Сергей Цветков

Царевич Дмитрий. Тайна жизни и смерти последнего Рюриковича. Марина Мнишек

© Цветков С., текст, 2020

© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2020

Царевич Дмитрий. Тайна жизни и смерти последнего Рюриковича

20 июня 1605 года, с раннего утра, москвичи и пришлый люд толпились на улицах, ведущих из Кремля в Коломенское. Кровли домов и церквей, деревья, колокольни, башни и стены были усыпаны народом. Ждали приезда того, кто десять дней назад в грамоте, зачитанной на Лобном месте его гонцами, объявил москвичам о забвении прошлых вин и подписался: «Мы, пресветлейший и непобедимейший монарх, Димитрий Иванович, Божьей милостью Император и Великий Князь всея Руси и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покоренных областей Государь и Царь».

Ровно в полдень показалось торжественное и пышное шествие, растянувшееся на несколько верст. Впереди ехали польские латники, в крылатых шлемах и блестящих панцирях. Примкнувшие к ним польские музыканты играли на трубах, литаврах и барабанах. За ними шли полки стрельцов, медленно катились царские кареты, заложенные шестернями, и праздничные кареты бояр. Следом, окруженный толпой бояр и окольничих, на белом коне, в великолепном платье и дорогом оплечье ехал сам царь.

Под звон всех московских колоколов толпа падала ниц и кричала:

– Здравствуй, отец наш, государь и великий князь Дмитрий Иванович! Сияй и красуйся, солнце России!

Новый царь отвечал:

– Дай Бог вам тоже здоровья и благополучия. Встаньте и молитесь за меня!

Доехав до Красной площади, царь слез с коня и направился в Архангельский собор, чтобы помолиться у гроба своих предков. Небольшого роста, коренастый, с круглым безбородым лицом и проницательным взглядом маленьких глаз, он приветливо кланялся расступавшемуся перед ним народу. Отовсюду слышались крики: «То истинный Дмитрий!»

А спустя одиннадцать месяцев, в ночь на 18 мая 1606 года, покалеченный и окровавленный, он лежал на полу в своем дворце и на настойчивый вопрос склонившихся над ним бояр и стрельцов: «Кто ты таков, злодей?» – отвечал: «Вы знаете: я Дмитрий, несите меня к моему народу». Мушкетный выстрел прекратил его мучения.

Толпа три дня ругалась над его телом – плевала, колола ножами… Чья-то рука положила на лицо убитого маску – символ его удивительной судьбы.

Часть первая

Спасенный царевич

«… Никто не увенчавается, если не пострадает».

Житие святого мученика Уара

I. Незаконнорожденный

Осенью 1580 года, в разгар Ливонской войны, грозный царь Иван Васильевич шумно отпраздновал в Александровской слободе свою восьмую свадьбу. На этот раз его супругой стала Мария, дочь боярина Федора Федоровича Нагого. В храме, где происходило венчание, не было ни митрополита, ни епископов. Литургию служил поп Никита, государев любимец из опричников, поставленный в священники Спасо-Преображенского собора по желанию Ивана Васильевича; он же и повенчал молодых.

Молчаливое попустительство церкви столь вопиющему нарушению ее уставов уже давно стало обычным делом. Когда после внезапной смерти третьей жены Марфы Васильевны Собакиной царь решил учинить дотоле неслыханное на Руси беззаконие, взяв себе четвертую супругу, Анну Алексеевну Колтовскую, он еще озаботился тем, чтобы получить святительское благословение этого брака. На церковном соборе Иван Васильевич жаловался духовенству, что злые люди чародейством извели его первую супругу Анастасию, отравили вторую, черкасскую княжну Марию Темрюковну, погубили третью; что в отчаянии, в горести он хотел посвятить себя житию иноческому, но видя жалкую младость сыновей и государство в бедствиях, дерзнул на четвертый брак, так как жить в мире без жены соблазнительно, и ныне, припадая с умилением, просит святителей о разрешении и благословении. Собор, возглавляемый новгородским архиепископом Леонидом, пошел на откровенную сделку с царем. Ради «теплого, умильного покаяния» государева решили утвердить брак, наложив на царя епитимью, а чтобы беззаконие царя не было соблазном для народа, пригрозили анафемой всякому, кто подобно государю дерзнет взять четвертую жену. Через год Иван Васильевич сослал надоевшую супругу в монастырь; главного своего пособника в этой женитьбе, архиепископа Леонида, вскоре приказал зашить в медвежью шкуру и затравить собаками, после чего, уже не советуясь с духовенством, разрешил сам себе еще несколько супружеств. Пятая жена Мария Долгорукова не сохранила для царя девственность и была утоплена; шестая и седьмая – Анна Васильчикова и Василиса Мелентьева – исчезли неизвестно куда.

Все на этой свадьбе было так же, как бывало и на предыдущих свадьбах царя, – визжали дудки, гнусаво блеяли рожки, тупо позвякивали бубенцы на бубнах, гости объедались диковинными блюдами – жареными лебедями, сахарными кремлями, мясом во всех видах, выпеченными из теста оленями, утками, единорогами, опивались дорогими винами, развязно шутили, орали пьяные песни. Необычно было лишь распределение свадебных чинов. За один стол с Иваном Васильевичем и Марией Федоровной уселись: посаженный отец царя его младший сын Федор, царский дружка князь Василий Иванович Шуйский, посаженная мать невесты Ирина Федоровна, жена царевича Федора, и царицын дружка – окольничий боярин и кравчий Борис Федорович Годунов, брат Ирины.

В тот день никто из присутствовавших на свадьбе не мог и предположить, что рядом с царской четой сидели те, кому в будущем суждено было, вопреки их происхождению и положению, наследовать московский престол. Судьба уже незаметно связала их судьбы, и с этого неприметного узелка начался отсчет Смутного времени.

Свадьба лишь ненадолго отвлекла царя от черных дум. Иван Васильевич пребывал в оцепенении, вызванном военными успехами поляков и шведов. Ливонская война близилась к своему бесславному концу. Шведский генерал Делагарди взял Нарву, вырезав в ней несколько тысяч жителей, овладел Корелою, берегами Ижоры, городами Ямом и Копорьем. Войска Стефана Батория брали в Ливонии и в самой Росии город за городом; Радзивилл, сын виленского воеводы, совершил набег на берега Волги и дошел до Ржева. Успехи воеводы Ивана Петровича Шуйского, отстоявшего Псков и тревожившего войско Батория смелыми вылазками, не могли вернуть грозному царю былого мужества и веры в непобедимость своего оружия. «Ты довольно почувствовал нашу силу; даст Бог, почувствуешь еще!» – гордо писал ему Баторий и насмехался: «Курица защищает от орла и ястреба своих птенцов, а ты, орел двуглавый, от нас прячешься… Жалеешь ли крови христианской? Назначь время и место; явись на коне и сразись со мной один на один, да правого увенчает Бог победой!» Ему вторил Курбский: «Вот ты потерял Полоцк с епископом, клиром, войском, народом, а сам, собравшись с военными силами, прячешься за лес, хороняка ты и бегун! Еще никто не гонится за тобой, а ты уже трепещещь и исчезаешь. Видно совесть твоя вопиет внутри тебя, обличая за гнусные дела и бессчисленные кровопролития!» Так оно и было. Иван Васильевич страшился измены и боялся посылать войско навстречу врагам; был уверен, что воеводы схватят его самого и выдадут Баторию.

Вскоре после свадьбы в Александровской слободе возобновились оргии, со скоморохами, девками и казнями. Иван Васильевич тяжело наливался вином, стараясь заглушить в себе страх и стыд за свое унижение. Он совсем охладел к своей новой супруге. Красота Марии не могла надолго прельстить пресытившегося царя, похвалявшегося тем, что он за свою жизнь растлил тысячу дев. Сохранилось известие, что он женился на ней лишь для того, чтобы успокоить царевича Ивана и ближних бояр, раздраженных его намерением добиваться руки английской королевы Елизаветы. Старея, Иван Васильевич начинал побаиваться старшего сына и порой ненавидел его, может быть, потому что видел в нем себя. Участник – поначалу невольный – всех отцовских оргий и казней, царевич Иван платил царю тем же, все чаще заглушая страх перед родителем своеволием и дерзостью.

В ноябре 1581 года противостояние отца и сына разрешилось злополучным ударом острого железного посоха (наши летописцы сообщают, что при этом пострадал и Борис Годунов, пытавшийся заступиться за царевича). Через четыре дня Иван скончался. Осталось неизвестным, был ли повинен Грозный в убийстве своего сына или, как сообщал членам Думы сам царь, смерть наступила от некоей тяжелой болезни, которой царевич Иван страдал в эти дни. Достоверно лишь то, что гибель наследника надломила царя. Неподвижно сидел он у тела сына те трое суток, пока шли приготовления к погребению… Родные, духовные, окольничие, подходившие к нему с увещеваниями и утешениями, не могли добиться от него ни слова. В Архангельском соборе, куда из Александровской слободы на руках принесли гроб с телом царевича, царь, в одной черной ризе, приникнув к гробу, прорыдал всю службу и отпевание, и потом, после погребения, с тоскливым звериным воем долго бился о землю…

Возвратившись в Александровскую слободу, Иван Васильевич на некоторое время уединился ото всех. Окольничие, дежурившие у дверей его покоев, целыми днями слышали доносившиеся оттуда всхлипывания, молитвы и глухие выкрики, словно царь разговаривал с кем-то, требовавшим от него ответа. Но особенно жутко было ночью, когда Иван Васильевич вдруг вскрикивал, падал с ложа и катался по полу, стеная и вопя; изнуренный, он утихал лишь под утро, забываясь в минутном сне на сломенном тюфяке, который клали для него на полу возле ложа.

Но вот однажды он появился в боярской думе – истаявший, желтый, щуривший воспаленные глаза. В мертвой тишине торжественно объявил, что слагает с себя Мономахов венец и постригается в монахи, чтобы кончить дни в покаянии и молитве, в надежде на одно милосердие Господне; бояре же должны выбрать промеж себя достойного государя, которому он немедленно вручит державу и сдаст царство.

Нашлись такие, которые были готовы поверить в искренность царя. Однако большинство бояр, благоразумно опасаясь, что в случае их согласия у царя вдруг может исчезнуть влечение к схиме, принялись умолять его не идти в монастырь, по крайней мере до окончания войны. Иван Васильевич с видимым неудовольствием согласился продлить попечение о государстве и людишках, ему Богом врученных. Но в знак своей скорби он отослал в кремлевскую сокровищницу корону, скипетр и пышные царские облачения. Двор вместе с царем оделся в траур и отрастил волосы в знак покаяния. Иван Васильевич ежедневно служил панихиды. Каялся. Слал богатые дары на Восток, патриархам – в Константинополь, Антиохию, Александрию, Иерусалим, – чтобы молились об упокоении души его сына. Усиленно припоминал всех казненных и замученных им людей, вписывал их имена в синодики. О тех, кого не мог вспомнить, писал просто: «Они же тебе, Господи, ведомы!»

Вероятно, под влиянием покаянного настроения он примирился и с Марией. В феврале 1582 года, на втором году своего брака, она почувствовала себя беременной.

К концу зимы царь, усердно молясь за упокоение душ других, наконец успокоился и сам. Вспомнив о Ливонии, которой он так добивался и которая ускользнула из его рук, приказал привести в Александровскую слободу ливонских пленников и пустил на них медведей. На изрытом снегу двора звери рвали людей на куски, а он, стоя у окна, упивался их муками. Были казнены и русские ратники, вернувшиеся из польского плена. Новгородского митрополита царь заточил в темницу, обвинив в измене, мужеложестве и содержании ведьм; одиннадцать его доверенных слуг были повешены на воротах его двора в Москве, а ведьмы четвертованы и сожжены. Прежние любимцы – боярин Никита Романович, брат первой жены царя Анастасии, и дьяк Андрей Щелкалов – подверглись опале и были обобраны до нитки. В промежутках между казнями во дворце гремели пиры. Царь гнал от себя людей, неспособных веселиться беспрерывно. Но прежняя выносливость покинула Ивана Васильевича. Ему случалось засыпать среди всеобщего разгула. Он стал забывать имена своих любимцев, иногда называл Бельского Басмановым, удивлялся, что за столом нет Вяземского, казненного много лет назад.

Как-то в боярском совете он громко поинтересовался, почему так долго не видит подле себя Годунова. Федор Федорович Нагой, обрадовавшись случаю напомнить о себе и заодно очернить окольничего в глазах царя, сказал, что Годунов сидит дома, досадуя и злобясь на государя за полученные увечья. Иван Васильевич, скучавший по веселому и услужливому любимцу и чувствовавший свою вину перед ним, сам поехал на дом к Годунову узнать истину. Борис, встретивший царя в постели, в исподнем, показал ему свои раны. Их неоднократно прижигали, но некоторые из них еще гноились. Иван Васильевич обнял больного, умолял простить его. Потом поинтересовался, как зовут целителя, который так искусно прижег раны Годунова. Узнав, что это купец Строганов, в знак особенной милости пожаловал ему право называться полным отчеством, как именитые мужи, и велел в тот же день сделать прижигания на груди и боках своего тестя, клеветника.

Издевательство над Нагим было вызвано, видимо, новой вспышкой ненависти царя к Марии. Беременная супруга окончательно опостылела ему. Иван Васильевич возобновил проекты брачного союза с английским королевским домом. В августе 1582 года он послал в Лондон дворянина Федора Писемского обговорить условия его брака с Мэри Гастингс, племянницей королевы Елизаветы. О Марии Писемскому велено было сказать, что хотя у царя и есть жена, но она не какая-нибудь царица, а простая подданная, не угодна ему и ради королевиной племянницы можно ее и прогнать.

Осенью двор переехал в Москву. Здесь 19 октября, в день памяти святого мученика Уара, Мария родила мальчика, нареченного при крещении Дмитрием. Возможно, имя для сына было выбрано ею в честь одного из своих предков. Нагие происходили из Дании. Их родоначальник Ольгерд Прега, в крещении Дмитрий, в 1294 году выехал из Дании к великому князю Михаилу Ярославовичу Тверскому, и был у него в боярах. Восприемником царевича был выбран князь Иван Федорович Мстиславский, потомок древних князей литовских, породнившихся с царствующим домом.

Зимой 1584 года стало ясно, что девятый брак царя не состоится. Писемский писал из Лондона, что племянница королевы больна оспой и притом не хочет переменять веры. У Марии, ежеминутно ожидавшей разлуки с сыном и пострижения в монастырь, отлегло от сердца. Но ее будущее по-прежнему представлялось неясным.

В январе Иван Васильевич заболел: у него распухли половые органы, внутренности гнили, тело царя издавало отвратительный смрад. Два месяца страшной болезни, которую врачи затруднялись определить, хотя усматривали ее причину в прежней развратной жизни и необузданных страстях царя, превратили его в дряхлого старика. Однако никогда еще он так сильно не хотел жить. Отчаявшись в искусстве иноземных врачей, он раздавал щедрые милостыни монастырям, искал спасения в ведовстве знахарей и знахарок, которых по его приказу привозили в Москву с далекого севера… Он то готовился к благочестивой кончине, каясь и выпуская из темниц заключенных, то, прогнав духовных, лютовал и распутничал, словно старался смертями и зачатиями утвердить собственную жизнь. Говорили, что однажды, распалясь похотью, он набросился даже на свою невестку Ирину Федоровну, пришедшую к нему с утешениями.

В половине марта ему стало хуже. Царь едва мог ходить и его носили в кресле. Ежедневно он приказывал нести себя в сокровищницу, где в присутствии бояр и царевича Федора хвалился ученостью перед представителем английской торговой компании Джеромом Горсеем, раскрывая ему таинственное достоинство каждого драгоценного камня: «Вот прекрасные коралл и бирюза, возьмите их в руку. Их природный цвет остался ярок. А теперь положите их на мою ладонь. Я отравлен болезнью; вы видите, они изменили цвет из чистого в тусклый. Они предсказывают мою смерть». Указывал на изумруд: «Этот произошел от радуги, он враг нечистоты». Брал в руки рубин, любовался им на свет: «О! Этот наиболее пригоден для сердца, мозга, силы и памяти человека, он очищает сгущенную и испорченную кровь». Ласкал сапфир: «Я особенно люблю его, он сохраняет и усиливает мужество, веселит сердце, приятен всем чувствам, особенно полезен глазам, очищает взгляд, кроме того укрепляет мускулы и нервы. Все эти камни – чудесные дары Божьи, они – друзья красоты и добродетели и враги порока». Почувствовав дурноту, приказывал нести себя на воздух и там принимался уверять всех, что будет жить еще долго. Бояре, стараясь не смотреть на его волдыри и не морщиться от нестерпимой вони, поддакивали ему и на чем свет стоит честили иноземных докторов, невежд и обманщиков.

Возле умирающего царя сцепились Годунов и Бельский. По их наущению Иван Васильевич каждый день составлял и менял завещания. Бельский настраивал его вручить управление государством в руки австрийского эрцгерцога Эрнеста, которого царь некогда хотел сделать польским королем. Кравчий оказался ловчее: добился передачи престола Федору и назначения при нем опекунского совета, куда вошел он сам, Бельский, боярин Никита Романович Захарьин и князья Иван Федорович Мстиславский и Иван Петрович Шуйский. Дмитрию с матерью царь назначил в удел Углич; воспитание царевича вверил Бельскому.

Это последнее завещание было подписано 15 мая. До кончины царя оставалось всего двое суток. За это время Бельский, позабыв про австрийского эрцгерцога, подбил Нагих – отца, братьев и дядей царицы – совместно добиваться престола для Дмитрия. То, что полуторогодовалый царевич по канонам церкви считался незаконнорожденным, не смущало их – все-таки он был природный государь, плоть от плоти грозного царя. Неизвестно, одобряла ли Мария планы заговорщиков; скорее всего ее и не спрашивали о согласии. Не исключено, что Бельский имел более далекие виды на будущее. Возможно, что, используя имя Дмитрия, он надеялся снять Мономахов венец с головы Федора, чтобы потом возложить его на себя, женившись на Марии.

17 марта Иван Васильевич почувствовал себя лучше. Повеселел, возобновил занятия государственными делами. Около трех часов пошел в баню, с удовольствием мылся, тешился любимыми песнями. Освеженный, накинул на себя широкий халат и, усадив рядом с собой Бельского, велел подать шахматы. Принесли доску и два ларца с фигурами. Иван Васильевич опустил руку в свой ларец, вынул первую попавшуюся фигуру. Это был король. Царь хотел уверенным движением поставить его на положеннное место – и не смог. Клеток на доске вдруг стало слишком много, они плыли, мигали, меняли цвета… Невыносимая боль в груди и мгновенный приступ удушья погрузили все в темноту. Король с глухим стуком упал на доску.

Еще по дворцу сломя голову бегали слуги, посланные кто за водкой, кто за розовой водой, еще врачи растирали бездыханное тело царя своими снадобьями, еще митрополит Дионисий наскоро совершал над ним обряд пострижения, – а Бельский уже приказал верным ему стрельцам закрыть ворота Кремля и принялся убеждать опекунов передать скипетр и державу Дмитрию.

Тем временем ударили в колокол за исход души. Москвичи бросились в Кремль. Найдя ворота закрытыми, заволновались. Послышались крики, что Бельский извел великого государя и теперь хочет умертвить царевича Федора. Там и тут над головами людей уже колыхались бердыши, мушкеты, дреколье. Всем миром вытребовали из Кремля народного любимца Никиту Романовича и под охраной отвели его домой. Потом откуда-то появились пушки. Их поставили напротив Фроловских (Спасских) ворот и стали стрелять. Бельский пошел на мировую. Спустя некоторое время стрельцы со стен крикнули, чтобы прекратили огонь. Ворота открылись, Годунов, Мстиславский, Шуйский и дьяки Щелкаловы вышли к народу. Они заверили горожан, что царевич и бояре целы, а Бельский повинился в измене и будет сослан воеводой в Нижний Новгород. Волнение мало-помалу улеглось.

Той же ночью Марию с сыном, ее отца, братьев и дядей выслали в Углич. Для приличия дали прислугу, стольников, стряпчих, детей боярских и почетный конвой – двести стрельцов. Всадники, подводы, телеги, кареты тронулись в темноту. Щелкали кнуты, ржали лошади; факелы бросали багряный отсвет на рыхлый снег, разваливавшийся под полозьями. Передают, будто Федор подошел к карете, в которой сидела Мария с Дмитрием.

– Езжай, братец мой с Богом, – прошептал он, склонившись над младенцем. – Вот вырастешь, тогда поступлюсь тебе отцовским престолом, а сам в тихости пребуду…

II. Угличский царевич

Углич стоит на Волге, на обоих берегах. В XVI веке места здесь были пустынные, дикие. Вокруг – непролазные дебри, топи, заводи в ольхе и тростниках, столетние сосны и ели, валуны, вросшие в мох. Тонким голосом поет невидимый гнус, лоси и вепри с трудом продираются сквозь колтуны еловых ветвей. Для разбоя лучшего места не найти. Для спасения души тоже. Раньше, пока казанцев не усмирили, от татар житья не было. Казаки, поднимавшиеся по Волге на лодках, также своего не упускали, даром, что православные. После присоединения Казани на реке стало спокойно, миряне богатели торговлей, за городом множились тихие обители.

Сами угличане были не прочь потягаться древностью с Ростовом Великим: собственная угличская летопись сохранила предание о жившем здесь некоем Яне, приходившемся княгине Ольге не то братом, не то более дальней родней. По его имени и город долгое время носил название Яново поле, а потом стал называться Угличе поле – якобы от угла, который образует здесь Волга, круто поворачивая с севера на запад.

Углич – город самостоятельный. Все здесь свое – своя летопись, свой святой, свои князья. Последний удельный город в Московском государстве. Угличане привыкли, что ими владеют великие князья, братья московских государей. За своего господина стояли крепко, не щадя живота. Еще не так давно покушались вызволить из неволи Ивана и Дмитрия Андреевичей, племянников Ивана III Васильевича, которых он заточил в монастыре. Тогда государь в гневе рассеял многих угличан по другим городам. С тех пор Углич жил мирно. Последним угличским князем был Юрий Васильевич, брат грозного царя, поэтому опричный разгром и опалы город счастливо миновали.

Нового князя угличане приняли с радостью. Уже издали Мария увидела вышедшую из города навстречу поезду нарядную толпу горожан, духовенство, кресты, хоругви. Священнослужители говорили приветственные речи. Народ ликовал и падал ниц перед царской каретой.

В Преображенском соборе она долго молилась у гроба с мощами святого князя Романа Угличского. Потом поехала во дворец. Бродила по холодным, пустым каменным палатам, подыскивая, в какой комнате остановиться. Наконец выбрала самые дальние покои и уединилась в них с Дмитрием.

Тело Ивана Васильевича похоронили в Архангельском соборе рядом с могилой его старшего сына. Москвичи долго не могли свыкнуться с мыслью, что грозного царя нет в живых. Проходившие мимо собора люди крестились и молились, чтобы он как-нибудь не воскрес.

Как Годунов не спешил с венчанием Федора, церемонию пришлось отложить ради шестинедельного моления об усопшем государе. По истечении этого срока именитые мужи, съехавшиеся в Москву изо всех городов, от имени всей земли подали Федору челобитную и просили быть царем. Федор дал согласие. Венчание состоялось 31 мая.

На рассвете этого дня над Москвой разразилась ужасная буря. Ветер срывал крыши домов, по небу растекались белые струи молний, раскаты грома гремели, не умолкая, как будто по небесной тверди из конца в конец катался какой-то огромный, грохочущий шар; проливной дождь в считанные минуты затопил улицы. Народ воспринял непогоду, как предзнаменование грядущих бедствий, и даже когда буря утихла, боялся покидать свои дома. Но ближе к полудню небо прояснилось, и по звону колоколов бесчисленные толпы отовсюду начали стекаться к Кремлю. Было так тесно, что стрельцы едва смогли расчистить путь для духовника Федора, который вышел из царских палат, чтобы перенести в Успенский собор Мономахову святыню: животворящий крест, венец и бармы. Годунов, величественно вышагивавший за духовником со скипетром в вытянутых руках, был великолепен в своем вышитом золотом одеянии, сиявшем алмазами, яхонтами и жемчугом необыкновенных размеров. Это был и его день.

Но вот на дворцовом крыльце появился Федор, окруженный боярами, князьями, воеводами, архиереями, дьяками. Огромное людское море мгновенно затихло, с благоговением разглядывая государя. На Федоре было платье небесно-голубого цвета; одежды сопровождавших его вельмож были золотые, с красными и серебряными оттенками. В полной тишине царь нетвердой походкой прошел в переполненный собор. Во время молебна окольничие и епископы ходили по храму и тихо приказывали народу благоговеть и молиться. Затем митрополит Дионисий приступил к обряду венчания. Возложив на Федора Мономахов крест, венец и бармы, он взял его за руку, поставил на особое, царское место и вручил длинный скипетр из китового зуба. Архидиакон на амвоне, священники в алтаре и хор на клиросе торжественно и звучно провозгласили царю многие лета.

Федор выглядел немного испуганным, растерянно улыбался. К концу краткой напутственной речи митрополита Дионисия он выглядел уже настолько утомленным, что его поспешили усадить на трон, поставленный на амвоне. Во время литургии Федор смотрел бессмысленным взглядом на короны завоеванных Москвой царств, по обычаю лежавшие у подножия трона, и то и дело поворачивался к стоявшим у него за спиной Годунову и Никите Романовичу, словно вопрошая их, когда его наконец оставят в покое.

Пиры, принятие присяги, целование царской руки, раздача должностей, привилегий и милостыни – все это продолжалось целую неделю. Торжества закончились на восьмой день за городом – на просторном лугу, где сто семьдесят медных пушек палили в честь государя несколько часов подряд.

После праздников дворец погрузился в благостную, ничем не возмущаемую тишину. Природа словно погасила в Федоре все страсти, бушевавшие в неистовой натуре его отца. На опухлом лице царя все время играла ласковая, но жалкая улыбка; фамильный ястребиный нос не в силах был придать его лицу наследственное выражение свирепой жестокости, столь характерное для его отца и старшего брата. Да и вообще, в отличие от них, жизнь Федора представляла собой нравственно – бытовой образец жизни древнерусского государя. Обыкновенно Федор вставал в четыре часа утра; неспешно одевался. Посылал за духовником, который являлся с большим крестом и с иконой святого, память которого праздновалась в тот день по святцам. Федор сейчас же становился на молитву перед принесенной иконой, а духовник выходил и возвращался через четверть часа с чашей святой воды и кропилом.

Окончив молитву, царь шел к супруге, Ирине Федоровне. Вместе с ней стоял на заутрене. Потом принимал окольничих и духовных. К девяти часам начинал ерзать на троне, с нетерпением ожидая, когда можно будет пойти звонить к обедне (это было одно из любимейших занятий Федора; Иван Васильевич при жизни с горечью говорил, что он больше похож на пономарского, чем на царского сына). В церкви думные бояре шумно спорили о государственных делах, замолкая на время, чтобы справиться о мнении государя. Федор ласково смотрел на них. Молчал. Перебирал четки. Суетные люди! Все как-нибудь устроится Божиим судом.

В одиннадцать царь обедал, строго соблюдая постные дни. После обеда два-три часа спал. Слушал вечерню. Перед сном снова виделся с Ириной. Ему нравился ее смех, нравилось, что она, будучи умнее его, хохотала вместе с ним над балагурством шутом и кувырканьем карликов. Он любил показывать и дарить ей иконы в роскошных окладах, изделия своих золотых и серебряных дел мастеров. В эти минуты она без труда добивалась от него распоряжений, выгодных ее брату, Борису.

По большим праздникам Федор уступал просьбам придворных и присутствовал на кулачных боях или играх с медведями. Эти развлечения были ему противны. Торжество грубой силы заставляло его острее чувствовать свою немощность. Он вздрагивал всем телом от ударов бойцов, рева зверей; улыбка сходила с его губ, тело болезненно напрягалось.

Иностранцы, видевшие нового московского государя, не стесняясь говорили, что он весьма скуден умом или даже вовсе лишен рассудка. А по Руси распространялась молва: Господне благоволение над нами; правит государством благоюродивый самодержец Федор Иванович. Освятованный царь!

Платон, изгнавший из своего идеального государства поэтов и актеров, советовал его будущим правителям отвечать тем, кто будет спрашивать, почему в их государстве нет трагедии: «Наше государство и есть лучшая трагедия». Россия – государство далеко не идеальное, однако история не раз выбирала ее в качестве гигантских подмостков для своих трагедий. Во время четырнадцатилетнего царствования Федора внешне все, казалось, обстояло благополучно. Иностранцы, помнившие кровавое правление Грозного, дивились теперь, что Московия будто стала другой страной, обрела новое лицо. Каждый человек, писали они, живет мирно, уверенный в своем месте и в том, что ему принадлежит; везде торжествует справедливость. Но история исподволь уже воздвигала декорации для будущей трагедии, умело выбирала актеров на ведущие роли и устраняла второстепенные фигуры.

Первое время после смерти Ивана Васильевича в опекунском совете установилось равновесие сил. Годунов скромно сидел на четвертом место; первое по старшинству занял Никита Романович, за которого горой стояли москвичи и братья Щелкаловы, Андрей и Василий Яковлевичи, влиятельные дьяки посольского и разрядного приказов. Двое других опекунов, родовитые и бессильные, осторожно искали союзников в Кремле и за его стенами. Федор Иванович Мстиславский, делавший вид, что доволен и тем, что с ним хотя бы советуются, втихомолку подбивал к возмущению бояр; Иван Петрович Шуйский, имевший вес, как защитник веры и отечества, в среде московского купечества и духовенства, толковал с ними о похищении царских прав безродным татарином (Годуновым) и горевал об унижении Рюриковичей.

Но вскоре старого Никиту Романовича разбил паралич. Мстиславский и Шуйский распрямились, стали возвышать голос в совете. Годунов затаился, стараясь угадать, с какой стороны будет нанесен удар. Неожиданную помощь ему оказали дьяки Щелкаловы. Если верить нашим летописцам, Борис и братья дали друг другу «клятву крестоклятвенную», чтобы всем троим согласно искать «к царствию утверждения», то есть преобладания в правительстве. Старший Щелкалов был не прочь, кажется, поучить Бориса уму-разуму: вызвался быть для него «наставником и учителем» в житейской науке, «как перейти ему от нижайших на высокие и от малых на великие и от меньших на большие и одолевать благородных». Дети опричнины сплачивались против родовой знати.

Первым пал Мстиславский. Его обвинили в том, что он хотел убить царского шурина, заманив его к себе на пир. Неизвестно, заходил ли Мстиславский в своих планах свержения Годунова так далеко – все-таки он приходился Борису названным отцом! Может быть, обвинение против него было ложным, полученным хорошо известным в Московской Руси способом. В разрядный приказ вдруг приходило несколько дворовых людей неугодного царю боярина и давали против него показания. Хорошие, ценные показания. Этого было достаточно для опалы. Как бы то ни было, в 1585 году Мстиславского постригли и сослали в Кирилло-Белозерский монастырь. Чтобы расправа не выглядела огульным гонением на знатный род, место Мстиславского в думе сохранили за его сыном Федором Ивановичем.

Затем Годунов и Щелкаловы вспомнили об одной особе, которую ввиду бездетности Федора следовало как можно скорее вырвать из рук воинственного Батория. Поразмыслив, Борис вызвал к себе Джерома Горсея. Управляющий московской конторы Английской торговой компании по просьбе думы на днях должен был отправиться в Лондон, чтобы объявить королеве Елизавете о воцарении Федора. На вопрос Годунова, не возьмёт ли он на себя еще одно, тайное и чрезвычайно важное поручение, Горсей любезно ответил, что всегда рад услужить лорду-протектору.

В Риге жила женщина, носившая громкий титул королевы Ливонии. Это была Мария Владимировна, одна из двух дочерей князя Владимира Старицкого, брата Ивана Васильевича. После казни князя Старицкого, царь надолго забыл о своей племяннице и вспомнил о ней, когда начал Ливонскую войну. В то время он мечтал создать вассальное Ливонское королевство, возложив его корону на датского принца Магнуса, во что бы то ни стало желавшего поцарствовать, все равно где. Чтобы обеспечить верность принца, Иван Васильевич заставил его жениться на русской княжне. Поскольку Магнус был протестант, царь придумал особую форму бракосочетания: перед алтарем обряд венчания над невестой совершал православный священник; пастор делал свое дело в дверях храма. Таким образом, молодые венчались, стоя врозь друг от друга, зато святыня храма не была осквернена еретиками.

Марии Владимировне едва минуло 13 лет. Вся дальнейшая ее жизнь была чередой лишений и испытаний. Царь обещал Магнусу дать за невестой кучи золота и серебра, но прислал лишь рухлядь и платья. Супруга сразу опостылела принцу. Он переметнулся к Баторию, который также оказался щедр лишь на обещания. Так и не примерив ливонской короны, Магнус умер в то время, когда Ливония, разоряемая со всех сторон, стала добычей Батория. Король назначил Марии Владимировне и ее 9–летней дочери Евдокии скромную пенсию и отослал их в Ригу под надзор кардинала Радзивилла, большого охотника до общества молодых ливонок. Баторий надеялся разыграть эту карту в том случае, если Федор умрет бездетным.

Однажды вечером, когда Мария Владимировна готовила дочь ко сну, расчесывая ей волосы, в ее комнату вошел незнакомый бородач в английском камзоле. Это был Горсей, без труда получивший от Радзивилла разрешение повидать пленницу. Он попросил позволения поговорить с ней наедине. Мария Владимировна с удивлением ответила, что не знает его, но все же отошла с ним к окну. Горсей под большим секретом сообщил ей, что царь Федор Иванович, узнав, в какой нужде она живет, просит ее вернуться в родную страну и занять там достойное положение в соответствии с ее царским происхождением и что лорд-протектор Борис Федорович Годунов, в свою очередь, также изъявляет свою готовность служить ей. Мария Владимировна выразила опасение, что в Москве с ней поступят так же, как с другими вдовами: разлучат с дочерью и постригут в монастырь.

– Но вы не простая вдова, а кроме того, время изменило этот обычай: теперь те, кто имеет детей, не принуждаются к пострижению, а остаются растить и воспитывать их, – заверил ее Горсей.

Страстное желание обрести свободу заглушило в несчастной ливонской королеве голос благоразумия, она ответила согласием. В тот же день в Москву поскакал гонец, везя в подкладке кафтана письмо Горсея с отчетом о выполнении поручения.

Получив согласие Марии Владимировны на возвращение, Годунов добился от польского сейма ее выдачи. Почтовые лошади, заготовленные на всем пути от Нарвы до Москвы, в считанные дни доставили королеву с дочерью на родину. Годунов принял их, как обещал, с почестями. Наделил вотчинами, деньгами, сулил молодой вдове в скором времени знатного жениха.

Между тем на границах все как-то устраивалось само собой. Немощный Федор благополучно царствовал, его грозные враги умирали. Непобедимый Делагарди утонул в Нарове; обескураженные шведы подписали перемирие на четыре года без всяких условий. А в декабре 1586 года с литовской границы пришло известие еще более поразительное: воеводы писали, что в Польше толкуют о кончине Стефана Батория. В Варшаву отправился дворянин Елизар Ржевский, который должен был, в случае если слух о смерти Батория подтвердится, предложить полякам в короли Федора. Ржевский сообщил в Москву, что Баторий действительно умер и что паны, съехавшись на сейм, как на войну, выбирают нового короля: сторонники Зборовских хотят австрийского принца Максимилиана; гетман Ян Замойский, соратник покойного Стефана, прочит на престол шведского принца Сигизмунда, чтобы в союзе со Швецией дальше воевать Москву; третьи, среди которых большинство составляют литовские паны, стоят за Федора, но жалуются, что московский государь пишет к ним холодно и не шлет денег, как другие претенденты.

В Польшу срочно выехало другое посольство: Степан Васильевич Годунов, князь Федор Троекуров и дьяк Василий Щелкалов. Послы должны были от имени Федора обещать панам защиту их старых вольностей и дарование новых, раздачу земель и денег, невмешательство царя во внутренние дела Речи Посполитой. В особой статье письменного наказа послам говорилось: «Если паны упомянут о юном брате государевом, то изъяснить им, что он младенец, не может быть у них на престоле и должен воспитываться в своем отечестве». Так от головы Дмитрия заботливо отстраняли и вторую корону, на этот раз польско-литовскую.

Выборы короля происходили в поле, на котором было выставлено три знамени: на австрийском была изображена немецкая шляпа, на шведском – сельдь, на русском – шапка Мономаха. Большинство избирателей собралось под русским знаменем. Соединение Московского государства и Речи Посполитой казалось делом решенным. Но едва дошло до условий договора панов с московским царем, начались раздоры. Федор ни за что не хотел короноваться по католическому обряду и требовал, чтобы в общем гербе нового государства корона Польши была помещена под шапкой Мономаха. «Москвитяне хотят пришить Польшу к своей державе, как рукав к кафтану!» – возмущались поляки.

Польские сторонники московского царя переметнулись к Зборовским и Замойскому. Еще можно было поправить дело денежными раздачами, но оказалось, что московские послы приехали на сейм с пустыми руками! Литовские паны требовали от них 200 тысяч рублей, потом соглашались и на 100 тысяч и, не получив ни рубля, в досаде примкнули к Замойскому. На престол Речи Посполитой сел Сигизмунд III, наследник шведского престола, ярый католик. Худшего для Москвы выбора невозможно было представить. К счастью, польско-шведский союз против России не состоялся. В протестантской Швеции не были склонны поддерживать королевича-паписта.

А в Москве назревал новый мятеж. Торговые люди, предводительствуемые знатными купцами, ежедневно приходили в Кремль и кричали, что побьют Годунова камнями, если он тронет кого-нибудь из Шуйских. В думе, слыша эти крики, волновались. Иван Петрович Шуйский, не скрывая довольной улыбки, победно смотрел в сторону Годунова, как когда-то со стен Пскова взирал на лагерь Батория. Чтобы не допустить между ними открытого столкновения, митрополит Дионисий взялся помирить врагов. Он свел их в своих кремлевских палатах и требовал клятвы жить в любви братской, искренно доброхотствовать друг другу и вместе радеть о государстве и вере. Годунов и Шуйский с умиленными лицами приложились к кресту. Затем улыбающийся Шуйский вышел к народу и объявил о состоявшемся примирении. В ответ ему раздались крики:

– Помирились вы нашими головами! Теперь и нам и вам от Бориса пропасть!

Кричавшими были двое московских купцов. Той же ночью они загадочно исчезли. Однако их предупреждение было услышано Шуйским. Несмотря на только что данную клятву, он составил хитроумный заговор против Годунова, уговорив примкнуть к нему и примирителя – митрополита Дионисия. Вдвоем они зазвали к себе купцов и служилых людей и дали им подписать челобитную, составленную как бы от имени всей земли, чтобы царь развелся с бесплодной Ириной и взял себе в жены княжну Мстиславскую, дочь постриженного князя Ивана Федоровича.

Но и Годунов не дремал. Его лазутчики и шпионы держали Шуйского под постоянным наблюдением. На челобитной еще не успели просохнуть чернила, как он уже узнал о готовящемся перевороте. Борис повел игру не менее тонко. Он встретился с митрополитом и без малейшего признака гнева стал усовещать его, что развод есть дело беззаконное, что Федор и Ирина еще молоды и могут в будущем иметь детей и что в любом случае трон не останется без наследника, поскольку у Федора есть младший брат царевич Дмитрий. (Замечательно, что Борис сам признал Дмитрия законным наследником престола; без сомнения, царевич был таковым в глазах всех русских людей.) Дионисий не нашел, что возразить и просил только не мстить заговорщикам. Борис великодушно обещал ему это. Единственной жертвой неудавшегося заговора стала княжна Мстиславская, которую постригли в монастырь.

Но через некоторое время холопы Шуйского Федор Старов с товарищами явились во дворец с доносом, будто их господин замыслил извести царя. (Формальные основания для притязаний на престол у Шуйских были: этот коренной великорусский род по родословцу стоял выше не только всех Рюриковичей, но и старейших Гедиминовичей.) Наши летописцы не сомневаются, что доносчики были подучены Борисом. Князь Иван Петрович Шуйский с братом Андреем разделили участь Мстиславского: одного услали на Белоозеро, другого в Каргополь. Их друзей, князей Татевых, Урусовых, Быкасовых, многих купцов и дворян разметали по дальним городам. Подвергся опале и митрополит Дионисий – его удалили в Хутынский монастырь. Вместо него на московский святительский престол сел ростовский архиепископ Иов, будущий первый русский патриарх, друг Бориса, во всем с ним согласный.

Из всех Шуйских опала не коснулась только князя Василия Ивановича и его брата Дмитрия. Более того, Годунов даже приблизил первого к себе, быть может, чтобы иметь возможность лучше присматривать за ним. Впрочем, Василий Иванович проявлял полную лояльность к Годунову, – по крайней мере, внешне. Все же, чтобы окончательно устранить всякую угрозу престолу со стороны этого древнейшего рода, Борис запретил Василию Ивановичу жениться и тем самым иметь законное потомство.

К 1589 году Годунов сделался всемогущ. Пользуясь вялостью царя и поддержкой сестры-царицы, он все ближе и ближе подходил к трону. Он был поочередно «конюшим», «ближним великим боярином», «наместником царств Казанского и Астраханского», пока наконец не добился титула «князь-правитель», сделавшись фактическим соправителем Федора. На приемах иностранных послов он один из всех бояр стоял у трона, а передают, что будто бы однажды его рука как бы невзначай овладела «государевым яблоком» – державой, которую улыбающийся Федор и не подумал у него оспаривать. Это стремительное возвышение объясняется не столько его честолюбием (как умный человек, он вполне удовольствовался бы ролью «серого кардинала»), сколько неумолимой логикой политического самосохранения: защищаясь, он был вынужден наносить ответные разящие удары, облекаться в броню чинов и титулов. Можно верить летописцу, повествующему о страхе и колебаниях, которые иногда охватывали его. Действительно, он как будто оказался на волшебной лестнице, – лестнице власти, ступеньки которой поочередно пропадают под ногами, вынуждая подниматься все выше и выше.

Итак, все актеры заняли свои места. Но главному герою трагедии предстояло на время исчезнуть.

Как забыть кремлевские палаты, почет, власть, свою причастность к государственным делам и к тем, кто заправляет ими? Может быть, Нагие и смирились бы с жизнью в Угличе, если бы им ежедневно не напоминали самым унизительным образом о том, что они находятся в ссылке. Правда, с самим Федором высланные остались в прекрасных отношениях: Нагие посылали ему по праздникам пироги, царь одаривал их мехами. Но дворцовым хозяйством и всеми доходами полновластно распоряжался дьяк Михаил Битяговский, приставленный опекунами для присмотра за мятежной семьей. Он не позволял Нагим израсходовать ни одной лишней копейки сверх определенного им содержания. Братья Марии Михаил и Григорий бесились, устраивали страшные перебранки со сварливым дьяком, но лишь понапрасну портили себе кровь.

Конечно, воспоминания о Москве, сожаления об утраченном престоле, злословие о Годунове составляли главную часть бесед во дворце. Дмитрий чутко прислушивался к этим разговорам, впитывая настроения взрослых. В Москве рассказывали, что играя однажды на льду с другими детьми, он велел вылепить из снега дюжину фигур и, дав им имена знатнейших бояр, принялся рубить их своей сабелькой; снеговику, изображавшему Бориса Годунова, он будто бы отсек голову, приговаривая: «Так вам будет, когда я буду царствовать!»

