнатке с цветными оконными стеклами, сквозь которые лился розоватый свет фонарей Нью-Манчестера. Витраж изображал кролика в яйце – символ Общества.

Минивер Элкин – молодая и очень красивая, несмотря на грязный фартук поверх блузки – стояла на коленях у латунной клетки. Клевер видела все это словно во сне, но понимала, что это не сон, а прошлое. Их прошлое.

На столах за спиной Минивер было множество предметов, расставленных как в аптеке. Перо, привязанное к качающемуся Маятнику, чертило на листе бумаги беспорядочные каракули. К Музыкальной шкатулке кожаными ремнями была привязана Подкова. На дне металлической миски с кипящей водой лежал раскаленный Уголек. Клевер узнала его – это было сердце Цапли. В кипятке весело плавала Лягушка тускло-желтого цвета – видно было, что она чувствует себя не хуже, чем в прохладном весеннем пруду. Уголь, хотя и был погружен в воду, продолжал гореть. Лягушка, хотя вода и кипела, не думала умирать. Минивер Элкин занималась изучением этих чудес.

Большое, в полный рост, зеркало было задрапировано простыней, а рядом стояла детская кроватка с бортиками из деревянных реек. В кроватке лежала маленькая Клевер и сосала деревянную ложку, время от времени протягивая ручки к маме.

Вошел Константин, красивый и стройный, как молодой кот, с черными как смоль волосами и в новом пальто с бархатной отделкой.

– По моим подсчетам, ты не спала трое суток, – сказал он.

– Посплю, когда закончу этот эксперимент, – рассеянно отозвалась Минивер, вытаскивая из клетки вялого кролика.

– Ты можешь ошибиться, – сказал Константин. – Это небезопасно.

– У меня – диковины, у тебя – болезни. Мы оба рискуем. – Минивер подняла кролика так, чтобы мужу был виден его округлый животик. – Ты восхваляешь хирургов и химиков, но никому из них не удалось бы то, что сделала я. Кролик жив. И ты не можешь этого отрицать.

– Это неправильно, – Константин зашагал кругами по персидскому ковру.

Минивер успокаивающе дотронулась до руки мужа.

– Во время войны ты останавливал кровотечения, а я видела улыбки на лицах политиков. В незапятнанных шелковых одеждах, держа в руках трости с золотыми набалдашниками, они шли в церковь. В сердцах таких людей и зарождаются войны. И они никогда не остановятся.

– Я лечу тело, которое вижу перед собой…

– И не замечаешь всего остального! Мир погряз в страданиях. Сколько уже было выборов, сколько митингов организовали аболиционисты, сколько разных больниц мы повидали – а кругом все то же: война, болезни, рабство, коррупция! А в конце пути смерть, ухмыляясь, ждет, чтобы поглотить все. Почему невинные должны страдать из поколения в поколение, если у нас есть возможность все изменить?

Константин, сжав зубы, кивнул на беспорядок на столе.

– Но это алхимия… колдовство. Дерзость…

– А разве не дерзость поить людей отваром ядовитой наперстянки? – Глаза Минивер умоляли понять ее. – Но в этом яде содержится средство от сердцебиения, и ты используешь его для спасения жизней. Однажды дерзкий хирург впервые вырезал опухоль, впервые ввел лекарство прямо в вену. Да, нужны дальновидность и отвага, чтобы…

– Но это не лекарство! Ты оскорбляешь природу.

Малютка Клевер уронила ложку сквозь рейки и захныкала, пытаясь достать ее.

– О, природа! Природа подарила нам холеру. Природа подарила нам корь. Чем мы так уж обязаны природе? – Минивер раскраснелась, но говорила медленно и внятно, как с ребенком. – У меня ушли годы на то, чтобы получить ничтожно малое количество Нити. Пестик смог бы лечить болезни, но я открыла секрет того, как преумножить его силу. Этого кролика нельзя убить никакими средствами. Я говорю о том, чтобы покончить с самой смертью, Константин. Возможно, я не сумею построить мост целиком, но кто-то же должен заложить первый камень.

– Мне трудно разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии.

– Ты со мной и не разговариваешь, – вздохнула Минивер. – Ты стоишь у меня на пути.

Константин смотрел, как она встает на колени, чтобы вернуть кролика в клетку.

– Я беспокоюсь, Минивер, – он шагнул к жене.

Минивер поднялась. Выражение ее лица было решительным, но голос звучал мягко.

– А я разве не беспокоилась, когда ты скакал по полям сражений? Когда ты пропадал на несколько недель в индейских оспяных лагерях? Но вставала ли я когда-нибудь на твоем пути?

Они молча смотрели друг на друга. А Клевер в своей кроватке что-то лепетала, словно не могла выбрать, засмеяться ей или заплакать.

Резко развернувшись, Константин вышел, не сказав больше ни слова и плотно прикрыв за собой дверь.

В наступившей тишине комнату снова наполнил звук Маятника. Минивер не вернулась к работе, пока не услышала, как уносится прочь лошадь Константина. Тогда, вздохнув, она взяла свой дневник, но едва успела окунуть перо в чернильницу, как дверь распахнулась, напугав ее.

Но на сей раз это был не Константин. В комнату ворвался совсем юный молодой человек с безумным взглядом. Он был без шляпы, его голова была покрыта густыми волосами. Он не подергивался и не чесался поминутно, но Клевер сразу узнала Старьевщика Уиллита.

Минивер выглядела удивленной.

– Для доставки час уже поздний.

– И все же это доставка, – и Уиллит протянул ей деревянный ящичек со взломанной печатью. – Верный Уиллит трудится и днем, и ночью.

– Вы пьяны, – сказала Минивер и протянула руку за ящичком, но Уиллит проворно отдернул его, словно дразнил ребенка.

– Где Константин? – спросила Минивер.

– Ускакал во тьму. Держу пари, он снова проведет ночь у краснокожих.

– У индейцев оспа, – объяснила Минивер. – Он отправился туда, где в нем нуждаются.

– А как насчет того, что нужно мне?

– Сколько же вы выпили?

– Достаточно для того, чтобы набраться смелости и сказать правду. – Открыв ящичек, Уиллит вытащил Пистолет. – И поступить правильно.

Минивер замерла. Единственным признаком страха была дрожащая жилка на ее шее.

– Я знаю, что это такое, – Уиллит потряс Пистолетом. – Может, я неуч, но не тупой. Штуки, которые я вам сюда таскаю, стоят кучу денег.

– Вам хорошо платят за доставку посылок. Вы не должны открывать их или…

– А я вот взял и открыл, видите? – ухмыльнулся Уиллит. – Я больше не могу оставаться бессловесным обожателем теперь, когда узнал то, что узнал. Я лелею грандиозные замыслы. Я хочу жениться на вас, Минивер.

Минивер вздернула подбородок.

– Как вам не стыдно! Я замужняя женщина. Здесь, в колыбели, спит моя дочь.

– Так разбудим ее, разбудим всех детей! – заорал Уиллит. – Проснись! Твоя мать сует свой нос куда не следует! – Уиллит постучал рукоятью Пистолета по кроватке. – Играет с такими штуками, с которыми играть опасно!

– Тише! – сердито нахмурилась Минивер. – Вы совсем сошли с ума.

– Она играет сердцем мужчины, – Уиллит шагнул к Минивер, но она попятилась. Наклонившись, парень вынул кролика из клетки. – Слушайте, дети! Она держит бедного маленького кролика в тесной тюрьме. А мое сердце – оно тоже здесь, у тебя? Так, а это что такое? – и Уиллит выдернул из кроличьего уха голубую нитку.

Минивер вскрикнула, но было поздно.

Кролик в руке Уиллита съежился. В считаные секунды он превратился в безжизненную кучку линяющего меха, а уши безвольно обвисли, как два лоскутка кожи.

Малышка Клевер расплакалась. Уиллит уставился на шкурку в руках, ощерив зубы, желтые и острые, как кинжалы.

– Ох, Минивер… – он сразу сник, а голос прозвучал устало.

– Вы погубили годы моей работы, – сказала Минивер дрожащим голосом. – Но… мы можем обсудить повышение вашего жалованья…

Уиллит направил Пистолет прямо на нее.

– Ты меня не слышала, что ли? Грандиозные замыслы! – и он сунул мертвого кролика себе в карман.

Минивер сглотнула.

– Возможно, я относилась к вам без… должного уважения. Ну конечно, я задолжала вам премию за преданность. Это будет не простая премия, а диковина. Мощная. Бесценная. Она будет принадлежать только вам.

Минивер пошарила позади себя на столе и нащупала потрепанный спичечный коробок. Открыла его и вытащила Спичку.

Уиллит покосился на нее.

– Что она делает?

– Сейчас покажу, – Минивер чиркнула спичкой о стол и исчезла.

Почти сразу же она возникла за спиной Уиллита, схватила подсвечник и нанесла удар такой силы, что подсвечник погнулся.

Уиллит с криком упал на колени, но не выпустил Пистолет. Шатаясь, он поднялся, держась за разбитую окровавленную голову, и схватил коробок. Бросившись на него, Минивер толкнула его прямо на витраж. Уиллит упал со второго этажа в радуге цветных осколков.

Услышав глухой стук упавшего тела, Минивер подхватила Клевер на руки и распахнула дверь на лестницу. Внизу под лестницей виднелась массивная фигура.

– Что там у вас за суматоха? Может, мне подняться? – крикнул Гриб.

Минивер вернулась в кабинет и, заперев дверь, заметалась по комнате, прижимая Клевер к груди. Они оказались в ловушке.

С улицы грянул выстрел, и в разбитое окно влетела пуля. Она запетляла по комнате, как солнечный зайчик, один за другим уничтожая все эксперименты Минивер. Разбивая стекло, раскалывая дерево. Минивер с криком упала на пол, прикрывая Клевер своим телом, а в это время вокруг рушился труд всей ее жизни.

К тому времени, как пуля, наконец, застряла в ножке стола, в комнате царил разгром. Стены были забрызганы темными маслами и жидкостями с резким запахом. От Маятника осталось лишь искореженное оловянное кольцо. По усыпанному битым стеклом полу прыгала Лягушка. Минивер осматривала Клевер, проверяя, не поранилась ли девочка, и в этот момент одна из летучих жидкостей вспыхнула. От взрыва запылали стены, а Минивер отбросило в сторону.

Теперь полыхала вся комната. Шторы на окне хлопали, словно крылья дракона. Минивер и Клевер кричали. Все заволокло едким дымом, а упавшая книжная полка заблокировала дверь. Забившись в угол, Минивер попыталась завернуть Клевер в свою юбку, чтобы уберечь от дыма.

В центре комнаты дым сгустился, принимая очертания Цапли. Минивер отчаянно боролась, пытаясь противостоять огню. Найдя среди обломков кузнечные клещи, она схватила Уголек раньше, чем Цапля окончательно воплотилась. Она бросила Уголек в Чайник, из которого тут же вырвался настоящий гейзер пара. Минивер попробовала погасить огонь с его помощью, но комната уже превратилась в ад. Обои на стенах пошли пузырями. Выхода не было. Маленькая Клевер кричала так, словно уже горела.

Сквозь дым и чад Минивер различила на полу какое-то движение и схватила Лягушку.

Выждав, когда Клевер снова закричит, Минивер запихнула Лягушку девочке в рот. С неистовой решимостью она сжимала челюсти дочери, пока Клевер не проглотила Лягушку.

– Тише, малютка, – сквозь слезы напевала Минивер, – тише, не плачь…

А когда волна нестерпимого жара накрыла их, опалив лицо Минивер, маленькая Клевер отпрянула и поползла сквозь пламя, плача, но не обгорая. Минивер хотела броситься за ней, но была отброшена стеной огня. Волосы на ее голове вспыхнули, и она, ослепленная, заметалась в отчаянии.

– Клевер!

Не видя другого выхода, она сорвала с Зеркала простыню, открыв отражение своего кабинета до того, как все здесь превратилось в ад. Там все было на месте и царила безмятежность. По ту сторону ее ждал безопасный мир. В последний раз она попыталась найти дочь, но огонь опалил ей ресницы, а кожа покрылась волдырями. Изнемогая от мучительной боли, Минивер ринулась сквозь Зеркало навстречу своему отражению. Но не успела выскочить с другой стороны, когда новый взрыв расколол зеркальную гладь. А вместе с ним раскололась и Минивер, ее тело распалось надвое. Две Минивер отчаянно кричали. Одна горела. Другая смотрела на это, обезумев от ужаса.

* * *

Штопальщица сняла Перчатки с них обеих. Клевер вновь оказалась в настоящем – в темной пещере рядом со сморщенной, расколотой Минивер. Обе они рыдали.

Рядом, насторожившись, стояла Несса.

Гнусы сгрудились в тени, что-то неуверенно бормоча.

– Ты спасла меня, – сказала Клевер матери. – Лягушка меня защитила, но как ты?..

Минивер убрала спутанные волосы с шеи. Сквозь сменяющие друг друга образы Клевер рассмотрела в мочке уха матери стежки синей Нити.

– Мы сделали то, что я должна была сделать, – прошелестели две Минивер.

Клевер обняла мать. Обеих Минивер била дрожь. Сквозь хрупкие ребра матери Клевер слышала биение ее разбитого сердца, то удвоенное, то замирающее.

Минивер обняла дочь, и на мгновение Клевер почувствовала живую силу материнских рук.

– Нас сбило с толку горе. Мы пытались найти обратную дорогу, пытались собрать все воедино, но… все перепуталось. Мы помнили, что в Лягушке была надежда… надежда в Лягушке, но… где Лягушка? – Минивер отстранилась, в ее глазах углями того старого огня вспыхнула ярость. – Принеси мне Лягушку! Принесите…

Гнусы засуетились, заворочались, разбуженные приказом.

– Это я, мама, – осторожно поглаживая по щеке, Клевер поворачивала лицо матери, пока та снова не увидела ее. – Я здесь.

– О, силы небесные… прости меня.

– Не надо больше гнусов, мамочка, пожалуйста.

Минивер вгляделась в темноту, где дрожали и хихикали ее творения.

– Конечно, ты права. Зачем они нам нужны? – Минивер улыбнулась. – Помоги нам с этим, – сказала она, и гнусы бросились вперед. – Не вы, – отрезала она. – Мы просим нашу дочь.

Клевер и Несса помогли ей разрушить мастерскую по производству гнусов, отцепили от стола маслобойку, смотали Нить в клубок, а Ножницы спрятали в чехол.

Несса указала на моток Нити.

– Оберн ведь за этим охотится?

В порыве просветления Минивер схватила лампу, вылила масло из нее в корзинку и на саму Нить. Ярко сияя и потрескивая, годы ее жизни обуглились в считаные секунды.

– Нельзя позволить им это восстановить, – сказала Клевер.

Они продолжили крушить мастерскую. Время от времени Минивер замирала, согнувшись от боли или глядя в темноту. На ее лице сменяли друг друга ужас, печаль и гнев.

– Мы сгорели заживо, – сказала Минивер. – Мы спаслись целыми и невредимыми. Который из миров настоящий? Зеркало хочет, чтобы мы забыли. А когда мы пытаемся вспомнить, осколки режут нас. Но мы нашли способ запомнить тебя. Мы нашли способ… сопротивляться.

Желая воспользоваться моментом ясности материнского рассудка, Клевер все же задала вопрос, интересовавший ее больше всего остального, вопрос, который заставил ее бросить вызов Кобальту, переплыть Винное болото и подняться на осыпающуюся гору.

– Ты любила меня?

– Даже когда мы забыли свое собственное имя, – заговорила Минивер, и ее глаза прояснились, – даже когда наш разум рассыпался, как упавшее осиное гнездо. Мы… я не переставала искать тебя. Я готова была разорвать этот жалкий мир на части, чтобы только найти тебя.

Клевер взглянула на гнусов, дрожащих и мерзких, и увидела в них, хотя и на короткое мгновение, помощников любви, заблудших и опасных, но неутомимых.

– Любовь отца была похожа на клетку. Твоя – на стаю диких зверей.

– Идеальных семей не бывает, – заметила Несса. – А что, кстати, за барахло там, в других комнатах?

– Разве мы представлены? – повернулась к Нессе Минивер. В ее глазах вспыхнула угроза.

– Ты и не думала представиться, когда украла мой зуб, – пробормотала Несса, отступая.

– Несса – друг, – сказала Клевер.

– Это же был молочный зуб, не так ли? – огрызнулась Минивер. – Разве он не вырос снова?

– Нет! – выкрикнула Несса.

– Один из твоих гнусов был виновником несчастного случая, – тихо сказала Клевер. – Из-за него погиб дядя Нессы – хороший человек, которого она любила.

С внезапной яростью Минивер повернулась к своим созданиям, отступившим во тьму. Потом, будто опомнившись, отряхнула фартук, словно смахивала с него муку.

– Разве ты сможешь простить такое? Наш кошмар расползается. Невозможно исправить то, что мы сделали. В других залах есть диковины, Несса. Ты должна взять себе что-нибудь, в знак того, что я сожалею. Любое из моих сокровищ станет твоим. Эй, принесите что-нибудь сюда.

Несколько гнусов метнулись в туннель, желая угодить своей госпоже, и вернулись со сломанными вещами. Минивер взяла треснувший кувшин.

– Вот молочный кувшин, в который нельзя налить молоко! А это редкий драгоценный камень, ухудшающий зрение, – она надела очки. Ее глаза превратились во множество осколков звезд. – А это прекрасный флакон из-под духов…

– Но это не диковины, – сказала Несса. – Это обычный утиль.

Треснувший флакон дрогнул в руках Минивер.

– Разве? Да, конечно, так и есть. Мы все путаем, видите ли… мы не спали с самого дня пожара. Нить не давала нам сомкнуть глаз.

Клевер мучительно хотела вернуться в ту освещенную розовым светом комнату и спасти свою мать, спасти их обеих. Но повернуть время вспять было невозможно. Вспомнив, Клевер достала из саквояжа карманные часы и протянула матери.

– Он сохранил их. Отец. Ты не знаешь почему?

Минивер взяла часы дрожащей рукой.

– Это был самый первый подарок, который мы ему подарили, когда он за нами ухаживал. Наш красавчик Константин вечно опаздывал. Нашему отцу это не нравилось в будущем зяте. Мы сказали Константину:

– Теперь у тебя есть часы. И нет оправданий.