Уверяли также, что царевич любит муки и кровь и охотно смотрит, как режут быков и баранов, а иногда и сам пробирается на кухню, чтобы собственными руками свернуть головы цыплятам. Настоящий сын Грозного! Впрочем, многие называли эти россказни клеветой, распускаемой самим Борисом, и, напротив, утверждали, что юный царевич обладает умом и душой истинного христианского государя, благочестивого и справедливого.

Полагаю, что даже в том случае если эти слухи соответствовали действительности, они не свидетельствуют об исключительной испорченности характера юного царевича. Думается, ни при чем здесь и дурная наследственность. Мальчикам вообще свойственна жестокость – к животным и людям. Вот что, например, писал Бунин от лица героя «Жизни Арсеньева», – без сомнения, вспоминая схожий эпизод из своего детства: «Я был в детстве добр, нежен – и однако с истинным упоением зарезал однажды молодого грача с перебитым крылом… Убийство, впервые в жизни содеянное мною тогда, оказалось для меня целым событием, я несколько дней после того ходил сам не свой, втайне моля не только Бога, но и весь мир простить мне мой великий и подлый грех ради моих великих душевных мук. Но ведь я все-таки зарезал этого несчастного грача, отчаянно боровшегося со мной, в кровь изодравшего мне руки, и зарезал с страшным удовольствием!» Наверное, не существует мужчины, который не мог бы вспомнить мух и кузнечиков с оторванными из любопытства крыльями и ножками, разрезанных червяков, кошек, брошенных в мусоропровод, забитых камнями голубей, закапанных расплавленной пластмассой лягушек – всех этих невинных и бессмысленных мучеников нашего познания добра и зла, жизни и смерти.

По единодушному свидетельству иностранных и русских писателей, кто-то два или три раза пытался отравить Дмитрия. Невозможно сказать, почему эти попытки не удались. Летописцы знают одно объяснение: «Бог не допустил». Возможно, поводом этих слухов послужили приступы рвоты у царевича – из-за недоброкачественной пищи или по какой-нибудь другой причине. Несомненно одно: царица Мария пребывала в постоянном страхе за жизнь сына. Да и могла ли она оставаться беспечной, если к 1590 году в монастырях скончались Мстиславский и Шуйский, при подозрительных обстоятельствах умерла Евдокия, дочь Марии Владимировны, а сама бывшая ливонская королева была пострижена в монахини? Молва приписывала эти смерти властолюбию Бориса, и в угличском дворце безусловно разделяли это мнение. Сам ход событий делал если пока и не самого Дмитрия, то его имя тем знаменем, вокруг которого могли сплотиться все тайные (явных уже не осталось) противники Годунова. Расстановка сил всем казалась очевидной. И не только Нагие, но и многие другие люди на Руси спрашивали себя: решится ли Борис на последний, страшный шаг?

В России сбываются только худшие ожидания. 17 мая 1591 года по Москве молнией распространилась весть: царевича Дмитрия не стало! Передавали разное: младенец оказался жертвой не то несчастного случая, не то злодеев-дьяков, которых угличане растерзали на месте преступления; имя царского шурина не сходило с языков.

Годунов почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Неблагоприятные слухи нужно было развеять во что бы то ни стало и как можно скорее.

На следующий день в Углич выехала следственная комиссия. Годунов постарался, насколько мог, придать ей, хотя бы внешне, вид полного беспристрастия. Из четырех ее членов, трое, казалось бы, не имели оснований угождать Борису: князь Василий Иванович Шуйский принадлежал к опальной фамилии; дьяк Елизар Вылузгин исполнял свои прямые обязанности; митрополит крутицкий Геласий представлял своей особой нравственный авторитет церкви. Только один следователь, окольничий Андрей Клешнин, был напрямую связан с Борисом – его жена, княжна Волхонская, была неразлучной подругой царицы Ирины, а сам Клешнин пользовался исключительным доверием Федора и был всей душой предан Годунову.

Можно лишь догадываться, получили следователи какие-либо инструкции от Годунова, или они действовали независимо. Во всяком случае их действия показывают, что они отлично представляли, в каком направлении должно двигаться следствие в столь щекотливом для Бориса деле.

Вечером 19 мая следственная комиссия прибыла в Углич и сразу приступила к допросам. Следствие продолжалось почти две недели. Похоронив тело царевича в угличской Спасской церкви, следователи 2 июня возвратились в Москву. Дьяк Василий Щелкалов зачитал материалы дела перед государем и собором во главе с патриархом Иовом. Из показаний опрошенных складывалась довольно ясная картина происшедшего.

Царевич Дмитрий страдал падучей (эпилепсией). Припадки болезни происходили бурно: во время одного из них он покусал руки дочери Андрея Александровича Нагого, дяди царицы Марии, а в другой раз изранил свайкой – длинным, толщиной в палец гвоздем, которым царевич любил играть в тычку, – саму царицу. Чтобы исцелить ребенка, его водили к кирилловским старцам причащаться богородичным хлебом; обращались и к знахарям, но они вместо лечения навели порчу на царевича. За три дня до несчастья у Дмитрия снова был припадок. В субботу 15 мая ему стало лучше, и царица повела его к обедне, а по возвращении во дворец разрешила ему поиграть на заднем дворе, поручив его попечению мамки Василисы Волоховой, кормилицы Арины Ждановой (по мужу Тучковой) и постельницы Марии Колобовой (по мужу Самойловой). К царевичу присоединились еще четверо «жильцов» – дворовых ребят-сверстников: Петрушка Колобов, Баженка Тучков, Ивашка Красенский и Гришка Козловский. Играли опять в тычку, попадая ножиком в железное кольцо, положенное на землю. Вдруг с царевичем случился новый припадок и, падая, он глубоко ранил себя ножем в шею.

«… На царевича пришла опять черная болезнь и бросило его об землю, и тут поколол царевич сам себя в горло и било его долго, да тут его не стало» (показания Василисы Волоховой).

«… набрушился сам на нож в падучей и был еще жив» (показания Григория Федоровича Нагого).

Арина Тучкова подхватила Дмитрия на руки. На крик из дворца выбежала царица. В гневе она принялась колотить поленом мамку, не уберегшую царевича, приговаривая, что сын ее Осип Волохов вместе с сыном Битяговского Данилой и его племянником Никитой Качаловым зарезали Дмитрия; а Волохова стала бить ей челом, чтобы велела царица дать сыск праведный, потому что сын ее Осип и на дворе не бывал.

Максимка Кузнецов, случайно бывший в это время на звоннице Спаской церкви, находившейся рядом со дворцом, заметил неладное и ударил в набат. Пономарь Соборной церкви вдовый поп Федот Афанасьев по прозвищу Огурец, услышав звон, побежал со двора в город; навстречу ему попался дворцовый стряпчий Кормового двора Суббота Протопопов, который, сославшись на приказ царицы, велел звонить в колокол, «да ударил его в шею».

В городе решили, что во дворце начался пожар. Народ повалил на дворцовый двор. Первыми прибежали братья царицы, Михаил и Григорий. Мария, устав избивать Волохову, но еще не утолив своего гнева, передала полено Григорию, который продолжил охаживать нерадивую мамку по бокам. Затем явился дядя царицы Андрей Александрович Нагой. Когда на дворе начала скапливаться толпа, он взял тело царевича, отнес его в церковь Спаса и был при нем «безотступно», «чтобы кто царевичева тела не украл». В это время Мария и Михаил стали возбуждать сбежавшийся народ, крича, что царевича зарезали Битяговские, отец и сын, Осип Волохов, Никита Качалов и дьяк Данила Третьяков. Другой дядя царицы Григорий Александрович Нагой, прибывший во дворец одним из последних, услышал уже, что «царевич, сказывают, зарезан, а того не видал, кто зарезал».

Дьяк Михаил Битяговский в это время обедал у себя дома вместе с попом Богданом, духовным отцом Григория Федоровича Нагого. Когда зазвонили в колокола, дьяк послал людей проведать, не пожар ли. Они вернулись, сказав, что сытник Кирилл Моховиков, назвавшись очевидцем несчастного случая, «подал весть», что царевич зарезался.

Битяговский бросился во дворец. Ворота были закрыты, но Кирилл Моховиков отпер их ему, подтвердив, что царевича не стало. По двору метались посадские люди с рогатинами, топорами, саблями. Битяговский побежал в покои царицы – «чаял того, что царевич наверху», но, не найдя никого, спустился вниз. Здесь его заметили дворовые и посадские люди и окружили. Он спросил их: для чего они с топорами и рогатинами? Вместо ответа они стали гоняться за ним и Данилой Третьяковым, который тоже оказался во дворе. Беглецы думали спастись, запершись в Брусяной избе, но толпа «высекла двери», выволокла дьяков из избы и убила обоих. Убили также человека, который выказал сочувствие к Волоховой.

Авдотья Битяговская показала, что велели убить ее мужа братья царицы, Михаил и Григорий, раздраженные постоянными ссорами с ним: Битяговский бранился с Михаилом Нагим за то, что тот «добывает беспрестанно ведунов и ведуний к царевичу Дмитрию» и что он с братом приютили ведуна Андрюшку Мочалова, который гадает им, сколь долговечны государь и государыня.

После убийства Михаила Битяговского с Данилой Третьяковым разделались с Данилой Битяговским и Никитой Качаловым, которые укрылись в Дьячной избе: они тоже были «выволочены» и «побиты до смерти». Затем начали грабить дворы убитых.

«… А на Михайлов двор Битяговского пошли все люди миром, и Михайлов двор разграбили, и питье из погреба в бочках выпив, и бочки кололи» (показания Данилко Григорьева, дворцового конюха).

Вдову Битяговского сильно избили, а подворье разграбили «без остатку». В Дьячной избе разломали «коробейки» и украли 20 рублей государственных денег. При этом убили еще троих людей Михаила Битяговского и двоих – Никиты Качалова; а посадского Савву плотника с шестью товарищами Михаил Нагой приказал лишить жизни за то, что они толковали, будто дьяки убиты «за посмех» (то есть напрасно). Подьячие Третьятко Десятый, Васюк Михайлов, Терешка Ларивонов, писчики Марко Бабкин и Ивашка Ежов, упрекнувшие посадских людей, что зря убили дьяков, услыхали в ответ: «Вам-де от нас то же будет!» – испугались и убежали за город в лес, дожидаться приезда государевых людей. Туда же потянулись многие горожане, опасавшиеся за свои жизни.

Осипа Волохова убили одним из последних. Приехвший по набату в город игумен Алексеевского монастыря Савватий еще застал его в живых около шести часов вечера. Толпа привела Осипа в церковь Спаса, куда зашел Савватий, чтобы повидаться с царицей. Мария стояла у гроба сына; Осип скрывался за одним из столпов храма. Мария указала на него Савватию, как на соучастника убийства царевича. Когда игумен вышел, толпа набросилась на Осипа; его дворовый человек Васька кинулся на тело господина, прикрывая его собой, – так убили и его.

Последней жертвой рассвирепевшей толпы была «женочка юродивая», жившая на дворе у Михаила Битяговского и часто хаживавшая во дворец «для потехи царевичу». Царица приказала ее убить два дня спустя за то, что «та женка царевича портила».

Три дня Углич находился в руках Нагих. Вокруг города на телегах ездили их дворовые люди, по дорогам, ведущим в Москву, были разосланы верховые, чтобы никто не мог подать весть государю об их злодеяниях. Перед приездом следователей Нагие решили скрыть следы своей измены и направить следствие по ложному пути. Городовой приказчик Русин Раков добровольно признался, что был вовлечен в этот заговор Михаилом Нагим, который вечером 18 мая шесть раз вызывал его к себе и, имея за спиной толпу дворни, заставлял его целовать крест: «буде ты наш» – и просил «стоять с нами заодно». Раков волей-неволей согласился. Михаил приказал ему «собрать ножи» и «положить на тех побитых людей», – как доказательство их злых намерений. Раков взял в торговом ряду и у посадских несколько ножей, со двора Битяговского – железную палицу, да свою саблю дал ему Григорий Нагой. Оружие вымазали в куриной крови и положили у трупов Михаила Битяговского, его сына, Никиты Качалова, Осипа Волохова и Данилы Третьякова. Рядом с одним убитым человеком Битяговского положили даже самопал. Несмотря на это разоблачение, Михаил Нагой упорно настаивал, что царевич убит Битяговским с товарищами, а сам он ни в чем не повинен.

Таким образом измена Нагих была очевидна. Убийства государевых людей произошли по их приказу, при помощи их дворни, которая верховодила посадскими. Митрополит Геласий добавил к прочитанному, что царица Марья перед отъездом комиссии в Москву призвала его к себе и говорила с «великим прошением», что дело учинилось грешное, виноватое, и молила, чтобы государь ее братьям в их вине милость показал.

Собор единодушно вынес решение: перед государем царем Федором Михаила и Григория Нагих и угличских посадских людей измена явная, а смерть царевича приключилась Божиим судом; впрочем, дело это земское, в царской руке и казнь, и опала, и милость, собору же должно молить Господа Бога, Пречистую Богородицу, великих русских чудотворцев и всех святых о царе и царице, об их государственном многолетнем здравии и тишине от междоусобной брани.

Царь приказал боярам разбрать дело и казнить виновных. Годунова в эти дни не было видно ни на соборе, ни в думе – хотел исключить всякое подозрение о каком бы то ни было давлении на их решения с его стороны. Нагих привезли в Москву, пытали крепко и потом сослали в отдаленные города. Царицу Марию насильно постригли в монахини под именем Марфы и отправили в монастырь св. Николая на Выксе, близ Череповца. 200 угличан казнили; другим отрезали языки, многих заточили в темницы, а 60 семейств выслали в Сибирь и населили ими город Пелым. Не пощадили и угличский набатный колокол: по царскому приказу лишили его крестного знамения, отсекли ухо, вырвали язык, били плетьми и вывезли в Тобольск. (Тобольский воевода князь Лобанов-Ростовский приказал сдать колокол без уха в приказную избу, где он и был записан, как «первоссыльный неодушевленный с Углича».) Тела Битяговского и других убитых, брошенные в общую яму, вырыли, отпели и предали земле с честью. Вдовам и мамке Волоховой пожаловали поместья.

На этом заканчивается история Дмитрия, князя Угличского.

Дальше начинается история Дмитрия, царя Московского.

III. Правление Годунова

Безмятежно протекли еще семь лет царствования Федора. Неблагоприятные для Годунова толки о происшествии в Угличе утихли, имя Дмитрия забылось.

В январе 1598 года на сорок первом году жизни скончался царь Федор. С его смертью официально пресеклась династия Калиты на московском престоле (царевна Федосья, – единственный ребенок, появившийся от брака Федора с Ириной, – умерла вскоре после своего рождения в 1592 году). Бояре присягнули было царице Ирине, но она через девять дней после смерти мужа постриглась в монахини. Тогда собравшийся в феврале Земский собор под председательством патриарха Иова избрал на царство Бориса Годунова.

Хорошо известно, какой политический спектакль был при этом разыгран. Борис удалился к сестре в Новодевичий монастырь, будто бы сторонясь всего мирского. Стрельцы и приставы силой согнали народ под окна царицы-инокини бить ей челом и просить ее брата на царство. Народные вопли и рыдания не стихали много дней (слезы составляли важную часть древнерусского ритуала, поэтому за неимением их некоторые челобитчики мазали луком глаза или просто мочили веки слюной). Когда царица подходила к окну, народ с волчьим воем падал ниц, устилая живым ковром монастырский двор; замешкавшихся приставы пинками в шею гнули к земле. От натужного вопля багровели лица, расседались утробы кричавших, невозможно было находиться рядом с ними, не зажав ушей. Царица, тронутая зрелищем народной преданности, благословила брата на царство. Патриарх от имени земских людей несколько раз приходил в келью Бориса и упрашивал его принять державу, грозя даже в случае отказа отлучить его от церкви и прекратить отправление богослужения по всей стране. Наконец добились его согласия. С видом великой скорби Борис залился слезами и, подняв глаза к небу, сказал: «Господи боже мой, я твой раб; да будет воля Твоя!»

Так повествуют об этом событии все русские летописцы. Вероятно, в этих рассказах содержится изрядная доля преувеличения, поскольку они создавались в то время, когда официальная традиция уже рассматривала Годунова, как властолюбивого преступника, старавшегося всеми правдами и неправдами утвердиться на московском престоле. Во всяком случае комедия с избранием была разыграна не только по одной личной прихоти Бориса; это была уловка, при помощи которой он хотел уклониться от навязываемых ему боярами условий. Одно современное известие говорит, что бояре добивались, «чтобы он государству по предписанной грамоте крест целовал», то есть подписал некий акт, ограничивающий его власть. Таким образом, затянувшееся избрание на царство было, так сказать, войной нервов: бояре молчали, ожидая, что Борис сам заговорит с ними о крестоцеловании, а Годунов отмалчивался, не уступая и не отказываясь прямо, в надежде, что Земский собор выберет его без всяких условий. Борис перемолчал бояр, но тем самым подготовил свою будущую гибель, поставив себя в оппозицию родовой знати, все еще могущественной, несмотря на опричный разгром. Современники прямо объясняют несчастья Бориса и его семьи негодованием чиноначальников всей Русской земли, от которых «много напастных зол на него восстало».

Венчание на царство состоялось 1 сентября. В церкви Борис громко сказал патриарху поразившие всех слова: «Бог свидетель, отче, в моем царстве не будет нищих и бедных». Затем, дернув ворот рубашки, он добавил: «И эту последнюю разделю со всеми!»

И действительно, царствование Бориса открылось невиданными щедротами и милостями. Крестьяне были освобождены на один год от уплаты податей, а инородцы – от ясачного платежа; купцы получили право беспошлинной торговли сроком на два года, служилым людям выдали разом годовое жалованье. Закрылись кабаки, где народ пропивался до исподнего, сидевшие в тюрьмах вышли на свободу, опальные получили прощение, казни прекратились совсем, вдовы, сироты и нищие получили вспоможение. Царь строил новые города – Цивильск, Уржум, Царево – Кокшайск, Саратов, Царицын, укреплял старые, украшал Москву, «как невесту», по выражению патриарха Иова. Даже недоброжелатели Бориса отмечали, что он «всем любезен бысть» и что в первые два года его царствования Россия цвела всеми благами.

И вдруг все изменилось. В 1600 году возобновились опалы. Особое ожесточение Борис проявил по отношению к Бельскому и семье Романовых. Бельского привезли в Москву и били кнутом; кроме того, Борис приказал своим немецким докторам выщипать ему бороду. Четырех братьев Романовых обвинили в стремлении «достать царство» и отравить Бориса. Старшего, Федора Никитича, постригли в монахи под именем Филарета; его жену вместе с детьми, среди которых находился малолетний Михаил – будущий основатель династии, сослали в Пермскую волость. Прочих братьев рассеяли по отдаленным городам. Ссылка постигла и дьяка Василия Щелкалова (его брат Андрей был удален от дел еще в 1593 году). Царицу Марфу, вдову Грозного, которой в последние годы царствования Федора было разрешено жить в Москве, отослали в дальний монастырь, верст за 600 от столицы. Впрочем приставам, назначенным следить за ссыльными, было приказано заботиться о безопасности поднадзорных и их безбедном содержании, но в то же время строжайше предписывалось следить, чтобы они не общались ни с одной живой душой и ни с кем не переписывались, словно Борис стремился пресечь тайные сношения бояр с кем-то. Тогда же Годунов распорядился сделать перепись монахов по монастырям.

На этом царь не успокоился. Шпионство и доносы приобрели необыкновенный размах, сопровождаясь пытками, казнями и разорением домов. Стало страшно упоминать само имя Бориса – за одно это царевы соглядатаи хватали людей и тащили в пыточную. Сам царь спрятался во дворце и почти не появлялся перед народом. Сначала никто не мог понять причину этих погромов. Было ясно, что Борис кого-то ищет, и этот неведомый кто-то, представляет большую угрозу для царя. Потом распространился слух, что около 1600 года в Литву ушел некий юноша, и будто бы это не кто иной, как царевич Дмитрий, чудесно спасшийся от убийц, подосланных Годуновым. Это известие, как молния, осветило умы людей, тайная причина гонений стала ясной. Француз Жак Маржерет, служивший тогда в иноземной гвардии Бориса, определенно говорит в своих записках, что пытки и доносы начались из-за «распространившихся в народе слухов о живом Дмитрии».

В 1603 году слухи получили подтверждение. Спасенный царевич открыто объявил о себе в Польше.

IV. Неведомый кто-то

1 ноября 1603 года папский нунций в Польше Клавдио Рангони был вызван Сигизмундом III в Вавельский дворец в Кракове. Король желал переговорить с ним по одному важному делу.

Рангони был родом из Италии. Его семья издревле занимала почетное место в Моденском патрициате. Двадцатилетним юношей Рангони получил докторскую степень в Болонском университете и выбрал духовное поприще. Папа Климент VIII назначил его епископом города Реджио; эта должность была связана с княжеским достоинством. Здесь, в Реджио наметилась главная отличительная черта его карьеры: собственная деятельность Рангони всегда имела весьма посредственные результаты, но от времени до времени, независимо от его усилий, ему представлялся счастливый случай, который он умело использовал. Так, он тщетно старался завести у себя в епархии еженедельные чтения Святого Писания, но был вынужден оставить это намерение из-за нехватки подготовленных священников. И вот, словно из жалости к пастве молодого епископа, оставшейся без живого глагола, Господь явил в Реджио нечто лучшее, чем слово – чудо. В одной маленькой часовне перед иконой Пречистой Мадонны Божья милость внезапно проявилась на глухом и слепом мальчике, который вдруг прозрел и обрел слух. Рангони тотчас назначил авторитетную комиссию из богословов, юристов и врачей для исследования чудесного исцеления и отослал обширный доклад в Рим. Народ повалил в часовню, чая дальнейших чудес. Не прошло и года, как обильные пожертвования позволили Рангони заложить на месте часовни новую великолепную церковь.

В 1599 году папа назначил Рангони своим нунцием в Краков. Эта видная должность открывала перед ним самые блестящие перспективы. В политическом отношении Польша в то время представляла собой центр антитурецкой коалиции; в религиозном – являлась оплотом недавно заключенной унии с православной Литвой и форпостом католичества на востоке. В общем, умному и практичному политику здесь было над чем поработать. К тому же по возвращении из Польши нунции обычно получали кардинальскую шапку.

Целенаправленные усилия Рангони, как дипломата, и здесь не имели серьезных последствий. Создание антитурецкого союза ограничилось браком Сигизмунда III с австрийской эрцгерцогиней Констанцией. Попытка привлечь Россию к унии посредством объединения ее с Речью Посполитой потерпела полную неудачу. Канцлер Лев Сапега, бывший в 1600–1601 гг. с посольством в Москве, встретил там очень холодный прием и уехал, предварительно отослав королю обстоятельный план войны против русских.

Конечно, следует принять во внимание, что все в Польше было в новинку для итальянца. Видимо, это понимали и в Риме, поэтому Климент VIII не выказывал неудовольствия, по крайней мере открытого, своим краковским нунцием. Более того, в Ватикане Рангони ценили как отличного информатора. В этом деле он действительно проявлял завидную расторопность. Он пересылал папе не только копии документов королевской канцелярии; однажды в его руки попали даже важные бумаги Венецианской республики. Донесения Рангони, аккуратные, сухие и обстоятельные, были незаменимы для анализа политической обстановки в Польше. Правда, излишняя дотошность нунция иногда приводила к курьезам. Так, в одной депеше, описывая свою встречу с Замойским во время дворцового обеда, Рангони подробно изложил речи гетмана. Тот начал с Ливонской войны, припомнил, как утром перед взятием Вейсенштейна слышал ангельские напевы псалмов на латинском языке, потом перешел к венгерским делам и кончил обещанием навсегда покончить с турками, если король даст ему мало-мальски приличную армию. Судя по серьезному тону письма, Рангони, кажется, совершенно не заметил, что старый вояка явно перебрал за обедом венгерского.

Нунций приехал в Краков полный радужных надежд. Спустя четыре года его энтузиазм несколько остыл. И вдруг на упомянутой аудиенции у короля он услышал настолько необычные вещи, что сразу понял: судьба снова предоставляет ему счастливый шанс.

Сигизмунд казался озадаченным. Он поделился с Рангони странными слухами, распространившимися по государству. В Польше появился загадочный юноша, который называет себя Дмитрием, сыном покойного московского государя Ивана Васильевича. Некоторые русские люди уже признали его истинным царевичем. Сейчас он находится в Брагине у князя Адама Вишневецкого, который прислал королю письмо с описанием необыкновенной судьбы этого молодого человека. Весьма занимательная история. Но интереснее всего то, что объявившийся царевич хочет ни много ни мало, как вернуть родительский престол с помощью казаков и татар. Вполне безумное предприятие! Однако не мешает познакомиться с этим храбрецом поближе. Вишневецкому уже послан королевский приказ привезти Дмитрия в Краков.

Через неделю Рангони раздобыл копию письма Вишневецкого и, переведя на латынь, отослал в Рим. Вишневецкий заверял, что записал лишь то, что сообщил ему царевич. Рассказ касался главным образом угличского происшествия и находился в разительном несоответствии с выводами официального следствия. Дмитрий прямо обвинял Годунова в преступном злоумышлении на свою жизнь. По его словам, Борис задумал овладеть престолом сразу после смерти Ивана Грозного. Для осуществления своего намерения он был готов пойти на что угодно. Царь Федор был не в силах препятствовать его замыслам, так как сам мог в любой момент оказаться на Белоозере. Последнее препятствие на пути Бориса – царевича Дмитрия – можно было устранить только преступлением. Борис ни минуты не поколебался. Царевича в Угличе окружали верные слуги. Все они были отравлены каким-то тонко действующим ядом, а их место заняли предатели, которым было велено отравить Дмитрия. Но преданный воспитатель царевича воспрепятствовал этому намерению. Тогда к Дмитрию подослали наемных убийц. Воспитатель и тут разгадал замыслы злодеев и пошел на хитрость: зная, что убийцам велено было зарезать царевича ночью в его постели, подменил своего воспитанника другим мальчиком – одним из двоюродных братьев царевича, примерно одного с ним возраста. Убийцы, не подозревая подмены, совершили свое злодеяние. Во дворце поднялся шум. Мать царевича и народ, думая, что убили Дмитрия, перебили людей Годунова. Затем мятеж охватил весь город, и в общей резне погибло еще около 30 детей, благодаря чему исчезновение двоюродного брата царевича прошло незамеченным. Борис был обманут, как и другие, и для сокрытия следов своего преступления он выдал убийство за самоубийство, а верных угличан отправил в ссылку. Между тем воспитатель укрыл Дмитрия в безопасном месте. Вскоре он умер, но перед смертью доверил воспитанника одному верному человеку, которому раскрыл тайну. Когда умер и этот человек, Дмитрий по его совету постригся в монахи. Долгое время бродил он по Руси, стучась в дома и, как последний нищий, выпрашивая кусок хлеба. Однажды его царственная внешность выдала его – некий монах признал в нем царского сына; спасая себя, Дмитрий бежал в Польшу. Никому не ведомый, он некоторое время жил в Остроге и Гоще, а потом, не выдержав бремени своей тайны, открылся Вишневецкому.

Климент VIII отнесся к первому известию о Дмитрии скорее насмешливо, чем серьезно. На полях донесения Рангони он приписал: «Sara uno altro re di Portogallo resuscitato» («Это вроде воскресшего короля Португалии»). Этим он намекал на многочисленных Лже-Себастьянов, которые не так давно наводнили Португалию после загадочной гибели в Танжере короля Себастьяна I (тело его не было найдено после несчастной для португальцев битвы при Эль-Ксар-эль-Кебире в 1574 году). Какое впечатление произвело письмо Вишневецкого на Сигизмунда III, сказать с полной достоверностью трудно. Пример Молдавии, где начиная с 1561 года при помощи украинских казаков на престоле побывало несколько самозванцев, несомненно поселил в нем скепсис к подобного рода предприятиям; Сигизмунд даже наложил на казаков обязательство не принимать более к себе разных «господарчиков». Однако теперь чутье подсказывало ему, что речь идет не просто о заурядном проходимце и, к слову сказать, не о какой-то Молдавии. Следует принять во внимание, что король был не только ревностным католиком, но и художником, причем художником неплохим (одну из его картин, где он изобразил себя укрощающим ересь, специалисты еще сто лет назад приписывали Рубенсу!), следовательно, как натура религиозная и творческая одновременно, обладал сильно развитым воображением и наклонностью к алогичному мышлению. Не лишне будет также напомнить читателю, что на протяжении последних двухсот лет десятки историков, вооруженных новейшими методами науки, оказались не в состоянии прояснить вопрос о личности человека, называвшего себя царевичем Дмитрием; так можно ли ставить в вину Сигизмунду то, что он увлекся этой загадкой?

Во всяком случае король подошел к этому делу чрезвычайно осторожно. 15 февраля 1604 года он разослал окружное послание сенаторам, в котором с некоторыми искажениями пересказал историю Дмитрия, изложенную в письме Вишневецкого: «Тот, который в настоящее время выдает себя за сына Ивана, передают следующее: его учитель, человек благоразумный, заметив, что умышляют на жизнь того, который поручен был его опеке, взял – при появлении тех, которые должны были убить Дмитрия, – другого младенца, отданного ему на воспитание, который ничего не знал об этом обстоятельстве, и положил его в постель Дмитрия; таким образом этот младенец, неузнанный, ночью в постели был убит, – а того учитель укрыл, потом отдал в надежное место для воспитания; подросши, уже после смерти учителя, он – для прикрытия себя – поступил в монахи и затем отправился в наши пределы; отсюда, признавшись и объявивши, что он сын великого князя, отправился к князю Адаму Вишневецкому, который дал нам знать о нем…» Далее король просил сенаторов сообщить ему, что они знают и думают об этом человеке.

На послание Сигизмунда откликнулось около 20 сенаторов. Большинство из них королевский запрос о Дмитрии застал врасплох – они или вообще ничего не слыхали о нем, или могли сообщить только весьма противоречивые слухи.

Первые следы Дмитрия обнаруживаются не ранее 1601 года в Киеве, где он под видом монаха явился ко двору здешнего воеводы князя Константина Острожского. Этот могущественный литовский пан русского происхождения выступал рьяным поборником православия в русских областях, принадлежавших Литве. В его владениях находили убежище противники Брестской унии, православные святыни Киева находились под его покровительством и привлекали толпы богомольцев. Князь был большой хлебосол, держал у себя около двух тысяч человек челяди и не отказывал в куске хлеба пришлым православным людям. За столом у него кормили наотвал: передают, что один из его слуг, некий Богдан, съедал за завтраком жареного молочного поросенка, гуся, двух каплунов, кусок говядины, три больших каравая хлеба, огромный круг сыра, запивая все это восемью литрами меда! После этого он с нетерпением ждал не менее сытного обеда.

Поговаривали, что Дмитрий открылся князю Острожскому, но воевода, приняв его за авантюриста, приказал слугам вытолкать его в шею за ворота. Сам князь в письме королю отрицал, что знаком с Дмитрием. Однако его сын Януш, краковский кастелян, подтвердил пребывание Дмитрия во владениях своего отца и – единственный из всех сенаторов – указал на свое личное знакомство с ним: «Я знаю Дмитрия уже несколько лет, он жил довольно долго в монастыре отца моего в Дермане; потом он ушел оттуда и пристал к анабаптистам: с тех пор я потерял его из виду». Возможно, что Дмитрий жил в Дерманском монастыре без ведома Константина Острожского.

Затем Дмитрий объявляется в Гоще, на Волыни. Здесь верховодил пан Гавриил Гойский, последователь социнианского учения, или так называемой арианской секты. Социниане отрицали троичность Божества, признавали существование единого Бога, а Иисуса Христа считали боговдохновенным человеком, указавшим людям путь к спасению. Христианские догматы и Библию они понимали символически-иносказательно, отдавая предпочтение разуму перед верой, проповедовали веротерпимость, восставали против смертной казни, но признавали законность вооруженной борьбы за добро и справедливость. Невозможно отрицать, что Дмитрий обстоятельно познакомился с социнианским вероучением. Впоследствии многое в его словах и поступках выдавало неортодоксальность его религиозных взглядов. Никаких достоверных указаний на то, чем н занимался в Гоще, нет. Говорили, что он посещал одну из социнианских школ и служил на кухне у Гойского. Но светские навыки и военная выучка Дмитрия, обнаруженные им несколько позднее, говорят за то, что круг его общения состоял отнюдь не из простолюдинов. Неизвестно, за кого он выдавал себя в Гоще. Он мог открыться Гойскому только в том случае, если позорный эпизод в Остроге является вымыслом, так как Гойский был маршалок (дворецкий) князя Острожского и невозможно предположить, что Дмитрий обратился к слуге после того, как потерпел неудачу у хозяина. Скудость сведений о нем свидетельствует скорее о том, что и в Остроге, и в Гоще он еще не заявил о своем царском происхождении.

Наконец в 1602 или 1603 году Дмитрий прибыл в Брагин. Здесь он поступил в «оршак» (придворную челядь) князя Адама Вишневецкого. Этот полурусский, полупольский Рюрикович, воспитанный в школе иезуитов и, несмотря на это, оставшийся ревнителем православия, сумел выкроить себе на берегах Днепра самостоятельное княжество – за счет Польши и России. Превосходно осведомленный о русских делах, он, конечно, знал и об угличском происшествии. Тем не менее он сразу и безоговорочно поверил в подлинность Дмитрия. Существует несколько версий относительно того, каким образом царевич открылся ему. По одному известию, Дмитрий опасно заболел (или, быть может, притворился больным) и попросил своего духовника, чтобы после смерти его похоронили, как царского сына. На удивленные вопросы священника он отказался отвечать, сказав, что все подробности тот узнает из бумаги, хранящейся у него под кроватью. Духовник все рассказал князю, и они вдвоем немедленно отправились в комнату Дмитрия и в самом деле нашли документ, о котором он говорил, удостоверяющий, что княжеский слуга на самом деле является русским царевичем. Когда Дмитрий выздоровел, Вишневецкий окружил его почетом, одел в богатое платье, приставил к нему слуг, дал парадную карету с шестеркой великолепных лошадей и начал обращаться с ним с подобающим его сану уважением.

По другому известию, князь взял Дмитрия с собою в баню в качестве слуги и там, рассердившись на его нерасторопность, сильно обругал и ударил. Не выдержав такого оскорбления, Дмитрий горько заплакал и сказал князю: «Если бы ты знал, кто я такой, то не ругал бы и не бил меня: я московский царевич Дмитрий». В доказательство истинности своих слов он показал князю осыпанный бриллиантами нательный крест – подарок его крестного отца, князя Ивана Федоровича Мстиславского.

Третья история носит романтический характер. Согласно ей, Дмитрий открыл себя не у князя Адама Вишневецкого, а у его брата Константина, к которому приехал в свите князя Адама. Здесь, впервые увидев панну Марину, дочь князя Юрия Мнишка, он влюбился в нее и положил ей на окно письмо с описанием своей несчастной судьбы. Марина вызвала его для объяснений, спрятав отца и братьев Вишневецких у себя в комнате, за ширмой. Услышав рассказ Дмитрия, паны поверили ему и обещали руку Марины.

Сейчас уже невозможно отделить правду от вымысла в этих историях (впрочем, письмо Вишневецкого подтверждает версию об открытии Дмитрием своего царского происхождения во время болезни). Как бы то ни было, доказательства Дмитрия вполне удовлетворили князя Адама. Несомненно, что Вишневецкий еще больше убедился в правоте его рассказа, когда в Брагин стали стекаться беглые русские люди – все они, как один, сразу признавали в Дмитрии истинного царевича.

Таковы сведения о Дмитрии, которыми Сигизмунд III мог располагать к началу 1604 года. Сенаторы, откликнувшиеся на его окружное послание, отнеслись к истории царевича с недоверием. Так, епископ Плоцкий Альберт Барановский писал: «Этот московский князек для меня очень подозрительная личность. В его истории есть весьма неправдоподобные факты. Во-первых, как мать не узнала умерщвлённого сына? Во-вторых, к чему было убивать еще 30 детей? В-третьих, как мог монах узнать царевича Дмитрия, которого никогда не видел? Самозванство вещь не новая. Бывают самозванцы в Польше между шляхтою, при разделе наследства; бывают в Валахии, когда престол остается незанятым; были самозванцы и в Португалии: всем известны приключения так называемого Себастьяна. Потому без веских доказательств полагаться на Дмитрия не следует».

Но в целом в сенаторские письма не содержали ничего определенного. Королю предлагалось следить за Дмитрием, не допускать его сношений с казаками и подвергнуть строжайшей проверке его подлинность. Ян Остророг советовал назначить царевичу пенсию и отослать к папе в Рим на жительство.

Возражения Барановского были очень вескими. Но с другой стороны, Сигизмунд не мог не заметить, что в письме Вишневецкого со слов Дмитрия сообщаются такие факты о жизни московского двора двадцатилетней давности, которые и в польском сенате были известны далеко не всем: например, сведения о сватовстве Грозного к Мэри Гастингс, державшемся русской дипломатией в секрете, или рассказ о гибели малолетнего сына Ивана Васильевича, утонувшего в Белоозере. В конце концов король поручил канцлеру Льву Сапеге расследовать подлинность царевича. Следствие дало потрясающие результаты. Один из слуг Сапеги, некто Петровский, беглый русский, сказал, что в свою бытность в России служил у Нагих в Угличе и теперь сможет опознать царевича или уличить самозванца в подлоге. Вместе со свитой канцлера он вошел к Дмитрию и, увидев его, сразу закричал: «Это истинный царевич Дмитрий!» (по другим сведениям, Дмитрий первый опознал своего бывшего слугу). Затем он пояснил, что опознал царевича по приметам – разной длине рук и бородавке у носа; кроме того, на плече Дмитрия оказалось красное родимое пятнышко, которое, по словам Петровского, было и у угличского царевича. Нашелся еще какой-то ливонец, взятый поляками в плен под Псковом: он также утверждал, что знал царевича еще при Иване Грозном. Переговорив с Дмитрием, он заявил: «Это настоящий царевич Дмитрий. Я узнал его по знакам на теле; кроме того, я его расспрашивал. Он помнит много такого, что случалось в его детстве, и чего другой не мог бы знать». (Впрочем, нельзя исключить, что Петровский и ливонец – это на самом деле одно и то же лицо.)

Между тем русские власти начали требовать выдачи Дмитрия, называя его самозванцем. Однако создавалось впечатление, что они само не знают твердо, о ком идет речь. Черниговский воевода Татев писал старосте Остерскому: царевич Дмитрий зарезался в Угличе 16 лет тому назад (то есть в 1588 году) и погребли его в Угличе в соборной церкви Богородицы, а теперь монах-расстрига Григорий Отрепьев, вышедший в Польшу в 1593 году, называет себя его именем. Но русское окружение Дмитрия отвечало: соборной церкви Богородицы в Угличе нет, а есть церковь Спаса; и угличское происшествие случилось не в 1588 году, а в 1591; царевич же вышел в Польшу в 1601 году, а до 1593 года и расстриги ему дела нет. В другой официальной грамоте говорилось, что царевич зарезался, когда ему было 13 или 14 лет, что явно не соответствовало истине. В общем доказательства русских властей весьма походили на наспех состряпанную фальшивку.

Вскоре дело еще более запуталось. В окружении Дмитрия появился и сам Григорий Отрепьев, который затем отправился в Сечь поднимать казаков. Около того же времени донские казаки разбили отряд воеводы Семена Годунова и отпустили нескольких стрельцов в Москву с наказом: «Скажите, что и мы скоро будем вслед за вами с царевичем Дмитрием!» В Москве и на русских окраинах народ волновался; назревал мятеж. В этих обстоятельствах вопрос о подлинности Дмитрия отходил на второй план; московский беглец превращался в крупную политическую фигуру, а в политике единственным мерилом правоты отстаиваемого дела является успех.

Как мог убедиться читатель, единственным документом, удостоверяющим личность Дмитрия, является письмо Адама Вишневецкого Сигизмунду. История, рассказанная там, с некоторыми вариациями и дополнениями воспроизводилась и в последующих манифестах и заявлениях Дмитрия. Вплоть до конца XIX века историки не придавали этому письму особенного значения, считая его документом более позднего времени, и только изыскания французского историка о. Пирлинга в Ватиканских архивах, в результате которых было найдено донесение Рангони, содержащее латинский текст этого письма и датированное 8 ноября 1603 года, позволили заговорить о нем, как о источнике первостепенной важности. По сути, это первое документальное известие о Дмитрии, причем записанное, по уверению Вишневецкого, с его собственных слов. Пирлинг и позднейшие исследователи использовали его, как доказательство самозванства Дмитрия. Ход их рассуждений был таков. Дмитрий впервые называет себя спасшимся московским царевичем. Понятно, что он должен представить наиболее веские доказательства своей подлинности. Между тем его рассказ изобилует неясностями, нелепостями и противоречиями: он почему-то называет Ивана Грозного, – как-никак, своего отца, – тираном, прелюбодеем и сыноубийцей, говорит о смене слуг во дворце, о каком-то двоюродном брате и 30 убитых детях; сама драма у него разыгрывается ночью, поведение его матери и вовсе необъяснимо; а главное он не называет никаких имен, словно стараясь не прояснить, а затемнить обстоятельства своего спасения. Раз у него не нашлось других доказательств, заключают сторонники мнения о самозванстве Дмитрия, значит, их не было совсем.

Прежде чем изложить свои соображения по этому поводу, замечу, что все-таки мы имеем дело с пересказом пересказа, к тому же переведенным на другой язык (подлинник письма утерян). Кроме того, мы не знаем, насколько точно Вишневецкий передал рассказ Дмитрия. Малейшее умалчивание или, наоборот, какие-либо дополнения могут играть существенную роль в подобного рода документах. Для примера можно сравнить письмо Вишневецкого с письмом Сигизмунда: читатель согласится, что последнее, лишенное многих подробностей, производит гораздо более благоприятное для Дмитрия впечатление.

Но допустим, что хотя бы в общих чертах мы имеем дело с настоящим рассказом Дмитрия о себе самом. В этом случае, не следует ли исследователю, придерживаясь принципа презумпции невиновности, прежде всего задать себе вопросы: почему наш подозреваемый сообщил о себе именно эти сведения, и что вообще он мог о себе сообщить?

А чтобы получить ответы на эти вопросы, нам придется вернуться назад и посмотреть, что же на самом деле произошло в Угличе 15 мая 1591 года.

V. Три Дмитрия

Имеем ли мы основания подвергать сомнению выводы следственной комиссии, работавшей в Угличе в 1591 году? Да, имеем, причем поступая таким образом, мы лишь последуем примеру одного из следователей – Василия Шуйского. Сев в 1606 году на московский престол, он без тени смущения заявил о том, что царевич Дмитрий был зарезан 15 лет назад по приказу Бориса Годунова. Никто не противоречил ему – ни тогда, ни еще много лет спустя. В том же 1606 году мощи Дмитрия были перевезены из Углича в Москву и канонизированы. Мотивы, побудившие Шуйского отрицать собственные слова, станут ясны несколько позже; пока же рассмотрим саму версию об убийстве царевича.

Согласно рассказу, с небольшими изменениями повторяемому в большинстве русских летописей и житии св. Дмитрия, Годунов, добиваясь трона, несколько раз пытался избавиться от царевича. Покушения на его жизнь начались почти сразу же после приезда Нагих в Углич. Сначала Борис действовал при помощи яда, но после безуспешных попыток отравить Дмитрия, решился пролить невинную кровь младенца. Организатором убийства стал окольничий боярин Андрей Петрович Клешнин, ближайший доверенный Бориса. С большим трудом ему удалось найти людей, взявшихся исполнить задуманное преступление. Это были дьяк Михаил Битяговский, его сын Данила и племянник Никита Качалов; в Угличе, куда они приехали в 1591 году, к ним примкнули мамка царевича Василиса Волохова и ее сын Осип. Царица Мария, чуя неладное, удвоила бдительность, но не смогла уберечь сына. В субботу 15 мая, около полудня, мамка, улучив момент, когда царица отвлеклась, вывела Дмитрия во двор. Здесь его уже поджидали убийцы. Осип Волохов подошел к ребенку и нанес ему удар ножом в шею. Однако тяжелое золотое оплечье, усыпанное драгоценными камнями, спасло Дмитрия от немедленной смерти. Кормилица Арина Жданова подняла крик, и Осип поспешно бежал со двора, оставив свою жертву на руках у преданной женщины. Тогда Качалов и Данила Битяговский, избив кормилицу до полусмерти, вырвали Дмитрия из ее объятий и прикончили его. Прибежавшая на крик царица застала сына уже мертвым. Тем временем сторож церкви Спаса, видевший все с колокольни, ударил в набат. Михаил Битяговский хотел остановить его, но, не сумев открыть запертую дверь на колокольню, пошел на дворцовый двор, куда уже сбежался народ. Дьяк попытался отвести обвинение в убийстве царевича от своих сообщников, уверяя толпу, что Дмитрий зарезался сам в припадке падучей. Ложь не помогла; угличане бросились на него, умертвили, а затем расправились с остальными убийцами и их предполагаемыми соучастниками, которые перед смертью покаялись и назвали имя главного виновника злодеяния – Бориса Годунова. Волохову оставили в живых для дачи показаний. В Москву был послан гонец с известием о случившемся. Но царь Федор Иванович узнал страшную новость не от него, а от Бориса, который исказил истину и отговорил царя от поездки в Углич, под предлогом того, что в его окрестностях свирепствует мор. Следственная комиссия, состоявшая из преданных Годунову людей, ввела царя и собор в заблуждение; разгром Углича окончательно скрыл следы преступления.

Версия об убийстве Дмитрия долгое время обладала всеми преимуществами официальной точки зрения, за чью достоверность ручались государство, церковь и наука. Между тем она содержит в себе столько уязвимых мест, что ее почти трехвековое господство в российской исторической науке может быть объяснено только вмешательством цензуры.

Здесь уместно вспомнить один малоизвестный случай из жизни Н. М. Карамзина, рассказанный профессору Н. М. Павлову его коллегой, историком М. П. Погодиным. По словам последнего, в 1823 году, накануне выхода X тома «Истории государства Российского», он побывал в Петербурге в гостях у Карамзина и услышал от него буквально следующее:

– Радуйтесь, – сказал великий историограф, – теперь уже скоро прочтете мой новый том – и Борис Годунов оправдан! Пора наконец снять с него несправедливую охулку.

«Понятно, с каким нетерпением ждал я выхода книги, – рассказывал Погодин Павлову. – Когда наконец получил ее, со страхом и трепетом приступил к чтению. Подхожу к страницам о происшествии в Угличе. Читаю – и глазам не верю. Все навыворот тому, о чем сам он мне говорил с таким восхищением… И вот десятки лет прошли с тех пор, а я всякий раз, как перечитываю этот заколдованный том, слышу – как сейчас звучат они у меня в ушах, – слышу тогдашние его слова. Не могу забыть, не могу и объяснить… Загадка для меня!»

Павлов в ответ возразил, что Карамзин пошел наперекор своим научным убеждениям вполне добровольно, следуя тому взгляду на роль научной критики, который он высказал еще в 1803 году в своей известной статье: «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице». Упомянув в ней о месте погребения Годунова и обо всем, что связано с этим именем, Карамзин писал далее: «Русскому патриоту хотелось бы сомневаться в сем злодеянии… Что если мы клевещем на сей пепел, если несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнениям, принятым в летопись бессмыслием или враждою?» И однако же, словно стараясь заглушить в себе вдруг нахлынувшие сомнения, он заключил свои рассуждения довольно странной для историка мыслью: «Но что принято, утверждено общим мнением, то делается некоторого рода святынею; и робкий историк, боясь заслужить имя дерзкого, без критики повоторяет летописи».

Увы, в данном случае последние слова Карамзина полностью применимы к нему самому. «Робость» историка пошла на пользу русской литературе, подвигнув Пушкина на создание «Бориса Годунова», но вряд ли сослужила хорошую службу истории. Прошел еще не один десяток лет, прежде чем историки сняли с Бориса это тяжелое обвинение. В самом деле, версия об убийстве Дмитрия (кстати, вышедшая из лагеря политических противников Годунова) возбуждает многочисленные возражения. Уже одно то, что согласно ей Битяговские с Качаловым приехали в Углич незадолго до злополучного дня 15 мая, между тем, как теперь хорошо известно, что они находились там с 1584 года, то есть с того времени, когда Борис еще почти ничего не значил, серьезно подрывает достоверность рассказа. Сомнительна и та неосторожная откровенность, с какой ведет себя в летописях Борис. Принятие на себя прямого почина в этом деле, совещание с родными и друзьями о средствах извести царевича, ничем не скрываемая печаль после первых неудачных попыток отравить Дмитрия, утешение его Клешниным, обещающим исполнить его желание, – во всем этом видно скорее довольно наивное мелодраматическое воображение авторов, нежели реальное поведение Годунова – тонкого и осторожного политика. Довольно подозрительны время суток, выбранное убийцами для совершения преступления, оставление ими в живых единственного свидетеля – кормилицы Ждановой, и проявленная ими после убийства странная медлительность, позволившая угличанам настигнуть их. Сам способ устранения Дмитрия совсем не характерен для Бориса, предпочитавшего для расправы со своими противниками иные средства: пострижение и ссылку. Наконец в 1591 году перед Годуновым стояло гораздо более серьезное препятствие на пути к престолу – беременность царицы Ирины. Не лишне будет также напомнить, что Борис еще при жизни стал излюбленной мишенью политической клеветы, молва подозревала его в отравлении царя Федора, царевны Федосьи, Евдокии (дочери Марии Владимировны) и даже родной сестры Ирины. Сейчас уже никто из историков не верит этим грубым басням, к которым с полным основанием можно причислить и убийство царевича Дмитрия.

Любопытно само происхождение версии об убийстве. Оглядываясь назад, видим, что у ее истоков лежат показания Михаила Нагого в материалах угличского следственного дела. Этот брат царицы, названный чуть ли не главным виновником погрома, уже тогда – единственный из всех привлеченных к делу людей – утверждал, что царевич зарезан дьяками, и держался своих слов до самого конца, несмотря на пытки и явное противоречие с показаниями других свидетелей, в числе которых была вся его родня. Если он говорил правду, то почему молчала мать царевича и другие Нагие?

Как помнит читатель, материалы следственного дела были зачитаны на соборе в присутствии царя и патриарха. Уже одно это придает им значительно большую степень достоверности по сравнению с повествованием о заклании младенца, сочиненном 15 лет спустя ради определенных политических выгод. Очевидно, что в 1591 году следствие не могло полностью исказить самой сути дела, хотя протоколы допросов и содержат следы недобросовестности следователей.

Угличское следственное дело в том виде, в каком оно дошло до нас, представляет собой порченные временем листы с показаниями свидетелей; начало и конец у этого документа отсутствуют. Протоколы написаны по крайней мере семью почерками. Под многими показаниями нет собственноручной подписи допрашиваемого (это относится даже к показаниям Михаила Нагого). Подавляющее большинство свидетелей подтверждает факт самоубийства царевича в припадке падучей и ответственность Нагих за произошедшую в городе резню, но этот согласный хор голосов звучит, как эхо показаний главного свидетеля – мамки Василисы Волоховой. Вместе с тем в отношении многих важных деталей господствует полная путаница и неразбериха. Несмотря на это, следствие обошлось без очных ставок, а в ряде случаев даже без индивидуальных допросов, довольствуясь общими показаниями целой группы свидетелей. 94 человека из 152 опрошенных выступают в деле как очевидцы; между тем только один из них – стряпчий Семейка Юдин – говорит, что сам видел, как зарезался царевич. Почти все остальные твердят о самоубийстве, не поясняя источник своей осведомленности (следователи и не спрашивают их об этом), и лишь 19 человек признаются, что свидетельствуют о смерти царевича с чужих слов. Отсутствуют какие-либо указания на осмотр следователями тела Дмитрия. Вообще создается впечатление, что следствие было занято не столько выяснением обстоятельств смерти царевича, сколько составлением обвинительного акта против Нагих.

Впрочем, направление следствия логически вытекало из тех условий и обстоятельств, в которых оно велось. Более чем вероятно, что члены комиссии преследовали собственно одну цель – не допустить, чтобы в связи со смертью царевича было произнесено имя Бориса. Тогда ход следствия можно представить следующим образом. Допросы начались, конечно, с членов семейства Нагих. Показания Михаила сразу поставили следователей в трудное положение: убийство 8-летнего царевича могло произойти, разумеется, только по политическим причинам, которые в виду их очевидности, можно было и не называть. Начиная с этого момента следователи были озабочены лишь тем, чтобы опровергнуть показания Михаила.

Тут-то, видимо, явился Русин Раков со своим разоблачением махинаций Михаила Нагого. Благодаря ему следователи получили твердую опору для дальнейшего расследования. Но необходимо было противопоставить показаниям Михаила свою версию случившегося. Допрос Василисы Волоховой все расставил по своим местам. Она подсказала общую схему событий; воспроизвести ее в показаниях других свидетелей было уже делом техники. На возникающие по ходу дела несообразности не обращали внимания. Напоследок выяснили, что 15 мая Михаил Нагой был пьян, что окончательно лишило его показания всякой ценности.

Выше я уже обрисовал в общих чертах ход событий, как его представляют материалы дела. Нельзя сказать, что эта версия безупречна. Она построена почти целиком на показаниях Волоховой, однако мамка – весьма странный свидетель. Будучи по ее собственным словам избиваемой сначала царицей, потом ее братом, а затем и целой толпой угличан, она сохранила удивительную способность замечать все, что происходило в это время не только на дворцовом дворе, но и за его пределами. Еще удивительнее то, что мальчики, игравшие с царевичем в тычку, ни словом не обмолвились о ее присутствии на заднем дворе в тот момент, когда случилось несчастье! Но, пожалуй, наиболее поразительным и загадочным в этом рассказе является поведение царицы Марии. В самом деле, чем занята эта мать в то время, как ее сын умирает в судорогах, истекая кровью? Бьется ли она над ним, стараясь спасти его, облегчить страдания, или, может быть, она в отчаянии прижимает его к своей груди, моля Бога воскресить ее дитя? Ничего подобного. Не обращая никакого внимания на Дмитрия, она охаживает поленом провинившуюся мамку (кстати, тоже не пошевельнувшую пальцем, чтобы помочь царевичу), а потом вместе с братьями хладнокровно руководит избиением мнимых убийц. Подобное же необъяснимое равнодушие к умирающему ребенку демонстрирует и вся дворня, с неподдельным воодушевлением гоняющаяся за дьяками.

Так можно ли на основании всего этого утверждать, что и в данном случае мы имеем дело с вымыслом, легендой, которая, правда, в отличие от летописного рассказа, не стала «некоторого рода святынею»?

Мой ответ: да – если придерживаться мнения, что 15 мая 1591 года царевич Дмитрий умер.

Нет – если предположить, что он остался жив.

Повторю еще раз: следствие не могло полностью исказить суть происшедшего. Произвольное толкование фактов и показаний, нажим на свидетелей – все это, разумеется, было. Но невозможно сомневаться в двух обстоятельствах: во-первых, в том, что царевич поранил себя в припадке эпилепсии и во-вторых, что Нагие засвидетельствовали перед толпой угличан насильственную смерть ребенка, чем и спровоцировали последующие убийства и грабежи.

Кто же еще, помимо Нагих, лично удостоверился в смерти Дмитрия?

Волохову, видимо, придется исключить, так как, судя по всему, у нее просто не было для этого времени. Кормилица Арина Жданова и постельница Мария Самойлова подтверждают факт самоубийства царевича, однако 15 мая они вместе с Марией Нагой перед толпой угличан говорили совсем другое; кроме того, нельзя упускать из виду, что обе эти женщины пользовались особым доверием царицы и, возможно, не без оснований. Остаются еще четверо мальчиков, товарищей царевича по игре в тычку. Вряд ли их подпустили к телу Дмитрия; впрочем, если это и произошло, можно ли ожидать от восьми-девятилетних ребят квалифицированного медицинского диагноза? Скорее всего они говорили о смерти Дмитрия со слов взрослых. Каких взрослых? Фамилии двоих мальчиков – Баженки Тучкова и Петрушки Колобова – совпадают с девичьими фамилиями кормилицы и постельницы. Если это их дети (а других обитателей дворца с такими фамилиями в протоколах не значится), то понятно, что ожидать противоречий в показаниях матерей и сыновей не приходится. К сожалению, ничего нельзя сказать про родителей двух других мальчиков. Во всяком случае дети дали групповые показания и вероятнее всего говорил за всех Петрушка Колобов, наиболее бойкий мальчик, о котором в протоколе сказано, что он побежал во дворец сообщить царице о несчастье, приключившемся с Дмитрием.

Кроме этих лиц нет никого, кто бы с полным правом мог претендовать на роль очевидца трагедии.

Действительно, в последующих событиях фигурирует только имя царевича, о нем самом – живом или мертвом – все как-то забывают (один Михаил Битяговский пытается обнаружить его в верхних ярусах дворца и ни с чем спускается вниз). Тело ребенка исчезает со двора еще до прихода толпы и вновь появляется в поле нашего зрения вечером, когда игумен Алексеевского монастыря Савватий посещает Марию в церкви Спаса у гроба сына; здесь же после ухода игумена убивают Осипа Волохова. Итак, в течение пяти-шести часов ни одна живая душа, за исключением Нагих, не видела его!

В это время и произошла подмена. Решаюсь утверждать, что в церкви Спаса принесли тело не настоящего Дмитрия, а какого-то другого ребенка.

Вижу недоверчивую улыбку читателя и все же продолжаю.

Проследим еще раз – теперь уже с точки зрения гипотезы о подмене тела – за действиями главных и некоторых второстепенных героев этой драмы.

Итак, царица Мария, выбежав по крику кормилицы на задний двор, берется за полено, а потом некоторое время вместе с братьями руководит толпой дворни и посадских людей, натравливая их на Битяговских и Качалова. Ее поведение хоть как-то объяснимо только в том случае, если она с первого взгляда убедилась в том, что жизни царевича не угрожает никакая опасность.

Нагие торопятся унести тело царевича со двора. Дядя царицы Андрей говорит, что сразу отнес его в церковь и был при нем «безотступно», «чтобы кто царевичева тела не украл». (Отметим, что Мария и теперь не спешит к телу сына.) Наконец Андрея у гроба ребенка (гроб накрыт полотном!) сменяет мать, которая, демонстрируя запоздалую скорбь, безотлучно находится рядом с мертвым телом те несколько суток, пока его не предают земле. Эта усиленная охрана выдает стремление никого не подпустить к телу царевича. К тому же меня озадачивает этот детский гроб. Как могли его так быстро изготовить? Или он уже был приготовлен заранее?

Поведение Михаила Битяговского говорит в пользу укрытия тела. Его имя сразу названо в числе убийц Дмитрия. Между тем, его спокойно пускают на дворцовый двор, и не причиняют никакого вреда, пока он не бросается во дворец, словно, чтобы проследить, что делают Нагие. Когда он спускается вниз, его убивают. Может быть, следует предположить, что дьяк увидел нечто такое, что ему было не положено видеть?

По приказу Нагих толпа умерщвляет всех правительственных чиновников, которые знали Дмитрия в лицо (верховодят убийствами дворовые люди Нагих). Кроме того, погибает один человек из дворцовой челяди – Осип Волохов, и одна посторонняя – «женочка юродивая». Последним, кто видел Осипа, прячущегося за столп храма, где стоял гроб с телом царевича, был игумен Савватий. Не погубило ли сына мамки опасное любопытство? Приказ об убийстве «женочки юродивой» последовал от Марии Нагой спустя два дня после общей резни. Известно, что эту женщину часто приводили к Дмитрию для развлечения, следовательно, она прекрасно его знала. Похоже, что царица опасалась ее показаний.

Посадского Савву плотника и еще нескольких человек Михаил Нагой приказал умертвить за то, что они во всеуслышание говорили, будто дьяки убиты «за посмех» – напрасно. Разве могли бы вестись такие разговоры, если бы погиб настоящий царевич?

Вечером того же дня 15 мая Нагие окружают Углич железным кольцом из верных людей, которые трое суток разъезжают вокруг города, не допуская сношений угличан с Москвой – не для того ли, чтобы дать кому-то время отвезти царевича в безопасное место? В эти дни бесследно исчезают из города несколько человек: доверенное лицо Михаила Нагого Тимоха, посадские люди Пашин, Буторин и Семухин. Вместе с ними пропадает дядя царевича Афанасий Нагой, который вскоре обнаружится при самых любопытных обстоятельствах – об этом чуть ниже.

После приезда следователей Дмитрия поспешно хоронят без пышных церемоний, то есть в присутствии одних близких царицы, не допуская в храм никого из посторонних, кроме членов следственной комиссии. У последних не могло возникнуть никаких подозрений, насчет подлинности ребенка. Напомню, что царевич был увезен из Москвы, когда ему еще не было двух лет; с тех пор ни один правительственный чиновник его не видел.

На допросах почти все участники и организаторы побоища вдруг начинают в голос твердить, что царевич зарезался сам. Как же так? 15 мая все были уверены, что Дмитрий убит дьяками, без каковой уверенности, собственно, и не могли вспыхнуть беспорядки. Теперь же один Михаил Нагой придерживается версии об убийстве царевича, однако его махинации над телами убитых дьяков чересчур наивны, чтобы ввести комиссию в заблуждение. Складывается впечатление, что следствию всеми силами стараются доказать, что царевич умер – все равно каким образом. Когда следствие принимает версию о самоубийстве, Нагие заботятся только о том, чтобы уберечь себя от возмездия за погром в городе. Мария добивается аудиенции у митрополита Геласия и молит о помиловании братьев, твердя, что дело учинилось «грешное, виноватое» (то есть поддерживая направление следствия), и не требует никакого наказания для мамки и кормилицы, не усмотревших за царевичем.

Вот еще доказательство того, что царевич остался жив и был увезен из Углича, взятое из другого источника. Уже знакомый нам Джером Горсей в своих записках упоминает об одном событии, произошедшем 17 или 18 мая. Незадолго до угличских событий у Горсея возникли нелады с московским правительством, и его сослали в Ярославль, где он жил в постоянной тревоге за свое будущее. «Однажды ночью, – пишет он, – я предал свою душу Богу, думая, что час мой пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь. Вооружившись пистолетами и другим оружием, которого у меня было много в запасе, я и мои 15 слуг подошли к воротам с этим оружием. «Добрый друг мой, благородный Джером, мне нужно говорить с тобой». Я увидел при свете луны Афанасия Нагого, брата вдовствующей царицы, матери юного царевича Дмитрия, находившегося в 25 милях от меня в Угличе. «Царевич Дмитрий мертв! Дьяки зарезали его около шести часов; один из его слуг признался на пытке, что его послал Борис; царица отравлена и при смерти, у нее вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя: помоги мне, дай какое-нибудь средство! Увы! У меня нет ничего действенного». Я не отважился открыть ворота, вбежав в дом, схватил банку с чистым прованским маслом (ту небольшую склянку с бальзамом, которую дала мне королева) и коробочку венецианского териака (целебного средства против животных ядов). «Это все, что у меня есть. Дай Бог, чтобы это помогло». Я отдал все через забор, и он ускакал прочь. Сразу же весь город был разбужен караульными, сказавшими, как был убит царевич Дмитрий».

Не странно ли? Почему бежит из Углича этот дядя царевича (кстати, не упомянутый ни единым словом в протоколах угличского дела и, следовательно, совершенно непричастный к убийствам) и куда он направляется? Он требует от Горсея лечебных средств для Марии, но в Углич не возвращается. И что это вообще за история с отравлением царицы? Заметим, что попутно Афанасий сеет в Ярославле слух об убийстве царевича – он, конечно, не знает, что Нагие в Угличе уже отказались от этой версии. Все указывает на то, что Афанасий пытается оказать медицинскую помощь какому-то лицу, чье местопребывание в Ярославле держится в тайне. Обратим внимание, что перечисляя последствия мнимого отравления царицы, он подталкивает Горсея выдать ему средства для лечения кожных покровов и открытых ран. Но единственным близким ему человеком, требующим подобной медицинской помощи, мог быть только Дмитрий, поранивший себя ножиком в шею во время припадка!

И наконец последнее. Некоторые источники указывают, что царь Федор, очень набожный человек, как мы могли убедиться, никогда не заказывал заупокойных служб по Дмитрию. Между тем церковные правила не запрещают делать это в отношении самоубийц, покончивших с собой во время болезни, – а именно такова была официальная версия гибели царевича.

Попытаемся теперь связать все ранее сказанное и восстановить примерный ход событий 15 мая.

Незадолго до этого дня у царевича обнаружилась падучая. Один из припадков, – а именно тот, когда Дмитрий поранил свайкой мать, вероятно, пытавшуюся вырвать опасный предмет из рук бьющегося в судорогах сына, – случился во время игры в тычку. Как показывают дальнейшие события, несмотря на опасность для жизни мальчика, ему все-таки позволяли и дальше играть в эту игру, видимо, очень любимую им, но, конечно, заменили свайку на небольшой игрушечный ножик.

15 мая, в ожидании обеда, Дмитрий затеял с товарищами игру в тычку на заднем дворе. Внезапно начался новый припадок, и Дмитрий ранил себя своим ножиком. Рана не могла быть опасной, так как горло царевича защищало оплечье, но кровь все-таки показалась, а через минуту ребенок затих, обессиленный судорогами. В этот момент сопровождавшим его женщинам и четверым мальчикам могло показаться, что он умер. Действительно, в послеприпадочном состоянии больной эпилепсией может походить на труп: лицо синеет, полуоткрытые глаза закатываются вверх, зрачки не реагируют на свет, тело цепенеет, дыхание почти неразличимо. Кормилица подняла крик, что царевич убился, и, вероятно, вступила в перебранку с мамкой. Звонарь на колокольне, не разобрав хорошенько, в чем дело, но видя, что на дворе лежит тело царевича, ударил в набат. Однако, когда на дворе появилась Мария Нагая, полуобморочное состояние Дмитрия миновало. Предыдущие припадки показали, что существенной угрозы для здоровья мальчика они не представляют; рана на горле была просто царапиной. Царица, оставив сына, в гневе накинулась на Волохову, не досмотревшей за Дмитрием; между тем опытная кормилица занялась ребенком. Возможно, прибежавший на шум Осип Волохов вступился за мать, и обыкновенная перебранка переросла в жестокую ссору. Вероятнее всего, Осип водил дружбу с Битяговскими и был неприятен Марии. В это время вслед за сестрой из дворца вышли Михаил и Григорий Нагие, приехавшие обедать. Одновременно двор начал заполняться дворней и посадскими, привлеченными набатом. Вот тут-то у царицы и ее братьев и появился соблазн использовать ситуацию для сведения счетов с Битяговскими и их сторонниками – благо, ненависти к ним за шесть лет ссылки накопилось достаточно.

Спустя какое-то время Нагие, опомнившись, схватились за голову. Они поняли, что оказались ответственными за резню, которую ничем нельзя было оправдать, и что Борис не преминет воспользоваться этим обстоятельством для того, чтобы окончательно расправиться с ними. Избежать возмездия можно было единственным способом – инсценировав смерть Дмитрия и свалив вину за нее на окружение дьяка Битяговского. Очевидно, не последнее место в этом замысле, занимало и желание раз навсегда обезопасить жизнь Дмитрия от покушений: вспомним, что Нагие приписывали Годунову попытки отравить царевича.

Исполнить задуманное оказалось нетрудно: дворец на несколько часов опустел, дворня громила дьячные избы и двор Битяговского. Дмитрия укрыли в дальней комнате дворца, а в церкви поставили гроб с телом другого ребенка (вопрос о том, что это был за ребенок, пока опустим). Ночью Афанасий Нагой вывез Дмитрия за город, быть может, воспользовавшись казачьими судами, стоявшими в это время у пристани. В пользу участия казаков в сокрытии царевича свидетельствует та необыкновенная преданность Дмитрию, которую проявили казачьи отряды в его походе на Москву.

Оставшиеся в Угличе Нагие договорились между собой поддерживать версию об убийстве Дмитрия. Но под нажимом следствия они были вынуждены отказаться от своих слов, и только Михаил упорно держался первоначального уговора, видимо, полагая в этом свое спасение. Такой ход следствия, все-таки позволявший скрыть исчезновение настоящего царевича – дело, от которого попахивало государственной изменой, – в общем тоже устраивал Нагих. И они оказались правы в своих расчетах. Нельзя не признать, что наказание, постигшее их, не соответствовало тяжести их вины. Мужчин отправили в ссылку, где они продолжали пользоваться свободой и даже занимали государственные должности. Правда, Мария поплатилась за 15 мая пострижением, но разве ее не утешала мысль, что этой ценой она спасла своего сына? Кроме того, жизнь цариц-инокинь в монастырях мало чем отличалась от их жизни во дворце, конечно, если сами они не придерживались добровольно монастырского устава.

Возможно и другое объяснение. Нельзя исключить, что последний припадок Дмитрия лишь ускорил выполнение уже существовавшего плана по его сокрытию. В этом случае можно предполагать более широкое участие дворни и угличан в событиях 15 мая, вплоть до приготовления обеих ложных версий – об убийстве и самоубийстве – для следственной комиссии. В общем в этом нет ничего невозможного. Углич был удельный город, и Нагие были в нем полновластными хозяевами. Вспомним также исконную преданность угличан своим князьям. При таком освещении событий коренным образом меняется роль Василисы Волоховой – из жертвы Нагих она превращается в их сообщницу, причем сообщницу страшную, пожертвовавшую им своим сыном.

Здесь нельзя обойти стороной вопрос о роли Василия Шуйского в этом деле. Остался ли он в неведении относительно подмены царевича или, догадавшись о чем-то, решил, что будет лучше, если до поры до времени Дмитрий официально исчезнет из числа живущих? Мне кажется, что та небрежность, с какой было проведено следствие, невнимание, проявленное к обстоятельствам смерти царевича, противоречия в показаниях свидетелей, не проясненные очными ставками и прочими средствами, бывшими в распоряжении следователей, – не говоря уже о том, что материалы следствия не были уничтожены во время царствования Шуйского, когда он всеми силами стремился отождествить Дмитрия с Григорием Отрепьевым, – говорят в пользу первого предположения. Ниже я приведу другие основания этого моего мнения.

Наиболее трудноразрешимым остается вопрос о личности погребенного вместо Дмитрия ребенка. До сих пор называлось только одно имя – некоего поповского сына Кориона Истомина, но это не более чем предположение, как и все, что говорилось и еще будет говориться по этому поводу. Ясно одно: исчезновение двойника царевича должно было остаться незамеченным, поэтому вряд ли он мог принадлежать к какому-нибудь угличскому семейству. Мне кажется, что наиболее вероятную кандидатуру нужно искать среди путешествующих богомольцев или нищих, стекавшихся в субботний день ко дворцовой церкви в чаянии милостыни. Несчастной жертвой мог оказаться, например, мальчик-поводырь. Не исключено, что внешне он мог несколько походить на Дмитрия и что кто-то из Нагих, выходя из церкви, случайно обратил внимание на забавную похожесть царевича и нищего, а потом подал мысль царице и другим заговорщикам воспользоваться этим обстоятельством. Если же заговор по сокрытию Дмитрия подготавливался Нагими заранее, то двойник царевича мог быть подыскан ими более тщательно. Во всяком случае, я нисколько не сомневаюсь, что подменный ребенок не был найден уже мертвым среди случайных жертв городской резни, а был убит Нагими.

Предположение о подмене царевича стоит в прямой связи с вопросом о канонизации Дмитрия. В самом деле, чьи же мощи вот уже почти четыре столетия почиют в Архангельском соборе, привлекая к себе верующих? Могут сказать, что здесь историк вторгается в область компетенции церкви, но это неверно. Моя гипотеза никоим образом не ставит под сомнение ни святость означенных мощей, ни творимые ими чудеса, я лишь пытаюсь уточнить личность святого.

Когда в июне 1606 года мощи новоявленного святого привезли в Москву, в толпе любопытствующих находились три человека – двое иностранцев и один русский, – которые оставили нам описание тела привезенного из Углича мальчика. Голландец Исаак Масса пишет, что оно сохранилось «столь же свежим, как если бы его только что положили в гроб». Немец Конрад Буссов свидетельствует, что не только тело, но и орешки, зажатые в руке мальчика, и его платье, и сам гроб, в котором он лежал, – все это сохранилось нетленным и выглядело, как новое. Наконец дьяк Иван Тимофеев добавляет к этому новую подробность: платье царевича и орешки в его руке были запачканы свежей кровью. Масса и Буссов – оба протестанты – отнеслись к канонизации крайне скептически. По их сообщениям, Шуйский прекрасно знал, что тело настоящего Дмитрия давно истлело в земле, поэтому его останки были тайно выброшены из могилы, а вместо них в гроб, отправляемый в Москву, был положен другой ребенок, некий попович, специально для этого убитый. При всем уважении к чувствам верующих, невероятная даже для святого сохранность тела канонизированного ребенка, – не говоря уже об орешках, платье и гробе, – заставляет меня сделать вывод о вторичной подмене тела царевича в 1606 году. (Еще раз повторю, что данное предположение не отвергает ни мученической кончины святого, ни сотворенных им чудес.) Если дело действительно обстояло именно так, как о нем повествуют Масса и Буссов, то нам уже никогда не узнать, кем был подменен Дмитрий в Угличе в 1591 году.

VI. Лжедмитрий или Дмитрий?

Полагаю, читатель уже мог убедиться в том, что смерть Дмитрия не удостоверена не одним сколько-нибудь авторитетным официальным документом или каким-нибудь другим письменным свидетельством. И напротив, предположение о сокрытии царевича во многом позволяет прояснить невероятную путаницу в официальных известиях о происшествии в Угличе.

Дмитрий мог остаться в живых после ранения и тайно покинуть Углич – я даже считаю такой исход дела наиболее вероятным. Поэтому мои дальнейшие рассуждения будут исходить именно из этой гипотезы. Выше я уже попытался нарисовать примерную картину событий 15 мая. Теперь попробуем сопоставить ее с теми сведениями, которые сообщил о себе польский Дмитрий князю Адаму Вишневецкому.

Допустим на минуту, что рассказ, содержащийся в известном нам письме, принадлежит настоящему царевичу и проанализируем его, исходя из этого предположения. Прежде всего легко устраняется возражение сторонников мнения о самозванстве польского Дмитрия, что настоящий царевич не стал бы столь уничижительным образом отзываться о своем отце – Иване Грозном (напомню, что он назван в письме тираном, прелюбодеем и сыноубийцей). По моему мнению, такое отношение Дмитрия к отцу выглядит как раз очень правдоподобным. Образ отца, несомненно, сформировался у мальчика в Угличе, под влиянием рассказов матери и деда, Федора Нагого, настрадавшихся от самодурства и жестокости грозного царя. Мария, конечно, не могла простить мужу ни оргий в Александровской слободе, ни английского сватовства, а Федор Нагой – издевательских прижиганий. Собственных воспоминаний об отце у Дмитрия не было, а то что он мог услышать о нем впоследствии от посторонних людей, вряд ли сильно отличалось от слов матери и деда. Вообще затаенная обида на отца – обычное явление среди детей, воспитанных брошенными матерями, к числу которых можно смело отнести и Марию Нагую, несмотря на то что она не получила официального развода.

Столь же легко объясняется и созданный в рассказе Дмитрия образ Бориса – жестокого и властолюбивого преступника. Свою роль здесь сыграли опять же детские впечатления (вспомним эпизод со снеговиками), но прежде всего очернительство Годунова было вызвано самоочевидными политическими мотивами.

Сложнее обстоит дело с версией о спасении от убийц. Все в этом рассказе находится в противоречии с тем, что было ранее признано нами наиболее достоверной картиной случившегося. Но, может быть, у Дмитрия имелись веские причины исказить истину? Да и знал ли он ее вообще, – по крайней мере в полном объеме?

Остановимся на наиболее сомнительных местах его рассказа.

Сообщение об отравление верных слуг тонко действующим ядом имеет документальное подтверждение. В одном месте своих записок Д. Горсей упоминает о заговоре «с целью отравить и убрать молодого царевича, третьего сына прежнего царя, Дмитрия, его мать и всех их родственников, приверженцев и друзей, содержавшихся под строгим присмотром в отдаленном городе Угличе». Скорее всего, это не более чем слух, но очень вероятно, что он пошел гулять по свету из угличского дворца. В этом случае в памяти Дмитрия он вполне мог сохраниться, как реальное происшествие.

Сама версия о подосланных Годуновым убийцах принадлежит, как мы знаем, Нагим, и, естественно, что Дмитрий использовал ее в своих целях. Но почему он почти до неузнаваемости изменил ее? Попытаемся представить прежде всего, что могло остаться от угличского происшествия в его памяти. Он идет на задний двор играть в тычку с ребятами. Дальше – припадок, провал, мрак. Затем он приходит в себя в какой-то темной комнате. Нагие должны были спрятать его в нежилом помещении, – может быть, в чулане или на чердаке. Известно, что после припадков Дмитрий бывал очень слаб; забытье и общая расслабленность в сочетании с окружающей его темнотой могли привести к потере ощущения им времени суток, поэтому в его рассказе события происходят ночью. С наступлением темноты его переодевают, кладут в телегу, укрывают рогожей и везут за город, объясняя по пути, что его жизни угрожает опасность и что ему необходимо на время расстаться с матерью и спрятаться в надежном месте. Вот, собственно, и все, что он мог запомнить из событий этого дня.

Конечно, впоследствии он расспрашивал того человека, который остался с ним, о причинах их бегства. Но что тот мог ответить малолетнему ребенку – что его мать и дяди устроили резню в городе, а потом для своего спасения убили другого мальчика, выдав его за него, за Дмитрия? Он придумал какую-то историю, на первых порах удовлетворившую любопытство юного царевича. Если верно то, что этот человек скоро умер, то у Дмитрия в дальнейшем просто не было возможности уточнить детали, а время стерло из его памяти и то немногое, что в ней оставалось от тех событий. Трудно и даже почти невозможно отделить собственные воспоминания о событии, относящемся к восьмилетнему возрасту, от часто повторяющихся рассказов о нем взрослых. Из этих-то обрывков воспоминаний и услышанных в детстве рассказов и родилась та версия, который Дмитрий изложил Вишневецкому в Брагине. Возможно, сюда примешалось также желание скрыть свои припадки (претенденту на престол незачем слыть припадочным, т. е., по понятиям того времени, бесноватым) и – в случае, если Дмитрий все-таки догадывался об истине – стремление выгородить свою мать и родственников.

Много вопросов возбуждает и сам загадочный воспитатель Дмитрия. Кто это был и существовал ли он вообще? Мне кажется, что на вторую часть вопроса мы можем ответить утвердительно. По старорусскому обычаю царевичей начинали учить с пяти лет. О Дмитрии известно, что в Угличе он обучался началам катехизиса и грамматике. В то время для преподавания этих предметов обычно приглашали учителя, к которому предъявляли требования, чтобы он был человеком кротким, смиренным, трезвым, сведущим в Божественном Писании и искусным в грамоте и письме. Нас не должно смущать, что воспитатель царевича не упоминается в материалах следственной комиссии, – ведь не упоминается же в ней Афанасий Нагой! Между тем по эпизоду в Ярославле, можно заключить, что Дмитрия должны были сопровождать по крайней мере два человека: пока Афанасий Нагой пробирался на двор Горсея, кто-то же должен был присматривать за раненым ребенком. Этим вторым сопровождающим вполне мог быть учитель Дмитрия. Подобная привязанность педагога к своему воспитаннику вряд ли кому-то может показаться чрезмерной или совсем невозможной.

Таким образом, кое-что в рассказе Дмитрия о себе поддается разумному объяснению. Всего в нем, конечно, объяснить теперь уже нельзя, но мне важно показать, что он родился не на пустом месте и не является ни на чем не основанном фантазерством. По правде сказать, меня трудно убедить в том, что в Брагине какой-то проходимец нес о себе заведомую чушь, а князь Вишневецкий, образованный человек, «гоноровый» пан и владелец полусамостоятельного государства, не только выступил в роли его благодарного слушателя, но и добровольно принял по отношению к нему почти что подчиненное положение.

Перейдем к следующему аргументу сторонников мнения о самозванстве Дмитрия: он не назвал имен своих спасителей и покровителей. На это можно ответить, что, во-первых, в то время Дмитрий мог опасаться репрессий Годунова против этих лиц; а во-вторых, что впоследствии он все же указал на дьяков Щелкаловых. Из них двоих для нас особенно интересен старший брат, Андрей Яковлевич. Этот могущественный и всезнающий дьяк посольского приказа в 1593 или 1594 году был отстранен Борисом от дел и умер через четыре – пять лет после опалы. В рассказе Дмитрия упоминается некое второе лицо, которому воспитатель перед смертью открыл тайну царевича. Этот человек, по словам Дмитрия, тоже вскоре умер, дав ему совет постричься в монахи. Вполне можно допустить, что Андрей Щелкалов и был этим человеком. У него были мотивы ненавидеть Годунова и помогать Дмитрию, и, несмотря на опалу, скорее всего были и средства оберегать последнего. А если вспомнить, что в 1598 году Борис стал царем, то предсмертный совет Дмитрию скрыться в монастыре выглядит очень благоразумным. Кстати, в этот году Дмитрий достиг 16 лет – возраста, необходимого для пострижения.

Среди других покровителей царевича современники, – а, по некоторым сведениям, и сам Дмитрий, – называли Богдана Бельского. Его кандидатура более чем вероятна. Именно он после смерти Грозного заявил о правах Дмитрия на престол. В 1591 году он был воеводой в Нижнем Новгороде. Появление Афанасия Нагого в Ярославле показывает, что царевича везли из Углича если не в сам Нижний, то по крайней мере в том направлении.

Что касается странствий Дмитрия по русским монастырям, то никто из историков не отрицал этого факта. Все современники, беседовавшие с ним в Польше или позже, в России, говорят о том, что он обнаруживал близкое знакомство с монашеской жизнью, о которой, кажется, сохранил далеко не лучшие воспоминания. Дмитрий с искренним негодованием говорил о нарушениях братией монастырского устава, о почти повсеместном пьянстве и распущенности монахов. Впрочем, в подробности он не входил, и мы не можем сказать, примешивалась ли к этим обвинениям какая-нибудь личная обида.

Но в общем жизнь Дмитрия в промежутке между его исчезновением из Углича и объявлением в Польше можно с полным правом назвать темными годами. Где он жил, за кого себя выдавал, какое имя носил, – обо всем этом можно только догадываться. Правда, кое-какие смутные указания существуют и на этот счет.

Вероятнее всего Афанасий Нагой недолго оставался с племянником – он был слишком известным человеком и мог быть узнан. Можно предположить, что где-то в районе Ярославля он расстался с Дмитрием и продолжил с казаками путь вниз по Волге. Юг России был ему хорошо известен, поскольку при Иване Грозном он много лет был царевым послом в Крыму. Его пребывание среди казаков – на Дону или в Сечи – с большой долей достоверности объясняет решительную поддержку, впоследствии оказанную ими Дмитрию.

Убежищем Дмитрия, очевидно, стали северные монастыри. Имеются косвенные подтверждения этого предположения. После своего воцарения Дмитрий выдал множество дарственных грамот северным монастырям, и это можно рассматривать, как стремление отблагодарить их за какую-то услугу, оказанную ими в прошлом. Этой услугой могло быть только укрывательство от властей. Монастыри на Руси издавна выполняли роль своеобразного оппозиционного подполья; кстати, если верить официальной биографии Григория Отрепьева, он также скрылся от преследований Годунова в монастыре. Еще более интересна запись, сделанная в синодике Макарьевского монастыря, где среди членов царствующего дома находится имя какого-то инока Леонида; между тем известно, что ни один мужчина из династии Калиты не постригался под таким именем.

В противоречии с предположением о пребывании Дмитрия на Севере находится сокровенное повествование литовских социниан, относящее к первой половине XVII столетия. Согласно ему, царевич жил и воспитывался в их среде. Эта легенда называет даже имя воспитателя Дмитрия – Матвея Твердохлеба, якобы ставшего впоследствии его первым советником. Твердохлеб – реальное историческое лицо, о котором известно, что он был в Москве в 1606 году и уехал оттуда назад в Польшу незадолго до убийства Дмитрия восставшими москвичами.

Достоверность этой легенды основана, разумеется, лишь на поговорке, что не бывает дыма без огня. Вспомним, что Дмитрий скорее всего действительно тесно общался с социнианами в Гоще. Кроме того, в одном из своих манифестов он утверждал, что тайно приезжал в Москву из Литвы в составе посольства Льва Сапеги и бродил по московским улицам, обливаясь слезами при мысли, что в его столице царствует злодей Борис. Говорил ли он правду? Я думаю – да, поскольку это заявление совершенно нейтрально: оно ничего не прибавляет к свидетельствам о подлинности Дмитрия и, следовательно, как ложь, совершенно ему бесполезно. Тогда мы можем уточнить сразу несколько обстоятельств. Из слов Дмитрия следует, что его выход в Польшу состоялся не ранее 1598 года, когда он, по всей вероятности, постригся в монахи и не позже 1600, когда посольство Сапеги приехало в Москву. В это время ему было 16–17 лет, и у него действительно мог появиться наставник из социниан. Затем, его приезд с посольством Сапеги в Москву совпадает по времени с началом репрессий Годунова. Это заставляет предположить, что, возможно Дмитрий уже тогда попытался каким-то образом дать знать о себе. В новом свете предстает и фигура литовского канцлера, если связать пребывание Дмитрия в посольстве с дальнейшим выяснением его личности в Польше – как мы знаем, одно из главных свидетельств в пользу подлинности Дмитрия исходило от Петровского, слуги Сапеги. Наконец, появление Дмитрия в Киеве в 1601 году совпадает с временем отъезда польского посольства из Москвы.

1600–1601 годы вообще очень важны для нас – слишком много обстоятельств и судеб перекрещиваются на этом отрезке времени. Но чтобы понять смысл и значение этих двух лет в истории Смуты, мы должны ближе познакомиться еще с одним героем нашего повествования – Григорием Отрепьевым.

Непоколебимая уверенность, с какой все историки советского времени отождествили Отрепьева с так называемым Лжедмитрием, является для меня загадкой. У российских дореволюционных историков подобной уверенности не было, а многие из них были убеждены совсем в обратном, однако открыто высказать свое мнение им мешала цензура.

Весьма характерна позиция, занятая в этом вопросе историком XVIII века Г. Миллером. В своих печатных трудах он придерживался официальной версии о личности Лжедмитрия, но это не было его истинным убеждением. Автор «Путевых записок» англичанин Уильям Кокс, посетивший Миллера в Москве, передает следующие его слова:

– Я не могу высказать печатно мое настоящее мнение в России, так как тут замешана религия. Если вы прочтете внимательно мою статью, то вероятно заметите, что приведенные мною доводы в пользу обмана слабы и неубедительны.