– Celeritatefuncta, – сказала Клевер. – Не опаздывай.

– Часы прослужили ему всего три недели, а потом разбились во время стычки с индейцами. Больше они никогда не ходили.

– Он носил их при себе до самой смерти, – сказала Клевер, – И тебя он всегда носил с собой. Не знал, как тебя спасти, но никогда не отпускал от себя. Что случилось после пожара?

– Это было… как пробудиться от кошмара только для того, чтобы увидеть, что он все еще продолжается. Мы убежали от огня. Мы раскололись надвое, одна заблудилась, а вторая умирала. Поэтому мы лечились своим собственным, несовершенным способом. Мы отправились искать тебя. Бродили. Создавали помощников. Мы делали их только для того, чтобы найти тебя… и чтобы собирать ингредиенты для Нити, чтобы делать новых помощников… и найти тебя… найти Лягушку…

– Не только это, – мягко сказала Клевер. – Еще ты сделала Блоху.

Лицо Минивер еще сильнее исказилось, на нем проступила ярость, сменившаяся печалью.

– Да, мы сделали Блоху. Для него. Но мы слишком устали, чтобы мстить.

Внезапно она побледнела и покачнулась. Клевер подхватила ее. Лицо Минивер менялось в свете фонаря, она снова не узнавала девочку.

– Это я, Клевер. Твоя дочь.

Облегчение объединило два лица Минивер, и Клевер увидела, что радость исцелила ее, всего на миг, а потом его части снова разлетелись, как стайка мальков.

– Я не могу снова потерять тебя, – простонала Минивер.

– Мы отвезем тебя домой, – сказала Клевер. – Начнем тебя лечить.

– Нас не вылечить. Посмотри на нас! Только жажда встречи с тобой поддерживала нас. И на этом мы… я хочу остановиться, глядя на тебя, моя бесценная, моя прекрасная дочь.

– Мы найдем лекарство…

– Больше никаких экспериментов. Больше никаких безобразий. Я устала, милая Клевер. Так устала. Наконец-то я получила то, чего хотела, позволь мне оставить это себе. Я нашла свою девочку.

Из скорлупы Ореха в кармане Клевер донеслись приглушенные звуки выстрелов. Уиллит был еще жив. Он забрал у Гриба вторую скорлупку, и, судя по звукам, поблизости разгоралась битва.

– Они едут сюда ради диковин, – сказала Клевер. – Что мы можем сделать?

– Что нам осталось сделать? Я уже все закончила, – и Минивер сползла на пол. – О, детка, можно мне поспать? Сделай мне такое одолжение, хорошо?

Минивер снова приподняла волосы, показав странную серьгу из синей Нити.

– Можешь ее выдернуть? Ради меня. Ты уже избавила меня от лихорадки, открыла мне глаза. Умная и храбрая, изумительная девочка. Это больше, чем заслужила твоя мать. Я не хочу снова стать… не хочу снова запутаться. Хочу ясно сохранить в памяти твое лицо.

Клевер сжала Нить между пальцами, но не могла заставить себя ее выдернуть. От горя у нее перехватывало дыхание.

– Когда мы привезем тебя домой… – она разрыдалась.

– Мой дом здесь, – Минивер коснулась сердца Клевер. – Зеркало никогда не отпустит меня. Языки пламени… Нить… навсегда. Ты должна сделать это для меня.

– Не могу! – Руки Клевер дрожали.

– Освободи меня.

И тут твердая рука Константина тоже взялась за Нить, его безмолвная сила поддержала Клевер. Всхлипнув в последний раз, Клевер наклонилась и поцеловала мать в лоб.

– Такой беспорядок, – вздохнула Минивер.

– Не волнуйся. Мы все здесь уберем, – пообещала Клевер сквозь слезы. – А теперь отдыхай.

Клевер выдернула Нить из уха Минивер. Изуродованное, сшитое из кусков тело исчезло первым, и на какое-то благословенное мгновение на руках дочери осталась одна, цельная, необгоревшая Минивер. Потом и она растаяла, рассеялась, как лунный свет в стакане воды. Клевер уронила на колени пустые руки, а пещеру осветили оставшиеся от ее матери слабые отблески, легкие, как семена одуванчика на ветру.

Глава 23. Чудо или проклятие

Клевер тяжело опустилась на пол пещеры, и на мгновение вокруг стало так тихо, как и должно было быть в самом сердце горы. Потом гнусы, которые, когда Минивер исчезла, застыли как мертвые, стали трястись и стонать, скорбя о своей повелительнице.

– Клевер, – с тревогой в голосе окликнула Несса.

– По воскресеньям мы с отцом обычно ужинали с вдовой Хеншоу, – заговорила Клевер. Воспоминания так и полились, вместе со слезами. – Они вечно обсуждали, что делать при тяжелой беременности.

Несса помогла ей подняться, и Клевер продолжила:

– В тот вечер мы ели суп из белой фасоли с соленой свининой, оладьи из кукурузной муки, салат из горчичной зелени с тутовым уксусом. Я наелась до отвала, забралась под стол и уже начала засыпать, но тут услышала, как вдова шепчет: «Должно же быть средство. Если она еще жива, где-то там…» А отец тогда сказал: «Я спас то, что можно было спасти. И не стану рисковать тем, что осталось». Я долго ломала голову, но так и не догадалась, о каком пациенте они говорили. – Клевер рассмеялась сквозь слезы, как в горячке.

Гнусы засуетились и, похрюкивая и чирикая, стали разбегаться по темным углам.

– Нам нужно уходить, – сказала Несса.

– Ты не понимаешь? – Клевер вскинула голову. – Отец знал, что Штопальщица – это мама.

– Он должен был сказать тебе.

– Но это такое блаженство – засыпать под потрескивание огня, чувствуя запах свежего хлеба, слыша тихие голоса. Я чувствовала себя в безопасности! Папа не держал меня в неведении. Он берег меня от ужаса. Он выстроил эту безопасность ради меня и боролся за нее изо дня в день.

Несса потащила Клевер к лестнице, ведущей в главный туннель, а гнусы тем временем начали клубиться в темноте, словно надвигающаяся буря. Там, во тьме, они шептались и выли на разные голоса.

– Теперь я понимаю. Я, наконец, поняла, что случилось с моей семьей.

Звуки войны из скорлупы Грецкого Ореха становились все громче. Клевер упала на колени. Ее обуревали слишком сильные чувства: облегчение от того, что она, наконец, узнала. И горе от потери едва обретенной матери. Девочке казалось, что она и сама расколота и разваливается на части.

– Тебе нужно с ней попрощаться, – решительно сказала Несса и сунула саквояж Клевер в руки. – Ты успокоила ее душу. Никто другой не мог этого сделать. Может, потому она и искала тебя. А теперь, Клевер, нам пора идти.

Взгляд Клевер был прикован к рабочему столу матери, шедевру безумия и беспорядка. Взяв в руки Пестик, она осмотрела его.

– Мама изобрела процесс, который обращает смерть вспять.

– И получаются гнусы, – напомнила Несса.

– Но получилась и Сюзанна.

– Мы обе знаем, что сделает с этим Оберн, – сказала Несса.

Мысль об армии живых мертвецов, воюющих на бесконечной войне, заставила Клевер встряхнуться. Под стенания гнусов, толпившихся в темных углах, под раскаты стрельбы и орудийных залпов, эхом разносившихся над ними, Клевер и Несса поспешно разбирали лабораторию. Побросав диковины на высохшую бизонью шкуру, они потащили их в дальние пещеры. За ними потянулись осиротевшие уродцы, продолжая шуршать и перешептываться.

Проходя через гроты, где были свалены всевозможные вещи, Клевер решила разбросать диковины по грудам хлама и так замаскировать их среди обычных предметов.

– Может, лучше взять их с собой? – спросила Несса. – Тогда уж точно никто их не подберет и не сможет снова собрать вместе.

Клевер согласилась. Каждую вещицу она подолгу держала в руках, пытаясь представить ее силу и вспоминая, к каким катастрофам привели Ледяной Крюк и Бокал.

– Каждая из них может быть и чудом, и проклятием. – Девочке пришлось замолчать, потому что горло ей сдавила печаль, такая давняя, что она казалась старше самой Клевер.

– Решать тебе, главное – делай это быстрее, – поторопила Несса, косясь в темноту, где толпились гнусы. – Я даже думать боюсь, как они могут повести себя без нее.

Клевер плакала, бросая Маслобойку и Скалку к другим кухонным принадлежностям. Она плакала, бросив Молоток среди инструментов и убирая Венчик в саквояж. Она плакала, складывая в карман Перчатки.

– Лучше бы эти решения принимал кто-то другой – мудрый и хороший, – приговаривала она. Но здесь, в тусклом свете в сердце горы, больше не было ни души: только Клевер, Несса и бессловесная Гадюка, обвившая ей руку.

Клевер взвесила в руке Пестик. Синий Порошок, который он производил, спас ей жизнь, но без него не было бы и гнусов. Внезапно прогремевший взрыв заставил ее выронить диковину. Гнусы лавиной ринулись на девочек, и Несса закричала. Но уродцы не напали, а пробежали мимо, стремясь на поверхность. Со свода пещеры посыпалась пыль. Клевер ползала на коленях, пытаясь нащупать Пестик.