Сказав это, он добавил, улыбаясь:

– Когда вы будете писать об этом, то опровергайте меня смело, но не упоминайте о моей исповеди, пока я жив.

В пояснение сказанного Миллер передал Коксу свой разговор с Екатериной II, состоявшийся в один из ее приездов в Москву. Императрица, видимо уставшая от новоявленных Петров III и княжен Таракановых, интересовалась феноменом самозванства и, в частности, спросила Миллера:

– Я слышала, вы сомневаетесь в том, что Гришка был обманщик. Скажите мне смело ваше мнение.

Миллер поначалу почтительно уклонился от прямого ответа, но, уступив настоятельным просьбам, сказал:

– Вашему величеству хорошо известно, что тело истинного Дмитрия покоится в Михайловском соборе; ему поклоняются и его мощи творят чудеса. Что станется с мощами, если будет доказано, что Гришка – настоящий Дмитрий?

– Вы правы, – улыбнулась Екатерина, – но я желаю знать, каково было бы ваше мнение, если бы вовсе не существовало мощей.

Однако большего ей добиться от Миллера не удалось.

В общем Миллера можно понять. Что стало бы с ним, заезжим лютеранином, посмей он посягнуть – пускай и во имя научной истины, пускай и в царстве просвещенной Фелицы – на чужие святыни!

В XIX веке историки выказали больше смелости. Большинство наиболее видных представителей исторической науки – Н. И. Костомаров, С. Ф. Платонов, Н. М. Павлов, С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин, С. Д. Шереметев, В. О. Ключевский – прямо или косвенно отвергли легенду о царствовании Гришки. Окинем вместе с читателем беглым взглядом их аргументы.

Прежде всего поражает скудость документальных сведений, подтверждающих официальную биографию Отрепьева. Многочисленные рассказы о нем, содержащиеся в летописях и современных сказаниях, так или иначе сводятся к двум источникам: окружной грамоте патриарха Иова, с которой 14 января 1605 года он обратился к духовенству всей земли и которая является первой обнародованной биографией Отрепьева, и так называемому «Извету» или «Челобитью Варлаама», изданному правительством Василия Шуйского.

Как же складывалась жизнь Григория Отрепьева согласно этим документам?

В грамоте патриарха говорится, что в миру его звали Юшка Богданов сын Отрепьев. (Он принадлежал к той ветви рода Нелидовых, родоначальник которой, Данила Борисович, получил в 1497 году прозвище Отрепьева, закрепившееся за его потомками.) В детстве он был отдан отцом, стрелецким сотником, в услужение Михаилу Романову, то есть попал в категорию так называемых детей боярских – сыновей не очень родовитых и богатых бояр, составлявших челядь более знатных вельмож. Юноша отличался тяжелым характером и распущенностью. После того, как хозяин прогнал его за дурное поведение, отец взял сына к себе. Но Григорий и здесь не оставил своих привычек. Он несколько раз пытался убежать из дома и в конце концов оказался замешан в каком-то тяжелом преступлении, за которое ему грозило суровое наказание. Чтобы избежать возмездия, он решил постричься в монахи в монастыре Иоанна Предтечи, что на Железном Борку в Ярославской области. Затем он перебрался в Москву – в Чудов монастырь, где показал себя искусным переписчиком, благодаря чему через два года сам патриарх Иов, посвятив его в диаконы, взял к себе на двор, для книжного письма. Однако вскоре он был уличен в распутстве, пьянстве и воровстве (в старорусском значении этого слова, то есть в государственном преступлении) и в 1593 году бежал из Москвы со своими товарищами, Варлаамом Яцким и Мисаилом Повадиным. Некоторое время он проживал в Киеве в монастырях Никольском и Печерском во дьяконском чине, потом скинул монашеское платье, уклонился в латинскую ересь, в чернокнижие, ведовство и, по наущению короля Сигизмунда и литовских панов, стал называться царевичем Дмитрием. Свидетелями его бегства оказались многие люди, которые дали знать о том патриарху. Первый свидетель, монах Пимен, постриженник Троице-Сергиева монастыря, сказал, что спознался с Гришкой и его товарищами Варлаамом и Мисаилом в Новгороде-Северском в Спасском монастыре и проводил их в Литву за Стародуб. Второй, чернец Венедикт, показал, что, убежав из Смоленска в Литву, жил в Киеве и там познакомился с Гришкой, проживал с ним в разных монастырях и был с ним у князя Острожского. Гришка потом ушел к запорожцам. Венедикт известил о том Печерского игумена, и тот послал к казакам монахов для поимки вора, но Гришка убежал от них к князю Адаму Вишневецкому. Третий, посадский человек Степен Иконник, рассказал, что, торгуя иконами в Киеве, видел Гришку в своей лавке, когда тот, будучи еще в дьяконском чине, приходил к нему покупать иконы.

Система доказательств, призванная уличить Отрепьева (а точнее, брагинского Дмитрия) в самозванстве, не очень убедительна. Свидетельские показания Пимена, Венедикта и Степана мало чего стоят: можно поверить, что они опознали Отрепьева на его пути из Москвы в Киев, но ведь они не были в Брагине и не видели Дмитрия! Как же они берутся утверждать тождество этих двух лиц? Кроме того, сам патриарх, указывая социальное положение этих людей, называет их «бродягами и ворами». Не правда ли, прекрасная характеристика для свидетелей! И после этого нам предлагают довериться их показаниям!

Далее, обратим внимание на приводимую дату бегства Григория в Литву – 1593 год. Если даже предположить, что все безобразия, которые он успел натворить в Москве, могут уложиться в первые 20 лет жизни не теряющего времени подонка, то в 1603 году, в Брагине, Отрепьев должен был предстать перед Вишневецким зрелым 30-летним мужем. Но все очевидцы, видевшие Дмитрия не только в Брагине, но и спустя два года в Москве, единодушно свидетельствуют, что это был юноша не старше 22–25 лет. При этом, насколько можно судить, во внешнем облике и умственных и нравственных качествах Дмитрия не было ничего от истаскавшегося пьяницы с монастырским образованием. Рангони в 1604 году описывает его так: «Хорошо сложенный молодой человек, со смуглым цветом лица, с большой бородавкой на носу в уровень с правым глазом; его белые длинные кисти рук (здесь и далее курсив мой. – С. Ц.) обнаруживают благородство его происхождения. Говорит он очень смело; его походка и манеры, действительно носят какой-то величественный характер». В другом место он пишет: «Дмитрию на вид около двадцати четырех лет, он без бороды, одарен живым умом, весьма красноречив, безупречно соблюдает внешние приличия, склонен к изучению словесных наук, чрезвычайно скромен и сдержан». Маржерет считал, что манера Дмитрия держать себя доказывала, что он мог быть только сыном венценосца. «Его красноречие восхищало русских, – пишет он, – в нем блистало какое-то неизъяснимое величие, дотоле неизвестное русским и тем менее простому народу» (Маржерет, лично знакомый с Генрихом IV, разбирался в манерах королей). Еще один очевидец, Буссов, говорит, что руки и ноги Дмитрия выдавали его аристократическое происхождение, то есть были изящными и не ширококостными.

Кто решится отнести эти описания к человеку, о котором идет речь в грамоте патриарха? Отрепьевы никогда не принадлежали к аристократическим фамилиям и непонятно, в каких монастырях и кабаках Григорий мог набраться благородных манер. Мне возразят, что он, видимо, все же некоторое время посещал вместе с патриархом царский дворец, но если Отрепьев и подучился там учтивости, то вряд ли можно допустить, что патриаршему переписчику позволили там выработать величественные манеры. Если эти доказательства все еще не кажутся убедительными, то вот другие. Дмитрий был чрезвычайно воинствен, не раз доказал свое умение владеть саблей и укрощать самых горячих лошадей; он говорил по-польски, знал (впрочем, нетвердо) латынь и производил впечатление почти европейски образованного человека. Объяснить, откуда могли взяться все эти качества у Отрепьева, невозможно.

Интересно, что Пушкин, следуя в «Борисе Годунове» официальной версии о Самозванце, чутьем поэта гениально уловил его несхожесть с Отрепьевым. Фактически в трагедии Самозванец состоит как бы из двух человек: Гришки и Дмитрия. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить сцену в корчме на литовской границе со сценами в Самборе: другой язык, другой характер!

По всей видимости, вопрос о том, был ли Дмитрий на самом деле Григорием Отрепьевым, не очень занимал Годунова. Ему важно было лишь доказать, что самозванец является русским, с тем чтобы на этом основании требовать его выдачи. Поэтому Борис объявил его Григорием Отрепьевым – первым попавшимся мерзавцем, который мало-мальски подходил на эту роль. Еще не зная, что появившийся в Брагине претендент на престол едва вышел из 20-летнего возраста, Годунов и Иов отнесли его выход в Литву к 1593 году, между тем как более достоверной датой, как увидит читатель, следует считать 1601 или 1602 год. Впрочем, я имел случай показать, что московское правительство нетвердо помнило даже дату угличского происшествия и в своих грамотах польским властям отодвигало его на несколько лет назад.

В 1605 году Годунов почти признался в своей ошибке. Его посол Постник-Огарев, прибывший в январе этого года к Сигизмунду с письмом, в котором Дмитрий все еще назывался Отрепьевым, в сейме вдруг заговорил не о Гришке, а совсем о другом человеке – сыне не то какого-то крестьянина, не то сапожника. По его словам, этот человек, носивший в России имя Дмитрий Реорович (возможно, это искаженное в польском тексте отчество Григорьевич), и называет теперь себя царевичем Дмитрием. Помимо этого неожиданного заявления, Огарев удивил сенаторов другим замечанием: мол, если самозванец и в самом деле является сыном царя Ивана, то его рождение в незаконном браке все равно лишает его права на престол. (Сторонники Дмитрия отвечали на это: брак законный, мать царевича была венчана.) Этот довод, повторенный тогда же в письме Бориса к императору Рудольфу, отлично показывает цену, которую имела в глазах Бориса версия о тождестве Отрепьева с Дмитрием.

Вообще надо сказать, что в 1605 году, несмотря на авторитет патриарха, эта версия не получила широкого распространения: ей мало верили. После обнародования грамоты с биографией Отрепьева окружение Дмитрия в Польше даже как-то оживилось, словно противник допустил важный промах. В России, где имя Отрепьева было предано анафеме, народ, по сведениям властей, говорил: «Пусть себе проклинают расстригу – царевичу до Гришки дела нет!»

Но в царствование Василия Шуйского полузабытое имя Григория Отрепьева было вновь – и теперь уже на долгие годы – связано с именем Дмитрия. Летом 1606 года, спустя месяц-другой после смерти Дмитрия, Шуйский опубликовал «Извет», якобы принадлежавший перу монаха Варлаама Яцкого, случайного спутника Отрепьева в его странствиях. Это сочинение изобиловало новыми подробностями (и новыми погрешностями) из жизни расстриги и в то же время во многом противоречило грамоте Иова. Так, согласно этому повествованию, в феврале 1602 года Гришка бежал из Москвы; за год перед этим (в 14-летнем возрасте) он принял монашество. Но затем выясняется, что между этими двумя датами, он успел два года прожить в московском Чудовом монастыре и более года прослужить у патриарха. Вот что значит спешка в писательском ремесле! Эти огрехи вызваны, конечно, стремлением «омолодить» Отрепьева, исправив тем самым ошибку патриаршей грамоты, но попутно сочинитель «Извета» входит в противоречие с Иовом, ничего не говоря о службе Отрепьева на дворе у Романова и торопясь надеть на него схиму. Дальнейший рассказ не менее занимателен. Автор сообщает, что бежать из Москвы Григория вынудил донос на него патриарху о том, что он выдает себя за царевича Дмитрия. (Иов в своей грамоте ни словом не упоминает об этом важном обстоятельстве.) При этом остается неизвестным, кого Отрепьев старался уверить в своем царском происхождении; равным образом не поясняется, каким образом в его голову пришла столь безумная для москвича XVI столетия мысль. И еще одна странность: несмотря на царский приказ схватить еретика, один дьяк помогает ему скрыться; что заставило его рисковать своей головой ради самозванца, не поясняется.

Затем на сцену выступает автор повествования. В феврале 1606 года, в Москве, на Варварском крестце, он встречает некоего монаха. Это не кто иной, как Григорий Отрепьев, который, замечу, оказывается спокойно разгуливает среди бела дня по Москве, несмотря на тяготеющее над ним обвинение в государственном преступлении. Он зовет Варлаама совершить паломничество… в Иерусалим, и легкий на подъем Варлаам, впервые видящий перед собой этого человека, с радостью соглашается, хотя минуту назад он и в мыслях не имел совершить подобное путешествие! Они договариваются встретиться на следующий день, и назавтра в условленном месте встречают еще одного монаха, Мисаила, в миру Михаила Повадина, которого Варлаам видел прежде на дворе у князя Шуйского (здесь неосторожно выдается некоторая близость автора к тому лицу, которому адресуется вся басня). Мисаил ничтоже сумняшеся присоединяется к ним. Втроем они достигают Киева, где три недели живут в Печерском монастыре (печерский архимандрит Елисей, с которым автор забыл сговориться, впоследствии будет утверждать, что монахов было четверо), а затем через Острог добираются до Дерманского монастыря. Но здесь Григорий бежит от своих спутников в Гощу, откуда, сбросив монашескую рясу, бесследно исчезает следующей весной. После такого предательства Варлаам забывает о благочестивой цели своего паломничества и озабочен лишь тем, как вернуть беглеца в Россию. Он жалуется на него князю Острожскому и даже самому королю Сигизмунду, но слышит в ответ, что Польша свободная страна и в ней каждый волен идти, куда ему угодно. Тогда Варлаам храбро бросается в самое пекло – в Самбор, к Мнишкам, чтобы обличить самозванца. Но там его хватают и вместе с другим русским, боярским сыном Яковом Пыхачевым, преследующим ту же цель, обвиняют в злоумышлении на жизнь Дмитрия по приказу Бориса Годунова. Пыхачева казнят, а для Варлаама почему-то делают исключение и кидают в темницу. Впрочем, вскоре происходит нечто еще более невероятное: Марина Мнишек выпускает его, – одного из главных обвинителей ее жениха в самозванстве! (Варлаам не замечает, что эта история, даже если она не выдумана, свидетельствует как раз о том, что в Самборе не видели никакой опасности в отождествлении Отрепьева с Дмитрием, будучи совершенно убеждены, что это два разных лица.) После воцарения самозванца обличительный пыл Варлаама почему-то пропадает и только воцарение Василия Шуйского вновь развязывает ему язык.

Таково вкратце содержание этого романа, за достоверность которого до сих пор готовы поручиться многие историки. Например, Скрынников, один из крупнейших советских специалистов по истории Смуты, настолько заворожен совпадением маршрута путешествия Отрепьева в Литву с пунктами, названными самим Дмитрием (Острог – Гоща – Брагин), что во всех своих работах приводит этот факт в числе одного из двух (!) «неопровержимых» доказательств того, что царевичем в Польше называл себя Гришка (не приводя впрочем ни одного доказательства того, что спутник Отрепьева, Варлаам Яцкий, и автор «Извета» являются одним и тем же лицом). Но признать данное доказательство «неопровержимым» можно лишь в том случае, если предположить вслед за уважаемым историком, что Варлаам (или кто бы он ни был), писавший свое сочинение в 1606 году, не знал рассказов Дмитрия о своих странствиях, которые уже два года назад были известны любому мальчишке от Кракова до Москвы.

Равным образом ничего определенного не говорит в пользу кандидатуры Отрепьева на роль Дмитрия и любопытная находка, сделанная на Волыни, в Загоровской монастырской библиотеке – другое «неопровержимое» доказательство Скрынникова. Надпись на одной из книг, хранящихся там, гласит: «Пожалована князем Константином Острожским в августе 1602 года монахам Григорию, Варлааму и Мисаилу»; рядом с именем Григория сделана приписка другой рукой: «Царевичу Московскому». Почерки, которыми сделаны надпись и приписка, не принадлежат никому из известных исторических лиц того времени. И пока нам не объяснят, кто, когда и зачем вывел эти строки, считать их доказательством чего бы то ни было вряд ли будет правильным. Но допустим, что сама надпись полностью достоверна (этого, разумеется, нельзя сказать о приписке, которая свидетельствует лишь о том, что ее автор читал или слышал манифесты Шуйского о Гришке). Тогда она, подтверждая некоторые места «Извета», опровергает его главную мысль – тождество Отрепьева с Дмитрием. Ведь, как мы помним, князь Острожский отрицал свое знакомство с претендентом. Почему? Потому что брагинский царевич, видимо, совсем не походил на одного из монахов, которым князь подарил книгу.

Дмитрий не был Григорием Отрепьевым. А вывод, следующий из этого утверждения, которое действительно представляется мне неопровержимым, сделал уже в прошлом веке историк Бестужев-Рюмин: если Дмитрий не был Отрепьевым, то он мог быть только настоящим царевичем.

И все-таки, почему ни у Годунова, ни у Шуйского не нашлось другого кандидата на роль самозванного царевича? Не значит ли это, что Отрепьев все же был каким-то образом замешан в это дело? Ведь, судя по всему, он был довольно известной личностью в Москве, его знали в Чудове монастыре, на дворе у патриарха и, возможно, во дворце, следовательно, возводить на него напраслину нужно было чрезвычайно осторожно, чтобы не быть в свою очередь самому уличенным во лжи.

Существует один документ, проливающий свет на действительную роль Отрепьева в деле о самозванстве. 22 марта 1605 года, то есть в то время, когда Дмитрий уже шел на Москву, старцы Сийского монастыря, Иринарх и Леванид, донесли Годунову о странном поведении старца Филарета, в миру Федора Никитича Романова, как мы помним, насильно постриженного Борисом лет пять назад. Старцы писали, что в ночь на 3 февраля Филарет на Иринарха лаял, да с посохом к нему прискакивал, и из кельи выгнал, и за собой ходить не велел. И живет-де он не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про ловчих птиц и собак, да как он в миру жил, на старцев же лает и бить их хочет, и говорит им: «Увидите, каков я впредь буду!»

Что это значит? С чего Филарет так воспрял духом и помышляет о прежней мирской жизни, похваляясь стать даже более влиятельным, чем раньше? Его поведение и слова ясно говорят о том, что он надеется изменить свое положение после победы Дмитрия над Годуновым. Так выходит, они были как-то связаны?

А теперь вспомним сообщение патриарха Иова о службе Отрепьева у Михаила Романова, брата Филарета. Вспомним также внезапный разгром Борисом семейства Романовых по вздорному обвинению в намерении отравить его. Вспомним, наконец, летописное известие о том, что при первом известии о появлении Дмитрия в Польше, Годунов бросил в лицо боярам, что самозванец – их рук дело. Не следует ли из всего этого заключить, что мысль о самозванце была высижена в боярском кружке, группировавшемся вокруг Романовых и что Отрепьева действительно прочили на эту роль, – конечно, только затем, чтобы скинуть Годунова, не более. Обратим внимание на необъяснимый взлет его карьеры: бездельник, распутник и пьяница, лишившийся теплого места на боярском дворе, совершивший к тому же какое-то тяжелое преступление, вдруг после пострижения в монахи стремительно идет в гору и попадает в число доверенных людей самого патриарха. Создается впечатление, что его судьбой руководила чья-то невидимая рука. Может быть, именно Романовы, удалив его от себя, чтобы не афишировать свою связь с ним, устроили его затем на патриарший двор? Зачем это было сделано, догадаться нетрудно. Григорий служил у Иова переписчиком, то есть имел доступ к важным бумагам. Для той роли, которая ему предназначалась, он должен был ознакомиться в архивах с материалами угличского дела, и должность патриаршего секретаря обеспечивала доступ к этим документам. Одновременно заговорщики вступили в переговоры с Сапегой, прощупывая вопрос о польской подмоге. (Впоследствии Сапега называл Дмитрия обманщиком – не потому ли, что ему показывали в Москве Отрепьева?) Но Романовы и их сообщники – князья Черкасские и другие, из числа которых нельзя исключать Шуйского, – не успели использовать свое тайное орудие, Борис опередил их. Спустя некоторое время Григорий бежал в Польшу. И вот, слыша о появлении победоносного царевича, что должен был подумать Филарет? Он решил, что мина, заложенная им под Борисов трон, взорвалась!

Годунов знал или догадывался о заговоре Романовых. Однако более-менее достоверные известия о брагинском царевиче смутили его, чем и объясняются его колебания в определении личности претендента. Бояре ждали появления в Москве Гришки, но, к их изумлению, в столицу въехал кто-то другой. Когда этот незваный другой был ими убит, Шуйскому не оставалось ничего другого, как провозгласить его тем, кем он должен был быть – Григорием Отрепьевым.

Существует еще несколько народных сказаний о происхождении и личности Дмитрия, каждое из которых в свое время имело приверженцев в русской и польской исторической науке.

Согласно одному из них, в конце XVI века, жил в Москве, на попечении у вдовы Варвары Отрепьевой, сирота Леонид, мальчик неизвестного происхождения. Вдова называла его своим сыном, сама учила грамоте, заботилась о нем, как о родном. Но ему почему-то не нравилось жить у вдовы, и однажды он исчез из ее дома. Бродя по Москве, Леонид встретил игумена Трифона, основателя, а затем и архимандрита Успенского монастыря в городе Хлынове (Вятке). Монах уговорил юношу посвятить себя Богу и сам совершил над ним обряд пострижения. Леониду шел тогда 14-й год. Став келейником-служкою в Чудовом монастыре, он пробыл там около года, а затем был взят на двор патриарха Иова переписчиком. Переписывая летописи, он познакомился с угличским делом и обратил внимание на то, что они с царевичем Дмитрием являются сверстниками. Тут-то ему и запала в голову мысль о самозванстве. Леонид начал расспрашивать монахов о царевиче и делал это так настойчиво, что возбудил подозрения у своего духовного начальства. На него донесли самому царю, который распорядился сослать любопытного чернеца в Соловецкий монастырь. Однако Леонида кто-то предупредил о доносе, и он бежал в Киев. Здесь он скинул схиму, некоторое время жил у запорожцев, а потом поступил в услужение к князю Адаму Вишневецкому. Спустя какое-то время он «открылся» своему господину, который поверил ему и решил помочь деньгами, оружием и войском. С этих пор Леонид исчез, а вместо него появился «царевич Дмитрий».

Заимствуя некоторые факты официальной биографии Отрепьева, это предание пытается избавиться от самого Гришки, в чьем психологическом портрете нет ни одной черточки, роднящей его с Дмитрием. Подобным же образом поступает другая легенда, которая делает Григория Отрепьева лишь воспитателем неизвестного юноши благородного происхождения, объявившим себя по его наущению царевичем.

Оба упомянутые сказания представляют нам Дмитрия сознательным самозванцем. Между тем еще Ключевский заметил, что загадка Дмитрия – прежде всего загадка психологическая. «Он (Дмитрий. – С. Ц.) держался, – пишет историк, – как законный, природный царь, вполне уверенный в своем царском происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом. Он был убежден, что и вся земля смотрит на него точно так же». Другими словами, Дмитрий не играл роль законного наследника московского престола, а в самом деле ощущал себя таковым.

Это обстоятельство позволило некоторым историкам выдвинуть версию о царском происхождении Дмитрия. Подходящую кандидатуру искали и среди внебрачных отпрысков Ивана Грозного, и среди сыновей Симеона Бекбулатовича. Однако наибольшей популярностью в прошлом веке пользовалась версия, опиравшаяся на польскую легенду о неполомицком царевиче, согласно которой Дмитрий являлся незаконным сыном Стефана Батория.

Эта легенда говорит, что король Стефан, устав от долгой и бесплодной войны с Москвой, в последние годы жизни облюбовал себе замок в Неполомицах, на берегу Вислы, куда часто приезжал охотиться. Однако короля манила не столько дичь, водившаяся в окрестных лесах, сколько красавица-дочь управляющего замка. Девушка благосклонно приняла королевские ухаживания и вскоре у нее родился мальчик. Католическая церковь в Польше очень строго относилась к супружеским изменам и внебрачным отношениям, поэтому мать скрывала от сына, кто его отец, но часто намекала ему, что в его жилах течет не простая холопская, а царская кровь и что в будущем ему суждено стать знатным человеком. И мальчик рос, проникаясь сознанием, что он сын какого-то могущественного государя…

В декабре 1586 умер Баторий, а спустя некоторое время болезнь унесла в могилу и его красавицу-любовницу. Оставшись сиротой, мальчик ушел из Неполомицкого замка и стал скитаться по дворам знатных панов; впоследствии судьба привела его в Россию, он побывал в самой Москве и долго жил в русских монастырях, так что в конце концов его стало трудно отличить от коренного русака.

Во время этих странствий он узнал об истории царевича Дмитрия. Один православный монах поведал ему, что на самом деле царевич жив и где-то скрывается, а вместо него в Угличе убит другой мальчик. Слушая эти рассказы, юноша вспомнил все, что говорила ему мать о его царском происхождении, и его поразила внезапная мысль: «Уж не я ли царевич Дмитрий?» Постепенно он так свыкся с этой мыслью, что начал смотреть на себя, как на законного наследника московского престола. В 1601 году он возвратился в Польшу и через два года объявил себя в Брагине царевичем Дмитрием.

Преимущество этой версии перед другими состоит в том, что в ее пользу говорят некоторые документальные свидетельства. Так, супружеские измены Стефана Батория в последние годы его жизни подтверждаются многими современниками, в том числе и русским послам Лукой Новосильцевым, который писал в Москву в 1585 году, что «король с королевой не ласково живут: в прежние года бывал с ней дважды в год, а ныне с ней не живет». А швед Петр Петрей де Ерлезунд, очевидец Смуты и автор интересных записок о Московии, передает следующее: «Знаменитый польский вельможа Ян Сапега говорил, что мнимый Дмитрий был побочный сын Стефана Батория; что посему-то поляки словом и делом, войском и казной помогли ему завоевать Москву».

Польский историк профессор Вержбовский выдвинул оригинальную систему доказательства тождества Дмитрия с внебрачным сыном Стефана Батория, опорной точкой которой служат бородавки на лице московского царя (правда, их количество на современных портретах Дмитрия колеблется от одной до трех: на носу, около правого глаза и на лбу около левого глаза). Вержбовский обратил внимание на то, что на портретах и медалях с изображением польского короля у Батория также ясно видна бородавка над правым глазом. Опираясь на медицинские исследования, подтверждающие, что некоторые наследственные признаки могут передаваться в семьях на протяжении нескольких поколений, польский ученый сделал вывод о достоверности легенды о неполомицком царевиче.

Другой польский историк, Александр Гиршберг, пришел к тому же заключению на основании исследования характеров Батория и Дмитрия. Такие общие их черты, как страсть к смелым и рискованным предприятиям, необыкновенная энергия, вспыльчивость, любовь к наукам, военному делу и охоте, по мнению Гиршберга, объясняются наследственной преемственностью.

К сожалению, доказательства обоих польских ученых не отличаются особой убедительностью. Ведь, как помнит читатель, слуга Сапеги Петровский, ссылаясь на ту же бородавку, доказывал, что Дмитрий является настоящим сыном Грозного; что же касается наследственных черт характера, то, используя тот же метод, можно с успехом сделать Дмитрия потомком Александра Македонского.

Сегодня, как и сто лет назад, в исторической науке существуют сторонники легенды о неполомицком царевиче; ведутся также поиски других «отцов» Дмитрия. Я верю, что перебрав все возможные кандидатуры и убедившись в их несостоятельности, историки в конце концов признают родителями Дмитрия Ивана Грозного и Марию Нагую.

А теперь, после всего сказанного, вернемся к Дмитрию в Брагин и проследуем вместе с ним дальше по лабиринту его необыкновенной судьбы.

VII. Политика, любовь и вера

Произошедшая в Брагине перемена в положении Дмитрия была поразительна. Из вчерашнего безродного бродяги он превратился в русского царевича, бывшего панского слугу окружала теперь свита из 30 человек, его имя, так долго скрываемое им от людей, звучало во дворцах, храмах и хижинах. Было от чего закружиться юной голове, но Дмитрий ни на минуту не поддался расслабляющему действию успеха, напротив, он с изумительной энергией сразу приступил к выполнению своего плана по организации казацко-татарского похода на Москву. Эта молодецкая затея, от которой так и веяло русскими удельными традициями, вызвала настолько горячий отклик на Украине, буквально кишащей гонцами царевича, что Сигизмунд III поспешил вмешаться и указом от 12 декабря 1603 года запретил казакам создавать вооруженные отряды в поддержку Дмитрия. Вообще поляки отнеслись к планам царевича с нескрываемым скепсисом. Уверенность в своих силах часто принимают за авантюризм.

Князь Адам почему-то медлил предъявить Дмитрия королю, зато не мешал своему почетному гостю разъезжать по округе и завязывать новые знакомства. Это была ошибка со стороны князя. Вскоре Дмитрий сменил покровителя: поддавшись уговорам Константина Вишневецкого, брата князя Адама, он переехал к нему. Надо думать, что на этот шаг его подвигла не просто ветреность. Скорее всего в сознании Дмитрия наметился важный поворот: он понял, что ему не обойтись без польской помощи (или что ему не позволят без нее обойтись). Князь Константин гораздо вернее мог открыть ему доступ в панскую среду: в отличие от брата Константин Вишневецкий был католик, а его жена, Урсула Мнишек, была дочерью польского сенатора. В Заложице, имении князя Константина, Дмитрий впервые увидел Марину, сестру Урсулы.

Затем последовал новый переезд – в Самбор.

В Самборе жила Марина.

Этот город, населенный в основном евреями, стоял над Днестром, среди бескрайних лесов, изобиловавших дичью. Внутри города находился Самборский замок, обнесенный деревянными стенами с башнями и двумя воротами, над которыми возвышались по две фигурные башенки – одна золоченая, а остальные покрытые жестью. Попасть в замок можно было только по двум подъемным мостам, перекинутых через глубокий ров, опоясывавший стены. Внутри замка находились деревянные дворец и костел, сады и многочисленные хозяйственные постройки – гумно, пивоварня, скотный двор и т. д.

Самбор был королевской резиденцией, и внутреннее убранство дворца соответствовало его назначению – бесчисленные комнаты украшали дорогая мебель, позолота, драгоценные ткани, картины в золоченых рамах. Однако Сигизмунд III никогда не жил здесь. Королевские апартаменты занимал сандомирский воевода Юрий Мнишек, чей герб – пук перьев, прибитый над фронтоном главного входа, – сразу бросался в глаза въезжавшим в замок гостям.

Стареющий воевода, – дородный, с бычьей шеей, коротко остриженной бородой и лукавыми голубыми глазами, – по отцу был родом чех. Его родитель, Николай Вандалин, приехал в Польшу из Моравии во время правления Сигизмунда I, женился здесь на дочери воеводы пана Каменецкого и получил видную должность при королевском дворе. Юрий Мнишек еще более приблизился к королевской особе. Он был в большой милости у Сигизмунда II Августа в эпоху «соколов», – как король называл своих любовниц. Сигизмунд II был несчастный человек. После смерти своей любимой жены, Барбары Радзивилл, он, выполняя ее предсмертную волю, женился на австрийской принцессе, с которой, однако, вскоре развелся. Тоска по Барбаре разъедала его душу, и чтобы избавиться от нее, король начал менять женщин, ища в них если не подобие нежно любимой супруги, то по крайней мере отдельных ее черт и качеств. Роль поставщика кандидаток на роль покойной взял на себя Юрий Мнишек. Помимо этого, он потакал суеверию Сигизмунда, добывая для него колдунов, баб-шептух, гадальщиц и знахарок, которые руководили поступками короля, снимали с него заклятия и поддерживали возбуждающими средствами его угасавшую похоть. Жизнь Сигизмунда превратилась в кошмар. Истощение мужских сил приводило его в отчаяние. После каждого нового фиаско Юрий приводил к нему в спальню знахарку, которая кропила тело короля чудесной водицей и советовала оставить прежнюю любовницу, злыми чарами околдовавшую его плоть. Встревоженная фаворитка посылала к Сигизмунду свою бабку, после чего Юрию приводил новую – снимать чары той. Король тихо сходил с ума. В последние годы он несколько успокоился, наконец найдя ту, которая, как ему казалось, могла занять в его душе место умершей жены. Эту девушку даже звали так же – Барбара, по отцу Гижанка. Мнишек обнаружил ее в одном бернардинском монастыре и уговорил поменять келью на королевскую спальню. Он же два раза в день приводил ее к Сигизмунду. Тогда-то Мнишек и стал всемогущ. Он получил право доступа к королю в любое время суток, через него подавались все просьбы и жалобы, адресованные на королевское имя, казна оказалась в полном его распоряжении и день ото дня все более пустела.

Последний флорин исчез из нее в день смерти короля – 7 июля 1572 года. Сигизмунд II умер всеми забытый, и Мнишек оказался на время полным хозяином во дворце. Говорили, что его люди вынесли из королевской сокровищницы несколько мешков с деньгами и такой огромный сундук, что его с трудом могли поднять шесть человек. Казну вычистили так тщательно, что даже не нашлось приличного одеяния, в которое можно было бы облачить останки покойного короля.

Прямых улик против Юрия Мнишка не было – ни тогда, ни потом. Хотя на избирательном сейме сенатор Оржельский с трибуны громогласно обвинил его в воровстве, однако у Юрия нашлись влиятельные защитники и дело замяли. Правда, позорное пятно осталось на нем на всю жизнь.

При Батории значение Мнишка заметно упало. Но Сигизмунд III вернул ему часть его былого могущества, поручив ему Сандомирское воеводство, староство Львовское и управление королевским имением в Самборе. Юрий опять зажил широко и быстро наделал неоплатных долгов. Его мечты были по-прежнему честолюбивы, однако годы брали свое. Видя, что расстроенных дел уже не поправишь, воевода принялся поправлять свое здоровье и предался религии. В вопросах веры он проявлял такую же беспринципность, как и в мирских делах. В молодости, следуя моде, распространившейся среди литовских панов, он проявлял горячее сочувствие социнианскому учению, но после восшествия на престол Сигизмунда III сделался ревностным католиком, выставляя напоказ глубокую набожность. Он покровительствовал сразу трем влиятельным орденам: доминиканцам, бернардинам (так называли в Польше ту ветвь ордена св. Франциска, которая приняла реформу св. Бернардина) и иезуитам. Для первых двух он построил монастыри – в Самборе и во Львове, а для третьих основал колледж. Особую благосклонность он выказывал по отношению к бернардинам, им он завещал свой прах. Они не остались в долгу. Имя Юрия Мнишка было начертано золотыми буквами в церкви св. Андрея Львовского, а летописи бернардинского ордена пестрили похвалами в его адрес.

Словом, в свои пятьдесят с небольшим лет, сандомирский воевода являл собой типичный образ разорившегося вельможи, настроенного на благочестивый лад и ищущего средств поправить свои дела. Доступ к королевской казне был для него закрыт и у него оставался только один, старый, как мир, способ выпутаться из долгов: выгодно продать своих дочерей. Их у Мнишка было пять, но лишь двое из них достигли к тому времени совершеннолетия – Урсула и Марина, дети от первой его жены, Ядвиги Тарло. Старшая, Урсула, совсем недавно, 13 января 1603 года, вышла замуж за богатого пана Константина Вишневецкого, а младшая, Марина, ждала жениха.

Вот как обстояли дела в Самборе, когда там появился Дмитрий.

Верил ли Мнишек в его царское происхождение? Обычно принято подчеркивать корыстолюбивые мотивы его сближения с Дмитрием. Да, видение кремлевской сокровищницы, представшее в вожделенных тускло-желтых тонах перед его разгоряченным воображением, конечно, сыграло здесь немаловажную, если не первую роль. Однако только ли оно? Мнишек не обладал способностями ясновидца, а успех похода Дмитрия был совсем не очевиден. Так стал ли бы делать этот прожжённый эгоист такую крупную ставку на явного прохвоста, который мог назавтра исчезнуть из Самбора так же легко, как и появился? Стал ли бы он подталкивать в его объятия свою дочь, рискуя навсегда осрамить ее перед целым светом? У Мнишка не было причин идти ва-банк. Он должен был если не поверить, то хотя бы убедить себя в истинности Дмитрия. И довольно долгий отрезок времени, прошедший со дня объявления царевича в Брагине до его приглашения в Самбор, доказывает, что воевода не сразу пришел к своему решению.

В замке воеводы Дмитрия приняли как царскую особу. Хозяин не жалел денег, чтобы поразить его щегольством и роскошью. Дворец был битком набит шляхтою всякого разбора, съехавшейся, чтобы посмотреть на царевича. Пиры следовали один за другим. Правда, щедроты воеводы изливались на гостей неравномерно: кто-то ел и пил из золотой посуды, а кто-то довольствовался немытыми оловянными ложками – всяк сверчок знай свой шесток. Но несмотря на это, в замке царило самое искреннее веселье. За стол садились в два часа пополудни – женщины попеременно с мужчинами, для приятности беседы. Музыка в обеденном зале не смолкала ни на минуту. Повара изощрялись в необычности блюд – на столы, застеленные в три слоя белоснежными скатертями, ставились чижи, воробьи, коноплянки, жаворонки, козьи и бобровые хвосты, петушьи гребешки, медвежьи лапы. На десерт по законам польской вежливости полагалось подать что-нибудь имеющее отношение к тому, в чью честь задавался пир, поэтому перед Дмитрием появлялись сахарные и выпеченные двуглавые орлы, Кремли и даже он сам, сидящий на троне в шапке Мономаха. Здравицы провозглашались беспрерывно, по всем законам риторики, с цитатами из древних классиков. Дмитрий в сотый раз рассказывал о злодействах Годунова и своих страданиях, пересыпая свою речь примерами из истории, как безвестные люди становились великими царями:

– Такими были Кир и Ромул, пастухи бедные, ничтожные, а потом они основали царские роды и великие государства!

Шляхтичи обещали служить ему и положить за него головы.

– Не может быть, чтоб он не был истинный царевич! – толковали они между собой. – Москва – народ грубый и неученый, а этот знает и древности, и риторику. Он должно быть царский сын.

В конце пира дамы, покинувшие застолье заранее, чтобы сменить платья, возвращались в роскошных нарядах, плавной походкой подходили к мужчинам и кланялись им; те подкручивали усы и выступали вслед за ними. Начинались танцы – французские, немецкие, но не гнушались и домашним казачком. Танцевали до упаду и к ночи расходились по своим комнатам в счастливом изнеможении.

Дмитрию нравились польские обычаи, он уже мечтал о том, как введет их в Московском государстве. Здесь, в Самборе родилась любовь Дмитрия к вольной, роскошной, не стесненной условностями жизни, которая позже погубила его.

Однако он не казался вполне счастливым, ибо Марина не спешила ответить на его страсть.

Младшая дочь сандомирского воеводы не была красавицей. С двух ее прижизненных портретов, довольно схожих между собой, на нас холодно глядит невысокая стройная женщина; ястребиный нос, плотно сжатые тонкие губы и острый подбородок придают ее лицу сухое, черствое выражение, но в умных миндалевидных глазах и во всей ее фигуре чувствуются решительность и несгибаемая воля. Трудно сказать, чем она могла так сильно привлечь к себе Дмитрия, он был не из тех мужчин, которые нуждаются в госпоже. Однако факт остается фактом: любовь Дмитрия не была простым увлечением, он вложил в нее свою душу. Очарование светских манер, обаяние молодости и необыкновенный для женщины склад ума, наверное, сыграли здесь свою роль. Но, может быть, главным в этой странной связи было то, что Марина не умела отделять любовь от честолюбия, она ждала от него не томных вздохов, а громких дел. Женщина, умеющая ценить величие, встречается не часто; женщина, толкающая на великие поступки, – и вовсе редкость. Заслужить одобрение и признательность последней – лестно, но снискать ее любовь – значит придать своим деяниям тот смысл, без которого шум славы остается трескучей погремушкой тщеславия. Мужчины, подобные Дмитрию, понимают это.

Остается только гадать, откуда взялось у 18-летней девушки, лишь недавно покинувшей монастырь, это бешеное честолюбие, постепенно заглушившее в ней все другие страсти. Она была еще совершенно неопытна, но для таких натур опыт не является необходимым балластом воли. Вряд ли она серьезно задумывалась над тем, кто предлагает ей свою любовь – царевич или самозванец. Ее окружение принимало его за царевича – этого ей было достаточно.

Не сохранилось никаких достоверных сведений о завязке этого романа, ставшего поистине роковым для обоих его героев. Правда, один польский автор повествует о ней довольно подробно. Считаю нелишним привести этот рассказ, так как, на мой взгляд, он верно освещает роль, положение и тактику действий каждой из сторон.

Дмитрий влюбился в Марину с первого взгляда, но долго не осмеливался заговорить с ней о своих чувствах. Однажды вечером он увидел ее в саду; рядом с ней никого не было. Поборов робость, Дмитрий подошел к девушке.

– Панна! – сказал он. – Моя звезда привела меня к вам, от вас зависит сделать ее счастливой!

– Ваша звезда слишком высока для такой девушки, как я, – ответила Марина.

Он молча опустился перед ней на колени. Марина протянула руку, чтобы поднять его, но Дмитрий прижал ее руку к губам.

– Моя рука слаба для вашего дела, – сказала она, прерывая его поцелуй. – Вам нужны руки, владеющие оружием, а моя может лишь возноситься к небу вместе с молитвами о вашем счастии.

– Я посвящу вам свою жизнь: говорю это от души!

Появление в саду гостей прервало дальнейшую беседу.

Марина томила и мучила Дмитрия, она то дарила ласковый взгляд, то обдавала ледяным холодом; его страсть разгоралась все сильнее. Наконец, не выдержав нервного напряжения, он заболел. Когда Марина пришла навестить его, Дмитрий простонал:

– Я умру от любви к вам, – тогда велите разрезать мое сердце и в нем увидите вы свой образ.

– Перестаньте думать обо мне, – прервала она его. – Оправьтесь, встаньте во главе войска, победите своих врагов, тогда у вас появится время подумать, как покорить мое сердце. Только славными подвигами и доблестью вы меня завоюете!

После выздоровления Дмитрий послал ей страстное письмо. В ответ она сунула ему в руку записку: «Вы много страдаете; я не могу быть безответной к вашей благородной искренней страсти. Победите ваших врагов и не сомневайтесь, что в свое время ваши надежды сбудутся и вы получите награду за ваши доблести».

Говорили, что эта записка привела к поединку Дмитрия с князем Доренским (Костомаров предполагает, что это искаженная фамилия Корецкий), неравнодушным к дочери сандомирского воеводы. Дмитрий случайно выронил записку Марины, князь поднял ее и, придя в ярость, послал Дмитрию оскорбительное письмо с вызовом. На следующее утро противники съехались в роще. В коротком поединке Дмитрий сбил князя с коня и хотел на этом закончить схватку, но Доренский, рассвирепев, бросился на него пеший. Дело кончилось тем, что Дмитрий проколол ему насквозь руку.

Заполучив через свою дочь сердце Дмитрия, Юрий Мнишек желал овладеть и его душой. Подготовка к обращению царевича в католичество началось с первых дней его пребывания в Самборе. В письме папе Павлу V от 12 ноября 1605 года Мнишек объяснял мотивы своих действий тем, что, видя в нем злополучную жертву заблуждений, коснеющую в неправде, он пожалел душу Дмитрия и решил открыть грешнику свет истины. Конечно, он преследовал более практические цели, справедливо полагая, что обращение Дмитрия послужит важным доводом в пользу оказания ему поддержки королем и сеймом.

И вот против Дмитрия составился настоящий благочестивый заговор. Юрий Мнишек привлек к делу двух духовных лиц: о. Анзеринуса и аббата Помасского. Первый из них пользовался в Польше большим и заслуженным авторитетом. Его настоящее имя было Гонсиар или Гонсиарек, но следуя традиции того времени, его имя переделали на латинский лад, чтобы избежать неприличных для монаха намеков и ассоциаций (имя Гонсиар по-польски означает гусак или большая оплетённая бутыль). Отец Анзеринус был родом из Львова, обучался в Краковской академии, и в 1575 году принял монашество в Варшавском монастыре бернардинов. Побывав за границей для усовершенствования в науках, он в 1585 году был назначен в Самбор лектором философии, а затем получил кафедру богословия в Краковском университете. Уважение к его познаниям и нравственным качествам было так велико, что в конце концов его выбрали начальником ордена польских бернардинов. На этой должности о. Анзеринус проявлял особое попечение об улучшении научного и богословского образования братии. Заслужив твердостью своего управления делами ордена прозвище бернардинского Яна Замойского, он в 1600 году сложил с себя полномочия и вернулся к своим научным трудам. В Самборе он появился снова в 1603 году. Не сохранилось никаких сведений о том, как о. Анзеринус отнесся к приезду туда Дмитрия, но судя по тому, что впоследствии он неизменно величал его царем, бывший глава бернардинов с самого начала признал его подлинным русским царевичем.

Отец Анзеринус, взял на себя, так сказать, обязанности главнокомандующего, направляющего действия своих помощников. Аббат Помасский отправлял в Самборе сразу несколько должностей: королевского духовника, капеллана и секретаря королевского двора. По роду службы он ежедневно бывал в замке, вследствие чего и взял на себя роль застрельщика в обращении царевича. Аббат слыл за учтивого и обаятельного человека, которому трудно в чем-либо отказать. Тем не менее, Дмитрий почему-то не только не поддался его чарам, но даже подсмеивался над ним, – возможно, потому что о. Помасский добавлял к своим речам и манерам слишком много патоки.

Что касается Самборского воеводы, то он выполнял роль резерва. Излюбленной темой его бесед с Дмитрием было восхваление ордена бернардинов. Что это за люди! Как они выдержаны, как скромны, как чиста вся их жизнь!

– Откуда же у них все эти добродетели? – спрашивал Мнишек и сам отвечал: – Очевидно, эти люди владеют высшей истиной.

Дмитрию было трудно устоять перед этим согласованным напором. Его собственный богословский запас, как и у всякого русского, был невелик. Заговорщики же в беседах с ним использовали весь многовековой изощренный опыт католической церкви по обращению грешников: доказывали, убеждали, льстили, поощряли. Не исключено, что Дмитрию намекали на невозможность его союза с Мариной до тех пор, пока он не обратится в католичество.

Все же Дмитрию пока удалось удержать наименее обязывающую позицию: святые отцы не услышали от него ни согласия, ни решительного отказа и вынуждены были удовольствоваться его заверениями, что все однажды решится к общему удовольствию. Тем не менее именно их усилия положили начало дальнейшим, более близким отношениям Дмитрия с римской церковью. Папа Павел V отлично понимал это, когда впоследствии благодарил о. Помасского за одержанную победу в деле обращения Дмитрия.

Зато политические планы царевича эволюционировали куда быстрее религиозных взглядов. Под влиянием бесед с воеводой он все более убеждался, что задуманный им казацко-татарский набег на Москву является чистейшим безумием. Чтобы одолеть войска Годунова, втолковывал ему Мнишек, нужна более серьезная сила – польские латники. Надо убедить короля и сейм оказать ему помощь. К тому же король уже давно выразил желание лично познакомиться с русским царевичем. Следует также привлечь на свою сторону папского нунция: он склонит папу оказать поддержку делу Дмитрия, а после слов святого отца вся Польша встанет за него. И наконец, только после выяснения всех шансов на успех можно будет говорить о помолвке с Мариной. По всему выходило, что без поездки в Краков не обойтись.

В первых числах мартах 1604 года Дмитрий в сопровождении Юрия Мнишка и Константина Вишневецкого покинул Самбор.

VIII. Москва стоит мессы

Поездка в Краков таила для Дмитрия немалую опасность. Большинство сенаторов, среди которых находились наиболее влиятельные государственные люди Польши – гетман Ян Замойский, полководцы Жолкевский и Ходкевич, Позненский епископ Гослицкий и другие – были категорически настроены против него. Не желая вовлекать страну в сомнительную авантюру, они призывали Сигизмунда III вспомнить о 20-летнем перемирии с Москвой, скрепленном клятвой, данной от лица всей польской нации, и настаивали на его неукоснительном выполнении. Впрочем их моральные доводы находились в противоречии с практическими соображениями, состоявшими в том, что момент для новой войны с Россией выбран не очень удачно: во-первых, в казне нет денег; во-вторых, к России может присоединиться Швеция, и наконец, в-третьих, что за выгода Польше восстанавливать на московском престоле законную династию! Таким образом, Мнишек имел серьезные основания опасаться, что попади Дмитрий в руки Замойского, это стало бы концом всего задуманного предприятия.

Только двое сенаторов явно склонялись на сторону Дмитрия. Причем, первого – краковского воеводу Николая Зебжидовского – русский царевич интересовал лишь как превосходный повод нарушить перемирие с Москвой. Неважно, говорил он, является ли Дмитрий настоящим сыном Грозного, у сейма есть все основания считать его таковым, ведь «было бы слишком жаль упустить такой прекрасный случай; надо им воспользоваться». Зебжидовский предлагал королю, формально соблюдая перемирие, разрешить польским добровольцам принять участие в походе Дмитрия, и брался выставить за свой счет тысячу всадников. Другой сторонник Дмитрия, Гнезненский архиепископ Ян Тарновский, не был столь циничен. Он не ставил под сомнение подлинность Дмитрия (хотя и не возражал против более основательного выяснения его личности), но ради интересов Речи Посполитой требовал отказаться от всякого участия короля и сейма в военных действиях против Годунова.

Самого короля терзали соблазны и угрызения совести. Ход его мыслей был весьма любопытен. Как богобоязненный католик, он не хотел взять на себя ответственности за нарушение перемирия и поэтому спрашивал Рангони, не следует ли привлечь к этому делу отцов иезуитов: может быть они подтвердят истинность Дмитрия и найдут способ объявить договор с Годуновым недействительным? Но благоразумный нунций отсоветовал ему раздражать сенаторов столь явным вторжением церкви в их прерогативы.

В общем, было ясно, что на ближайшем сейме следует ожидать бури.

Одна польская пословица говорит: угожденьем и угощеньем можно добиться чего угодно. Приехав в Краков, Мнишек первым делом устроил званый обед, на который пригласил знатнейших особ, в том числе и нунция. Во время пира Дмитрий сидел за столом подчеркнуто скромно, ничем не привлекая к себе внимания. Сенаторы недоверчиво посматривали на него и не вступали в беседу; один Рангони подсел к нему и завязал доброжелательный разговор. Он с участием слушал рассказ о чудесном спасении в Угличе, удивлялся промыслу Божию и говорил:

– Перст Божий явно показывает, что Провидение сохранило тебя для великого дела человеческого спасения. Призвание твое велико!

Однако он определенно заявил, что король и польская нация будут помогать Дмитрию только в том случае, если он примет покровительство папы и соединится с католической церковью.

Пример нунция подбодрил панов, они стали задавать царевичу вопросы о его намерениях. Дмитрий уверял, что стоит ему с какими-нибудь десятью тысячами человек войти в пределы Московского государства, как все немедленно пристанут к нему, как к законному государю, а злодей Борис бежит, ибо он уже теперь тайно вывез свою казну к Северному морю для отправки в Англию.

Мнишек со своей стороны потчевал гостей лучшими венгерскими винами и распространялся о растущей поддержке дела Дмитрия в Польше и Московии. В свите царевича становится все больше знатных московских людей, чье почтительное отношение к нему служит ярким свидетельством его царского происхождения. К его гонцам, отправленных на Украину и Дон, отовсюду стекаются добровольцы, а из Москвы бояре шлют ему тайные письма, зовя в столицу – принять Мономахов венец.

Но несмотря на все это, сенаторы разъехались по домам такими же скептиками, какими сели за стол. Неудача подтолкнула Дмитрия к более решительным действиям. Он понял, что тянуть с принятием католичества дальше нельзя. На следующий день, 14 марта, он приехал к Рангони и там в присутствии многих особ просил покровительства католической церкви, обещая быть ей верным слугой. Результатом этого заявления стала аудиенция у Сигизмунда III.

Король принял Дмитрия частным образом; свидетелями их беседы были всего четыре сановника. Дмитрий обратился к королю с заранее приготовленной речью. Во вступительной части он напомнил слушателям легенду, содержащуюся у Геродота, о том, как сын Креза, некогда потерявший дар речи, вновь обрел способность говорить после того, как оказался свидетелем казни своего отца, попавшего в руки персидского царя Кира. По преданию, юноша, обращаясь к Киру, с неимоверным усилием выдавил из себя слова: «Воин, не убивай Лидийского царя!» Дмитрий сравнил себя с этим царевичем: и он, немой поневоле, вынужден был хранить доселе молчание; но видя несчастья своей страны и страдания народа, похищенную корону и поруганный трон своих предков, он чувствует, как голос возвратился к нему, чтобы взывать о помощи здесь, в Кракове, перед королем Польши. И вот, он просит великодушного заступничества: ведь им пользовались и другие иностранцы, так что оказание помощи изгнанникам стало, так сказать, традицией Польши. Затем Дмитрий заговорил о своей признательности и о пользе его дела для Речи Посполитой и всего христианского мира. Закончил он, как всегда, заверениями в быстрой своей победе:

– Многие московские бояре доброжелательствуют мне, многие знают о моем спасении и о настоящих моих намерениях. Вся земля московская оставит похитителя престола и станет за меня, как только увидит спасенного наследника законных русских государей. Нужно только немного войска, чтобы войти с ним в московские пределы.

В продолжении всей речи Дмитрия, по обычаю того времени пересыпанной латинскими цитатами, риторическими фигурами и уподоблениями, Сигизмунд молчал; не сказал он ни слова и тогда, когда Дмитрий закончил. От имени короля говорил вице-канцлер Ян Тылицкий, который, впрочем, ограничился обычными любезностями и общими местами. Все же аудиенция показала, что король определил свое отношение к Дмитрию: ничего не обещая, он был готов все разрешить. Желая избежать всякой ответственности, он не понимал того, что при некоторых условиях само это желание становится наиболее тяжелой виной политика.

Дмитрий отлично понял причину королевской уклончивости и в последующие дни постарался дать почувствовать окружающим свое духовное перерождение. Он дал обет отправиться пешком в Ченстохово на поклонение известнейшей польской святыне, иконе Ченстоховской Богоматери (его русская свита не могла ничего заподозрить, так как эта икона почиталась также и православной церковью). Чтобы отговорить его от этого паломничества, Мнишку пришлось даже употребить мягкое насилие. Дмитрий оставил мысль о богомолье, но продолжал громко восхищаться католичеством и не уставал при встречах с нунцием в дворцовой часовне выражать благоговение перед папой и делиться своими намерениями возвести в Москве католические храмы. Его старания не пропали даром. Рангони через Мнишка передал Дмитрию свое желание видеть его у себя.

Аудиенция у нунция 19 марта имела важное значение. Хотя депеши Рангони в Рим уже давно цвели самыми радужными перспективами, но до сих пор он внешне соблюдал нейтралитет по отношению к царевичу. Он не вставал ни на чью сторону и был одинаково сдержан в этом вопросе как с панами, так и с самим королем. Приглашение Дмитрия к себе говорило о том, что нунций открыто переходит в лагерь его союзников.

Царевич был учтив и обаятелен еще больше прежнего. Он пропел настоящий дифирамб католической церкви, назвав папу «великим отцом, вселенским пастырем, защитником угнетенных», и еще раз повторил свою историю, представив себя отверженным и гонимым беглецом. Да поможет ему папа молитвой перед Богом и своим сильным заступничеством перед королем! Он кончил речь словами, которые, как он уже успел убедиться, разглаживали морщины на самых хмурых панских лицах:

– Польша не будет в убытке, если вернет мне отцовский престол. Мое воцарение будет сигналом для крестового похода против турок.

В тот же день он успел привлечь на свою сторону сердца еще многих поляков. Была пятница, шел Великий пост; в переполненных церквях звучали торжественные проповеди. Разъезжая по городу, Дмитрий слушал их в монастыре бернардинов и в других местах. В одной оратории он стал свидетелем впечатляющего зрелища – самобичевания братии. По условленному знаку в храме потухли огни; монахи обнажились по пояс и, взяв бичи в руки, начали наносить себе удары под торжественные звуки органа. Эта символическая сцена Страшного Суда сменилась изображением триумфа небесных сил: зазвучала нежная музыка, и монахи, оглашая своды храма радостным гимном, бросили бичи, зажгли свечи и вынесли Святые Дары. Народу в церкви было больше обыкновенного: краковцы сопровождали Дмитрия по улицам города, и теперь, войдя внутрь храма, с интересом наблюдали за ним. Он хранил серьезный, сосредоточенный вид. В конце церемонии он со свечой в руке присоединился к процессии и склонился до земли, принимая благословение священника. Горожане вполголоса выражали одобрение его набожности.

Наконец, при посредничестве Рангони, рядом с Дмитрием появились иезуиты. 31 марта Дмитрий увидел первого представителя этого поистине всемогущего тогда ордена – о. Каспара Савицкого. Этот модный в высшем краковском обществе духовник был родом из Вильны, получил образование в Польше и в 24 года вступил в орден, оставшись светским человеком. О нем отзывались, как об опытном в делах советчике и искусном проповеднике. Его перу принадлежало несколько сочинений аскетического и полемического содержания, изданных, как правило, под псевдонимами. Во время описываемых событий Савицкий был настоятелем орденского дома при церкви св. Варвары и главой братства Милосердия, объединявшем многих вельмож, благодаря чему у него имелись обширные связи при дворе.

Первая встреча ни к чему не привела; оба собеседника чувствовали себя неловко, и разговор не пошел дальше обычных светских любезностей. Однако при втором свидании Савицкий заговорил о соединении церквей, и Дмитрий сразу выказал большую заинтересованность этой темой. Он дал понять, что его мучают сомнения, которые он желал бы разрешить. Было решено устроить диспут о вере – тайком от русской свиты царевича. Зебжидовский предложил встретиться у него дома. Извещенный обо всем Рангони дал свое согласие и на диспут, и на место его проведения.

7 апреля Дмитрий подъехал к дому Зебжидовского и, оставив по польскому обычаю свиту у входа, прошел в кабинет хозяина. Здесь уже находились Савицкий и другой иезуит, Станислав Гродзицкий, слывущий за ученого богослова; оба проникли в дом тайно, с черного входа. Представив Дмитрию собеседников, Зебжидовский сказал:

– Вот с этими господами можете беседовать о религии. Говорите с ними совершенно смело, открывайте им свои чувства прямо, – они будут вам возражать. Если они вас успеют убедить – вы не будете иметь повода раскаиваться и сожалеть, а если не успеют – беды от этого не будет никакой: вы только останетесь при своем.

– Мне очень приятно, – ответил Дмитрий, – что вы доставляете мне благоприятный случай приобрести, быть может, внутреннее успокоение.

После этого вступления немедля перешли к делу. Обсуждали три главных вопроса, служащих камнем преткновения православных и католиков: об исхождении Святого Духа (от Отца и Сына или только от Отца); о способе причащения мирян (вином и хлебом или одним хлебом) и о первосвященстве папы и его праве верховной юрисдикции. Во время прений Дмитрий обнаружил не только довольно основательную православную монашескую ученость, но и, – что не укрылось от опытных иезуитов, – близкое знакомство с учением социниан. Его собеседники с удовлетворением (и удивлением) отметили, что он совершенно не употреблял обычных в то время для православных богословов вздорных обвинений против латинян в том, что они бреют бороды, целуют туфлю папе, постятся по пятницам и проч. Оба иезуита отозвались о нем, как о чрезвычайно умном и сдержанном человеке. Он без всякой досады признавал себя побежденным или же сохранял сосредоточенное молчание, стараясь обдумать доводы противной стороны. В конце беседы Дмитрий сказал, что он не вполне убежден доводами святых отцов и просил о новой встрече с тем, чтобы продолжить диспут. Иезуиты обещали ему это и на прощание подарили две книги: трактат о власти папы и руководство к прениям о восточной церкви с изложением ее основных разногласий с католической церковью и доводов в пользу истинности латинской веры. После ухода святых отцов Дмитрий сказал хозяину дома, что о. Савицкий говорит ясно и понятно, а Гродзицкий – чересчур учено.

Замечание Дмитрия учли, и при следующей встрече, 15 апреля, Гродзицкий был заменен о. Влошеком. Второй диспут окончился быстро: Дмитрий признал свое поражение по всем пунктам, и ввиду приближения Пасхи выразил желание причаститься по католическому обряду и стать наконец настоящим добрым католиком. В обсуждении деталей этой церемонии приняло участие все его польское окружение, как светские, так и духовные лица; в числе последних находился королевский духовник о. Барч, что показывало, какое важное значение придавали в Вавеле обращению Дмитрия. По сути, все вопросы сводилось к одному: как сохранить дело в тайне от московской свиты царевича? Дмитрий настойчиво повторял, что русские не простят ему вероотступничества, и у поляков не была повода сомневаться в его словах. После долгих совещаний было решено принять к исполнению хитроумный план Зебжидовского.

Страстная суббота 17 апреля в Кракове была по обычаю посвящена делам благотворительности. В этот день польские вельможи, входившие в братство Милосердия, надев рубища и закрыв лицо капюшонами, собирали на улицах милостыню для бедных. В этом наряде они, неузнанные, появлялись всюду: и во дворцах, и в лачугах. Зебжидовский состоял членом этого братства. Облачив Дмитрия в грубую темную рясу, он, не привлекая ничьего внимания, повел его в предместье города, в церковь св. Варвары. Там их уже ожидал о. Савицкий, выбранный Дмитрием в духовники. Проводив царевича в келью иезуита, Зебжидовский оставил их вдвоем и поднялся на хоры.

Когда кающийся объявил, что готов к исповеди, Савицкий попросил его сосредоточиться на несколько минут и выслушать слово духовного отца. Он начал с осторожных похвал намерению Дмитрия обратиться к истинной вере и затем прямо перешел к тому, что волновало его:

– Приступая к важному и священному действию, вам следует надлежащим образом поведать Богу все тайные помыслы души. Не увлекайтесь светской суетой и мирским величием, не поддавайтесь пустым надеждам. Вы стремитесь к цели высокой и труднодостижимой. Вы не можете ее достигнуть без особой к вам благодати Бога!

Дмитрий отлично понял, куда клонит иезуит. Савицкий ждал, что исповедь раскроет наконец тайну происхождения Дмитрия. Наступил важный момент. Теперь Дмитрий, в том случае если он был самозванцем, должен был либо солгать перед лицом Господа, либо сознаться в обмане. Убежденных атеистов в то время еще не существовало, поэтому Дмитрий действительно был поставлен перед трудным и даже страшным выбором. Савицкий заметил, что он на мгновение смутился, но затем оправился и смело сказал:

– Я не гоняюсь за мирским величием, я ищу того, что мне принадлежит по праву рождения. Я откровенно действую как перед Богом, так и перед людьми. Я уверен в правоте своего дела и всего ожидаю единственно от Бога, кто своим промыслом уже неоднократно помогал мне в различных обстоятельствах моей жизни.

Не услышав ничего нового, Савицкий приступил к исповеди. В его глазах самым главным грехом кающегося была его принадлежность к православию, которую западная церковь именует схизмой. Став на колени, Дмитрий отрекся от веры своих предков и обещал быть верным и послушным сыном римско-католической церкви. (Савицкий передает, что в душе царевича в это время происходила жестокая борьба и порой он впадал в забытье.) Затем, получив от духовника разрешение от грехов и напутствие к новой жизни, он вновь присоединился к Зебжидовскому и с теми же предосторожностями покинул церковь.

На другой день была Пасха, но Дмитрий отказался от посещения церкви, чтобы не вызвать подозрений у русских. Вместо этого он с помощью Савицкого, Мнишка и Зебжидовского целый день сочинял письмо Клименту VIII (помеченное 24 апреля 1604 года, оно на самом деле было написано шестью днями ранее).

Дмитрий начал письмо с краткого изложения своей истории: «Кто я, дерзающий писать Вашему Святейшеству, изъяснит Высокопреподобный посол Вашего Святейшества при Его Величестве короле польском, которому я открыл свои приключения. Убегая от тирана и уходя от смерти, от которой еще в детстве избавил меня Господь Бог дивным Своим промыслом, я сначала проживал до известного времени в Московском государстве между чернецами, потом в польских пределах, в безвестности и тайне. Настало время, когда я отрылся…»

Затем он описывал свое обращение в католичество: «Я размышлял о душе моей, и свет озарил меня». Он внезапно постиг и заблуждения греческой церкви, и опасность уклонения от истины, и величие истинной Церкви, и чистоту ее учения. Решение его непоколебимо. Приобщившись к римско-католической церкви, он обрел Царство Небесное – оно еще прекраснее того, которое у него так несправедливо похитили. Теперь нет жертвы, которая была бы ему не под силу; он готов отказаться, если нужно, от венца своих предков.

Но все сказанное было, по удачному выражению одного историка, лишь отступлением для разбега. Дальше Дмитрий расправлял крылья. Его дело не проиграно, в конце концов он победит. Но для этого он нуждается в помощи папы. «Отче всех овец Христовых, Господь Бог мог воспользоваться мной, недостойным, чтобы прославить имя Свое через обращение заблудших душ и через присоединение к Церкви Своей великих наций. Кто знает, с какой целью Он уберег меня, обратил мои взоры на Церковь Свою и приобщил меня к ней? Лобызая стопы Вашего Святейшества, как бы я лобызал стопы самого Христа, склоняюсь перед Вами смиренно и глубоко и исповедаю перед Вашим Святейшеством мое послушание и покорность».

Подпись под письмом гласила: «Дмитрий Иванович, Царевич Великой Руси и наследник владений Московской монархии».

Это письмо пролежало три столетия в Ватиканских архивах и, вместе с латинским текстом письма Вишневецкого Сигизмунду III, было найдено в 1898 году о. Пирлингом. Находка произвела настоящую сенсацию среди историков, вызвав горячие споры о национальности Дмитрия. Дело в том, что оригинал письма написан по-польски. Одни объясняли этот факт тем, что Савицкий не знал русского языка и, следовательно, не смог бы перевести текст письма на латынь, если бы Дмитрий написал его на своем родном языке; поэтому Дмитрий воспользовался польским языком, который, по свидетельству современников, хорошо знал. Другие выдвигали предположение о нерусском происхождении Дмитрия.

Эти споры привели к тому, что два крупнейших знатока древней польской письменности – приват-доцент С. Л. Пташицкий и профессор И. А. Бодуэн де Куртенэ – подвергли текст письма лексическому, стилистическому, синтаксическому, грамматическому и графическому исследованию. Независимо друг от друга они оба пришли к выводу, что подлинник письма составлен природным поляком, свободно владевшим литературной польской речью, и затем переписан человеком, с трудом овладевшим особенностями польской графики, не имевшим навыка в польском письме, и постоянно изобличавшим свое великорусское происхождение и образование.

Пташицкий утверждал, что составитель письма и переписчик – две разные личности, и что Дмитрий лишь переписал готовый текст, составленный для него лицом, опытным в польском языке. А поскольку письмо, без сомнения, переписано Дмитрием, следовательно, он – русский. Куртенэ соглашался, что писавший письмо является великороссом, ранее учившимся писать на церковнославянском языке и впоследствии выучившийся говорить и писать по-польски и, возможно, не чуждый латыни. Но он оспаривал мнение, что письмо переписано Дмитрием, настаивая на том, что если бы он только рабски копировал образец, составленный рукой польского священника, то не наделал бы столько ошибок и графических отклонений. Скорее, считал Куртенэ, письмо было продиктовано Дмитрию с заготовленного черновика, составленного при его участии и пришедшегося не совсем по вкусу иезуитам, что доказывается значительными переделками при переводе текста на латынь.

Таким образом было опровергнуто долго бытовавшее среди многих польских и русских историков мнение о том, что Дмитрий являлся ставленником поляков и иезуитов, самозванцем, подготовленным к своей роли в Польше. Конечно, поляк не сделал бы столько ошибок в польском языке, а воспитанник иезуитов сумел бы собственноручно написать папе на латыни. К тому же, как мы видели, иезуиты появились рядом с Дмитрием лишь на последнем этапе его пребывания в Польше, а инициатива в обращении Дмитрия в католичество принадлежала Мнишку и бернардинам.

Рангони торжествовал победу. Когда Дмитрий выразил желание причаститься в его доме, он с восторгом согласился и написал Клименту VIII, что скоро сообщит ему нечто «утешительное».

Причащение у нунция было назначено на 24 апреля. Накануне состоялась прощальная аудиенция у Сигизмунда в Вавельском дворце. С королем находилось несколько новых особ, и в их числе итальянец Чилли, который оставил записки о последней встрече Дмитрий и Сигизмунда.

Король принял гостя с видом величественным и важным, но приветливо. Опираясь одной рукой на столик, он протянул другую Дмитрию, который поцеловал ее. Царевич снова просил помощи и между прочим сказал:

– Вспомните, Ваше Величество, что вы сами родились узником, но Бог освободил вас вместе с вашими отцом и матерью. Этим самым Господь показал, что Ему угодно, чтобы вы также освободили меня от изгнания и лишения отеческой державы.

Этими словами Дмитрий напомнил Сигизмунду о превратностях его собственной судьбы. Сигизмунд был рожден в тюрьме, где шведский король Эрик держал его родителей, Юхана герцога Финляндского и Екатерину Ягеллонку. Вскоре шведская знать свергла Эрика и возвела на престол отца Сигизмунда, правившего под именем Юхана III. Сигизмунд сделался польским королем, оставаясь наследным принцем в родной стране, но затем потерял шведский престол, перешедший к его дяде, Карлу герцогу Зюдерманландскому, который был оставлен Сигизмундом в Швеции в качестве королевского наместника. Намекнув на схожесть своей судьбы с судьбой польского короля, Дмитрий выразил далее свою готовность после воцарения в Москве помочь Сигизмунду в усмирении мятежника и похитителя трона, как он назвал Карла. В конце речи он вновь подчеркнул связь своего дела с выгодами Речи Посполитой и всего христианского мира: утвердясь в Москве, он удержит разлив магометанского могущества.

Паны слушали его с большим сочувствием: они находили, что Дмитрий говорил с благородством, царственной простотой и глубоким чувством.

Когда Дмитрий кончил, король сделал знак придворному маршалку, и тот попросил всех оставить на время его величество наедине с нунцием. Дмитрий и остальные вышли в соседнюю комнату, где находились Мнишек, Зебжидовский и Савицкий. Через несколько минут его позвали обратно; вслед за ним вошли и другие паны.

– Боже вас сохрани в добром здравии, московский князь Дмитрий, – сказал король. – Мы верим тому, что от вас слышали, верим письменным доказательствам, верим и свидетельствам других и поэтому ассигнуем в пособие вам 40 тысяч злотых в год. С этого времени вы друг наш и находитесь под нашим покровительством. Мы позволяем вам иметь свободное общение с нашей шляхтой и пользоваться ее помощью и советами в той мере, насколько будете в них нуждаться.

Деньги, о которых говорил король, выделялись из доходов Самборского королевского имения, что вряд ли могло понравиться Мнишку. Помимо этого, Сигизмунд подарил Дмитрию золотую цепь с медальоном, выдал вытканные золотом и серебром материи и взял на себя часть расходов по содержанию царевича и его свиты в Кракове. Что касается политических обещаний, то он, как видно, остался верен своей системе официального невмешательства и тайного попустительства.

На следующий день Дмитрий причащался в доме у нунция, приехав к нему под предлогом прощального визита. В отдаленных покоях Рангони был воздвигнут алтарь. При обряде присутствовали только свои люди: хозяин дома с двумя капелланами, Мнишек и Савицкий. Дмитрий исповедовался, прослушал обедню и причастился. Затем Рангони посвятил его в воины Христовы: помазал миром, слегка ударил по щеке и совершил над ним рукоположение. Передают, что Дмитрием овладел такой восторг, что он призывал небо в свидетели своего чистосердечия, проклинал расчеты и притворство и, сожалея, что не имеет возможности облобызать стопы папы, желал воздать эту почесть его представителю, для чего уже наклонился к башмаку Рангони, но нунций успел его удержать.

С тем же пафосом Дмитрий делился своими соображениями о том, как привести православную церковь в согласие с католической. С греческим духовенством, говорил он, толковать нечего – оно невежественно и упрямо, а с русским можно столковаться. Московский царь – это наездник, который направляет коня туда, куда желает.

– Вот как я намерен взяться за дело: соберу русских архиереев и латинских, предложу им различные вопросы, заведу между ними прения. Латиняне, конечно, прижмут своих противников. Я это отмечу, примкну к их мнению и таким образом мало-помалу, как бы незаметно, приведу русских к церковному единству.

Вместе с тем он упорно настаивал на сохранении в России патриаршества и просил разрешить ему причаститься в день коронации в Москве по греческому обряду. Он никоим образом не желал ни нарушать национальные традиции русских, ни признаться в своем отречении от православия. Нунций обещал посоветоваться по этому вопросу с Римом. Вообще с этого дня он больше не сомневался в искренности и набожности Дмитрия. Чтобы поддержать рвение царевича, он рассказывал ему о императорах Константине Святом и Карле Великом, распространивших свет христианства среди многих народов, упоминал о римских фресках с изображениями главных христианских деятелей – среди них найдется место и для него, для Дмитрия. Рангони заранее разрешил ему во время похода вкушать скоромное в постные дни и пользоваться в случае необходимости книгами, внесенных инквизиционным трибуналом в список запрещенных сочинений.

Напоследок Дмитрий вручил нунцию известное нам письмо к папе, запечатанное печатью с изображением двуглавого орла, св. Георгия и надписью, сделанной по кругу: «Дмитрий Иванович, милостью Божией Царевич». Он попросил у Рангони извинения за недостатки композиции и назвал свой почерк некрасивым. (В Риме письмо Дмитрия изменило отношение к нему: инквизиционный трибунал признал его лицом, заслуживающим доверия. Климент VIII приписал на полях письма: «Ne ringratiamo Dio grandanente…» («Возблагодарим премного Бога за это…») и продиктовал ответ – уже не «новому Себастьяну», а «любезному сыну и благородному сеньору».)

Обращение Дмитрия в католичество представляет любопытную психологическую загадку. С одной стороны, трудно сомневаться в том, что многие слова и поступки были сказаны и сделаны им от чистого сердца, без всякой задней мысли. С другой стороны, при ретроспективном освещении его жизни вся эта история представляется не более чем непристойной комедией, разыгранной ради сиюминутных политических выгод. Видимо, тогда, в Кракове, обе стороны – и Дмитрий, и иезуиты – отдавали себе ясный отчет в политической подоплеке отречения от православия. Но не один голый расчет руководил Дмитрием. Будучи горячей, страстной, увлекающейся натурой, он, играя в искренность, невольно заразился ею сам и заразил других. Принимая католичество, он преклонялся перед верой Марины, перед тысячелетним авторитетом воинствующей церкви, влагавшей ему в руки рыцарский меч для крестового похода против турок; он на мгновение увидел себя величайшим церковным реформатором, восстанавливающим согласие в христианском мире. Масштаб его замыслов был именно таким. Он не разыгрывал комедию, как не разыгрывал ее Генрих IV, несколькими годами ранее отрекшийся от протестантизма, чтобы погасить огонь гражданской войны, бушевавший во Франции. Просто Дмитрий решал вечный спор между верой и делами в пользу дел. Кроме того, в той легкости, с какой он отказался от православия, видно типичное поведение москвича XVI–XVII вв. при столкновении с западноевропейской культурой. В качестве сравнения можно привести пример первых 18 русских студентов, дворянских «робят», которых Борис Годунов в начале XVII столетия направил заграницу – во Францию, к немцам в «Любку» (Любек) и в Англию – «для науки разных языков и грамоте». Но тут грянула Смута. Про студентов забыли. Когда, наконец, при Михаиле Федоровиче Романове все успокоилось, в Посольском приказе вспомнили о посланных отроках. Стали искать, наводить справки у заграничных правительств. Концов, однако, в большинстве случаев найти не удалось. Домой вернулся лишь один студент. Другие рассеялись по Европе или отказались покидать еретический (тогдашний эквивалент «загнивающего») Запад. Причем, у одного посланного в Англию оказалась весьма уважительная причина продлить командировку на неопределенный срок: оказалось, за эти годы он не только переменил веру, но и «неведомо по какой прелести в попы попал», т. е. сделался англиканским священником!

Во время пребывания Дмитрия в Кракове в город явилась толпа московских людей – какой-то Иван Порошин с товарищами. Они услыхали, что во владениях польского короля находится чудесно спасенный сын Ивана Васильевича и отмахали много верст, чтобы взглянуть на него. При первой же встрече с Дмитрием они поклонились ему и признали его настоящим царевичем.

Тогда же с Дона приехали два атамана: Корела и Нежакож. По их рассказу, когда Григорий Отрепьев, пробравшись из Брагина на Дон, известил казаков о появлении в Польше Дмитрия, в казацком кругу стали думать, как поступить: признавать или не признавать его истинным царевичем. Несколько тысяч наиболее горячих голов решили идти к польским границам и направили вперед своих атаманов, проведать, тот ли человек Дмитрий, за кого себя выдает, и если окажется, что тот самый – то передать ему, что все казачество готово ему служить. С атаманами находился еще какой-то беглец из Северской земли, утверждавший, что видел царевича в Угличе и узнает его с первого раза. Так оно и случилось. Этот человек рассказал Дмитрию и панам, что Борис Годунов мучит людей, умерщвляет их тайно ядом, разоряет целые семейства за одно слово о Дмитрии. Нелюбимый и прежде, теперь он сделался всем ненавистен, и Дмитрию нужно только появиться в московских пределах – вся земля разом к нему пристанет. Корела и Нежакож, вполне удостоверенные в подлинности личности царевича, возвратились к своим станицам.

Дмитрий торопил панов: пора в поход! Те, слушая московских беглецов и казаков, и сами с трудом сдерживали свое нетерпение.

24 апреля Дмитрий навсегда покинул Краков. Он возвращался в Самбор, чтобы оттуда двинуться на Москву – за отеческим престолом.

IX. Последние приготовления

Получив от короля разрешение свободно сноситься с шляхтой, Дмитрий приступил к набору добровольцев в свою армию. Сандомирский воевода и Вишневецкие кинули клич по всей стране, приглашая шляхту и казаков идти с ними в Московщину добывать престол для законного государя. В ожидании приезда желающих в замке возобновились пиры. Мнишек и другие поднимали чаши в честь царевича и громко произносили его звучные титулы, которые Дмитрий теперь смело выводил киноварью на своих письмах: «Славнейший и непобедимый Дмитрий Иванович, император Великой Руси, князь угличский, дмитровский, городецкий, наследный государь всех земель, подвластных московскому царству».

Уже и Марина не казалась ему такой недоступной, как прежде. Савицкий, последовавший за Дмитрием в Самбор в качестве духовника, прямо советовал ему сделать предложение дочери воеводы, указывая на те выгоды, которые последуют из этого шага.

– Воевода сандомирский горд, ему подобного не найти! – говорил иезуит. – Если вы снизойдете до вступления с ним в родство, то тем скорее достигните отеческого престола. Тогда никто не подумает, чтоб воевода, такой гордый, такой умный, мог не знать, за кого выдает дочь, и не вполне уверен, что вы – настоящий Дмитрий. Тогда и польский король будет явно за вас, тогда вы заставите замолчать голоса, которые теперь раздаются против вас. Поговорите с панной Мариной; заметите согласие, тогда поговорите с отцом. Конечно он, прежде чем согласиться, спросит моего совета, а вы уже знаете, что я скажу. Я знаю ваше расположение к истинной религии и так радуюсь, что вы преуспеваете на пути истины, что каждый день молю Бога о ниспослании вам благословения. Его благословение победит ваших врагов. Оно сильнее всякой человеческой мудрости, оно возведет вас на отцовский трон.

Дмитрий попросил его переговорить с Мнишком, а затем обратился к нему и сам. Едва войдя в кабинет воеводы, Дмитрий понял, что он – жених. Мнишек радостно встал ему навстречу, обнял и поцеловал нареченного зятя, по лицу его текли слезы умиления. Он соглашался отдать дочь за Дмитрия, но… откладывал свадьбу до его воцарения в Москве. В полном противоречии со словами Савицкого, он доказывал, что Дмитрию выгоднее не жениться сейчас на Марине.

– Чтобы доказать вам свое расположение, – говорил он Дмитрию, – я откладываю вашу свадьбу до того времени, когда труп Годунова послужит вам ступенью на трон. Это совершено против моего собственного желания и выгод, но я вас прошу – поступите так: это мой отеческий и дружеский совет. Сигизмунд готов вас поддерживать, и знаете ли, что у него на уме? Он надеется выдать за вас свою сестру, только поэтому он и помогает вашему предприятию. Другие паны воеводы будут завидовать нашему родству, многие видят в вас жениха и перестанут помогать вам, когда узнают, что вы женитесь на моей дочери, а вам следует расти, а не умаляться, увеличивать, а не уменьшать число своих союзников. Не возражайте мне, я знаю лучше ваш путь. Я пойду с вами, я пожертвую всем, что имею, за возвращение вам отеческого достояния!

Что мог на это возразить Дмитрий? Он знал одно: Марина все равно будет его женой, ибо ни минуты не сомневался в том, что достигнет московского престола.

Приступили к составлению брачного договора. Первый документ составили 24 мая. Дмитрий давал слово жениться на Марине по восшествии на престол и налагал на себя проклятие за нарушение обещания. Он обязался заплатить долги своего тестя, составлявшие примерно 1 млн флоринов, и выдать ему еще 100 тысяч на убранство для невесты и на столовое серебро. Марина получала во владение Новгород и Псков с их землями, которые она могла дарить своим дворянам и на которых могла беспрепятственно строить католические храмы, монастыри и школы, так как, говорилось в договоре, и сам Дмитрий будет стремиться к соединению церквей. Дмитрий должен был выполнить все условия в течение года; в случае проволочки Марина имела право развестись с ним, а коли будет охота – могла подождать еще.

12 июня Мнишек поднес царевичу и свои требования: он хотел получить в вечное и потомственное владение Смоленское и Северское княжества. Дмитрий без возражений подписал и эту бумагу. Он щедро раздавал земли и миллионы, которыми еще не владел. Он был покладист, и даже чересчур покладист. Впоследствии выяснилось, что он обещал Смоленское княжество также и Сигизмунду, не очень заботясь о том, как король и сандомирский воевода будут его делить. Легкость, с какой Дмитрий позволял себя заочно грабить, объяснялась тем, что он не видел большой для себя потери в том, что Польша некоторое время будет считать Смоленск своим владением. У него был собственный взгляд на будущую польско-русскую границу, в чем Сигизмунд смог вскоре убедиться.

Между тем военные приготовления шли полным ходом. Дмитрий и Мнишек делали все, чтобы обеспечить благоприятное отношение поляков к подготовляемому походу. Сандомирский воевода вел обширную переписку с королем и сенаторами, в то же время тщательно скрывая от посторонних лиц свое личное участие в этом деле. «Я прошу Ваше Величество быть уверенным в том, – писал он Сигизмунду, – что я выполняю свои планы с такими предосторожностями, как будто я никогда не нарушал своего долга». Подобный цинизм не выглядит оскорбительным только для сообщника.

В мае Дмитрий и Мнишек – каждый от своего имени – отправили новые послания Замойскому, пытаясь еще раз если не привлечь его на свою сторону, то, по крайней мере, побороть его предубеждение. Мнишек в своем письме убеждал его, что можно начать дело, не дожидаясь согласия сейма, так как успех очень вероятен: русские не любят Бориса Годунова и все, как один, примкнут к Дмитрию. «Этот человек (Дмитрий), – писал он, – богобоязнен и умен, полагает всю надежду на Бога и на помощь короля и готов на всякие условия и договоры. Я не вижу необходимости стесняться договором, заключенным с Борисом, который достиг власти крамолами, а не по праву!»

Дмитрий выражал огорчение, что не получил ответа на свое первое письмо. Может быть гетмана покоробили его титулы? «Я употребляю их потому, что Бог и предки мне их даровали. Неприлично мне входить в рассуждение о том, что говорит королю совесть по поводу договора с Борисом, но посудите, должен ли я терять из-за этого свое право?»

Замойский вновь не удостоил царевича ответом. Мнишек же получил от него строгий выговор за то, что собирает войска без ведома гетмана – начальника всех военных формирований в Польше. Относительно рассуждений воеводы об успешном исходе похода, он писал: «Случается, что кость в игре падает и счастливо, но обыкновенно не советуют ставить на кость важные и дорогие предметы. Дело это такого свойства, что может нанести вред нашему государству и бесславие королю и всему народу нашему. Москвитяне могут сделать нападение на коронные земли и предать наш край огню и опустошению, а мы не готовы к отпору».

«Уже и так ропщут на вас, – продолжал гетман, – за то, что от такого сбора людей причиняются неприятности жителям; если же вы этим навлечете какой-нибудь вред от неприятеля, то это будет приписываться вам. Следует, полагаю, вам подумать об этом. В Москве чуют и все хорошо знают, что у вас готовится. И они против вас приготовляются гораздо исправнее, чем кажется вам. Рассудите – может ли кто из частных лиц толковать по-своему присягу Его Величества короля? Сохрани, Боже, от неудачи: тогда сомнительна будет для нас возможность возмездия москвитянам, так как вина будет наша, начало положится от нашей стороны несоблюдением мирного договора. Прибавлю: все полагают, что вы действуете противно воле короля, и я сам, будучи военным сановником, не получил от Его Величества никакого заявления в вашу пользу, напротив, из отзывов Его Величества уразумеваю противное. Это я писал вам уже не раз и более ничего не могу вам написать».

Замойский еще раз подтвердил, что стоит выше всяких интриг, когда речь идет о благе государства. Но, как видно из слов гетмана, король оставался верен своей двуличной политике. Предоставив в распоряжение Дмитрия часть доходов Самборского имения, он заботился также и о том, чтобы его солдаты не остались и без духовной пищи. В августе в Самбор приехали два капеллана, оба иезуиты. Один из них, о. Николай Чижовский, происходил из протестантской семьи. Его вступление в орден было шагом глубоко продуманным и самостоятельным, ибо это был человек спокойный, уравновешенный и рассудительный; его честолюбие не простиралось далее заведывания каким-нибудь духовным училищем. Второй – о. Андрей Лавицкий – представлял его полную противоположность. Натура мистическая, экзальтированная, он мечтал о миссионерской деятельности в Индии и о мученическом венце под голубым небом тропиков, но вместо этого должен был нести слово Божие русским медведям. Оба были назначены орденским начальством полковыми священниками при польских отрядах Дмитрия.

Дмитрий знал об их назначении и торопил их с приездом. С первой же встречи он очаровал капелланов – они не нашли в нем ничего грубого, ничего варварского. Он заставил их взглянуть новыми глазами на их миссию.

– Я обещал Богу строить в России церкви, школы, монастыри, – сказал Дмитрий. – Ваше дело – распространить там католическую веру и добиться ее процветания. – И в порыве доверия прибавил: – Я вручаю вам свою душу.