– Надо бежать! – Несса рывком подняла Клевер на ноги, не дав ей закончить поиски. Они поспешили к выходу, пытаясь держаться на ногах и не поскользнуться на обрывках шкур. Раздался новый взрыв. Клевер почувствовала, что саквояж раскрылся и вещи из него падают на землю. Шахта вокруг них содрогалась так, что у Клевер вибрировали внутренности. Фонарь упал и разбился, погрузив их во тьму.

Пронзительно визжа, гнусы заметались, сбив Клевер с ног. Девочка упала и ударилась головой о стену пещеры. Гнусы промчались прямо по ней, и она потеряла направление.

– Где ты? – звала Несса, перекрикивая чудовищный гул медленно оползающей шахты.

– Здесь! – в отчаянии крикнула Клевер, не зная, где находится. – Несса, я здесь!

Разбушевавшиеся гнусы внезапно начали подлезать под Клевер, прижимаясь к ней, привлеченные знакомым тембром ее голоса. Руки Нессы нащупали Клевер, которую гнусы, вереща все громче, подняли над землей.

– Оставьте ее в покое, дворняжки!

Но они подняли и Нессу, которая крепко держала Клевер за руку, и понесли обеих по туннелю, словно приливная волна спутанного клочковатого меха.

– Смотри, Несса, мы выбрались! – закричала Клевер, увидев, что гнусы несут их к яркому солнечному свету.

Они оказались снаружи – у моста, ослепленные дневным светом и пораженные оглушительным шумом. Гнусы неуправляемым стадом пустились бегом по мосту, многие срывались и падали в пропасть.

Они по инерции дотащили девочек до середины, а там разбежались и оставили их хвататься за доски и сгнившие веревки. Клевер, однако, не сбавила скорости. Перепрыгивая с доски на доску, она спешила к дальней стороне моста – туда, где разворачивалось сражение.

Трещали ружейные выстрелы, гремели пушки, крики раненых эхом разносились среди деревьев. Битва шла у заброшенного города, вокруг было темно от пушечного дыма. Армия Ганнибала, окопавшаяся во рвах на восточном склоне Тракта Аббата, вступила в перестрелку со взводом французских солдат, прибывших, по-видимому, раньше и сумевших занять развалины. Там, куда попадали пули, темные кирпичи расцветали рыжими пятнами. Отряд индейцев Сеханна взял под контроль лесистые восточные склоны, отрезав путь отступления к Луизиане. Несколько медеплавильных котлов выкатили вперед в качестве импровизированных щитов. Здесь, в Харперовой Надежде, сошлись представители трех наций. Всех их привлекло сюда сокровище Штопальщицы. Логика войны требовала безотлагательного боя, здесь и сейчас.

Очутившись на твердой земле, Клевер замерла, пораженная тем, что увидела. Именно это она и надеялась предотвратить: перепуганные до ужаса молодые люди, цепляясь за жизнь, стреляли друг в друга, в судорожной спешке перезаряжали оружие и снова стреляли. Землю уже усеяли тела – кровавые жертвы неотвратимой битвы.

Клевер стояла у всех на виду, не пытаясь укрыться и чувствуя себя беспомощной, как младенец в колыбели. Схватив ее за руку, Несса оттащила подругу за дерево, и тут же в кору рядом с ними вонзилось несколько пуль.

– Дело действительно так плохо, как мне кажется? – Несса указала на сияющий ореол вокруг шахтерского городка. Между разрушенными зданиями сверкающим всполохом металась Цапля.

– Они уже пустили в ход диковины! – срывающимся голосом крикнула Клевер. Дым сносило ветром в сторону, но она уже могла слышать крики первых жертв Цапли.

Клевер заметила Ганнибала. Прыгая с ветки на ветку, он выкрикивал приказы своим людям. Он тоже увидел Клевер, и какое-то время они смотрели друг на друга сквозь зловещую дымку.

– Он же знает, что остановить Цаплю невозможно, – простонала Клевер. – О, Ганнибал, что же вы наделали?

– А это что? – Несса указала на другую диковину, пробивающую себе путь сквозь сумятицу и неразбериху: Броненосец, покрытый мощной броней, испуганно ковылял по кругу у входа в склады. Когда в него попал брошенный камень, Броненосец подпрыгнул и свернулся плотным клубком. И тут же его облепили ружья и пули, ядра и даже ременные пряжки. Все железо в радиусе двадцати ярдов притягивалось к нему, как к мощному магниту. Ощетинившись оружием, Броненосец развернулся, стряхнул металлический лом и в панике двинулся дальше.

Но полдюжины человек, разоруженных Броненосцем, не перестали сражаться. Они бросились друг на друга и дрались теперь кулаками и зубами.

– Посмотри туда! – крикнула Несса.

Старший помощник Ганнибала прицелился в неприятеля из зонта мистера Агата, как из ружья. Но вместо пуль в цель полетели молнии, раскалывая валуны и сотрясая гору.

– Тот, кто победит в этой битве, – прошептала Клевер, – пойдет по земле дальше, если здесь ничто не уцелеет.

– Как нам остановить их? – спросила Несса. – Неужели только мы одни против?

Над ухом затрещала погремушка Пресноводной гремучей гадюки, и Клевер – Клевер Константиновна Элкин – вспомнила, что она еще и кровная сестра змеи. Вспомнила, что она дочь Минивер Элкин. Тогда она зарядила Пистолет и закрыла глаза. Мысленно дала пуле направление и спустила курок.

Устремившись вперед, пуля стала крушить винтовки, пушечные запалы и колчаны. Пораженное пулей оружие вылетало из рук бойцов, а пуля пролетела свой путь по полю битвы и упала, потеряв скорость на излете. Клевер перезарядила Пистолет и выстрелила снова. На этот раз она целилась в Зонт и бочки с порохом. Взрывы были такой силы, что у нее перехватило дыхание, но она стреляла снова и снова, запрещая пулям поражать живую плоть. По всему склону горы взрывались ружья и ломались стрелы.

Но их было слишком много. Военные привезли с собой ящики с боеприпасами, зная, что сражение может оказаться решающим.

– Твоих пуль на все не хватит, – оценила положение Несса.

Один из воинов Сеханна поднял с земли погнутый Зонт, и поле боя осветила новая вспышка. Все усилия Клевер привели лишь к тому, что военные, напуганные происходящим, стали быстрее заряжать ружья.

– Даже браконьеры здесь! – Несса показала на выживших подельников Уиллита, карабкающихся на гору. Кое-кого из них Клевер прежде не видела. Они перестреливались с Аароном Агатом, надевшим свою бобровую шляпу. Он и прочие старые члены Общества укрылись в одном из разрушенных зданий и тоже постреливали из своих старинных ружей, добавляя их дымки к общей буре.

Воины окапывались на позициях. С каждой секундой лихорадка войны охватывала их все сильнее.

– Бежим вон к тем валунам, – предложила Несса, сжав руку подруги. – Держись поближе к ущелью. Они нас не заметят, если…

Но Клевер лишь покачала головой. Ее растили и воспитывали, чтобы лечить человеческие тела, исцелять их. Бессмысленное насилие боя потрясло ее до глубины души. С каждым взрывом с ее губ срывался стон. Она так сильно стискивала челюсти, что почувствовала, как треснул зуб.

– Остановитесь! – не выдержав, крикнула Клевер, но даже сама себя не услышала. Огромное дерево, поврежденное пушечными ядрами и огнем Цапли, покачнулось и рухнуло на землю, увлекая за собой деревья поменьше.

– Остановитесь же!

До Клевер доносился жуткий рев огня Цапли, нараставший по мере того, как пламя становилось все жарче, поглощая все вокруг.

Трясущимися руками Клевер зажгла Спичку, и все вокруг замерло.

На горе внезапно стало тихо, как зимней ночью. Воздух был забит пулями, которые замерли в полете и зависли, как снежинки, а пушечные ядра – как рождественские украшения. Поднятый клюв огромной Цапли вдали был похож на восходящее солнце.

Клевер не знала, что предпринять. Наступившая тишина принесла ей такое облегчение, что девочка чуть не расплакалась. Ей хотелось, чтобы Спичка горела вечно, но от нее уже осталась лишь половина. Как только она погаснет, бой продолжится. А в коробке оставалось всего четыре Спички.

Оставив Нессу, Клевер бросилась к ближайшим солдатам – кучке французов, которые залегли за грудой битого кирпича. Один прищурился, глядя в прицел винтовки, другой только что перезарядил ружье и сморщился, а в остальном все они были одинаковыми, как близнецы. Сейчас, когда все они застыли в неподвижности, Клевер ясно видела одно и то же землисто-бледное лицо – с густыми бровями и темно-серыми глазами – в точности повторенное у каждого из мужчин. Перед ней была та самая погибель, бесчисленная армия, которой так боялся Ганнибал. Девочка попыталась выбить из их рук винтовки, но с таким же успехом могла бы помериться силой с мраморными статуями.

Забравшись на перевернутую повозку, Клевер ломала голову, ища решение. Спичка догорала.

Отвернувшись от битвы в надежде, что в последнюю секунду ее осенит. Клевер заметила Старьевщика Уиллита – он все еще был жив! – и несся со всех ног к мосту. Застигнутый Спичкой, браконьер замер под рискованным углом: он рвался к шахте.