Капелланы почувствовали себя не заурядными полковыми священниками, но апостолами. У них захватило дух от раскрывшихся перед ними перспектив. Университетские аудитории и знойное небо Индии были забыты. Они поверили в истинность Дмитрия раз и навсегда.

Замойский был не совсем прав, говоря, что русские готовятся дать отпор войскам Дмитрия. Хотя в России уже не осталось человека, не осведомленного о польских делах, Борис все еще страшился назвать вслух роковое для него имя. Он надеялся путем тайных переговоров уговорить короля и сенаторов выдать ему Дмитрия. Для этого царь приблизил к себе боярина Смирного-Отрепьева, называвшего себя дядей Григория Отрепьева (или только приписывавшего себе это родство), и в половине августа 1604 года отправил его в Польшу с посольством. О цели переговоров в Кремле говорили только запершись, чтобы не допустить огласки.

Официально Смирной назывался не послом к польскому королю, а боярским гонцом к литовскому канцлеру Льву Сапеге и к виленскому воеводе Христофору Радзивиллу, о недавней смерти которого в Москве еще не знали. В верительных грамотах Борисова посла было написано, что он едет жаловаться литовским властям на скопление вооруженных людей в опасной близости от русской границы. Имя Отрепьева не упоминалось.

Смирной начал свою речь перед литовскими панами в полном соответствии с официальной целью посольства. Он требовал распустить вооруженные отряды в Самборе и Львове.

– Бояре упросили царя кончить дело полюбовно, раньше, чем прибегать к более решительным мерам, – говорил он.

Изложив эту часть своего поручения, он попросил у Сапеги аудиенции, чтобы поговорить о другой. Литовский канцлер отказал ему, сославшись на то, что король не поручал ему вести тайных бесед с русским послом. Смирной настаивал и с трудом смирился с отказом. Тогда в присутствии всех панов он заговорил о настоящей цели своего посольства. Оказалось, что Годунов поручил ему увидеться с племянником, беглым монахом Григорием Отрепьевым, выдающим себя за царевича Дмитрия, и раскрыть перед королем и сенаторами злостный обман. Впрочем Смирной уверял, что готов к любому исходу дела: если окажется, что Дмитрий не его племянник, а настоящий царевич, то он, Смирной, подчинится ему и станет помогать против Бориса.

Паны Смирному не поверили и прямо заявили, что в его посольстве видят лишь попытку соглядатайства. В свидании с Дмитрием ему было отказано. Тем не менее его посольство имело один важный результат: оно резко изменило поведение канцлера Сапеги. До сих пор он допускал возможность царского происхождения Дмитрия и объявлял о своей готовности помогать ему людьми и деньгами, но теперь вдруг перешел на сторону противников царевича. В донесении королю о переговорах со Смирным он советовал положиться на волю сейма, а пока что приостановить военные приготовления в Самборе. Интереснее всего то, что отныне Сапега не просто отрицал истинность Дмитрия, но отстаивал, чуть ли не единственным из сенаторов, его тождество с Отрепьевым. Нам вряд ли когда-нибудь станет известна причина перемены его взгляда на Дмитрия.

Высказывалось мнение, что не приехав на встречу на Смирным, Дмитрий тем самым косвенно подтвердил свое самозванство. Но была ли гарантия искренности Смирного в таких обстоятельствах? Он занимал слишком двусмысленную позицию, чтобы считаться надежным свидетелем в этом деле. Кроме того, что давал Дмитрию даже благоприятный для него исход встречи? В Польше никто не считал его Отрепьевым, а переубеждать Бориса он, разумеется, не собирался.

Войско Дмитрия росло. К нему отовсюду стекались шляхтичи – закованные в железо исполины на огромных конях, в сопровождении своих оруженосцев, и вольные казаки со всевозможных украин Польши и России. Было много и московских беглецов. В Самборе принимали всех без разбора и эта беспечность едва не обернулась бедой. Двое каких-то русских задумали ночью убить Дмитрия и бежать. Один из них остался стеречь царевича возле его покоев, а другой пошел седлать лошадей. В конюшне он привлек внимание поляков, был ими схвачен и во всем сознался. По счастью, Дмитрий в этот вечер допоздна засиделся у Мнишка, и вернулся к себе, когда второй злоумышленник был уже арестован. На другой день обоих заговорщиков казнили, выдав их за агентов Годунова, а к Дмитрию приставили телохранителей.

Вскоре главная квартира была перенесена во Львов – поближе к русской границе. В городе немедленно начались буйства, грабежи и убийства. Жители жаловались королю на творимые воинством Дмитрия бесчинства и просили освободить их от присутствия «рыцарей». К их жалобам присоединились голоса Замойского и других недовольных. Король вынужден был уступить. По его приказанию был составлен строгий указ, предписывавший Мнишку распустить набранные отряды шляхты и казаков; ослушникам грозили кары, предусмотренные для мятежников и врагов государства. Но король почему-то забыл поставить на указе свою подпись – она появилась на нем только 7 сентября. Рангони, сообщив об этом своей свите, лукаво прибавил, что теперь королевский гонец, пожалуй, и не успеет вовремя во Львов. Он оказался прав: в день, когда король поставил свою подпись под указом, войско Дмитрия уже больше недели двигалось по направлению к русской границе.

X. Победы и поражения

В последних числах августа Дмитрий, простившись с Мариной, выехал из Самбора под Глиняны, где произвел смотр своему маленькому войску. Польские жолнеры – ядро армии – делились на несколько отрядов под началом полковников: Адама Жулицкого (800 человек), Станислава Гоголинского (1400), Адама Дворжицкого (400) и Неборского (250). Примкнувшие к ним казаки и русские насчитывали около двух тысяч человек.

Гетманом был избран Мнишек, который вместе со своим сыном Станиславом, несколькими другими родственниками, друзьями и Дмитрием составил главный штаб. Мнишек за свою жизнь не побывал ни в одном походе и теперь, удрученный подагрой, носил звание главнокомандующего лишь формально. Военные дарования польских полковников ограничивались личной храбростью. На деле всем распоряжался Дмитрий, с первых дней похода обнаруживший необычайную любовь к военному искусству.

Поход на Москву, предпринятый с такими жалкими силами, в военном отношении представлял собой чистейшее безумие. Парадоксальным образом именно это соображение мешает видеть в Дмитрии авантюриста-самозванца. Ведь не был же он, в самом деле, самоубийцей! Подобная решимость скорее говорит нам о непоколебимой уверенности в своей правоте, одержимости некоей идеальной целью, убежденности в том, что одно слово правды весь мир перетянет. Само решение о выступлении в поход я отношу к одним из самых убедительных свидетельств в пользу подлинности Дмитрия.

25 августа войско двинулось в путь. Походный порядок был таков. В центре вокруг красного знамени с черным двуглавым ордом на золотом фоне шли главные силы пехоты и кавалерии во главе с Дмитрием и Мнишком. Справа ехали уланы, гусары и часть казаков, слева – остальные казаки; они же осуществляли разведку и прикрывали тыл.

Переправиться через Днепр предполагалось у Киева, где имелись паромы. Во владениях князя Острожского приходилось соблюдать повышенные меры предосторожности, – выставляя на ночь усиленные караулы и не расседлывая лошадей. Опасались враждебных действий со стороны сына киевского воеводы Константина Острожского, князя Януша, чьи отряды издали следили за движением войск Дмитрия. Впрочем, ничто не помешало Дмитрию войти в Киев. Городские власти приняли его весьма радушно. Католический епископ города, Христофор Казимирский, устроил в его честь званый обед. Дмитрий чувствовал себя в Киеве, как дома; город был хорошо знаком ему еще с того времени, когда он бродил по нему в монашеской одежде, затерявшись в толпе богомольцев. Он убедил капелланов осмотреть православные святыни и сам стал их гидом. Иезуиты уделили должное внимание храму св. Софии и Золотым воротам, но наотрез отказались входить в знаменитые пещеры Лавры, где хранятся останки умерших монахов, – святость этих мощей показалась им сомнительной.

В Киеве войско задержалось на три дня из-за того, что Януш распорядился отогнать паромы выше по реке. После того, как их пригнали назад, началась переправа, продолжавшаяся пять дней. Она прошла благополучно; утонул лишь один поляк, случайно упавший в Днепр. Киевляне помогали Дмитрию, чем могли. Он отблагодарил их, пожаловав городу право свободной торговли.

Едва переправившись через Днепр, поляки отслужили молебен. Дмитрий с интересом наблюдал за богослужением, но не участвовал в нем. Все же, проходя мимо палатки капелланов, он несколько раз тайком принимал их благословение. По окончании литургии сразу выступили из лагеря и двумя колоннами двинулись дальше по благодатным полям Украины. «На левой стороне Днепра, – пишет участник похода, – нам пришлось идти посреди дубрав и веселых полей; все вокруг цвело изобилием, и мы себе все нужное получали к нашему удовольствию».

В Остроге к войску Дмитрия присоединился староста Остерский с толпой вольницы. Затем в лагерь приехали десятка два депутатов от донских казаков ударить челом московскому царевичу от лица всего казачьего круга. В доказательство своей преданности они привезли с собой дворянина Петра Хрущева, посланного Борисом Годуновым с отрядом стрельцов к казакам, чтобы не дать им пристать к Дмитрию. Закованный в кандалы Хрущев повалился в ноги Дмитрию и со слезами завопил:

– Теперь я вижу, что ты природный, истинный царевич! Ты похож лицом на отца своего, государя царя Ивана Васильевича. Прости и помилуй нас, государь, по неведению нашему служили мы Борису, а, как увидят тебя, все признают тебя!

Дмитрий не сразу поверил в искренность Хрущева, велел взять его под стражу и несколько раз допрашивал его.

– Я жил далеко от Москвы, в Васильгороде, – рассказывал свою историю Хрущев, – а в Москву меня призвали, и я был в Москве только пять дней, а потому не могу достаточно обо всем сказать.

По его словам, Борис по-прежнему старался, чтобы имя Дмитрия не произносилось вслух, но отправил в Северскую землю войско под началом воевод Петра Шереметева и Михаила Салтыкова. Правда, даже от них он скрыл истинную цель похода, сказав, что посылает их охранять землю от крымского хана.

– Я встречался с ними, – говорил Хрущев, – был у Шереметева на обеде, а у Салтыкова на ужине, и сказал, что меня Борис послал к донским казакам побуждать их на того, кто назвался царевичем. А Шереметев пожал плечами и сказал мне: «Мы ничего не знаем, нас послали на татар, но мы догадываемся, что идем не против татар, а против того, другого. Если он в самом деле природный царевич, то трудно будет против него воевать.» А как я был в Москве, так Борис дознался, что двое господ, Василий Смирной да меньшой Булгаков, пили за здоровье царевича. Первого приказал он убить в тюрьме, а другого утопить, только его еще не утопили, как я был в Москве.

Хрущев уверял, что письма и грамоты Дмитрия ходят по рукам в Москве, и народ читает их с любовью. В конце концов Дмитрий распорядился снять с него кандалы и приблизил к себе.

Вслед за казацкими депутатами прибыло 10 тысяч ранее завербованных донцов. С этими силами 16 октября Дмитрий пересек границу Московского государства. Он должен был чувствовать себя новым Цезарем, переходящим свой Рубикон.

В тот же день десятки гонцов повезли в российские пределы грамоты Дмитрия. Первая была адресована Борису – это было официальное «иду на вы». В ней Дмитрий напоминал ему все его злодеяния (то есть все смерти и несчастья, случившиеся за время Борисова правления), извещал о своем спасении (уже без всяких деталей: спасен «по воле Божьей») и убеждал добровольно оставить престол и удалиться в монастырь, обещая свое милосердие как самому Борису, так и всему его семейству.

Другая грамота обращалась ко всем воеводам, дьякам, служилым, торговым и черным людям:

«Бог милосердый по своему произволению покрывал нас от изменника Бориса Годунова, хотевшего нас предать злой смерти, не восхотел исполнить злокозненного его замысла, укрыл меня, прирожденного вашего государя, своей невидимой рукой и много лет хранил меня в судьбах своих. И я, царевич Дмитрий, теперь приспел в мужество и иду с Божьей помощью на место прародителей моих, на Московское государство и на все государства Российского царствия. Вспомните наше происхождение, православную христианскую веру и крестное целование, на чем вы целовали крест отцу нашему, блаженной памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси, и нам, детям его – хотеть во всем добра; отложитесь ныне от изменника Бориса Годунова к нам, и вперед уже служите, прямите и добра хотите нам, государю своему прирожденному… а я стану вас жаловать по своему царскому милосердному обычаю, и буду вас свыше в чести держать, ибо мы хотим учинить все православное христианство в тишине и покое и в благоденственном житии».

Замойский, узнав о начале похода, с досадой сказал:

– Надо будет бросить в огонь все летописи и изучать только мемуары воеводы сандомирского, если его предприятие будет иметь хоть какой-нибудь успех.

Действительно, ничего подобного еще не знала военная история. Тридцать лет назад Стефан Баторий, лучший полководец своего времени, для войны с Россией опустошил польскую казну и набрал в свою армию цвет польской кавалерии, отборную венгерскую и немецкую пехоту, но за три года военных действий не смог продвинуться дальше Пскова.

Под красным знаменем Дмитрия собралась толпа бесшабашных рубак и людей с темным прошлым; денег в полковой казне почти не было. Его стратегией была отвага, союзниками – обстоятельства. Имея столь ничтожные силы и средства, он менее чем через год вошел в Москву.

Единственным залогом успеха Дмитрия было то, поистине лихорадочное, нетерпение, с каким русские люди на той стороне Днепра ожидали его прихода. Северская земля лишь недавно перешла под тяжелую руку московских самодержцев, подспудное брожение и шатость умов поминутно давали себя знать. Страшный голод 1601–1603 гг., разразившийся в центральной России, привлек сюда толпы холопов казненных и опальных бояр, которые пополнили собой число недовольных правлением Бориса. Несколько зажигательных слов было вполне достаточно, чтобы повести за собой этих людей. На Северщине еще не успели выстроить крупных крепостей, поэтому ошибка Годунова, вовремя не загородившего дорогу войскам Дмитрия из боязни огласки назревающих событий, скоро стала непоправимой.

Первой русской крепостью, вставшей на пути Дмитрия, был Моравск. Воеводами здесь были Борис Ладыгин и Елизар Безобразов. Дмитрий разбил лагерь верст за 30 от города и послал под его стены отряд запорожцев с требованием сдачи. Грамоты Дмитрия, надетые на концы казацких сабель, произвели желаемое действие. Жители взбунтовались, повязали воевод и выдали их Дмитрию с изъявлением покорности.

На другой день Дмитрий въехал в Моравск. Горожане толпились по обе стороны дороги с хлебом-солью, плакали и кричали:

– Встает наше красное солнышко, давно закатилось оно!.. Ворочается наш князь Дмитрий Иванович…

Православные священники окропили царевича святой водой и окрестили наиболее чтимыми иконами. В это время Мнишек говорил толпе, что он сенатор польский и радный пан, следовательно, не станет лгать и клялся, что Дмитрий – настоящий царевич, прибавляя, уже не как сенатор и пан, а как обыкновенный враль, что король и вся Польша признали его, и если москвитяне не покорятся, то королевское войско придет следом и накажет бунтовщиков против законного московского государя.

Остаток дня был посвящен гулянию и пальбе из пушек и ружей в честь славного события.

Так же легко сдался Чернигов, где воеводил Иван Андреевич Татев. Чернигов считался воротами на Москву, поэтому был укреплен лучше других северских городов, но укрепления, которые никто не хочет защищать, – бесполезны.

Казачий отряд внезапно подскакал к стенам Чернигова.

– Поддавайтесь царю и великому князю Дмитрию Ивановичу! – кричали казаки. – Моравск уже поддался!

Черниговцы всполошились; одни грозили казакам со стен оружием, другие требовали немедленно открыть им ворота. В это время Татев, взошедший на стену, приказал стрельцам открыть огонь по ворам. Залп оказался чрезвычайно удачным – с десяток казаков повалились с коней на землю. Они кинулись от стен врассыпную и набросились на слабо укрепленный посад, грабя и поджигая дома. В городе раздался общий вопль о пощаде. Черниговцы повязали Татева и послали к казакам сказать, чтобы они прекратили грабеж, – весь город бьет челом царю Дмитрию Ивановичу. Но казаки уже не слушали их, продолжая делать дело, за которым они, собственно, и явились сюда. Черниговские гонцы кинулись к самому Дмитрию. Царевич послал поляков Станислава Борша остановить погром, однако ко времени приезда миротворцев город уже был, как облупленный.

Дмитрий, въехавший в Чернигов на следующий день, лично вступился за жителей.

– Отдайте все, что вы пограбили незаконно у черниговцев, – сказал он казакам, – а не отдадите, пойду биться против вас с рыцарством.

Казаки льстиво оправдывались:

– Когда мы подошли к Чернигову, по нам стреляли и многих убили и ранили, поэтому мы и взяли посад, чтобы вознаградить себя: мы хотели этим царевичу прислужиться.

Препирательства продолжались несколько дней. Наконец казаки согласились возвратить большую часть добычи хозяевам.

Но едва удалось приструнить казаков, как возмутилось «рыцарство», потребовавшее уплаты жалованья. Дмитрий уговаривал их потерпеть, ссылаясь на нехватку денег; шляхта в ответ грозила уйти назад в Польшу. И действительно, часть поляков завладела одним из знамен, и, построившись под ним, двинулась на запад. Напрасно Дмитрий ехал за ними, умоляя вернуться, поляки даже не смотрели в его сторону. Совершенно павший духом, он возвратился в лагерь и обратился за советом к капелланам. Святые отцы, успевшие хорошо изучить свою паству, посоветовали Дмитрию любыми способами выплатить деньги. К счастью, в городской казне нашлось 10 тысяч рублей. Ушедшие из лагеря поляки, извещенные о том, что их более терпеливым соратникам выдают деньги, немедленно вернулись. Дмитрий успокоился – на время.

11 ноября его войско, насчитывающее уже 38 тысяч человек, подошло к Новгород-Северскому. Здесь дела пошли не так гладко. Воеводой в городе был окольничий Петр Федорович Басманов, сын одного из самых гнусных опричников Ивана Грозного. Басманов был дельный военноначальник и смелый человек. Он готовился дать решительный отпор Дмитрию, не подозревая о том, что в скором времени ему суждено стать его ближайшим другом и сложить за него свою голову.

Учтя опыт сдачи Моравска и Чернигова, Басманов решил не допустить перехода горожан на сторону Дмитрия, для чего велел заранее сжечь посады и загнал жителей внутрь города. Казаки, как обычно высланные Дмитрием вперед, пришли уже на пепелище, вид которого вызвал у них неподдельное сожаление.

Вслед за казаками к городу подъехали парламентеры – три поляка в сопровождении нескольких жителей Моравска – и стали убеждать новгородцев сдаться и служить Дмитрию, как другие. В ответ они услышали со стен:

– А, б… сыны, приехали на наши деньги с вором!

Делать было нечего – нужно было приниматься за правильную осаду.

Дмитрий разбил лагерь версты за полторы от города. 14 ноября его артиллерия начала обстрел, пытаясь пробить брешь в стенах, но имевшиеся у него 14 небольших полевых пушечек не причинили ни малейшего вреда городским укреплениям. Зато пушкари Басманова клали ядра точно в цель, побив и покалечив в этот день многих осаждавших.

В последующие три дня охотники из лагеря Дмитрия дважды ходили на приступ, но городская артиллерия всякий раз рассеивала толпы нападавших, а тем смельчакам, кому все-таки удалось добежать до стен, осажденные поломали руки и ноги бревнами и колодами, сбрасываемыми сверху.

В ночь на 18 ноября осаждавшие изменили тактику и задумали поджечь город. Для этого наскоро сколотили две деревянные башенки, обложили их хворостом и соломой, поставили их на сани и тихо покатили по выжженному посаду к воротам. Но Басманов, выходивший на стены даже ночью, заметил диверсию и пушечным огнем отогнал поджигателей. Они попробовали подойти к воротам в другой раз, в третий – и вновь потерпели неудачу, потеряв с десяток человек, – а там и ночь прошла.

На рассвете поляки отрезали Дмитрию:

– Не пойдем больше.

Царевич в ответ съязвил:

– Я думал, что поляки великий народ, а они такие же люди, как и другие!

– Не порочь нашей славы! – зашумели они. – Все народы знают, что нам не в новость добывать приступом крепкие замки! Хотя теперь это не наша обязанность, но мы и тут не хотим потерять славы наших предков. Прикажи только прежде дыры пробить в стене. А как придется нам в поле встретиться с этим же неприятелем, так вот тогда узнаешь, ваша милость, каковы мужество и храбрость наша, вот тогда полюбуешься доблестями поляков!

Цепь неудач под Новгородом-Северским 19 ноября была разорвана сдачей Путивля, которая произошла довольно комично. Дело в том, что путивлян заставили сдаться… взятые ими в плен дмитровцы.

Вот как это было. Небольшой отряд, состоявший из служивших у Дмитрия русских людей, отправился из лагеря за провиантом. В окрестностях Путивля он натолкнулся на гораздо больший по численности отряд путивлян.

– Что за люди? – окликнули путивляне встречных.

– Мы братья ваши, едем в свою землю с Дмитрием Ивановичем, нашим прирожденным государем.

Услыхав такой ответ, путивляне забрали их в плен и повезли в город, грозя пытать и казнить изменников.

– Вольно вам делать с нами, что захотите, – отвечали на эти угрозы пленники, – только мы не можем сказать иначе, чем уже сказали. Мы верно дознались, что это наш истинный государь, царевич Дмитрий, и вам, братья, советуем поклониться ему.

Их спокойная уверенность так подействовала на путивлян, что в город они приехали уже горячими сторонниками Дмитрия. Созвав ратных людей и жителей, они без особого труда убедили их бить челом государю Дмитрию Ивановичу. Один путивльский воевода – упорствующий в неверии Михаил Михайлович Салтыков был связан, а другой – князь Василий Рубец-Масальский объявил себя слугой царевича и сам отправился под Новгород-Северский вместе с дьяком Богданом Сутуповым, который также признал Дмитрия и решил отдать ему деньги, присланные Борисом путивльскому гарнизону (за эту услугу Дмитрий впоследствии сделал его думным дьяком).

Вслед за Путивлем так же легко, словно осенние яблоки на землю, пали другие города – Рыльск, Севск, Борисов, Оскол, Ливны, Елец, Курск, Кромы, Белгород…

Но их пример никак не подействовал на Новгород-Северский. Басманов стоял крепко.

– Убирайтесь! – кричал он со стены полякам, которые грозились взять город приступом и вырезать всех, от мала до велика. – У нас государь царь и великий князь Борис Федорович на Москве, а ваш Дмитрий – вор и изменник. Вот скоро его посадят на кол вместе с вами!

С этими словами новгородский воевода сам наводил пушки и зажигал фитили; поляки поспешно разбегались.

Басманов выполнил свою задачу – задержать Дмитрия. 5 декабря в городе узнали о приближении московского войска.

Еще в июне Годунов вместе с патриархом и собором приняли решение: из всех поместий и вотчин, а также из монастырей и церковных владений взять ратников для возможной войны с Польшей. Но мобилизация шла плохо, многие ополченцы уклонялись от службы. Пойманных дезертиров метали в тюрьмы и секли нещадно кнутом – так, что, по словам современника, на спине не оставалось живого места, куда можно было бы кольнуть иголкой. С большим трудом к осени набрали 40–50 тысяч русских служилых людей, к которым присоединили нанятых татар и цареву немецкую гвардию.

Это войско было отдано под начало князя Федора Ивановича Мстиславского, занимавшего по старшинству первое место в думе. У Бориса не было особенных причин доверять ему (как помнит читатель, отца и сестру Мстиславского Годунов заточил в монастырь, а самому князю запрещал жениться, чтобы пресечь его род), поэтому он постарался купить преданность воеводы, пообещав в случае победы над Дмитрием отдать ему в жены свою дочь Ксению и дать в приданое Казанское и Сибирское царства.

Князь Мстиславский был посредственный военачальник, медлительный и нерешительный. Он неторопливо двигался к Новгороду-Северскому, проходя по нескольку верст в день. К тому же в его войске было немало людей, сочувствовавших Дмитрию; они дали знать царевичу о приближении Мстиславского дней за 10 до прибытия под город самого воеводы.

На рассвете 20 декабря Мстиславский подошел к Новгороду-Северскому. Дмитрий вывел свое войско в поле, оставив в тылу заслон против Басманова; московские полки выстроились напротив. Ни те, ни другие не двигались с места, только храбрецы с обеих сторон выезжали из рядов и вызывали желающих на единоборство. Один Басманов старался, как мог, нанести урон врагу. Он напал на лагерь Дмитрия и, заманив притворным отступлением большой отряд поляков и казаков вслед за собой в город, закрыл за ними ворота и перебил преследователей.

В этих незначительных стычках прошел короткий зимний день. С наступлением темноты солдаты возвратились в свои лагеря.

Утром следующего дня, когда противники вновь построились напротив друг друга, Дмитрий обратился к своему войску со следующими словами:

– Всевышний! Ты зришь глубину моего сердца! Если обнажаю меч неправедно и беззаконно, то сокруши меня небесным громом. Когда же я прав и чист душою, дай силу неодолимую руке моей в битве! А ты, Мать Божия, будь покровом нашего воинства! Не страшитесь множества неприятелей: поле битвы остается не за тем, кто сильнее, но кто мужественнее и добродетельнее, чему примеры находим мы в истории. Слава ведет человека прямо на небеса!

По его приказу польская конница ударила на правое крыло Мстиславского. Под оглушительные звуки труб, с лязгом и грохотом латники на всем скаку врезались в московские полки. Русские дрогнули и подались назад, смяв свои же боевые построения в центре. Сам воевода получил несколько ударов в голову, был сбит с коня и едва не попал в плен. По словам Маржерета, одного из капитанов немецкой гвардии, русские дрались так вяло, как будто у них не было рук для сечи; дополнительная атака каких-нибудь 400 всадников, пишет он, превратила бы поражение русских в разгром. Но, к счастью для Мстиславского, остальная часть войска Дмитрия безучастно наблюдала за схваткой на правом крыле, дожидаясь, когда придет время выручать товарищей из беды. Это спасло русских. Бросив парчевое знамя и пушки, они беспрепятственно отступили верст на 14, почти не преследуемые неприятелем.

Лихая атака польской конницы дорого обошлась русским: у них выбыло из строя 5–6 тысяч человек. Поляки потеряли 120 всадников, из которых только 20 принадлежали к шляхетскому сословию. Убитых русских похоронили в общей могиле; Дмитрий присутствовал на погребении и плакал над телами своих соотечественников.

Победу над вдвое превосходящим в числе врагом Дмитрий приписывал вмешательству небесных сил. За несколько дней до сражения он сказал одному из капелланов:

– Я дал обет, если Господь благословит мои усилия, воздвигнуть в Москве церковь в честь святой Девы, Матери Божией. Вам я думаю ее передать.

Обрадованный иезуит упомянул о реликвии – частице св. Креста, отправленный из Польши специально для царевича. Дмитрий со своим обычным нетерпением распорядился скорее доставить святыню в лагерь; перед битвой он надел ее на шею. Поэтому-то после победы он и уверял, что, подобно императору Константину Великому, находится под покровительством неба.

Но покровительство неба оказалось бессильно перед алчностью поляков, которые вдруг вместо того, чтобы преследовать неприятеля, стали преследовать своего предводителя, требуя у него уплаты жалованья вперед. Жолнеры толпились возле шатра Дмитрия и говорили:

– Царевич, давай нам жалованье, а то уйдем в Польшу.

– Ради Бога, будьте терпеливы! – взывал он к ним. – Я сумею скоро вознаградить храброе рыцарство, а теперь послужите мне: время очень важное, надо преследовать неприятеля. Он теперь поражен нашей победой, и если мы не дадим ему собраться с духом и погонимся за ним, то уничтожим его. Тогда верх будет за нами, и вся земля нам покорится, и я заплачу вам!..

– Без денег дальше не пойдем!

– Что же я буду делать? У меня нет столько денег, чтобы заплатить всем.

– А нам что за дело? Не можешь, так мы уйдем.

Вечером к нему пришли поляки из роты Федра.

– Ваша милость, сказали они, – извольте заплатить только нашей роте, а другие знать не будут. Мы останемся, и другие, глядя на нас, не уйдут.

Дмитрий ухватился за это предложение. Ночью роте Федра тайно выдали деньги. Но другие поляки, увидев утром у своих товарищей звонкую монету, которую те сразу пустили в ход, догадались, что остались в дураках. Вспыхнул общий мятеж. Завладев парчовым знаменем царевича, шляхтичи окружили Дмитрия. Их гнев был так силен, что они уже не сдерживали себя. Кто-то сорвал с него соболью шубу, которая была возвращена царевичу русскими, оставшимися верными ему, за выкуп в 300 злотых. А один шляхтич даже крикнул, осклабившись:

– Ей-ей, быть тебе на колу!

Дмитрий не утерпел и дал ему в зубы; никто не вступился за наглеца.

Видя, что царевич все-таки не собирается платить, поляки начали строиться, чтобы идти в Польшу. Дмитрий со слезами на глазах обратился к капелланам, прося их воздействовать на мятежников. Иезуиты без лишних слов уселись в свой экипаж и покатили в нем по дороге на Москву. Пристыженные шляхтичи стали покидать строй и возвращаться к своим палаткам. Полторы тысячи их осталось с Дмитрием, но 800 человек все-таки ушло в Польшу. Один из оставшихся позднее со злорадством вспоминал про дезертиров: «Натерпелись они по дороге и холоду, и голоду, и лошади у них поморились, и кляли они сами себя, что уехали, и хуже было им, чем тем, кто остались с царевичем».

14 января 1605 года, через четыре дня после этих событий, Дмитрия покинул и Мнишек. Он извинялся своим нездоровьем и тем, что должен присутствовать на сейме, чтобы защищать там интересы Дмитрия. Гетманом вместо сандомирского воеводы был выбран Адам Дворжицкий.

Уход части поляков был восполнен прибытием в лагерь 12 тысяч запорожцев с пушками. Но несмотря на это, Дмитрий снял осаду Новгорода-Северского и отступил в Комарницкую волость под Севск.

Между тем московское войско, не тревожимое более неприятелем, оправилось от поражения. Борис ласкал побежденных, словно победителей. Из Москвы в русский лагерь приехали князь Василий Шуйский и чашник Вельяминов – от имени царя ударить Мстиславскому челом за кровь, пролитую за веру и отечество; Борис хвалил воеводу за службу и обещал ему такую великую награду, какой у него и на уме нет. Он даже прислал ему трех немецких лекарей, что было неслыханным делом, так как до сих пор русским не разрешалось пользоваться услугами царских врачей. Милостивое царево слово услышали также и все русские ратники, за исключением бояр, которых Борис корил в преступном небрежении к службе.

Прибывшие вместе с Шуйским подкрепления – в основном татарская конница – увеличили московское войско до 60–70 тысяч человек. С этими силами Мстиславский, быстро оправившийся от ран, двинулся на Дмитрия. 20 января он разбил лагерь в с. Добрыничи, в нескольких верстах от Севска.

У Дмитрия было не больше 15 тысяч человек, причем подавляющее большинство их составляли казаки. Тем не менее победа в первой стычке осталась за ним: охотники из его войска наголову разгромили 7-тысячный отряд Мстиславского, вышедший из лагеря за провиантом и фуражем.

Вечером Дмитрий созвал военный совет. Гетман и польские полковники советовали ему, ввиду численного превосходства неприятеля, держать оборону в лагере. Но атаманы запорожцев упрекали их в трусости и бахвалились:

– Что нам тут дожидаться! Пусть Москвы и больше, мы на это не посмотрим: били ее прежде и теперь побьем!

Дмитрий без колебаний поддержал казаков, ссылаясь на то, что Мстиславский, окружив лагерь, просто поморит их всех голодом.

– Лучше и славнее встретить врага в открытом поле и найти или смерть или победу – последняя вероятнее.

21 января он вывел войска из лагеря и выстроил для битвы. Главную ударную силу составляли поляки Дворжецкого и две тысячи русских, которые надели поверх лат и броней белые рубахи, чтобы узнавать друг друга в битве. За ними шли восемь тысяч запорожцев и четыре тысячи спешенных донцов с пушками. Дмитрий на карем аргамаке и с мечем в руке ехал впереди.

Нерешительный Мстиславский не помышлял об атаке и дожидался подхода неприятеля, имея на правом фланге 20 тысяч русских, татар и немцев, на левом – 30 тысяч русских, конных и пеших, и тысяч 15 стрельцов с пушками в центре.

Дмитрий снова нанес удар по правому крылу московского войска. Увлекая за собой польскую и русскую конницу, он смял московских ратников, рассеял татар и заставил отступить немецкие полки. Воевода Иван Годунов, начальствующий этим крылом русских войск, так обомлел, что, по словам современника, его можно было пальцем сшибить с коня.

Победа казалась близкой. Уже запорожцы неслись во весь опор, чтобы вместе с Дмитрием смести центр армии Мстиславского, но в этот момент стрельцы произвели по приближавшимся полякам залп из 40 пушек и 12 тысячей ружей; огромное облако порохового дыма поплыло на запорожцев и скрыло их из виду. Залп оказался на редкость неудачным: у поляков было убито только трое и ранено пятеро человек! Но оглушительный грохот испугал лошадей, они вставали на дыбы, останавливались, сворачивали в сторону; польские ряды расстроились.

Вдруг раздался крик:

– Запорожцы побежали!

Все взоры обратились в сторону казаков. В рассеивающихся клубах сизого дыма было видно, как они разворачивают лошадей. Спустя несколько минут они всей лавой помчались назад. Их панический страх передался полякам. Увидев, что перестроившиеся немецкие полки возвращаются на поле битвы, они обратились в бегство. Одни спешенные донцы некоторое время сдерживали натиск московского войска, но затем побежали и они. В общей свалке под Дмитрием была убита лошадь. Князь Рубец-Масальский уступил ему своего коня, который вскоре тоже был ранен, однако все-таки вынес царевича из боя. (С этих пор князь был в особой чести у Дмитрия, а верный конь всюду сопровождал царевича.)

Русские и немцы преследовали бегущих до самого лагеря. «Враг мог гнаться за нами, – пишет о. Лавицкий, – догнать, перебить и зажечь лагерь. Но ему помешало Провидение: он остановился от нас, не дойдя мили, и не решился воспользоваться своей удачей». Мстиславский оказался недостоин счастливого случая, выпавшего на его долю. Когда он возобновил наступление, Дмитрий находился уже далеко от него. Засев в Севске, царевич приказал не впускать в город запорожцев, которые, по его мнению, были виновниками поражения.

– Вы храбры только перед битвой, а в бою трусы, – крикнул он со стены их атаманам. – Стыдно мне, что взял вас на службу, только и могу о вас вспомнить по одному бегству вашему!

Победа московского войска была все же впечатляющей: враг потерял до 6 тысяч убитыми, ранеными и пленными, 15 знамен и 13 пушек. Мстиславский приказал мучить и казнить всех пленников, кроме наиболее знатных поляков, которых отправили в Москву, как свидетельство того, что русские с Божьей помощью одолевают богомерзского расстригу.

В эти дни Дмитрию было нанесено еще одно, политическое поражение – за сотни верст от Добрыничей, на варшавском сейме.

Сейм открылся 20 января 1605 года. Его героем стал Замойский, чья популярность достигла в это время апогея. Старый гетман, гордившийся своими недугами, приобретенными на службе у Речи Посполитой, называл себя равным последнему дворянину и ради шляхетской солидарности в борьбе за польскую вольность шел на открытый разрыв с королем.

– Уже есть много такого, за что мы имеем право укорить Ваше королевское Величество в нарушении прав, – сурово выговаривал он Сигизмунду. – В старину, когда короли польские не соблюдали своей присяги, их прогоняли предки наши из польского королевства и выбирали других. То же и с Вашим Величеством быть может, если не опомнитесь.

Когда-то, при Батории, Замойский был сторонником проекта основания единой славянской империи – это казалось ему лучшим способом покончить с вековыми распрями Руси и Польши. Но Батория давно уже не было в живых, и Замойский с горечью признавал, что без него Польша не в силах вести длительную войну с Москвой. Теперь ради блага страны он требовал мира – мира со всеми, даже с турками. Поддержку Дмитрия в нарушение перемирия с Москвой гетман считал губительным и непростительным легкомыслием. Бог карает вероломство.

– Я считаю это дело противным не только благу и чести Речи Посполитой, но и спасению душ наших.

В Дмитрии Замойский видел самозванца и ядовито издевался над историей о его спасении:

– Этот Дмитрий называет себя сыном царя Ивана Васильевича. Об этом сыне был слух у нас, что его умертвили. А он говорит, что вместо его другого умертвили. Помилуйте, – восклицал гетман, старый падуанский студент, – не рассказывает ли нам этот господарчик комедию Плавта или Теренция? Возможное ли дело: приказать убить кого-нибудь, особенно наследника, и не посмотреть, кого убили? Так можно зарезать только козла или барана!

Если поляки в самом деле хотят восстановить на московском престоле законную династию, говорил Замойский, им нет нужды верить россказням всяких сомнительных личностей.

– Да кроме этого Дмитрия, если б пришлось кого-нибудь возвести на московский престол, есть законные наследники Великого княжества Московского – дом Владимирских князей; от них, по праву наследства, преемничество приходится на дом Шуйских – это можно видеть из русских летописей!

Замойского полностью поддержал Сапега. Литовский гетман порицал попрание прав сейма и нарушение договора с Годуновым. Поход Дмитрия не сулит Речи Посполитой ничего хорошего. В случае его поражения страну ждет война с Годуновым; если Дмитрий победит – впереди одна неизвестность, так как ничто не может ему помешать столь же легко нарушить клятву, данную королю, как сами поляки нарушили договор, заключенный ими с Москвой. О самом Дмитрии он высказывался не так зло, но не менее уничижительно. Да, он видел «царевича» сам, исследовал его подлинность, собрал о нем сведения (литовский гетман не указал, какие именно) и никоим образом не может признать его сыном Ивана Васильевича. Сапега не привел ни одного доказательства самозванства Дмитрия и ограничился замечанием, что законный наследник нашел бы другие средства для восстановления своих прав.

Пример гетманов обоих союзных государств придал смелости менее знатным и влиятельным депутатам сейма. Послы воеводства Бельзского также не дали спуска королю:

– Мы не видим вероятия в этом господарчике Дмитрии, человеке московского происхождения. Но если б он и был истинный, все-таки нам дивно, что предпринято частными силами без согласия сейма ему помогать. Этого не бывало никогда. Это очень дурной пример для Речи Посполитой и Бог знает, к чему он приведет. Король присягнул теперешнему московскому государю не только за себя, но и за нас всех.

Ни одного голоса не раздалось в защиту Дмитрия. Епископ Виленский Война назвал его поход разбойничьим набегом, другие требовали наказать виновников самовольного вторжению в Московское государство.

Решение сейма гласило: «Пускай будут употреблены все возможные усилия для успокоения волнений, вызванных московским господарчиком, чтобы ни Польское королевство, ни великое княжество Литовское не понесли никакого урона со стороны Москвы; и пусть считается предателем тот, кто дерзнет нарушить договоры, заключенные с другими государствами».

Засим сейм разъехался, возложив на короля обязанность следить за выполнением резолюции. Мнишек и Зебжидовский с облегчением вздохнули: значит, все остается по-прежнему. Заставить Сигизмунда выполнить решение сейма было нелегко. Оставалось ждать хороших вестей из Московии.

Поражение Дмитрия и здесь не было окончательным. А в данных обстоятельствах это было почти что победой. Он уже привел в действие скрытые силы истории, действующие помимо воли и разумения человека. Теперь и ему оставалось только ждать. Ждать хороших вестей из Москвы.

XI. Путь свободен

Остатки армии Дмитрий отвел в Путивль, который сделался как бы его временной столицей. Город день ото дня становился все оживленнее благодаря тому, что в него отовсюду стекались ратные люди, готовые служить царевичу, купцы, стремившиеся воспользоваться многолюдством для продажи своих товаров, и просто любопытные.

Первые дни пребывания в Путивле Дмитрий мучился мыслью о том, как согласовать постигшую его под Добрыничами неудачу с покровительством ему небесных сил. Он поделился своими сомнениями с капелланами, и те без труда нашли причину поражения. По их словам, дело было совсем не в запорожцах, а в том, что во время сражения один польский солдат изнасиловал русскую женщину, причем сотворил этот тяжкий грех на глазах у своих товарищей, введя их в соблазн.

– Вот в чем скрыты причины несчастья, – заключили святые отцы. – Преступления людей навлекают гнев Божий, этим и объясняется поражение.

Дмитрий ухватился за это толкование своей неудачи. Он долго возмущался поступком негодяя, но затем вновь заколебался: продолжать ли ему войну или нет? Капелланы отвечали, что ему следует во всем положиться на Господа.

Дмитрий последовал их совету. Он сделался благочестив еще больше прежнего. По его приказанию в Путивль доставили Курскую икону Богоматери. Он вышел ей навстречу, велел обнести ее крестным ходом вокруг городских стен и каждое утро молился перед ней в церкви, говоря окружающим, что отдает себя и свое дело под ее покровительство. В костел, который выстроили в Путивле поляки, на день Благовещения он подарил образ Богородицы в золоченом окладе, украшенном драгоценными камнями, а ко дню Пасхи – богатый покров из персидской ткани.

Его показное благоговение перед римско-католической церковью не уменьшалось. Он строго выполнял все обряды и предписания католической религии и часто по собственному желанию исповедовался Савицкому. С капелланами он находился в наилучших отношениях: ежедневно осведомлялся о их здоровье, заботился об их экипаже и лошадях, дарил им дорогие ткани и образа и оплачивал дорожные расходы.

Однажды он стал примеривать перед зеркалом священническую шапочку о. Лавицкого. Один шляхтич из его свиты заметил:

– Этот головной убор удивительно идет вам, однако вас должна украшать корона.

– Что касается меня, – ответил Дмитрий, – то я не отказываюсь от мысли когда-нибудь впоследствии постричься в монахи. (Эти его слова можно толковать двояко: или так, что он не был пострижен в монахи в России и носил монашеское одеяние самовольно, исключительно в целях своей безопасности, или так, что он выразил желание принять пострижение по католическому обряду; последнее, мне кажется, вернее.)

О соединении церквей он больше не заговаривал, но часто заводил беседу о русском монашестве – и всегда отзывался о нем с глубоким порицанием. По его словам, православные монахи живую веру заменили обрядностью, пустым формализмом; они беспутничают и пренебрегают уставами настолько, что порой не знают имен основателя своей обители или того святого, по чьему уставу живут. Дмитрий говорил об этом с неподдельной горечью и гневом. Однажды он закончил обличение невежества и праздности монахов вопросом, обращенным к иезуитам:

– Что же делать? Как искоренить это зло?

При этих словах русские насторожились; иезуиты, почувствовав всю щекотливость своего положения, отмолчались.

Но гораздо чаще и с большей непринужденностью Дмитрий беседовал о просвещении и науке. Он сравнивал Россию с Польшей, горевал об отсталости и необразованности русских и делился со своим окружением мечтами о том, как сделает своих соотечественников просвещенным народом:

– Когда я с Божьей помощью стану царем, то заведу школы, чтоб у меня по всему государству выучились читать и писать; в Москве университет заложу, как в Кракове; буду посылать своих в чужие земли, а к себе стану принимать умных и знающих иностранцев, чтобы их примером побудить моих русских учить своих детей всяким наукам и искусствам.