Клевер воспользовалась последними мгновениями, чтобы спрыгнуть с повозки и спрятаться за деревом, поближе к Нессе. Пламя обожгло ей пальцы, она выронила догоревшую Спичку, и тотчас же вокруг вновь разгорелась битва.

– Что ты сделала? – крикнула ей Несса.

Но Клевер, не ответив, схватила Орех и поднесла его ко рту.

– Не ходи туда, Уиллит! – крикнула она, беспомощно глядя, как браконьер в несколько прыжков одолел мост и оказался в безопасности на противоположной стороне каньона.

Уиллит бросился в шахту.

– Только дураки уходят с пустыми руками, а Старьевщик Уиллит не дурак.

Спустя всего несколько секунд после того, как он исчез во мраке туннеля, в скалу над входом врезалось пушечное ядро. Камни завалили вход в туннель – словно захлопнулась пасть, поглотив Уиллита.

Глава 24. Дочь беды

Увидев, что вход завален, истребляющие друг друга люди на миг остановились. Но буквально через пару секунд воздух снова прошили пули. Сражение продолжалось, несмотря на то что награда оказалась вне досягаемости.

Цапля то скрывалась в тлеющем лесу, то выходила, неся с собой невыносимый жар. Она возвышалась над снующими перед ней солдатами на голенастых ногах, которые сейчас напоминали два огненных столпа. Те, кого Цапля клевала, превращались в пепел еще до того, как она успевала их проглотить.

Если Уиллита не завалило камнями, в шахте ему грозила голодная смерть. Если кто и заслуживал смерти, так это Старьевщик Уиллит. Но Клевер было невыносимо стоять сложа руки, когда рядом умирал человек.

Вдруг ее оглушил треск погремушки Гадюки, заглушивший даже пушечные раскаты. Клевер вскочила и услышала собственный голос:

– Хватит прятаться…

– Что ты делаешь? – поймала ее за рукав Несса.

– Хватит секретов. И хватит убивать.

Стряхнув ее руку, Клевер решительно шагнула вперед.

– Вернись! – вскрикнула за ее спиной Несса.

Подсвеченная адскими отблесками лесного пожара, Клевер ринулась в самое пекло сражения.

– Хватит! – кричала она.

Она оказалась в эпицентре бури. Воздух вокруг нее сверкал от шрапнели. За ней бросилась Несса, багровая от страха, однако полная решимости удержать обезумевшую подругу, – но взрыв повалил ее на землю.

Между ними рухнуло горящее дерево, подняв облака сажи и угольев. Пока Несса откашливалась и бранилась, отделенная от подруги стеной огня, Клевер продолжала мчаться вперед. Шум, стенания – все слилось для нее в один звук, как если бы каждая пуля и каждое ядро разом ударили в огромный колокол, и над миром разнесся оглушительный похоронный звон, слившийся в одно-единственное слово:

ХВАТИТ.

* * *

Именно этот миг и принес славу Клевер Элкин, именно он вдохновил слагать песни о дочери врача. В каждой газете появилось изображение: ее силуэт посреди поля битвы. Уцелевшие в том бою солдаты вспоминали, как разом опустили винтовки, заметив эту необычную девушку, совсем юную, храбро стоявшую под градом пуль.

Стрельба полностью прекратилась, но тут, словно демон из расплавленного ядра Земли, за ее спиной возникла Цапля. Это видели все. Последние пули плавились, попав на ее оперение, а Цапля схватила Клевер и проглотила ее, как головастика. Но девочка не сгорела. Сквозь длинное горло Цапли она провалилась ей в брюхо и плавала там, как тень зародыша, в раскаленном добела огне.

Потом она схватила Сердце-Уголь и сжала этот живой огонь в кулаке. Испустив мучительный вопль, Цапля зашаталась, теряя силы без своего пылающего сердца. Когда это воплощение пожара рухнуло на землю, Клевер прыгнула и приземлилась на корточки. Из поднявшегося вихря черного дыма она вышла, продолжая сжимать в кулаке Уголек. Наверняка ей было очень больно, но она держала сердце Цапли, как семейную реликвию. Все, кто это видел, клялись, что ее рука раскалилась докрасна. Девочка была вне себя.

Разгневанная так, что ее ярости хватило бы, чтобы сжечь весь мир вокруг, девочка стояла среди тлеющего поля битвы и кричала на солдат.

– Убийцы! Вы ищете силу? Вам нужна власть? Я – единственная диковина, которая имеет сейчас силу и власть. Я – дочь беды, в моих жилах течет яд. Штопальщица мертва и похоронена. Ее секреты уничтожены. Шахта обрушилась. Эта гора превратилась в могилу. Оставьте же ее в покое. Вы здесь ничего не найдете, кроме смерти.

Это видение заворожило всех присутствующих: неземное дитя, сияющее во внезапно наступившей тишине. Даже Гремучая змея на ее шее сверкала, как расплавленная бронза.

А потом, когда она крикнула:

– Возвращайтесь по домам, пока еще можете! – из-за деревьев полезли гнусы и стали подвывать ей, и их хор был похож на ураганный ветер.

Многие солдаты говорили потом, что бросить оружие и отступить их заставил бушующий лесной пожар или завывания полчищ гнусов. Но нашлись среди них и честные люди, сказавшие, что именно Клевер остановила битву. Они увидели в ней силу, превосходящую любые диковины, превосходящую любой договор или нацию, – силу, которая пристыдила их, испугала, а потом дала им надежду.

* * *

Воспоминания самой Клевер об этом эпизоде были туманными, как сон. Она помнила, как жар Цапли вскипел в ее крови, как боль превратилась в силу. Помнила сажу на лицах людей, бегущих по склону горы, и гнусов, преследовавших их по пятам.

Она помнила, как с самых верхних ветвей выстоявших деревьев оскорбленным ангелом наблюдал за ней Ганнибал.

Эпилог

Ледяная поверхность озера Саламандра бугрилась и пучилась.

Дома ее никто не встретил. Даже сверчки и птицы. Колесо водяной мельницы застыло на месте. Тишина была обвиняющей.

Клевер тянула за собой длинную цепь. На ее конце был закреплен почерневший железный ящичек. Она прошла по волнистой поверхности льда, ящик зашипел.

Найдя определенную точку посреди озера, она опустилась на колени и открыла ящичек. Сердце Цапли выскочило и, шлепнувшись на лед, почти мгновенно протопило в нем сквозную голубую дыру. Через эту отдушину в небо взвился столб пара – Уголек отправился ко дну.

Минута, и рядом плеснула вода. Лед под ногами Клевер заскрипел и потрескался. Девочка бросилась к берегу.

Глубоко на дне Ледяной Крюк и Уголь вступили в единоборство. Пройдут дни, а может быть, недели, прежде чем лед полностью растает, но главное, Цапля больше никогда не пройдет по земле. Лед и огонь уравновесят друг друга и вернут жизнь озеру Саламандра. Пройдет время, и никто не будет знать, что там внизу в бесконечном вальсе вечно кружатся две могущественные диковины.

Идя по опустевшей деревне, Клевер спрашивала себя, сколько же еще вещей на свете таят в себе скрытые свойства диковин? И не является ли вселенная только пеной, плавающей по волнам под воздействием невидимых сил.

Но, может быть, закат – это всего лишь закат?

Как говаривал ее отец:

– Хватит с нас и простого мира. Кувшина, чтобы просто держать в нем воду. Иглы, чтобы просто тянуть нить.

Журналу, который Клевер взяла у мистера Агата, было уже десять лет, но это был более свежий выпуск, чем ломкие страницы номеров вдовы Хеншоу. Клевер нашла себя. Там было написано: «Не подтверждено… Несгораемое Дитя». Но теперь она была чем-то большим. Ее сформировал не только огонь, но и тьма, и тайны, и надежда, и любовь.

Она шла по поросшей мхом кладбищенской дорожке. При виде могилы Константина ее глаза засияли – его похоронили на почетном месте, на вершине небольшого холма. Кто-то даже вырезал на мыльном камне надпись:

Константин Элкин

1780–1822

Врач и друг для всех

Опустив голову, Клевер стояла молча, подбирая слова.

– Они слишком потратились на камень, – сказал Константин.

Клевер обернулась и отчетливо увидела призрак отца: заостренную бородку, выбеленные солнцем поля шляпы, почувствовала запах сосновых игл и копченой форели.

– Я прощаю тебя, – сказала Клевер.

– Прощаешь меня? – в его голосе слышалась улыбка.

– Сначала я думала, что это я во всем виновата, – продолжала она. – Потом решила, что виноват ты. И стала ненавидеть тебя за то, что ты скрывал правду. За попытку мной управлять. Но сейчас я понимаю, от чего ты пытался меня защитить. Я знаю, что все, что ты делал… я знаю, что это была любовь.

Константин посмотрел на Клевер со странной смесью обожания и тревоги на лице. Потом коснулся ее щеки.

– Это вселяет надежду, – сказал он.