Поразительно: почти за столетие до Петра I Дмитрий излагал его любимую мысль о распространении образования в России и предлагал для ее выполнения те же средства, которые впоследствии использовал великий преобразователь! В подтверждение серьезности своих намерений в этой области он даже справлялся у иезуитов о примерной сумме расходов, необходимых для содержания университета.

Что бы мы не думали об искренности Дмитрия в делах религии, нельзя не признать, что мнение о необходимости просвещения в России было его глубоким личным убеждением, сформировавшимся без постороннего влияния, на основании собственного опыта, размышлений и сопоставлений. Сам Дмитрий, несмотря на молодость, обладал здравым и ясным умом, позволявшим ему схватывать самую сущность любого вопроса. Он, без сомнения, был самоучка, недурно знал Библию (особенно Новый Завет) и античных авторов, историю, географию: его речь обычно была украшена историческими примерами и ссылками на классиков; во время похода он постоянно держал у себя на столе карту полушарий, показывал на ней капелланам путь в Индию через Московское государство и, сравнивая его с морским путем через мыс Доброй Надежды, отдавал первому предпочтение. Из языков он хорошо владел польским и знал немного латынь.

Дмитрий сознавал недостаточность и отрывистость своих знаний и жаждал более основательного образования. Однажды в Путивле он позвал к себе иезуитов, и к их изумлению начал говорить в присутствии русских об истинной мудрости и путях к ее достижению. По его словам, государь должен превосходить своих подданных в двух областях: искусстве войны и любви к наукам. Вслед за этим он объявил, что желает заняться изучением наук немедленно, и попросил капелланов быть его учителями. Застигнутые его предложением врасплох, они попытались отклонить от себя такую честь и ответственность, но Дмитрий не принял никаких отговорок, согласившись только отложить начало занятий до следующего дня.

Наутро иезуиты снова начали смущенно отнекиваться, но Дмитрий ничего не захотел слушать. Увидев в руках о. Лавицкого книгу, он взял ее: это был Квинтилиан. Дмитрий усадил своих учителей и, наудачу раскрыв книгу, сказал им:

– Пожалуйста, читайте отсюда и объясните мне некоторые места. Я с удовольствием буду слушать вас.

Первый урок заинтересовал обе стороны. Было решено продолжить занятия, упорядочив их: утренние часы посвящать философии, вечерние – грамматике и литературе. Преподавание шло на польском языке; наиболее трудные места переводились на русский. Дмитрий вел себя, как послушный ученик: внимательно и почтительно слушал объяснения, а, отвечая затверженный урок, вставал и снимал шапку. На занятия всегда приглашали его русскую свиту, чтобы не возбудить подозрений столь частым и тесным общением с католиками.

Уроки продолжались недели три, до начала мая, и закончились в связи с изменившейся военной обстановкой. Дмитрий поклялся возобновить их в скором будущем, когда с Божьей помощью овладеет родительским престолом.

В Путивле было предотвращено новое покушение на его жизнь.

В городе появились три пришлых монаха, которые начали подбивать путивлян к возмущению, говоря им, что Дмитрий не настоящий царевич, а беглый монах-расстрига; по их словам, они раньше жили с ним в одном монастыре и теперь опознали его. Их поведение обратило на себя внимание сторонников Дмитрия; монахов арестовали и привели к царевичу. При обыске у них нашли грамоту патриарха Иова с обличениями Гришки Отрепьева и письма Бориса, в которых царь обещал путивлянам свою милость и прощение, если они доставят в Москву самозванца живого или мертвого и истребят поляков. Один из монахов, ветхий старик, признался, что Годунов поручил им отравить Дмитрия, для чего они вошли в сговор с двумя людьми из свиты царевича.

– У моего товарища, – сказал он, – есть в сапоге яд, страшный яд. Если к нему прикоснуться голым телом, то тело распухнет и человек на девятый день умрет. Твои приближенные решили положить яд в кадило и окурить тебя им вместе с ладаном.

Дмитрий велел привести к себе изменников. Это были двое воевод, из тех, кого жители какого-то сдавшегося города связанными выдали ему; они вызвались служить Дмитрию и были оставлены им в свите.

– Так-то вы отплатили мне за то, что я проявил к вам милосердие, даровав вам жизнь! – с горечью сказал воеводам Дмитрий. – Не отпирайтесь, Бог обнаружил ваше злодеяние через этого монаха.

Воеводы повинились во всем. Двое других монахов подтвердили слова своего товарища, сказав в заключение:

– Теперь мы видим, что Дмитрий – истинный сын Ивана Васильевича. Бесполезно бороться против правого дела…

Оба они были заключены в тюрьму (позднее Дмитрий простил их), а их товарищ получил награду. Что касается воевод, двойных предателей, то их Дмитрий отдал на суд путивлян, и те расстреляли их из луков.

Пропаганда Бориса и патриарха не имела никакого успеха в Путивле отчасти потому, что Дмитрий показывал здесь народу настоящего Гришку, вернувшегося из Сечи. Он прилюдно рассказывал, что действительно был у патриарха Иова книжником, бежал в Литву и спознался с царевичем в Киеве, когда Дмитрий выдавал себя за монаха. Эти рассказы, немедленно делавшиеся известными далеко за окрестностями Путивля, привлекали к Дмитрию новых сторонников.

Несмотря на поражение при Добрыничах, отпадение русских людей от Годунова шло такими быстрыми темпами, что весной Дмитрий уже смог отправить к Сигизмунду бывшего черниговского воеводу Татева, сделавшегося его доверенным лицом, с известием, что ему покорилась вся Северская земля. В подтверждение его слов посольство Татева сопровождала депутация от Северских городов. Татев и севрюки жаловались королю на польское рыцарство, оставившее Дмитрия, и просили у него помощи. Сигизмунд официально принял их только после смерти Бориса.

Через несколько дней после приезда дмитриевых послов умер Замойский. Его смерть развязала руки сторонникам Дмитрия в Польше. Однако Дмитрий уже не особенно нуждался в польской подмоге. 13 апреля 1605 года смерть другого человека открыла ему дорогу на Москву. В этот день умер Борис.

Последние месяцы жизни Годунов был сам не свой. Он мог бы сказать о себе то же, что говорил один известный городничий: «…не знаешь, что и делается в голове; просто, как будто стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить». Под влиянием страха и чувства собственного бессилия он потерял свое обычное политическое здравомыслие и пытался бороться против Дмитрия двумя противоречащими друг другу способами: с одной стороны, скрывая от народа пришествие страшного выходца с того света и отгораживаясь от Литвы заставами, с другой – распространяя во стране грамоту патриарха Иова и анафемствуя самозванца. И то, и другое было только на руку Дмитрию. Народ не верил ни Борису, ни патриарху.

– Борис, – говорили одни, – поневоле должен говорить и делать так, как говорит и делает, а то ведь ему придется не только от царства отступиться, но еще и о жизни своей промышлять!

Другие рассуждали так:

– Борису и патриарху самим неведомо, что Дмитрий Иванович жив, они думают, что его зарезали по приказу Бориса, а того не знают, что вместо него другой убит. Мать и родственники царевича заблаговременно проведали умысел Борисов, что он хочет младенца извести, что будет царевичу смерть потаенна, неведомо как и в какое время, – вот они и подменили ребенка, укрыв Дмитрия в надежном месте. Теперь же он возмужал и идет на свой прародительский престол.

Каждый успех Дмитрия вызывал в народе радость, неудача – распространяла уныние. Москвичи выговаривали тем, кто сеял среди них обнадеживающие слухи:

– Вот, говорили, Польша поднялась за Дмитрия, вот, войско наше передалось ему, вот, царь Дмитрий недалеко от Москвы!..

Мучая, казня и ссылая в Сибирь недовольных, Борис одновременно обнаруживал свой страх перед подданными. Он заперся во дворце и даже не выходил на крыльцо, чтобы по царскому обычаю в определенные дни лично принимать челобитные; стража гнала просителей в шею. В то же время царь спесиво отвергал предложения дружественных держав о помощи. Так, германскому императору, он ответил, что не боится обманщиков, а шведскому королю написал и вовсе в оскорбительной форме: «Московскому государству не нужна шведская помощь. При царе Иване Васильевиче мы дали себя знать и теперь постоим разом хоть против турок, татар, поляков и шведов вместе, а не то, что против какого-нибудь беглого монаха».

Весть о победе при Добрыничах вызвала у Бориса безудержную радость. Гонец Мстиславского Михаил Борисович Шеин (будущий доблестный защитник Смоленска) был тут же пожалован царем чином окольничего. Войску со стольником князем Мезецким было послано для раздачи десятки тысяч рублей, а воеводам еще и золотые монеты, чеканившиеся по особо торжественным случаям и заменявшие в то время ордена; немецкой гвардии в виде премии выдали разом сумму годового жалованья.

Но больше всех царь отличил Басманова, на чью долю выпали такие милости, которые вызвали зависть у других воевод, бывших выше его по породе и по званию. Когда Басманов приехал по царскому вызову в Москву, Борис выслал ему навстречу богато украшенные сани и самых знатных вельмож. Храбрый воевода был произведен в думные бояре и получил из рук царя золотую чашу, наполненную червонцами, и несколько серебряных кубков. Борис оставил без внимания досаду родовитых бояр, он хотел купить преданность единственного дельного военноначальника.

Порой Годунов совсем терял голову, обуреваемый сомнениями, с кем же он воюет: с самозванцем или настоящим сыном Грозного? Однажды, терзаемый этими мыслями, он распорядился привезти в Новодевичий монастырь царицу Марфу, мать царевича. Летописец так повествует об этой драматической встрече.

Ночью Марфу тайно привели в спальню Бориса, где он находился вместе со своей женой, царицей Марьей, дочерью Малюты Скуратова.

– Говори правду, жив ли твой сын или нет? – спросил царь.

Марфа ответила, что не знает.

Жена Годунова в ярости схватила с туалетного столика зажженную свечу.

– Ах ты, б…! – крикнула она. – Смеешь говорить: не знаю – коли верно знаешь!

С этими словами она хотела ткнуть свечой в глаза инокине, но Борис удержал ее руку. Марфа испуганно отшатнулась от разъяренной женщины и сказала:

– Мне говорили, что сына моего тайно увезли из Русской земли без моего ведома, а те, кто мне так говорили, уже умерли.

Большего от нее не могли добиться. Борис велел увезти ее подальше от Москвы и держать в строгости и нужде.

Возвращаясь к теме подлинности Дмитрия, замечу: можно ставить под сомнение достоверность этого диалога, можно возражать, что встреча Бориса и Марфы действительно состоялась, но нельзя отрицать того факта, что Годунов ни разу не сослался на свидетельство Марфы о смерти ее сына и не позволил ей говорить с народом – вместо этого он держал ее вдалеке, в строгой изоляции. А между тем ее показания могли бы положить конец всей этой истории. Однако Борис явно боялся их! Если бы царевич действительно был мертв, Годунов сумел бы сторговаться с Марфой о цене ее свидетельства, какова бы она ни была. И, конечно, он ждал, чтобы она назвала свои условия – и не услышал их! Молчание Марфы говорит в пользу Дмитрия красноречивее любых слов.

В отчаянии Борис думал найти утешение в предсказаниях прорицателей. В то время в Москве жила затворница Алена, юродивая старица, устроившая себе келью в земле. Она славилась своим даром прорицания. Москвичи говорили про нее: «Что Алена предскажет, то и сбудется». Борис не побрезговал прийти к ней с вопросом о своем будущем, но затворница даже не впустила его. При вторичном посещении царя она велела принести в келью колоду, похожую на гроб, позвала попов с кадилами и велела им отслужить панихиду и кадить над этим бревном.

– Вот, что ждет царя Бориса, – будто бы сказала она.

Царь снова заперся во дворце и ежедневно посылал своего сына Федора молиться о нем по церквям. Одновременно он продолжал беспощадно наказывать москвичей за любое неосторожное слово.

Не надеясь вполне на помощь Божью, Борис цеплялся за людей, чьей преданности он еще доверял. Однажды он позвал к себе Басманова и целовал перед ним крест на том, что Дмитрий – не настоящий царевич, а расстрига Гришка; заклинал воеводу достать злодея, за что сулил ему свою дочь вместе с Казанью, Астраханью и Сибирью – приманку, которой несколько раньше махал перед носом Мстиславского.

Польщенный Басманов, выйдя от царя, не удержал язык за зубами и поведал об обещанной ему небывалой награде первому встречному, которым оказался Семен Никитич Годунов, родственник Бориса. Того разобрала зависть и досада и, чтобы хоть немного испортить счастливое настроение Басманову, он сказал:

– Ох, мне сон был, что этот Дмитрий истинный царевич…

Эти слова погрузили воеводу в раздумья. Вспоминая трусливое поведение Бориса, он все тверже убеждался в том, что царь неспроста боится того, кого называет самозванцем и расстригой. С этого времени он и стал искать удобного средства доставить престол Дмитрию. Так объясняет летописец причины скорой измены Басманова.

Начался Великий пост. Измученный страхами и подозрениями, Борис совсем потерял сон и здоровье. Но 13 апреля, во время недели жен-мироносиц, он почувствовал себя бодрее обыкновенного. Отстояв службу, он весело сел за праздничную трапезу в Золотой палате и ел с таким аппетитом, что встал из-за стола с сильной тяжестью в желудке. После обеда царь поднялся на вышку, с которой часто любовался Москвой. Вдруг он пошатнулся, быстро сошел вниз и закричал, чтобы позвали лекарей, так как у него страшно колотится сердце и ему дурно. Когда прибежали иноземные врачи, Борис был уже так плох, что бояре сочли нужным заговорить с ним о наследнике.

– Как угодно Богу и земству! – равнодушно отвечал царь.

Вслед за этими словами кровь рекой хлынула у него изо рта, носа и ушей, и он бессильно откинулся на руки врачей. Патриарх Иов с духовенством наскоро соборовали умирающего царя и совершили над ним обряд пострижения. Борис, нареченный Боголепом, умер около трех часов пополудни, успев еще благословить сына на царство; лицо его, искаженное предсмертными судорогами, почернело.

Внезапная смерть Годунова привела бояр и духовенство в полнейшую растерянность. Они не решились сразу объявить новость народу, боясь волнений. Москвичи узнали о случившемся лишь на следующий день. 15 апреля тело Бориса погребли в Архангельском соборе; 70 тысяч рублей из царской казны было роздано в течение сорокоуста за упокоение беспорочной и праведной души его, мирно отошедшей к Богу. Немногие искренне пожалели о нем. Столь любимые им иностранцы почтили его память следующими словами: «Вошел, как лисица, царствовал, как лев, умер, как собака» (К. Буссов). Для большинства же русских Борис уже давно стал «рабоцарем», то есть царем из рабов, холопов, искусным и коварным лицедеем, хищником на престоле законных государей. В народе шептались, что царь-злодей сам отравил себя, не вынеся мучений совести. Впрочем, немало людей считало, что его отравили бояре.

Смерть Годунова не вызвала никаких беспорядков в столице. Федор Борисович спокойно занял опустевший престол. По описанию современника, Борисов сын имел очи великие черные, лицо белое, рост средний, телом был изобилен; от отца своего научен был книжному писанию и всякому философскому естествословию и благочестию, в ответах был дивен и сладкоречив, пустошное же и гнилое слово никогда из уст его не выходило. Борис очень любил его и сызмлада готовил к царскому венцу. Он выписал для Федора иностранных учителей и посвящал его во все государственные дела. Ярким свидетельством образованности молодого царя была вычерченная им карта Российского государства – первая и на протяжении почти ста лет единственная географическая карта нашей страны, сделанная русским человеком. Но любовь Бориса была деспотична, она совершенно подавила в Федоре всякую самостоятельность. «Пока я жив, – часто повторял Борис сыну, – ты мой раб, и должен существовать лишь для государя и отца, так же как после моей смерти все и вся будет существовать для одного тебя». Выросший под неусыпным оком отца, Федор не представлял себе иных целей и методов политики, кроме тех, которым научил его Борис. Поэтому с первых дней царствования он стал повторять все отцовские ошибки: не показывался народу и общался со своими подданными через посредство шпионов и палачей.

Но что еще хуже, к прежним ошибкам он прибавил свои собственные. Главной из них была та, что из текста присяги на верность новому царю вдруг исчезло имя Григория Отрепьева. Русским людям вменялось в обязанность «к вору, который называется Дмитрием Угличским, не приставать и с ним и с его советниками ни с кем не ссылатись ни на какое лихо, и не изменити и не отъехати и лиха никакого не учинити, и государства не подыскивати, и не по своей мере ничего не искати, и того вора, что называется князем Дмитрием Угличским, на Московском государстве видеть не хотети».

Новая формулировка имела целью лишить изменников отговорки, что они-де служат не окаянному Гришке, а царевичу Дмитрию. Но русские люди поняли ее так, будто правительство само не уверено в том, против кого оно воюет. Вот теперь Москва заволновалась.

– Пусть привезут сюда старую царицу, мать Дмитрия, и поставят ее всенародно у Кремля, – говорили в народе. – Пусть всякий услышит от нее: жив ли ее сын или нет. А то, за что ее держат в заточении? Значит, знают, что она скажет: «Мой сын жив!» – вот, что она скажет! Недолго царствовать Борисовым детям. Дмитрий Иванович придет на Москву, как на дереве начнет лист развертываться.

Предоставленной возможностью посвятить досуги в Путивле литературе и философии Дмитрий был всецело обязан князю Мстиславскому. Московский воевода и не подумал воспользоваться плодами Добрыничской победы для того, чтобы решительным ударом окончательно уничтожить остатки Дмитриевых войск. Вместо этого он занялся осадой Рыльска, которую вел настолько беспечно, что позволил большому отряду казаков и поляков, посланному из Путивля на помощь рыльчанам, войти в город буквально у него глазах.

Московское войско простояло под Рыльском две недели. Основное время осаждавшие тратили не на приступы и обстрелы города, а на перебранки с жителями.

– Не стыдно ли вам изменять законному царю и служить расстриге, беглому монаху? – интересовались московские ратники.

Бесстыжие рыльчане не моргнув глазом отвечали:

– Стоим за прирожденного государя Дмитрия Ивановича, которого ваш Борис-изменник хотел убить, а Бог его укрыл.

Осада кончилась тем, что Мстиславский увел войско в Комарницкую волость, а рыльчане, сделав вылазку вслед отступающим москвичам, разбили их арьергард и захватили 13 пушек.

Московское войско направилось к Кромам, но двигалось столь неспешно, что казаки атамана Корелы, вышедшие из Путивля по приказу Дмитрия, первыми заняли город. Мстиславский 14 марта обложил Кромы и разослал по округе карательные отряды для наказания жителей, изменивших Борису. По всей Северщине раздался стон. «Нельзя выразить, – пишет современник – иностранец, – с одной стороны, с каким бесчеловечием ратные люди Бориса свирепствовали над своими соотечественниками; с другой – с каким мужеством и твердостью духа шли мученики на смерть и истязания за Дмитрия, своего законного государя». С особенной жестокостью Мстиславский расправился с жителями Комарницкой волости: их сажали на кол, вешали по деревьям за ноги, жгли, расстреливали из луков и ружей, младенцев живьем зажаривали на сковородах. Татары, служившие в московском войске, толпами вели людей в полон, чтобы продать их на невольничьих рынках Крыма; редкого пленника успевали выкупить его родные или друзья. Но никакие казни и мучения не могли отвратить севрюков от Дмитрия, который, несмотря ни на что, оставался господином Северщины.

Тем временем осада Кром продолжалась и шла весь Великий пост, словно Мстиславский, по слову Карамзина, решил удивить Россию ничтожностью своих действий. Действительно, эта осада была «делом, достойным смеха», как выразился о ней один из ее участников, французский капитан Жак Маржерет. Огромное войско в 60–70 тысяч человек безнадежно застряло у маленького городка с деревянными стенами и земляным валом, который обороняли 600 казаков и несколько сотен жителей. Правда, в оправдание Мстиславского следует сказать, что на этот раз причина неуспеха заключалась не только в его бездарности, но и в воинском искусстве и мужестве атамана Корелы и его молодцов. Осадные пушки, некоторые из которых были так велики, что их не могли обхватить и два человека, без труда разбили городские стены и сожгли все деревянные постройки в городе; однако земляной вал оказался неприступен. Казаки вырыли в нем сложную систему ходов и нор – настоящий подземный город, в котором они укрывались от ядер, бомб и огня. Войско Мстиславского никак не могло взять вал приступом. При приближении врага казаки прятались в своих норах; отдельных смельчаков, пытавшихся сунуться туда вслед за ними, ждала меткая пуля из темноты, а нападать толпой было невозможно – вход в подземное убежище был слишком узок. Казаки били без промаха из своих длинных ружей; каждый день они клали у вала 50–60 московских ратников.

Выкурить казаков из их убежища было непросто: расположения подземных ходов москвичи не знали, а сидение под землей казаки переносили с редким терпением, были, по словам современника, «бесстрашны к смерти, непокоримы и к нуждам терпеливы». Впрочем, особой нужды они, кажется, не испытывали. Под землей у них хранились большие запасы сухарей и водки и в перерывах между приступами там вовсю шло казацкое гулянье, с музыкой и песнями. Вместе с ними в норах жили даже женщины, которые часто, разгулявшись после выпивки, вылезали голыми наружу и в поругание московским ратникам показывали им зад и перед.

Корела стал героем этой осады. В московском войске его считали чернокнижником, колдуном. Этот невзрачный, щуплый человек, покрытый шрамами, был родом из Корелы, области в Курляндии, по имени которой и получил на Дону свое прозвище. Среди донских казаков он славился храбростью и воинским разумением, каковую репутацию еще более упрочил под Кромами.

Между тем не все осаждавшие испытывали к казакам враждебные чувства. В лагере Мстиславского росло число тайных приверженцев царевича. Этому способствовали послания Дмитрия, прилетавшие в московский лагерь из Кром на стрелах. «Если не верите мне, – писал в них Дмитрий, – поставьте меня перед Мстиславским и моей матерью; я знаю – она еще жива и находится в горьком бедствии от Годуновых. Если она скажет, что я не сын ее, не настоящий Дмитрий, тогда изрубите меня в куски». Перелетные грамотки делали свое дело. Когда у казаков Корелы кончился порох, они нашли его в мешках, которые кто-то из московского войска вынес из лагеря в ближние к городу траншеи. Некоторые воеводы даже открыто показывали свои симпатии к осажденным. Так, Михаил Глебович Салтыков во время одного из приступов, когда нападавшие причинили казакам «тесноту велию», самовольно распорядился оттащить пушки с насыпи и прекратил стрельбу. Поговаривали, что и Мстиславский, не получивший от Бориса ни царевны Ксении, ни Казани с Сибирью, начал тайно мирволить Дмитрию после того, как тот прислал ему дружеское письмо.

В довершение ко всему в лагере осаждавших начались болезни и голод; выжженная и опустошенная Комарницкая волость не могла прокормить такое большое войско.

17 апреля под Кромы приехал Басманов, привезя с собой приказ Федора Мстиславскому и Шуйскому возвратиться в Москву. Басманов имел поручение привести войско к присяге новому царю, для чего вместе с ним в лагерь прибыли новгородский митрополит Исидор с духовенством. Уже известное нам место в тексте присяги посеяло среди ополченцев тревогу и растерянность. Теперь многие окончательно утвердились в своем нежелании служить Борисову роду. Первыми открыто признали Дмитрия законным наследником рязанское ополчение во главе с дворянами Ляпуновыми, братьями Прокопием и Захарием. Эти закоренелые мятежники участвовали еще в бунте Бельского, вспыхнувшем в Москве после смерти Грозного, и позднее дважды осуждались правительством Бориса на строгие кары за местнические ссоры и сношения с непокорными казаками; теперь они вновь оказались в первых рядах бунтовщиков. К ним присоединились ополчения Тулы, Каширы, Алексина и других южных городов Московского государства. Они с такой яростью вопили против присяги и митрополита, что тот почел за лучшее уехать. Воеводы безучастно наблюдали за происходящим: одни – не осмеливаясь приструнить буянов, другие – таких было большинство – тайно сочувствуя им.

Мятежных воевод возглавил Басманов. Он побудил их завязать письменные сношения с Дмитрием. 5 мая в Путивль прибыл гонец из московского лагеря, Авраамий Бахметев, с известием о смерти Годунова и о мятеже в войске. Он также привез в подкладке кафтана повинное письмо Басманова. «Я никогда не был изменником, – писал изменник, – и не желаю своей земле разорения, а желаю ей счастья. Теперь Всемогущий Промысел открыл многое; притом сам ближний Бориса, Семен Никитич Годунов, сознался мне, что ты истинный царевич; теперь я вижу, что Бог покарал нас и мучительством Бориса, и нестроением боярским, и бедствием царствия Борисова за то, что Борис неправо держал престол, когда был истинный наследник; теперь я готов служить тебе, как подобает». Дальше Басманов писал, что не едет в Путивль сам потому, что хочет подготовить переход войска на сторону законного государя без пролития крови.

Дмитрий был сам не свой от радости и боялся только одного: как бы слух о Борисовой смерти не оказался ложным. Занятия с иезуитами были немедленно прекращены; философские раздумья уступили место политическим и военным соображениям. К Кромам был выслан отряд – 500 поляков и 1500 казаков – под началом Дворжицкого и Запорского, с целью побудить московское войско к признанию Дмитрия и, если потребуется, оказать помощь мятежникам.

Чтобы усилить смятение и растерянность в московском лагере, Запорский придумал военную хитрость. Он вызвал к себе одного из своих солдат, русского, и сказал ему:

– Берешься ли послужить своему прирожденному государю Дмитрию Ивановичу и согласен ли потерпеть за него?

Русский без колебаний ответил:

– За своего государя Дмитрия Ивановича я готов умереть и всякие муки претерплю.

– Ну так возьми это письмо, иди и попадись в руки годуновцев.

Подложное письмо, изготовленное Запорским, было написано якобы от имени гетмана Жолкевского и извещало кромчан и казаков Корелы о подходе 40-тысячного коронного войска. Как и надеялся Запорский, оно сильно напугало московских воевод, тем более что во время его чтения к ним прибежали татары, разъезжавшие вокруг лагеря, и стали клясться, что к Кромам подходит польское войско, – они увидели отряд Запорского и Дворжицкого.

Басманов, видя, что наступил удобный момент для исполнения его замысла, отозвал в сторону братьев Голицыных, Василия и Ивана Васильевичей, и Михаила Глебовича Салтыкова.

– Видимое дело, – сказал он им, – что сам Бог Дмитрию пособляет – вот сколько мы с ним не боремся, как из сил не бьемся, а ничего не поделаем, он сокрушает нашу силу и наши начинания разрушает: стало быть, он настоящий Дмитрий, законный наш государь. Если б он был простой человек, Гришка-расстрига, как мы думали, так Бог бы ему не помогал. Да и как простому человеку можно сметь на такое дело отважиться! Сами видим в полках наших шатость, смятение: город за городом, земля за землею передаются ему, а польский король посылает ему помощь. Не безумен же король – значит, видит, что он настоящий царевич! Придут поляки, начнут биться, а наши не захотят. Все государство русское приложится к Дмитрию, и мы как ни будем упорствовать, а все-таки, наконец, поневоле подчинимся ему, и тогда будем у него последние и останемся в бесчестии. Так, по-моему, чем по неволе и насильно покориться, лучше теперь, пока время, покоримся ему по доброй воле, и будем у него в чести.

Голицыны и Салтыков согласились с ним. Для того, чтобы воеводы, остававшиеся верными Федору, не смогли помешать им, заговорщики решили организовать нападение кромчан на лагерь и, воспользовавшись сумятицей, взбунтовать войско. В Кромы был отправлен лазутчик с известием, что верные Дмитрию московские люди поддержат нападающих.

Из-за весеннего разлива реки Кромы между городом и лагерем образовалась непроходимая топь. Москвичи перестали выставлять караулы, уверенные в том, что со стороны Кром им не угрожает никакая опасность; лишь изредка какой-нибудь скучающий стрелец выходил на берег, чтобы сделать несколько выстрелов в никуда.

Корела воспользовался беспечностью русских. В ночь на 17 мая его казаки загатили топь и на рассвете с криком бросились на лагерь. Ляпуновы с рязанцами, стоявшие наготове, тут же повели сторонников Дмитрия им навстречу. На берегу реки Басманов сел на коня и, потрясая грамотой Дмитрия, закричал тем, кто остался в лагере:

– Вот грамота царя и великого князя Дмитрия Ивановича! Изменник Борис хотел погубить его в детстве, но Божий Промысел спас его чудесным образом! Он идет теперь получать свое законное наследство. Сам Бог ему помогает! Мы признаем его теперь за истинного Дмитрия царевича, законного наследника и государя Русской земли. Кто с нами соглашается, тот пусть пристает к нам, на эту сторону, и соединяется с теми, кто сидит в Кромах. А кто не хочет, пусть остается на другой стороне реки и служит изменникам против своего государя!

Ратники толпой повалили на берег. Возле гати несколько священников с крестами в руках принимали крестное целование на верность царю Дмитрию Ивановичу. Гать не выдержала напора людей, ушла под воду, но это не остановило перебежчиков – они переходили реку вброд, вплавь; многие тонули. В лагере и на берегу не смолкали крики:

– Многие лета царю нашему Дмитрию Ивановичу! Рады служить и прямить ему!

Нашлись, однако, такие, кто выкрикивали в ответ здравицы Федору Борисовичу. Корела, разъезжавший по берегу на коне, призвал сторонников царевича заткнуть им рты:

– Бейте их, да не саблями и пулями, а батогами, бейте да приговаривайте: вот так вам! Вот так вам! Не ходите биться против нас!

Предложение атамана особенно пришлось по вкусу рязанцам, которые с гоготом и насмешками принялись гонять годуновцев плетьми, палками, а то и просто кулаками.

Князь Телятевский, сохранивший верность Федору, ободрял преследуемых:

– Стойте, братцы, до последнего, не будьте изменниками!

Но когда рязанцы добрались до него, он поворотил коня и бежал из лагеря. Вслед за ним умчались воеводы князь Катырев-Ростовский и Иван Годунов. Последнего поймали и посадили в шатер под арест: он неподвижно лежал на шелковых подушках, а его слуга опахалом отгонял от него мух.

Некоторые ополченцы кричали, что их дело – сторона:

– Кого на Москве царем признают, тот нам и царь!

Другие, пользуясь суматохой, разбегались в родные деревни; третьи рубились друг с другом, с каждой минутой все меньше понимая, с кем и за что они дерутся.

Лагерь постепенно пустел. Дольше всех упорствовали немцы. Их капитан Вальтер фон Розен наотрез отказывался присоединиться к мятежникам, но, будучи побуждаем своими солдатами, в конце концов вложил шпагу в ножны. По договоренности с Басмановым им позволили выйти из лагеря и вернуться в Москву.

Однако наибольшую щепетильность в вопросах чести в этот день проявил Василий Голицын, один из главных заговорщиков.

– Я присягал Борису, – сказал он рязанцам, – моя совесть зазрит переходить по доброй воле к Дмитрию Ивановичу, а вы меня свяжите и ведите, как будто неволей.

К вечеру все было кончено. Дмитрий, не покидая Путивля, пленил огромное московское войско – «цвет и ядро всей Московии», как пышно назвал это сборище растерянных и перепуганных людей о. Лавицкий.

Часть вторая. Царь всея Руси

На этом свете существует только две трагедии.

Одна из них – не иметь того, чем ты хочешь обладать, другая – получить желаемое.

Оскар Уайльд

I. Въезд в Москву

10 мая в Путивль приехал князь Иван Голицын с выборными людьми от всех полков ударить челом уже не царевичу, но царю Дмитрию Ивановичу. Басманов и другие переметнувшиеся на сторону Дмитрия воеводы нашли удобную формулу, чтобы оправдать свою измену и примирить царя с воевавшими против него служилыми людьми.

– Государь царь и великий князь Дмитрий Иванович! – низко кланяясь, говорил Иван Голицын. – Прислало нас войско из-под Кром, бьет тебе челом и обещается тебе служить; молят твоего, государь, милосердия и прощения, что мы по неведению своему стояли против тебя, прирожденного своего государя. Нас Борис ослепил и обманул, называя тебя Гришкой Отрепьевым, но когда нам дали другой образец присяги, где не упоминалось о Гришке, так мы уразумели, убереглись и единодушно все положили, чтоб ты, наш государь прирожденный, шел и воцарился в столице блаженной памяти отцов твоих. Ныне вместо присяги Борисовым детям, мы учиняем присягу тебе, а бояр, что держатся Бориса, перевязали. На Москву послали мы знатных людей объявить, что мы все признали тебя наследным и законным своим государем, чтоб в Москве, подобно нам, принесли тебе присягу на послушание.

Дмитрий отлично уразумел подсказку и великодушно даровал прощение своим прозревшим подданным.

Следом за Голицыным в Путивль явился Басманов. С первой же встречи между ним и Дмитрием установились самые дружеские отношения. Они были схожими натурами – смелыми, пылкими, увлекающимися, своенравными, без твердых принципов и убеждений; каждый из них нашел в другом то, что ценил в людях: ум, способности, широту замыслов, ненасытную жажду славы. Их сближение произошло настолько быстро, что уже буквально на следующий день Басманов сделался первым советником и любимейшим товарищем Дмитрия.

19 мая Дмитрий выехал под Кромы. Навстречу ему из лагеря вышли бояре – Шереметев, Василий Голицын, Михаил Салтыков – и с ними несколько сотен ратников. Они поклонились Дмитрию и торжественно сказали:

– Все войско и вся земля Российская покоряются тебе.

Дмитрий уже не нуждался в толпе ополченцев, потерявших всякую дисциплину и боеспособность. Оставив при себе небольшой отряд стрельцов и дворян, он распустил остальных по домам. Затем, не теряя времени, он двинулся дальше, к Орлу. Здесь воеводы, гарнизон, духовенство и горожане устроили ему торжественную встречу, с хлебом-солью, колокольным звоном и крестным ходом.

– Буди, буди здрав, царь Дмитрий Иванович! – ликовал народ, плача от умиления.

Недоверчивые поляки все же убедили его окружить себя стражей из ста шляхтичей, но в этой мере предосторожности не было никакой надобности. В каждой деревне, каждом селе Дмитрия встречали открытые, веселые лица, города и крепости в знак покорности слали ему, по тогдашнему обычаю, ключи и золотые монетки на блюдах; даже из далекой Астрахани привезли к нему в цепях воеводу Михаила Сабурова, Борисова любимца. Русские люди бросались на колени перед спасенным Богом наследником Московского престола и, давя друг друга, подползали к его коню, чтобы поцеловать царский сапог. Россия давно не помнила такого искреннего всплеска народной любви к своему государю. Читая записки современников об этом триумфальном походе, охотно соглашаешься с Костомаровым, писавшим, что это были счастливейшие минуты в жизни Дмитрия, которым уж не было суждено повториться никогда.

В Москве все еще царствовал Федор; заплечных дел мастера все еще пытали и казнили гонцов и сторонников Дмитрия. Однако ропот с каждым днем нарастал. Народ требовал возвратить из ссылки опальных бояр и привезти в столицу царицу Марфу. После приезда Мстиславского и Шуйского из-под Кром беспорядки в городе вспыхнули с новой силой. Простонародье вломилось в Кремль и вызвало Шуйского для объяснений, с кем же, наконец, воюет царь Федор и его воеводы – с окаянным Гришкой-расстригой или истинным царевичем? Шуйский, выйдя на Лобное место, принародно целовал крест, что царевича Дмитрия давно нет на свете, что он сам, своими руками, положил тело младенца в гроб – и призывал твердо стоять за истину против расстриги. Одни сторонники Дмитрия приуныли: слово князя Василия было уважаемо москвичами; другие продолжали смущать людей вопросом: почему же все-таки не везут в Москву мать царевича?

В середине мая в столице появились беженцы из-под Кром, принесшие известие об измене войска. Больше они ничего не знали и на настойчивые расспросы озлобленно отвечали:

– Поезжайте сами и узнайте!..

Москва притихла; улицы и площади опустели; люди томились в ожидании чего-то важного, что вот-вот должно было случиться.

30 мая в городе поднялась тревога. Двое каких-то посадских людей увидели на Тульском тракте облако пыли и завопили, что приближается царевич. Москвичи заметались по улицам, но они бежали не в оружейные мастерские, а в пекарни, чтобы купить хлеб-соль для встречи государя царя Дмитрия Ивановича. Из Кремля вышли перепуганные бояре спросить, что случилось; народ не отвечал им. Промолчал он и тогда, когда спустя некоторое время облако пыли улеглось и царские приставы потащили двух паникеров на плаху. Однако наутро все были твердо убеждены, что атаман-чародей Корела уже стоит под стенами Москвы. Толпа потешалась над стрельцами, неохотно устанавливавшими по приказу воевод пушки на стенах. Богатые москвичи тайно несли свои деньги в монастыри для сокрытия.

1 июня к Москве подъехали двое гонцов Дмитрия – дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев, привезшие с собой грамоту царевича. Они не решились проникнуть в город и остановились в Красном Селе, где ударили в колокол и собрали толпу купцов и ремесленников. После прочтения грамоты раздался единодушный рев:

– Да здравствует Дмитрий Иванович! В город! В город!

Посланников царевича повели прямо на Красную площадь. Отряд стрельцов, попытавшийся было преградить им путь, быстро рассеялся под напором огромной толпы горожан, присоединившейся к красносельцам. Возле Кремля собрался чуть не весь город; давка стояла невообразимая.

Вышедшие из дворца бояре возмущались:

– Что это за сборище, за бунт? Самовольно собираться не гоже! Хватайте воровских посланцев и ведите их в Кремль, пускай там покажут, с чем они приехали.

Но народ не выдавал гонцов и громко требовал читать грамоту Дмитрия вслух. Пушкина и Плещеева поставили на Лобном месте. Людское море сразу утихло; люди напряженно вслушивались в слова послания.

Грамота Дмитрия, по царственному сдержанная, была обращена к знатнейшим вельможам – Мстиславскому, Шуйским, – а также ко всем боярам, окольничим, стольникам, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, детям боярским, служилым, торговым и черным посадским людям. Она была весьма искусно составлена. Дмитрий взывал прежде всего к народной совести: ведь все россияне клялись верно служить царю Ивану Васильевичу и его детям и не хотеть на престоле никого другого, чему свидетель – сам Бог. Но не зная о чудесном спасении Дмитрия, русские люди целовали крест изменнику Борису, а затем, обольщенные им, стояли против законного наследника, когда он, Дмитрий, хотел занять отеческий престол без пролития крови. Дмитрий прощал народу этот грех, совершенный по неведению и заблуждению, и объявлял, что не держит гнева ни на кого из своих подданных. Наказание грозит только упорствующим изменникам, все же остальные могут надеяться на царское великодушие и милость; впереди их ждет мирное, благополучное царствие.

По окончании чтения площадь загудела: большинство славило Дмитрия, но было немало таких, кто желал многие лета Федору. Наконец народ закричал:

– Шуйского! Шуйского! Он был в Угличе с розыском, пусть теперь скажет, точно ли тогда похоронили царевича?

Князя возвели на Лобное место; наступило напряженное молчание.

– Борис, – заговорил Шуйский, – послал убить царевича, но его спасли, а вместо него в Угличе погребен поповский сын…

– Теперь нечего долго думать, всё узнали, как было, – завопили сторонники Дмитрия, – значит, настоящий царевич – в Туле! Принесем ему повинную, чтоб он простил нас по нашему неведению!

– Долой Годуновых, долой их, б… детей! – подхватила толпа. – Всех их искоренить, вместе с их дружками! Бейте, рубите их! Не станем жалеть Борисову родню, раз сам Борис не жалел законного наследника и хотел извести его в детских летах. Господь нам теперь свет показал, а дотолева мы во тьме сидели. Засветила нам теперь звезда ясная, утренняя – наш Дмитрий Иванович. Будь здрав, наш прирожденный государь царь Дмитрий Иванович!

Передают, что некоторые бояре советовали Федору выйти к народу, но юный царь не отважился покинуть дворец. Столь же малодушным оказался патриарх Иов, который наблюдал события из окна, обливаясь слезами.

Толпа хлынула в Кремль, к царскому дворцу. Бояре, подхваченные народными волнами, очутились в самой гуще мятежников. Некоторые из них остались лишь невольными свидетелями свержения Федора, другие, как, например, недавно возвратившийся из ссылки Богдан Бельский, сделались сообщниками и предводителями бунтовщиков. Царь в торжественном облачении восседал на престоле в Грановитой палате, думая, что хотя бы внешнее величие царского сана успокоит толпу. Его мать, царица Марья, и сестра, царевна Ксения, жались к трону, заслонясь от народной ярости образами, словно щитами. Но уже ничто не могло остановить москвичей, для которых, как пишет один историк, Федор был уже не царь, а изменник Федька. Десятки рук бесцеремонно стащили его с престола; сопротивляться было бесполезно. Царица Марья сорвала с шеи драгоценное жемчужное ожерелье и бросила в толпу, желая отвлечь ее внимание от сына. Эта уловка не помогла; тогда царица повалилась на колени, ловя мятежников за полы кафтанов и умоляя пощадить ее детей. Присутствие бояр на этот раз спасло Федора; они распорядились отвезти его вместе с семьей в пустовавший дом Бориса, где он жил до своего воцарения, и взять под стражу.

Из Грановитой палаты толпа рассыпалась по дворцу, круша и ломая все, что попадалось под руку. Боярам, пытавшимся остановить разбой, погромщики говорили, что Борис осквернил царские палаты. Общее негодование еще более увеличилось, когда в одной из комнат были обнаружены двое гонцов Дмитрия со следами пыток на всем теле. Их вывели из дворца и показали тем, кто толпился снаружи.

– Вот, и всем нам то же было бы! Вот что делают Годуновы! Вот каково их царство!

При грабеже дворца была найдена восковая фигура ангела – образец для отливки золотых фигур для церкви Святая Святых, которую Борис намеревался воздвигнуть. Эта находка послужила поводом для возникновения в народе слухов о том, что Борис жив. Некоторые москвичи таскали восковую статую по улицам, крича: «Смотрите, вот что мы нашли в гробу Бориса вместо его тела!» Некоторые даже клялись, что видели Бориса сидящим в одном из подвалов. Нашлось немало других «очевидцев», уверявших, что царь, похоронив вместо себя статую, бежал – не то в Татарию, не то в Швецию, а вероятнее всего в Англию… Эти нелепые слухи настолько возбуждали людей, что в некоторых областях велся настоящий розыск «сбежавшего» царя и, поскольку всякое усердие вознаграждается, двух-трех Борисов действительно поймали.

Чтобы окончательно очистить оскверненный Борисом дворец, хотели разбить винные погреба, но Бельский умело пресек это намерение. Пользуясь уважением, которое оказывалось ему, как бывшему воспитателю царевича, он обратился к мучимой жаждой толпе:

– Так делать не годится, – теперь мы все разопьем, а приедет царь Дмитрий Иванович – и к столу ничего не будет: чем же царя угощать будем? А вы лучше ступайте в погреба немецких докторов, Борисовых любимцев: они нажились у Бориса, служа ему советчиками и наушниками на зло православным людям. Выпейте их вино, и добро их себе возьмите.

Так он припомнил немецким докторам свою выщипанную бороду. Толпа вломилась к ним на дворы, разнесла их дома и опустошила погреба. Бочки ставили стоймя, выбивали днище и черпали вино ладонями, шапками, сапогами – досыта, до беспамятства. В тот день опилось и умерло около ста человек.