– Я нарушила обещание, – призналась Клевер. – Стала коллекционером. Это грязно и опасно, но у меня не было выбора. Я не стала таким врачом, каким ты хотел меня видеть. Но я попыталась остановить кровотечение. Я остановила Кобальта. Остановила браконьеров и не позволила Оберну совершить худшее. Я лицом к лицу встретилась с призраками, которые тебя преследовали. – Клевер вытерла слезы. – И искала диковины, которые ты похоронил. Я нашла себя. Я нашла маму. Она тебя любила.

– Что же будет дальше с моей чудесной Клевер?

По голосу Константина было ясно, что он больше не беспокоится.

– Не знаю пока, но у меня твердая рука. У меня есть собственные инструменты, и я учусь ими пользоваться. Теперь ты можешь отдохнуть.

Он кивнул, снял шляпу и провел рукой по волосам, как будто вздремнуть было хорошей идеей. А потом он ушел.

Клевер сняла с шеи пробирку с одуванчиками и высыпала семена на могилу отца. Сорняки вырастут, упрямые и красивые дикой суровой красотой, а еще они будут распространяться все дальше, поколение за поколением.

Подходя к дому, Клевер услышала стрекот и вздрогнула. Но на дереве оказался не гнус, а та сварливая белка, которая каким-то образом умудрилась пережить противоестественную зиму, несмотря на поврежденную лапу. Задняя лапа зверька запуталась в рыболовной сети. Он фыркал и бранился на нее, охраняя свой хрупкий мирок, даже когда Клевер все же удалось приманить его черствой булочкой с изюмом из остывшей кухни вдовы Хеншоу.

Не торопясь, Клевер накрыла белку корзиной для белья и, крепко держа за голову, срезала с лапки узел. Зверек был в ярости, но, когда он бросился обратно под защиту опавших деревьев, лапе уже стало заметно лучше. Потом Клевер наколола дров и сложила их в поленницу за кухней. Было приятно справляться с этими небольшими трудностями, обходясь только собственными руками.

Конечно, где-то еще оставались гнусы. Клевер подозревала, что они могли следовать за ней на расстоянии – осиротевшие, несчастные, не знающие сна создания. Шляпу Кобальта девочка, не придумав ничего лучше, засунула на дно бочонка с солью, но ей казалось, что из кладовки все еще слышится ее шепот.

Неделю спустя, к тому времени как на потрепанном желтом фургоне приехали Несса и вдова Хеншоу, лед на озере уже раскололся на нефритовые айсберги, плавающие в теплой воде. Несса отправилась вверх по течению реки ловить мальков, чтобы выпустить их в озеро, а вдова привела в порядок свою брошенную печь и, напевая, занялась ее растопкой.

Глубокий ожог на щеке Нессы – травма, которую она даже не заметила во время битвы – не пропал, а превратился в бледный шрам, как Клевер ни мазала его мазью с календулой и окопником. Запах женьшеневого бальзама, который приготовила Клевер, заставил Нессу сморщиться, но она согласилась, что пользы от него уж точно больше, чем от эликсира Бликермана.

Клевер очень мало говорила – буря в ее сердце еще не утихла, и разговаривать было нелегко. Но она охотно смеялась над шутками Нессы, а ела так, будто никогда раньше еды не видела. Она помогала вдове готовить огромные порции, находя в стряпне отраду, возясь в кладовке, до отказа набитой продуктами.

Пошла вторая неделя их совместной жизни. Несса посвистывала в оловянный свисток и напевала пробные отрывки баллады об их приключениях, а Клевер помешивала суп из белой фасоли, приправленный копченой рыбой, розмарином и кедровыми орешками. В перерывах между песнями вдова Хеншоу, вороша кочергой тлеющие угли, рассказывала истории о годах в Обществе и размышляла, не вернуться ли ей снова к той старой главе своей жизни. Едва разлив по тарелкам суп, они услышали, что на мосту кто-то свистит.

Клевер вскочила и, выхватив Пистолет из потрепанного саквояжа, отправилась посмотреть, кто пришел.

Это оказались не браконьеры и не вернувшиеся односельчане. На мосту стояла Маргарет, внучка Желтой Мыши, в сопровождении двух пеших разведчиков. На Маргарет был расшитый бисером пояс, а смотрела она все так же хмуро, как запомнилось Клевер.

Маргарет подняла руки, показывая, что безоружна.

– Ты кое-что обронила, – сказала она, открывая висящий на бедре кошель. Оттуда выглянула кукольная головка.

– Сюзанна! – воскликнула Клевер, а Кукла выскочила и, пробежав по мосту, крепко, до синяков, обняла ее ногу. Клевер подняла ее и осмотрела. Сюзанну починили с любовью, обшив руки новым полотном. Ее тельце, туго набитое свежей шерстью, теперь было украшено низками красных и желтых бус. Кукла выглядела лучше прежнего. Даже ее глаза-пуговицы сияли от пчелиного воска.

Сюзанна раскинула руки и повертелась, гордо показывая, как ее починили.

– Много крепких стежков!

– Конечно!

– Маленькое чудовище настояло на том, чтобы мы принесли ее сюда, – сказала Маргарет. – Устроила истерику. И даже швырялась пушкой.

– Ты швырялась пушкой? – Клевер пощекотала Сюзанну, и Кукла, что-то ворча, вскарабкалась девочке на плечо. – Спасибо, что принесли ее сюда. Вы проделали такой долгий путь.

Бегуны Сеханна славились своей выносливостью. Путь, который у Клевер занял бы неделю, Маргарет могла проделать за пару-тройку дней, но все же и это было дальним походом.

– Тебя легко найти, – в устах Маргарет это прозвучало как предостережение. – Война еще может случиться.

– Я не буду в ней участвовать, – сказала Клевер. Она понимала, что Маргарет права. Несмотря на все свои усилия, Клевер лишь отсрочила военные действия.

Клевер внимательно смотрела на гостей, гадая, как отреагирует вдова Хеншоу, если она пригласит внучку Желтой Мыши на обед. Что-то во внешности Маргарет беспокоило ее, но Клевер не могла понять, что именно. На молодой женщине-воине были все те же достойные зависти штаны из оленьей кожи и серебряные наручи. Когда Маргарет, собравшись уходить, повернулась, Клевер заметила, что бусины из оленьих рогов в ее волосах сменили переливающиеся перья. Погремушка Пресноводной гадюки с силой застучала по ребрам девочки. Вот в чем дело. Клевер узнала эти перья даже с большого расстояния.

Они принадлежали Ганнибалу.

Но не успела Клевер сказать хоть слово, как Маргарет и ее спутники уже скрылись из виду, спеша прочь по тропе.

Клевер хотела было побежать за ними и потребовать объяснений, но не решилась перейти мост. Ей было жутко от одной мысли о том, что, если она отдалится хоть на шаг от озера Саламандра, ее снова унесет какая-нибудь беда.

– Суп стынет, – крикнула Несса, приблизившись. – Кто это вообще был? – увидев на плече Клевер Сюзанну, Несса попятилась и побледнела. – Колеса и оглобли, только не эта штучка! Нам что же, змеи, что ли, мало?

При виде ошеломленного лица Нессы Клевер невольно расплылась в улыбке. Она обняла подругу за плечи, и вся шальная компания зашагала обратно, к теплому дому, на запах ржаного хлеба на патоке, который как раз вынимала из духовки вдова Хеншоу.

Журнал аномальных объектов

Составлено и отредактировано Рут О. Ямадой и Аарон ом Агатом.

Диковины, отмеченные знаком †, находились в коллекции Минивер Элкин и утрачены или разрушены во время пожара 1810 г.

• Винный Бокал, предмет № 067. Подтверждено

Стеклянный бокал на длинной ножке. Бокал всегда полон красного вина, сколько бы из него ни пили. Некоторые члены Общества полагают, что этот Бокал участвовал в оргиях некоторых римских императоров. Бокал был утерян в долине Пилигримов, которая с тех пор превратилась в Винное болото. Есть мнение, что он был зарыт там намеренно во время Луизианской войны. Если так, то это один из первых случаев использования диковин в военных целях. Винное болото неумолимо разрасталось, вызывая панические предположения, что в конечном итоге оно затопит мир. К 1809 году, однако, скорость испарения сравнялась со скоростью истечения вина из Бокала. Винное болото больше не расширяется, но вернуть Бокал не представляется возможным. Некоторые члены Общества предлагали забросать болото взрывчаткой, чтобы попытаться разбить Бокал, после чего осушить трясину. Однако это предложение представляется спорным.

• Ганнибал Фурлонг (см. Петух)

• Гнусы (см. Штопальщица), фауна-феномен № FM3. Подтверждено

Оживленные трупы мелких животных, таких как крысы и еноты, закрепленные на остовах из металлической проволоки и других материалов, гнусы – автономные существа, которые служат своему создателю, Штопальщице. Они способны говорить, но обычно держатся скрытно, чтобы шпионить или воровать для Штопальщицы какие-либо предметы. Известны случаи нападения гнусов на людей, в связи с чем следует считать их чрезвычайно опасными. Гнусов рекомендуется уничтожать, желательно огнем, при любой возможности. Согласно последнему определению Общества, гнусы сами по себе являются не диковинами, а продуктом некой неизвестной диковины, применяемой Штопальщицей. Число их с течением времени неуклонно растет и представляет угрозу обществу.

• Зеркало, предмет № 02. Подтверждено †

Плохо изученное Зеркало – это одновременно портал в идентичный мир и своего рода Лета. Те, кто входит в него, теряют память. 17 сентября 1789 года Эфрам Картер вошел в Зеркало с веревкой, обвязанной вокруг его талии, и оставил записку с просьбой напомнить ему о его цели. Однако, переступив раму, он тут же отвязал веревку и побрел прочь. Он не произнес ни слова, но его безутешный ассистент, державший веревку с другого конца, сообщил, что в Зеркале Картер выглядел более счастливым, чем когда бы то ни было по эту сторону: «Он, казалось, не столько забыл этот мир, сколько вспомнил что-то лучшее. Едва оказавшись по ту сторону рамы, он куда-то направился – торопливо и решительно, словно призванный важным и желанным делом или влекомый голосом любимой». Никто из вошедших в Зеркало никогда не возвращался. Зеркало никогда не отражает тех, кто в него смотрит. Оно показывает идентичную комнату, но пустую и словно ожидающую гостей. Коллекционер и редактор Рут Ямада выдвинула следующее суждение: «Мы знаем, что каждый, кто входит в Зеркало, забывает свою жизнь. Но если они уходят в эту парную реальность и отказываются вернуться, не можем ли мы предположить, что мир Зеркала является чем-то вроде рая?»

• Зонт, предмет № АР13. Не подтверждено

Зонт из зеленого шелка на стальном каркасе, ручка из полированного тика. Утверждается, что зонт выдерживает удары молнии без повреждений, защищая владельца даже от самых сильных разрядов. Он также может сохранять разряды на неопределенный срок, а затем разряжать их по желанию владельца, что, если это так, делает Зонт мощным и потенциально опасным объектом. Данный объект, ранее занесенный в каталог как «подтвержденный» членом Общества Тадеусом Пендерграссом, в настоящее время имеет неопределенный статус. К сожалению, мистер Пендерграсс скончался от разряда молнии, держа в руках некий зеленый зонтик. Неизвестно, держал ли он в руках подделку или совершенно неверно оценивал возможности этой диковины. Считается, что Зонт, находящийся в настоящее время в коллекции мистера X, является подлинным, что, однако, требует подтверждения. Над безопасным испытанием этого объекта еще предстоит поразмыслить.

• Иеронимус К. Уиллоу (см. Пальто), дух № М5. Подтверждено

Низкорослый, полный мужчина, чей образ колеблется, как далекий мираж. Уиллоу скрытен и необщителен, исчезает, если с ним заговорить. Мистера Уиллоу часто застают за кражей пирогов и пирожных. Нематериальным его, судя по всему, сделало его Пальто. Нередко его описывают, как «отражение в воде» или «скорее тень, чем человека». Несмотря на свою комплекцию, Уиллоу, по-видимому, страдает от неутолимого голода. Его также обвиняли в более серьезных преступлениях, начиная с отравления колодцев и заканчивая разрушением церковных шпилей, но трудно понять, в чем он действительно виновен. Когда случается какое-то несчастье, многие имеют обыкновение полагать, что это дело рук Уиллоу.

• Канарейка, фауна № FP5. Подтверждено

Птичья клетка из медной проволоки с дверцей на простой защелке. Поместив голову в пустую клетку, человек получает возможность видеть глазами канарейки, независимо от того, как далеко находится птица, что производит бодрящее и дезориентирующее воздействие.

• Кобальт (см. Шляпа), дух № Р4. Подтверждено

Высокий, очень худой джентльмен, одетый в старинный щегольской костюм. Кобальт – мощный манипулятор, использующий грязные секреты в качестве валюты. В каждом крупном городе у него есть посыльные, которым поручено доставить в газеты конверты с секретами, если с самим Кобальтом что-то случится. Политики сделали все возможное, чтобы обезопасить Кобальта, опасаясь, что их тайны станут достоянием общественности. Кобальт так долго находился под воздействием Шляпы, что его тело высохло, осталась лишь оболочка. Возница, который однажды помог Кобальту забраться в экипаж, сообщил, что тот весил «не больше промокшего носка». Кобальт ничего не ест и питается исключительно белым уксусом.

• Кукла, она же Сюзанна, предмет № 05. Подтверждено

Сшитая вручную детская игрушка из хлопковой ткани и выцветшей пряжи с глазами-пуговицами. Кукла быстра и очень сильна. Верхний предел ее силы до сих пор не определен, но один из редакторов настоящей публикации видел, как она с легкостью подняла наковальню. Необузданный темперамент делает ее особенно опасной, хотя ее может успокоить колыбельная «Не плачь, Сюзанна-золотце». Предпочитает отдыхать в темных укромных местах, таких как коробка для сигар или банка из-под кофе, и лучше ее не беспокоить.

• Ледяной Крюк, предмет № Е07. Подтверждено

Изогнутый стальной инструмент с деревянной рукоятью. Ледяной Крюк сам по себе невероятно холодный и замораживает любую воду, к которой прикасается.

• Лягушка, фауна № F6. Подтверждено †

Маленькая квакша цвета меди. Лягушка ничем не примечательна, за исключением того, что она совершенно невосприимчива к высоким температурам и огню. Известны случаи, когда она жизнерадостно плавала в кипящем масле. Головастики и мелкие рыбешки, находясь рядом с Лягушкой, тоже легко переживают подобные условия, пока их от нее не отделят.

• Музыкальная шкатулка, предмет № 034. Подтверждено частично †

Музыкальная шкатулка, инкрустированная перламутром, со стальной рукояткой в швейцарском стиле, играющая вариацию на тему сонаты Обера в тональности соль. Информация о Музыкальной шкатулке самая противоречивая. Хотя пользующиеся большим доверием члены Общества, в том числе Рут О. Ямада, Пьер Бертран и Кингсли Хук, внимательно изучали ее, у них до сих пор нет четкого понимания ее эффектов. Сообщения сильно разнятся даже у наблюдателей, бывших свидетелями одной и той же демонстрации. Кое-кто говорит, что музыка Шкатулки вызывает сон наяву. Другие утверждают, что эта музыка «перестраивает реальность». Некоторые люди из числа слышавших музыку претерпели кардинальные и необратимые изменения личности, другие утверждают, что «познали природу самого творения». Неясно, влияет ли Музыкальная шкатулка на восприятие свидетелей или на сам мир. Из-за неопределенности, окружающей этот предмет, его следует рассматривать как объект умеренной враждебности.

• Наперсток, предмет № 0101. Подтверждено частично

Медный наперсток с ямочками, предназначенный для шитья. Наперсток при обычном ношении делает тело пользователя непроницаемым для любого вида проколов. Иглы, ножи и мечи безвредно отскакивают от любого, кто носит на пальце Наперсток. Многие считают, что Наперсток делает пользователя неуязвимым также и для пуль. Это не было подтверждено, так как пока не разработаны безопасные методы проверки данной теории.

• Пальто (см. Иероним К. Уиллоу), предмет № АР42. Подтверждено частично

Длинное шерстяное пальто темно-серого цвета с горностаевым воротником. Считается, что эта диковина дает пользователю возможность перемещаться сквозь тени. Другие теории утверждают, что Пальто превращает владельца в дым. Говорят, что Иеронимус К. Уиллоу использует его силу, чтобы воровать еду, мгновенно перемещаясь на большие расстояния. Уиллоу, однако, отличается крайней необщительностью, так что проверить свойства этой диковины особенно трудно. Возможно, впрочем, что именно Пальто сделало Уиллоу ненасытным, и его следует рассматривать как пагубную диковину.

• Перчатки, предмет № 013. Подтверждено †

Светло-желтые длинные перчатки из телячьей кожи того фасона, что дамы носят весной. Эта пара перчаток позволяет владельцам делиться мыслями, воспоминаниями и даже мечтами. Когда один надевает правую Перчатку, а другой – левую, владельцы могут мысленно общаться самым тесным образом независимо от расстояния между ними. Судя по отзывам, этот эффект довольно приятен.

• Пестик, предмет № 041. Подтверждено †

Керамическая аптечная ступка и Пестик. Пестик может быть использован для измельчения человеческих зубов в синий Порошок, который является мощной панацеей, способной вылечить любой недуг. Именно этот Порошок вылечил президента Купера от брюшного тифа и подагры. Попытки измельчить Пестиком другие предметы ни к чему примечательному не привели.

• Петух, он же Ганнибал Фурлонг, фауна № FP1. Подтверждено

Рыжий петух породы леггорн. Петух, иногда называемый «птицей, которая спасла Нью-Манчестер», физически идентичен любой другой птице своей породы, за исключением того, что может говорить и обладает интеллектом и личностью взрослого человека, а также доказанными талантами стратега, которые привели к победам ОШ во время Луизианской войны. Петух предпочитает, чтобы к нему обращались как к полковнику Ганнибалу Фурлонгу. Он настаивает, что, будучи разумным существом с собственными независимыми планами, не подлежит занесению в какую-либо коллекцию для дальнейшего изучения. Споры о том, как каталогизировать эту диковину, привели к расколу внутри Общества. Разрешение этих противоречий не входит в задачи данной публикации.

• Пистолет, предмет № W17. Подтверждено

Однозарядный ручной пистолет с ударно-кремневым замком и рукоятью из моржовой кости. Пистолет никогда не промахивается. Владельцу нужно лишь представить себе цель перед тем, как нажать на спусковой крючок, и Пистолет отправит пулю по изогнутой или, если потребуется, даже сильно запутанной траектории. Поскольку Пистолет не может промахнуться мимо ближайшей цели, те, кто находится за пределами дальности поражения, пребывают в безопасности, поскольку пуля не может лететь бесконечно. Пистолет стреляет любой пулей, соответствующей его калибру.

• Порошок (см. Пестик)

• Птичья клетка (см. Канарейка)

• Салат шахтерский, флора № FL01. Подтверждено частично

С виду такой же, как обычная трава этого вида, растет в маленьком глиняном горшочке. Тот, кто съест хотя бы один лист этого растения, превращается в животное. Многое об этой диковине до сих пор неизвестно: можно ли выбрать, в какое животное превратиться, имеют ли корни или цветы шахтерского салата такой же эффект. Доверенный член Общества мистер Кингсли Хук утверждал, что видел, как его кузен съел щепотку салата и превратился в землеройку. Вскоре после этого исчез и сам мистер Хук, которого до сих пор не нашли. Двери мистера Хука были заперты изнутри, а на книжных полках сидела сипуха. Сова улетела, но в ее гнезде обнаружили кости землеройки. Любой, у кого есть информация об этих событиях, должен немедленно сообщить об этом в Общество. Шахтерский салат остается неподтвержденной диковиной, поскольку не было разработано никаких способов безопасного испытания его воздействия. Предложения протестировать Шахтерский салат на преступниках были отклонены как бесчеловечные.

• Сердце Цапли (см. Уголь, Уголек)

• Скрипка, предмет № 055. Не подтверждено

Старая потертая Скрипка во французском стиле, покрытая красным лаком. Говорят, что при игре на Скрипке каждый, кто ее слышит, начинает плясать против воли и танцует без отдыха, пока не стихнет музыка. Эта диковина описана людьми сомнительными, но сообщения о ее существовании все еще поступают.

• Спичечный коробок, Спички, предмет № Е048. Подтверждено частично

Небольшой деревянный коробок красноватого цвета содержит некоторое количество серных Спичек. Печатная этикетка производителя давно истерлась, и надпись на ней неразборчива. Спички, вспыхивая, останавливают время. Пока горит Спичка, владелец может свободно перемещаться по совершенно замершему и неподвижному миру вокруг. Редкий случай диковины, которая ухудшается по мере использования, так как количество Спичек ограничено. Когда-то в Коробке находилось пятьдесят Спичек, но на момент публикации осталось менее двадцати. Некоторые исследователи полагают, что Коробок сам по себе является диковиной и придает необычные свойства любым спичкам, помещенным в него. Это, однако, не было проверено. Преступник Старьевщик Уиллит, как известно, использовал Спички, чтобы заставать врасплох жертв своих злодеяний. Однажды Старьевщик продал на аукционе подделку этой диковины за четыреста долларов. Покупатель, не желавший тратить Спички, не догадывался о мошенничестве в течение нескольких месяцев, а Старьевщик за это время успел сбежать из округа штата.

• Сюзанна (см. Кукла)

• Уголь, Уголек, также известный как Сердце Цапли, предмет № IE032. Подтверждено

Раскаленный уголек размером с долларовую монету. Редкий объект «Воплощенный элементаль». Уголь никогда не догорает дотла и не может быть потушен никакими средствами. Способен поджечь любой воспламеняющийся материал, которого коснется. Когда накапливается достаточно дыма, возникает одушевленное воспламенение, имеющее облик Цапли. Ранее это явление было занесено в каталог как «Феникс», однако орнитологи с тех пор засвидетельствовали, что птица больше всего похожа на голубую цаплю. Цапля всегда сначала проглатывает Уголь, а затем продолжает хаотично блуждать, увеличиваясь в размерах по мере того, как ее огонь пожирает все вокруг. Именно она стала причиной уничтожения Боярышникового леса. Чрезвычайно опасная и пагубная диковина, подлежащая хранению в несгораемом железном ящике, вдали от легковоспламеняющихся материалов.

• Феникс (см. Уголь)

• Чайник, предмет № 092. Подтверждено

Белый фарфоровый чайник с голубой глазурью. Чайник может обеспечить любое количество горячего ромашкового чая и никогда не пустеет.

• Шляпа (см. Кобальт), предмет № АР29. Подтверждено

Голубая шелковая шляпа устаревшего колониального стиля. Шляпа вытягивает секреты из любого, кто в нее заглядывает. Ее действие непреодолимо и тошнотворно. Секреты, хранящиеся в Шляпе, могут быть извлечены по воле владельца. Шляпа была классифицирована как крайне пагубная диковина, поскольку она лишила человеческой природы своего давнего владельца Кобальта, который использует ее для шантажа жертв. Известно, что из Шляпы происходит некоторая утечка, а выбравшиеся из нее секреты передвигаются сами по себе. По некоторым данным, Кобальт владеет Шляпой более ста лет. Эффект Шляпы разрушил тело Кобальта до чрезвычайно хрупкого состояния, при этом каким-то образом неестественно увеличив продолжительность его жизни.

• Штопальщица, также известная как Горная Ведьма, дух, № Р6. Подтверждено

Хрупкая старуха, одетая в лохмотья и ожерелье из человеческих зубов. Штопальщица воздействует на зрение свидетелей, которым кажется, будто они видят ее словно сквозь разбитое окно. Некоторые, впрочем, утверждают, будто она сшита из кусков, как лоскутное одеяло. Штопальщица, хотя и называется ведьмой, по-видимому, является человеком, попавшим в ловушку вышедшей из-под ее власти диковины, точно так же как Кобальт был увлечен Шляпой, а Иеронимус К. Уиллоу подчиняется своему Пальто. Говорят, в своем логове где-то к югу от Винного болота она собрала большую коллекцию диковин. Хотя точная природа этих предметов неясна, они дали ей возможность оживлять мертвых зверей (см. Гнусы), которые выполняют ее приказы. Имеет необъяснимую тягу к человеческим зубам, и все дети знают, что им следует класть выпавшие зубы на подоконник, чтобы ведьма не заходила в их спальни. Штопальщица была замечена в Центурионовых горах, где собирала шкуры мертвых животных и распевала странные песни. Штопальщицу считают виновницей пожара в Нью-Манчестере, унесшего жизнь Минивер Элкин. Эти события привели к усилению секретности и безопасности коллекций диковин.

Благодарности

Без помощи и поддержки этих людей и организаций моя книга никогда не стала бы такой, какой стала:

Бет Райан, Дом кофе и пива «БРЮ», Кэйденс Годвин, Кэтрин Армсден, Черил Клейн, д-р Кристал Феймстер, Дэвид Голдстоун, Давида Браун, Дейвон Годвин, Гарольд Браун, Карин Риттер, Лори Фокс, Нова Браун, Фонд экологичного искусства, Тиган Уайт, Тони Гуаральди-Браун, Тоня Херш, Улли и Скотт Кляйн из «КЛЯЙНеФАРМ» и Йадду.

Я в особенном долгу перед Мелиссой Мишо, Стивеном Барром и Сьюзен Ван Мерте.

Искренне и от всего сердца благодарю всех вас.

Об авторе

В детстве Эли Браун мечтал непременно подружиться со снежным человеком. Последняя его книга «Корица и порох», о ребенке, похищенном пиратами, вошла в шорт-лист Калифорнийской литературной премии и была отобрана в программу Публичной библиотеки Сан-Франциско «Один город – одна книга».

Эли Браун живет со своей семьей в Калифорнии, где белки закапывают в его саду желуди, а кошки – кое-что похуже.

Примечания

1

От англ. trap («ловушка») – охотник на пушных зверей в Северной Америке.

2

Escargot (франц.) – улитка.

3

Ils ont meilleur goût de cette façon (франц.). – Так они вкуснее всего.

4

Traîtrise (франц.) – измена, предательство.

5

Лауданум – опиумная настойка на спирту.

6

Вампум – нанизанные на шнуры цилиндрические бусины из раковин вида Busycotypus canaliculatus, служившие североамериканским индейцам для различных целей, в том числе в качестве валютной единицы.

7

Qui es-tu? (франц.) – Кто ты?

Content

Эли Браун
Странные вещи

Часть I

Глава 1. Беда не приходит одна

Глава 2. Твои собственные битвы

Глава 3. Хлебный пудинг

Глава 4. Сильное лекарство

Глава 5. Сперва жуем…

Глава 6. Жребий, который выпал

Глава 7. С Сюзанной играть не стоит

Глава 8. Объект номер W17

Часть II

Глава 9. Обманщица

Глава 10. Всегда-то они смотрят

Глава 11. Пробежимся немного

Глава 12. Врачевание носка

Глава 13. Всякий хлам

Глава 14. Под каждым цветком

Глава 15. Как она рисковала

Глава 16. Мне никогда не нравились корсеты

Часть III

Глава 17. Разжигатель войны

Глава 18. Не осталось деревьев, чтобы взобраться к небу

Глава 19. Образец жестокости

Глава 20. Пуля или зубы

Глава 21. Своего рода храбрость

Глава 22. Грандиозные замыслы

Глава 23. Чудо или проклятие

Глава 24. Дочь беды

Эпилог

Журнал аномальных объектов

Благодарности

Об авторе

Примечания