После немцев накинулись на дома Борисовых родственников и любимцев – Годуновых, Сабуровых, Вельяминовых. Душ не губили, но грабили дотла. Погромы продолжались всю ночь. Под утро мертвецки пьяная Москва заснула тяжелым, темным сном.

На следующий день дума, посовещавшись, отправила в Тулу посольство, состоявшее из представителей высшей московской знати – князей Федора Ивановича Мстиславского, Василия Ивановича Шуйского с братьями, Дмитрием и Иваном, Ивана Михайловича Воротынского и Андрея Андреевича Телятевского. Они привезли Дмитрию повинную грамоту от лица патриарха Иова, всего освященного собора и разных чинов Московского государства. Одновременно с ними в Тулу приехали донские казаки во главе с атаманом Смагой Чертенским. Дмитрий, уважавший донцов за Кромы, нанес неслыханную обиду боярам тем, что первыми допустил к своей руке казаков; после этого он еще обратился к московским послам с довольно строгой речью, укоряя их за то, что они признали его позже простых русских людей. (Здесь мне остается только повторить вслед за Костомаровым и Валишевским, что Гришка Отрепьев вряд ли позволил бы себе такую выходку в подобных обстоятельствах. Поведение Дмитрия в Туле еще раз подтверждает его непоколебимую уверенность в своем праве и своей силе.)

Но, даже узнав о покорности столицы, Дмитрий не торопился ехать туда.

– Я не могу приехать в Москву прежде, чем мои враги не будут удалены оттуда, – говорил он боярам. – Хотя большую их часть вы уже выпроводили, но нужно, чтобы Федора и его матери тоже не было – тогда я приду и буду вашим милосердным государем.

Многие историки видели в этих словах прозрачный намек Дмитрия на желательное для него физическое устранение семьи Годуновых, однако я отвергаю такое их объяснение. Хорошо известно, что Дмитрий проявлял чувство какой-то непреодолимой гадливости ко всему, что было так или иначе связано с именем Бориса. Легко представить, каким невыносимым должно было быть для него совместное пребывание в одном городе (в столице!) с сыном ненавистного ему человека, который к тому же сам заявлял о своих правах на престол!

Оставшись в Туле, Дмитрий выслал в Москву военный отряд под предводительством Басманова и своих полномочных представителей – князя Василия Голицына с двумя товарищами, князем Рубцом-Масальским и дьяком Сутуповым (последних двух, как помнит читатель, Дмитрий особо отличал за предоставленного ему при Добрыничах коня и за сданную путивльскую казну). Послы имели поручение Дмитрия низложить патриарха Иова; несомненно, также, что он дал им распоряжения относительно Федора. Каковы были эти распоряжения, остается тайной. «Не хочется верить, – пишет Валишевский, – чтобы они предрешали ужасную участь, постигшую несчастную семью». Действительно, исполнители воли Дмитрия явно перестарались. В их действиях слишком ясно чувствуется вековая выучка кремлевских холопов, не боящихся взять грех на душу ради угождения своему господину.

Приехав в Москву, Голицын с товарищами прежде всего низложили патриарха Иова. Формальным основанием лишения сана было желание самого Иова: еще в последние дни царствования Годунова слепнущий патриарх написал грамоту о своем отречении и выразил желание провести остаток дней в уединении и смирении. Вмешательство в церковные дела давно уже стало неотъемлемым правом светской власти. Иов подчинился решению нового царя. В Успенском соборе он принародно снял с себя панагию и, подойдя к иконе Владимирской Богоматери, сказал:

– Здесь, пред сим святым образом, я был удостоен сана архиерейского и девятнадцать лет хранил целость церкви и чистоту веры. Ныне вижу, что грехов наших ради наступает время торжества обмана и ереси… Мы, грешные, молим: Матерь Божия, утверди православную веру непоколебимо!

На глазах у всех его облачили в простую монашескую одежду и отвезли в Старицкий Богородицкий монастырь, который он сам выбрал местом своего пребывания. Вместо Иова церковь возглавил архиепископ рязанский Игнатий, чье посвящение в сан патриарха было отложено до приезда в Москву Дмитрия. Игнатий был родом грек; на родине он носил сан епископа эриссонского. Приехав по примеру многих греческих иерархов в Россию при царе Федоре Ивановиче, он получил от Бориса рязанскую епархию. Игнатий первым среди русских архиереев признал Дмитрия истинным царевичем, за что и получил от него патриаршество.

Родственников и любимцев Годунова – 74 семейства – отправили в ссылку в волжские и сибирские города; из Москвы их увозили на телегах, в кандалах и в одном исподнем. Впрочем, в тюрьму был посажен один Семен Никитич Годунов; всеобщая ненависть к нему была столь велика, что в заточении его уморили голодом: когда он просил есть, стражи со смехом протягивали ему камень.

Одновременно было разрешено вернуться в Москву всем семействам, пострадавшим от Бориса. Бесконечные подводы со всех концов государства потянулись в столицу – их было намного больше телег с опальными годуновцами.

После расправы с патриархом и родней Бориса решилась участь Федора, Марьи и Ксении. Дом, где их поселили, некогда принадлежал кошмарному Малюте Скуратову; в народе уверяли, что по ночам там бродят окровавленные привидения замученных им людей. 10 июня в его стенах разыгралась уже не воображаемая, а настоящая кровавая драма. Пришедшие сюда в сопровождении трех дюжих приставов дворянин Михаил Молчанов и дьяк Андрей Шеферединов развели заключенных по разным комнатам. Царицу Марью удавили легко и без шума. Но Федор оказал упорное сопротивление. Сильными ударами в зубы сбив с ног двоих приставов, он долго боролся с остальными убийцами, пока один из них не схватил его за половой орган. Обессилев от невыносимой боли, Федор вскричал:

– Бога ради, прикончите меня скорее!

Убийцы дубинами размозжили ему плечи и грудь и задушили на полу.

Ксению не тронули. Узнав о смерти матери и брата, она не то попыталась отравиться, не то просто слегла в постель от нервного потрясения – современные известия говорят разное. О дальнейшей судьбе несчастной царевны я скажу чуть позже.

Голицын с Масальским объявили народу, что царь Федор и царица Марья отравили себя ядом; тела их были выставлены на позор в течение нескольких дней и потом погребены в Варсонофьевском монастыре – без отпевания, по обряду, предусмотренному для самоубийц.

Заключительным актом боярского правосудия стало надругательство над телом самого Бориса: его прах вынули из пышного гроба в Архангельском соборе и, переложив в обыкновенную деревянную раку, погребли рядом с телами его жены и сына.

Усилиями Голицына и его товарищей Москва в несколько дней была очищена от царевых недругов. Дмитрий мог спокойно ехать в столицу на родительский престол.

Извещенный о московских событиях, Дмитрий выехал из Тулы в Серпухов. Здесь, под городом, на берегу Оки, для него был разбит привезенный из Москвы огромный шатер, вмещавший несколько сотен человек. В то время среди богатых русских людей существовал обычай возводить летом в поле шатры и пировать в них с друзьями. Бояре соперничали друг с другом в роскоши своих шатров, но царский шатер, разумеется, превосходил остальные своим великолепием. Это сооружение вызвало изумление у сопровождавших Дмитрия поляков. Шатер имел вид замка с башенками, пестро расписанного и разукрашенного разноцветными лентами и материями; внутри он делился пологами на несколько помещений, просторных и богато убранных. Вместе с шатром Бельский прислал царю походную кухню, придворных поваров, телеги с дичью, мясом, пряностями, вином, медом, золотую и серебряную посуду, прислугу, царские кареты и 200 лошадей из царских конюшен.

Весь день Дмитрий пировал, угощая приехавших к нему из столицы думных бояр, окольничих и думных дьяков. Они били челом царскому величеству на верную службу, целовали его руку, подносили подарки – собольи меха, драгоценные камни, изделия из золота и серебра. Дмитрий ласкал их и щедро отдаривал.

Наутро он выехал в Москву в раззолоченной карете, сопровождаемый знатными вельможами, поляками, казаками и несколькими тысячами московских стрельцов. 19 июня царский поезд прибыл в Коломенское. На берегу Москвы-реки снова вырос огромный шатер. Народ повалил к нему; священники, монахи, купцы, посадские люди, крестьяне – все хотели поклониться государю царю Дмитрию Ивановичу. Подаркам не было числа, но Дмитрий с особенным расположением принимал хлеб-соль от бедняков.

– Я не царем, не великим князем у вас буду, – говорил он им, – я хочу быть вашим отцом. Все прошлое забыто: то, что вы служили изменникам – Борису и его детям, – я того вовеки не помяну. Буду любить вас и буду жить только ради счастья и благополучия моих любезных подданных.

Он не уставал вновь и вновь рассказывать им о своем чудесном спасении. Народ верил и дивился неисповедимым путям Божьего Промысла.

Бояре кланялись в землю и изъявляли полную покорность:

– Иди, великий государь, на свой родительский престол в царствующий град Москву. Великий государь, спасенный Богом! Прими свое наследие, радуйся и веселись вместе с верным твоим народом; враги твои исчезли, яко прах! Нет более мыслящих тебе злое – все готовы служить и прямить тебе, своему истинному государю.

Явились немецкие наемники. С ними у Дмитрия был долгий разговор. Их офицеры сказали ему:

– Не прогневайся, великий государь, мы стояли против тебя во время войны, ибо нас к тому обязывал долг присяги Борису: он был тогда царем. Теперь, когда вся земля Русская признала тебя государем, мы также готовы верно служить тебе!

Это означало: Бог знает, кто ты такой; мы служим тому, кто нам платит. Их откровенность не рассердила Дмитрия. Улыбнувшись, он отвечал им:

– Вы служили верно Борису, сражались против меня храбро. Когда войско перешло на мою сторону под Кромами, вы не пошли за ним, а воротились к Федору. Я не сержусь: вы не знали наших дел. Если вы, вступивши теперь ко мне на службу, будете верны и мне, так же как были верны Борису, я буду вам доверять и любить вас.

Он замолчал и вдруг неожиданно спросил:

– Кто держал знамя в Добрыничской битве?

Знаменосец выступил из рядов. Дмитрий подошел к нему и положил руку на его голову.

– Мне памятно твое знамя! – сказал он. – Вы, немцы, чуть меня не схватили, и насилу мой бедный конь унес меня. Он был тогда страшно ранен, мой бедный конь!.. Он здесь, со мной, и до сих пор еще не выздоровел. Он унес меня тогда и спас. Но если б вы, немцы, тогда меня взяли, вы бы убили меня?

Дмитрий испытующе посмотрел на знаменосца. Солдат смутился и с поклоном ответил:

– Благодарение Богу, что ваше величество ушли тогда от беды. Да сохранит Бог и впредь ваше величество от всяких опасностей!

Кроме этого неприятного эпизода ничто не омрачило общей радости и праздничного настроения. Въезд в Москву был назначен назавтра.

20 июня был ясный, солнечный день. С раннего утра толпы народа запрудили улицы Москвы; деревья, крыши домов, колокольни и церкви были облеплены людьми. Разъезжавшие по городу князь Рубец-Масальский и дьяк Сутупов, ответственные за подготовку столицы к царскому въезду, едва могли очистить дорогу, по которой должен был проехать Дмитрий.

Томительное ожидание тянулось до полудня. Люди до боли в глазах всматривались в горизонт, стараясь не пропустить появление «красного солнышка». Наконец на Коломенской дороге показалось облако пыли. Тут же загрохотали пушки и грянули колокола; десятки тысяч шапок полетело в небо; радостные слезы брызнули из глаз. Праздник начался.

Торжественная процессия вступила в город через Москворечье. Впереди всех, под звуки труб и литавров, ехали поляки – 700 человек, оставшихся с Дмитрием после поражения при Добрыничах. Их вычищенные латы и оружие ослепительно сияли на солнце; копья торчали остриями вверх. За ними, по два в ряд, шли стрельцы в раззолоченных красных кафтанах, с бердышами и пищалями; следом двигались царские кареты, запряженные шестерками великолепных лошадей. Далее ехали дворяне и дети боярские в праздничных кафтанах, музыканты и московская конница. Архиереи и священники, степенно вышагивавшее в своих сверкающих золотом ризах, держали в руках кресты, хоругви, иконы, Евангелия; перед архиепископом Игнатием несли патриарший посох. Следом за Игнатием, на белом турецком аргамаке ехал сам Дмитрий, в великолепном платье; одно его драгоценное оплечье, оправленное бриллиантами и жемчугом, стоило не менее 150 тысяч червонцев. Царя окружали 60 князей и бояр. Замыкали шествие немецкие полки и пестрая толпа казаков.

Народ, стоявший на обочинах дороги, по которой ехал Дмитрий, завидев царя, падал ниц и кричал, перекрывая оглушительный звон колоколов:

– Вот он, наш батюшка-кормилец! Ах ты, праведное солнышко наше! Взошло ты, ясное, над землей Русской, царь наш государь Дмитрий Иванович! Бог тебя чудесно спас и привел к нам, храни тебя Господь и впредь!

Дмитрий, сидя на коне, кланялся в обе стороны и отвечал:

– Боже сохрани мой верный народ в добром здравии! Молитесь Богу за меня, люди православные, мой народ, любезный, верный!

Так процессия дошла до моста через Москву-реку. Здесь произошло событие, неприятно поразившее многих москвичей, которые сочли его за неблагоприятное предзнаменование. Когда царь ступил на другой берег, вдруг налетел сильный вихрь; пыль столбом взвилась к небу, люди жмурились и придерживали шапки на головах.

– Господи, помилуй нас! – шептали в народе, крестясь. – Уж не беда ли какая нас ждет?

Вихрь улегся так же внезапно, как и начался. Шествие тронулось дальше. Когда Дмитрий через Москворецкие ворота въехал на Красную площадь, здесь его ждало многочисленное собрание духовенства из всех московских церквей; молитвенное пение оглашало воздух. При виде Кремля по щекам Дмитрия заструились слезы. Он слез с коня, обнажил голову и воскликнул:

– Господи Боже, благодарю тебя: ты сохранил мне жизнь и сподобил увидеть град отцов моих и мой народ возлюбленный!

В этот момент поляки вдруг заиграли на трубах и ударили в литавры, заглушив церковное пение. Русским это показалось оскорбительным. А тут еще они увидели, что царь, прикладываясь к крестам и образам, делает это не совсем по-православному, по-русски. Впрочем, чуткие к таким мелочам москвичи, на этот раз великодушно извинили его:

– Он был в чужой земле, его сохранили и привели к нам иноземцы, а они не знают наших обычаев.

Но Дмитрий как будто испытывал терпение православных. Войдя в Успенский собор, он впустил туда и поляков, что многими русскими было сочтено за осквернение святыни храма; мало кто вместе с царем не увидел ничего дурного в том, что христиане в христианской земле зашли в христианский храм.

Из Успенского собора царь направился в Архангельский, где приложился к гробам предков. У раки Ивана Грозного он опустился на колени и со слезами воскликнул:

– О мой родитель! Я оставлен тобой в изгнании и гонении, но я уцелел отеческими твоими молитвами!

Расчувствовавшийся народ плакал вместе с ним, видя в умильных слезах царя живое свидетельство его искренности. Да и мог ли кто-нибудь другой, кроме сына, рыдать над гробом Грозного, не натерев предварительно глаза луком!

Все же ближние к царю бояре нашли нужным загладить неприятное впечатление, произведенное в народе оплошностями Дмитрия и поведением поляков. На Лобное место поднялся Богдан Бельский и сделал знак, что хочет говорить. Толпа на Красной площади притихла.

– Православные! – сказал Бельский. – Благодарите Всемогущего Бога за спасение нашего красного солнышка, истинного государя царя Дмитрия Ивановича! Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича, на чем я целую перед вами животворящий крест и образ святого Николы-чудотворца.

Он снял с шеи крест и образок, поцеловал их и продолжил:

– Святой Никола-чудотворец помогал ему до сих пор во всех бедах и привел его к нам. Берегите ж его, любите его, почитайте и служите ему прямо, без хитрости, ни на что не прельщаясь!

Народ в единодушном порыве отвечал:

– Боже сохрани нашего царя Дмитрий Ивановича! Дай ему, Господи, здоровья и долгоденственного жития, и покори под его высокую руку всех его врагов и супостатов, которые не верят ему и не желают добра!

Ни одна летопись не упоминает о каких-нибудь обличительных народных воплях, вроде: «Он – не настоящий царевич Дмитрий, а расстрига Гришка!» Между тем у бывшего чудовского келейника и запойного пьяницы, казалось, должно было быть немало кабацких дружков и знакомцев из монашеской братии. Молчали и бояре – ни один из них не признал в царе беглого книжника с патриаршего двора. Да и что те и другие могли сказать, если Гришка Отрепьев собственной персоной ехал в свите царя и весело обменивался приветствиями с былыми собутыльниками и случайными знакомыми!

Англичанин Томас Смит, бывший тогда в Москве, услышал и записал, как в народе объясняли спасение Дмитрия. Главная роль в этом рассказе отводилась Бельскому. Будучи удален из Москвы после смерти Грозного, он через своих друзей знал обо всем, что творится в Кремле. Догадавшись, что Борис замышляет убить Дмитрия, Бельский посоветовал Марии Нагой подменить сына другим мальчиком, каким-то поповским сыном, который был одного возраста с царевичем и очень похож на него. Через некоторое время подосланные Борисом убийцы, не подозревавшие о подмене, зарезали поповича во время игры в тычку. Убитого ребенка похоронили, как царского сына, и никто не догадался, что это не царевич. Дмитрий же жил и воспитывался в другом, неизвестном месте. К сожалению, Смит не дослушал окончания этого рассказа.

II. Воцарение

Поселившись в Кремле, Дмитрий первым делом позаботился о том, чтобы доставить в Москву царицу Марфу. В Выксинский монастырь за ней был послан молодой князь Михаил Скопин-Шуйский, будущий спаситель Москвы от «Тушинского вора». Поляки советовали Дмитрию поспешить с венчанием на царство, но он твердо решил отложить церемонию до приезда матери.

Новый царь не желал слушать никаких предостережений. Он купался в волнах народной любви, забывая о том, что они в любой момент могут обернуться шквалом и захлестнуть его с головой. Отрезвляющий призыв вернуться к действительности раздался очень скоро. На второй или третий день после триумфального въезда в столицу в Кремле был раскрыт заговор: то было не просто обычное боярское шушуканье и злобствование; заговорщики готовили свержение Дмитрия. Во главе заговора стоял князь Василий Шуйский.

Невозможно сказать точно, когда этот невзрачный, толстый, лысеющий человек с красноватыми подслеповатыми глазками задумал добиваться престола. Борис уже в 1589 году опасался его притязаний, почему и держал рядом с собой, не разрешая ему жениться. Можно вспомнить речь Замойского на сейме 1605 года, где он предлагал в московские цари Шуйских, как законных наследников Владимирского дома великих князей: было ли упоминание гетманом этого древнего рода случайностью или следует предполагать наличие тайных отношений между ним и Шуйскими уже в то время? Во всяком случае необыкновенно быстрый срок, за который созрел заговор, заставляет думать, что непроницаемый князь вынашивал честолюбивые замыслы довольно длительное время и тщательно обдумал все детали.

Главным оружием Шуйского была клевета, имеющая целью опорочить Дмитрия в глазах народа. Как только новый царь устроился во дворце, князь Василий вместе со своим братом князем Дмитрием зазвали к себе в дом московских купцов – некоего Федора Конева с товарищами – и стали внушать им, что новый царь – не кто иной, как проклятый расстрига Гришка Отрепьев.

– Он достиг престола обманом, – говорили братья, – и будет царствовать на беду Московскому государству. Он уже и теперь приблизил к себе иноземцев, тотчас по своем приезде позволил некрещеным ходить в церковь, расставил поляков в Москве, сам во всем держится иноземного обычая. Он уже изменил православию. Он подослан Сигизмундом и польскими панами, с которыми у него составлен уговор искоренить святую православную веру, разорить церкви и построить вместо них костелы и ропаты. А чтобы не было ему помехи в злых его умыслах, задумал он истребить старые боярские роды.

Шуйские уговорили купцов распространить эти речи в народе. Сохранилось современное известие, что переворот был назначен на 25 августа, то есть Василий Шуйский отводил на пропаганду против Дмитрия всего два месяца, надеясь за этот срок сделать то, что не удалось сделать Борису, Федору и Иову за два года. По моему мнению, это вполне определенно указывает на то, что заговор 1605 года созрел на почве каких-то более давних планов и замыслов. Каких именно?

Прежде всего обращает на себя внимание тот странный факт, что Шуйский в борьбе с Дмитрием не нашел ничего лучшего, как воскресить давно скомпрометировавшую себя в народе версию о самозванце Гришке. Почему снова Отрепьев, почему не кто-нибудь другой? Полагаю, что более-менее правдоподобно объяснить действия Шуйского можно только в том случае, если связать заговор 1605 года с событиями 1600 года. Вполне вероятно, что Шуйский, как тайный ненавистник Годунова, был посвящен Романовыми в их планы свержения Бориса при помощи подготовленного ими самозванца – Григория Отрепьева. Впоследствии, когда Борис начал что-то подозревать, Шуйский решил обезопасить себя, выдав своих сообщников царю (Романовы тогда прямо заявили, что их опала – дело рук их же братии, бояр). И вот, после того как известные нам события смели с престола Бориса и Федора, Шуйский уже видел себя единственным законным наследником московской державы. Чтобы прочно усесться на престоле, ему оставалось сделать только одно – разоблачить перед народом самозванца. Но каково же должно было быть его удивление, когда вместо хорошо известного ему сукиного сына с патриаршего двора, он увидел в Кремле совершенно незнакомого ему человека! Времени на раздумья у Шуйского не оставалось – новый царь вот-вот должен был венчаться на царство. Поэтому князь Василий привел в действие старый план, подготовленный еще пять лет назад на тот случай, если самозванец после свержения Бориса не захочет добровольно оставить престол; но только теперь роль Отрепьева должен был сыграть Дмитрий.

Федор Конев с товарищами попались в руки приставов буквально на следующий день после тайной сходки в доме Шуйского. (Это подтверждает соображение о том, что продолжать отождествлять Отрепьева с Дмитрием в то время – означало совершенно не считаться со сложившейся обстановкой; такой опытный интриган, как Шуйский, мог решиться на этот шаг только в страшной спешке, полагаясь на свои давние расчёты и предположения.) Преступники не стали отпираться и выдали главарей заговора.

Шуйских арестовали 23 июня. Дмитрий поручил их судить «собору» – вероятно, собранию высших духовных и светских чинов. Сам он добровольно отстранился от судебного разбирательства, чтобы не влиять на решение трибунала. К сожалению, материалы этого процесса не сохранились, и есть все основания полагать, что их уничтожили во время царствования Шуйского. Позднейшие летописцы повествуют, что Шуйский держался смело и во всеуслышание обличал Дмитрия:

– Я знаю, что ты не царский сын, а законопреступник и расстрига Гришка Отрепьев!

Некоторые иностранные писатели сообщают, что Дмитрий доказывал перед собранием свое царское происхождение и убедил всех своими доводами и красноречием. И то и другое сомнительно; скорее всего Дмитрий вовсе не участвовал в заседаниях суда. Во всяком случае достоверно известно, что Шуйский не услышал в свою защиту ни одного голоса. 25 июня «собор» единогласно приговорил его к смертной казни; его братья, Дмитрий и Иван, были осуждены на ссылку.

На следующий день, при огромном стечении народа, начались приготовления к казни. Палач водрузил на Лобное место плаху с топором; стрельцы плотным кольцом стали вокруг. Привели Шуйского. Басманов приказал читать приговор: «Сей великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменяет мне, великому государю царю и великому князю Дмитрию Ивановичу всея Руси, рассевает про меня недобрые речи, остужает меня со всеми вами, с боярами и князьями и дворянами и детьми боярскими и гостями и со всеми людьми великого Российского государства, называя меня не Дмитрием, а Гришкой Отрепьевым; и за то он, князь Василий, довелся смертной казни».

По одним сообщениям, Шуйский перед казнью трепетал и взывал к милосердию царя. Согласно другим, он, наоборот, продолжал свои обличения, громко обращаясь к народу:

– Умираю за веру и правду!

Когда его подвели к плахе, палач снял с него кафтан и позарился на рубашку с драгоценным жемчужным воротом. Шуйский не отдавал ее, говоря, что хочет в ней предстать перед Богом. Во время этих препирательств из Кремля примчался вестовой с приказанием Дмитрия остановить казнь. Народу было объявлено, что царь по своему милосердию, не желает проливать крови даже таких важных преступников и дарует Шуйскому жизнь, заменяя смертную казнь ссылкой в Вятку.

Выслушав гонца, Басманов с воодушевлением крикнул в народ:

– Вот какого милосердного государя даровал нам Господь Бог! Своего изменника, который на живот его посягал, – и того милует!

Толпа, несколько недовольная тем, что ее лишили зрелища, которого на Москве не видели со времен грозного царя, выкрикнула в ответ здравицы Дмитрию и постепенно разошлась.

Современники и историки называли разные причины помилования Шуйского. Говорили, что Дмитрий не захотел сразу ссориться с боярством, желал заслужить народную любовь, уступил своему великодушному нраву и т. д. Нельзя исключить связь этого поступка с социнианским вероучением, которое осуждает смертную казнь, – оно, как мы знаем, весьма прочно укоренилось в Дмитрии. Но каковы бы не были причины помилования Шуйского, для нас в данном эпизоде важнее то, что проявленное к нему великодушие плохо сочетается с представлением о Дмитрии, как об авантюристе-самозванце. Психология самозванцев, тиранов и выскочек остается неизменной во все века – они пользуются любой возможностью укрепить свою власть и уж тем более никогда не упустят удобного случая уничтожить своего врага. Помилование Шуйского историки называют главной ошибкой Дмитрия, погубившей его. Да, это была ошибка, но ошибка не самозванца, а человека, убежденного в том, что его права на престол никем не могут быть оспорены.

Столь же милостиво Дмитрий обошелся с единственным представителем церковной иерархии, протестовавшим против его воцарения, – епископом Астраханским Феодосием. Этот архиерей, упорно провозглашавший анафему Дмитрию, как еретику и расстриге Гришке Отрепьеву, был привезен возмущенными астраханцами в Москву. Когда его привели к Дмитрию, тот спросил:

– Астраханский владыка, за что ты меня, прирожденного царя, называешь Гришкой Отрепьевым?

Вид Дмитрия поколебал в Феодосии уверенность в правоте грамоты патриарха Иова.

– Бог тебя знает, кто ты таков и как тебя зовут, – только и мог ответить он, – мне ведомо лишь то, что настоящий царевич Дмитрий убит в Угличе.

Дмитрий не причинил ему никакого вреда и отпустил с миром. Кстати, царь не боялся встреч с людьми, знавшими Григория Отрепьева. Так, он приказал вернуть из ссылки архимандрита Чудовского монастыря Пафнутия и даже возвел его в сан митрополита. Вообще духовенство легко и без оговорок признало новую власть.

Беспокойства и неприятности вскоре забылись в череде новых праздников.

18 июля в Москву приехала царица Марфа.

Дмитрий устроил матери торжественную и пышную встречу. Во всех городах, через которые она проезжала, народ оказывал ей почести, подобающие не смиренной инокине, но царской особе. В Лавру за ней была выслана царская карета. Сам Дмитрий с толпою вельмож ожидал ее в селе Тайнинском, где в то время имелся царский дворец. Вся Москва вышла вслед за ним, чтобы не пропустить необыкновенное зрелище; народу было интересно увидеть, как поведут себя мать и сын, заново обретшие друг друга.

Завидев подъезжавшую карету, Дмитрий поскакал ей навстречу. Когда он поравнялся с ней, карета остановилась. Дмитрий быстро соскочил с лошади и, не дожидаясь, пока Марфа выйдет к нему, сам бросился к ней в объятия. С четверть часа они рыдали, обнявшись, на виду у всего народа, тоже бурно выражавшего свои чувства слезами и радостными приветствиями и восклицаниями. Потом карета двинулась дальше. Дмитрий шел рядом с дверцей кареты до самой Москвы, обнажив голову и не спуская с матери нежного взгляда. В городе он вскочил на коня и ускакал вперед, чтобы у стен Кремля воздать Марфе новые почести. Шествие царицы по Москве напоминало его собственный въезд – те же бесчисленные толпы людей в нарядных платьях, оглушительный трезвон колоколов, цветистые поздравления… В Успенском соборе мать и сын усердно клали земные поклоны и раздавали щедрую милостыню. Затем Дмитрий проводил Марфу в Вознесенский монастырь, где для нее были устроены роскошные покои. В последующие дни он ежедневно приходил к ней и проводил в ее комнате по нескольку часов. Другим знаком его почтения и уважения к матери было то, что ее имя велено было поминать в церкви прежде царского.

Встречу Дмитрия с матерью слишком много раз называли верхом политического и человеческого актерства и лицемерия, чтобы можно было оставить это мнение без внимания. Прежде всего замечу, что его сторонники не поясняют, когда, где и каким образом актеры сумели договориться друг с другом и отрепетировать будущий спектакль (напомню, что Дмитрий послал за матерью не кого-нибудь из Нагих, а Скопина-Шуйского, родственника заговорщика Василия Шуйского). Мог ли самозванец решиться на принародную встречу со своей мнимой матерью, не убедясь предварительно совершенно точно в том, что она согласна «усыновить» его? Мне возразят, что Марфа была далеко не глупой женщиной и понимала, что ее упорство может стоить ей жизни – именно это она и говорила после смерти Дмитрия Василию Шуйскому и боярам, которые спрашивали ее, почему она признала расстригу своим сыном. Но пусть читатель сам рассудит, когда Марфа говорила правду: тогда ли, когда она одинокой преступницей стояла в думе перед Шуйским, слыша за окном рев народа, проклинавшего проклятого расстригу; или при встрече с Дмитрием, когда по одному ее слову толпа растерзала бы самозванца на куски.

После приезда царицы Марфы Дмитрий приказал начать приготовления к венчанию, которое должно было состояться 30 июля. В эти дни между царем и иезуитами всплыл щекотливый вопрос о принятии причастия из рук патриарха. Как мы помним, Дмитрий спрашивал на то особое разрешение у Рангони, и тот обещал ему посоветоваться с Римом. Но поскольку Ватикан не спешил с ответом, Дмитрий легко обошелся и без него. Венчание было назначено по обычному московскому чину. Чтобы утешить святых отцов, царь выразил желание исповедоваться у них перед торжественной церемонией в Успенском соборе – так, по крайней мере, сообщает о. Лавицкий.

В назначенный день от дворца до Успенского собора постелили красные персидские ковры, вытканные золотом. Это был священный путь, по которому царь должен был войти в собор; бояре со стрельцами зорко следили за тем, чтобы никто не пересек его или случайно не наступил на ковры. Восторженные крики приветствовали Дмитрия, когда он вышел из дворца, сопровождаемый вельможами и духовенством. На нем было тяжелое праздничное одеяние, вытканное золотом и усеянное драгоценными камнями и жемчугами; впереди него шел протопоп Благовещенского собора о. Терентий, кропивший царю путь святой водой.

В Успенском соборе патриарх Игнатий торжественно возложил на Дмитрия бармы и венец, изготовленный специально для этого случая и отличавшийся от венцов прежних московских государей большим великолепием, и дал ему в руки державу со скипетром. Дмитрий и здесь не удержался и позволил себе некоторое отступление от обряда, обратившись к народу с речью о своем чудесном спасении и последующих похождениях. Он говорил с большим чувством, и его слова вызвали у подданных обильные слезы.

Отстояв литургию, царь принял причастие из рук патриарха, после чего Игнатий совершил над ним миропомазание. После этого Дмитрий посетил Архангельский и Благовещенский соборы; когда он возвращался во дворец, окольничие осыпали его золотыми монетами и бросали деньги в народ. Персидские ковры были изодраны москвичами на память о знаменательном событии.

Праздник завершился пиром во дворце и гуляниями в городе. Во время трапезы Дмитрий счел нужным задобрить хмурившихся иезуитов, не знавших, как известить папу о причащении царя-католика по православному обряду. По его поручению один поляк подошел к капелланам и прошептал им, что Дмитрий выражает свою радость по поводу того, что его венчание состоялось в день памяти св. Игнатия Лойолы, основателя ордена Иисуса, и что он намерен в ближайшие дни отправить в Рим своих послов, в числе которых непременно желает видеть одного из капелланов. Иезуиты расцвели и смирились с самовольной выходкой их духовного сына.

III. Щедроты и долги

Как и следовало ожидать, царствование Дмитрия открылось многими милостями и новшествами. Все дела и начинания нового царя несли на себя отпечаток его яркой и своеобразной личности, которой было тесно в рамках старомосковских традиций.

Прежде всего он возвысил и приблизил к себе своих родственников, Нагих, перешедших на его сторону воевод и бояр, некоторых лиц, пострадавших от Годунова и, наконец, тех, в ком заметил наклонность и расположение к иностранным обычаям и западной культуре. Дядя царя, Михаил Нагой, получил чин царского конюшего; князья Рубец-Масальский, Татев, Кашин, Долгорукий-Роща и дьяк Сутупов были введены в состав думы; Бельский стал оружничьим, дьяки Василий Щелкалов и Афанасий Власьев – окольничими; старец Филарет был возведен в сан Ростовского митрополита и т. д. Многие пожалования, раздаваемые им неродовитым людям, оскорбляли обычаи и боярскую спесь, но Дмитрий нимало не смущался этим.

Царь часто повторял, что не хочет преследовать недругов.

– У меня есть два способа царствовать и укрепляться на престоле, – говорил он, – или милосердием и щедростью, или суровостью и казнями. Я избрал первый способ, так как я в сердце своем дал обет Богу не проливать крови подданных, и я исполню его.

Как бы в подтверждение этих слов, он в октябре возвратил из ссылки Шуйских и приблизил их к себе; князю Василию он разрешил жениться. Получили прощение также все Годуновы и их приверженцы; Иван Годунов даже стал воеводой в Сибири. Вообще Дмитрий не любил, когда из угождения ему ругали Бориса. В таких случаях он довольно резко обрывал льстеца:

– Вы кланялись ему, когда он был жив, а теперь, когда он уже мертв, вы хулите его. Пусть бы кто другой говорил о нем дурно, а не те, которые его выбрали. Он был похититель престола, но разве не признали его все царем?

Что касается его щедрости, то она в самом деле не знала границ; в этом отношении он превзошел даже Бориса первых лет его царствования. Ни один проситель не уходил от него с пустыми руками; он покупал любую вещь, которую ему предлагали. Даже Анна, сестра Сигизмунда, соблазненная надеждой на хорошую прибыль, отправила в Москву коллекцию драгоценностей, которую ее поверенный в делах должен был продать царю. Он удвоил жалованье всем служилым людям и значительно увеличил помещичьи наделы земли. За год своего царствования Дмитрий истратил пять годовых бюджетов Московского государства! Кремлевская казна, обогащенная конфискациями, производимыми во времена Грозного и Годунова, безболезненно перенесла эту расточительность, которую можно назвать также и своего рода денежным возмещением русским людям за грабеж, организованный в предыдущие царствования.

В думе, переименованной им на польский манер в сенат, шла кипучая деятельность; что ни день принимались новые законы и указы. Дмитрий ежедневно присутствовал на заседаниях, лично вникая во все подробности представляемых на рассмотрение дел, и удивлял бояр своей сметливостью и необычными в таком молодом человеке государственными талантами. Сложный государственный вопрос, озадачивавший брадатых мужей, вызывал у него лишь легкую усмешку:

– Что вы тут нашли трудного?

Немножко подтрунив над боярами, он ясно и просто решал затруднение.

Среди немногих дошедших до нас государственных распоряжений Дмитрия стоит отметить: отмену перехода холопов по наследству от хозяина к его детям; освобождение крестьян из-под власти тех помещиков, которые не заботятся о них во время голода; ограничение сыска беглых крепостных крестьян пятью годами; введение бесплатного судопроизводства и преследование чиновных и приказных людей за взятки (карательные меры были уравновешены двойным повышением чиновничьего жалованья).

Дмитрий провозгласил свободу торговли в Московском государстве – для всех русских и иностранцев без исключения. Каждому было разрешено заниматься любыми видами промышленной, торговой и ремесленной деятельности. Были убраны все стеснения к въезду и выезду из России, а также к перемещениям внутри государства.

– Я не хочу никого стеснять, – говорил Дмитрий, принимая эти законы. – Мои владения для всех во всем должны быть свободны.

Он был первый русский царь, который считал Россию частью Европы. Он часто говорил боярам, что они ничего не знают, ничего не видали, ничему не учились и объявлял, что позволяет всем путешествовать по Европе, советовал посылать туда детей для получения образования и воспитания. Стремясь приохотить их к чтению, делился с ними своими знаниями и обсуждал недавно прочитанное им самим.

Привыкшие к московской замкнутости иностранцы не могли надивиться на перемены. Один польский автор писал, что если раньше «птицам было трудно залететь в Московское государство», то теперь в него стали ездить не только купцы, но и простые шинкари. А англичанин Т. Смит свидетельствовал, что Дмитрий стал первым монархом в Европе, который сделал свое государство до такой степени свободным.

Многие бояре высказывали опасения, что эти меры приведут к разорению государства, на что царь возражал:

– Напротив, я обогащу свободной торговлей мою страну, и везде разнесется добрая слава о моем имени и моем государстве.

Экономические нововведения не могли принести немедленной выгоды – они были рассчитаны на долгий срок. Огромные средства, потраченные царем, должны были в конце концов вернуться в государственную казну в результате развития промышленности, ремесла и торговли. Дмитрий смотрел в будущее, мечтая когда-нибудь увидеть Россию свободной и процветающей страной. Увы! Быть может, ни одному реформатору не было отпущено так мало времени, как ему.

Домашний быт и личные привычки нового царя шли вразрез со старозаветными обычаями еще в большей степени, чем его политика.

Дмитрий отказался поселиться во дворце, где жили Борис и Федор. Возле Кремлевской стены, на берегу Москвы-реки он велел построить новый, деревянный дворец, состоявший из двух строений, которые сходились под углом друг к другу; одно предназначалось для Марины, другое для Дмитрия. Дворец был убран с большой роскошью и великолепием: стены были обиты парчой и рытым бархатом разных цветов, все гвозди, крюки, ручки и дверные петли – позолочены, зеленые изразцовые печи обведены серебряной решеткой, окна занавешены алыми золототкаными материями. В комнатах стояла дорогая посуда и изделия и статуэтки из золота и серебра, изображавшие птиц, зверей, античных богов и героев и т. д. С особенным искусством был сделан медный цербер с тремя головами, которые двигали челюстями и издавали рев. Царь думал позабавить им бояр, но те, глядя на чудовище, только крестились и отплевывались.

Рядом со дворцом Дмитрий приказал выстроить бани, подсобные помещения и конюшни.

Дворец охраняла иноземная гвардия, состоявшая из 200 алебардщиков и 100 конных стрелков – немцев, лифляндцев, шведов. Во время выходов Дмитрия они постоянно шли впереди и позади него. Царь платил им большое жалованье и приказывал роскошно одеваться. Всадники, которыми командовал Жак Маржерет, носили платье из бархата и золотой парчи, дорогие плащи; вооружены они были золочеными протазанами с древками, покрытыми красным бархатом и увитыми серебряной проволокой. Каждая сотня алебардщиков имела своего капитана. Один из них был шотландец Альбрехт Лантон. Его солдаты были одеты в фиолетовые кафтаны с зелеными бархатными обшивками. Алебардщики из отряда датчанина Матвея Кнутсена отличались от них красными бархатными обшивками. Все три капитана, помимо жалованья, получили от Дмитрия землю с крестьянами.

Поляки, приехавшие с ним в Москву, также содержались за счет казны. Но в отличие от немецких гвардейцев, они употребляли щедрость царя во зло: забирали жалованье вперед, быстро пропивали и проигрывали его, а потом жаловались, что Дмитрий неблагодарен к ним, мало дает. Между тем, по свидетельству одного из них, съестных припасов им отпускалось так много, что шляхтичи не могли всего съесть и продавали остаток. Некоторые из них поступали и вовсе бесчестно: получив жалованье вперед, уезжали в Польшу.

Царь проявлял к полякам величайшую снисходительность, но в то же время делал попытки показать им, что не позволит зазнаваться. Характерен следующий случай. Поляки вообще вели себя в столице очень несдержанно и часто обижали русских. Последним в конце концов это надоело. Однажды, когда шляхтич Липский оскорбил какого-то москвича, горожане схватили его и повели по улицам, подгоняя по московскому обычаю кнутом. Поляки вступились за своего товарища; произошла драка, в которой с обеих сторон было убито и ранено по нескольку человек. Русские пожаловались царю, что иноземные гости нападают на них с оружием. Дмитрий решил обуздать своеволие поляков и послал к ним гонца, сказать от царского имени:

– Выдайте виновных, которые напали на моих подданных с оружием, иначе я прикажу привезти пушки и истребить всех вас со двором, где вы живете.

Поляки ничуть не испугались и гордо ответили:

– Неужто это награда нам за наши кровавые услуги царю? Нас этим не устрашите. Пусть мы станем мучениками, но пусть помнит и царь: у нас есть король и братья наши в Польше, которые сумеют отомстить за нас. Мы же, как подобает рыцарям, готовы защищаться, пока не погибнем!

Получив такой ответ, Дмитрий похвалил их за мужество и мягко повторил свое требование, обещая оставить виновных в живых. Шляхтичи тоже несколько поостыли и выдали троих зачинщиков. Дмитрий придумал для них довольно необычное наказание. Связанных поляков заперли в одну из Кремлевских башен, в помещение, где весь пол был усеян копьями, косами и другими острыми орудиями; наказанные на корточках просидели целые сутки на узких лавках, стоявших вдоль стен, не смея ни задремать, ни пошевельнуться. Правда, и после этого поляки задевали на московских улицах каждого встречного, чтобы показать, что они никого не боятся.

Дмитрий умел поработать, умел и повеселиться. Время до обеда он обыкновенно посвящал присутствию в сенате и разбору государственных дел; кроме того, дважды в неделю, по средам и субботам, лично принимал челобитные от народа. Обедал царь всегда с музыкой, что было непривычно для русских. После обеда, вместо того, чтобы завалиться по московскому обычаю на два-три часа на боковую, он отправлялся пешком в город, заходил в мастерские, осматривал изделия мастеров, беседовал с ними; мог также запросто остановить первого встречного на улице и завести с ним разговор о его жилье-былье, поинтересоваться его нуждами.

Подобно Петру I, Дмитрий любил женить своих подданных и справлять веселые свадьбы. Так, он сам подобрал невест Василию Шуйскому и Федору Мстиславскому и вместе с матерью присутствовал на свадебных пирах, которые продолжались несколько дней. Не отказывал он и менее знатным людям, которые звали его на свои свадьбы и иные семейные торжества. Вообще Москва никогда прежде не знала такого радостного оживления, какое охватило ее в первые месяцы царствования Дмитрия. Образ жизни и нравы царя передавались его подданным. Свадьбы, новоселья, пиры следовали непрерывной чередой. По городу летали экипажи и сани, обитые и устланные дорогими материями; москвичи почти не снимали праздничных нарядов; на редком обеде не звучала музыка, а после трапезы – не начиналась пляска. В Москве все подешевело: то, что раньше было предметом роскоши, теперь вошло в повседневный обиход. На улицах вновь появились скоморохи, которых больше никто не преследовал; народ с удовольствием смотрел на представляемые ими «действа». В корчмах возобновилась игра в запрещенные ранее «зернь» (карты) и «тавлеи» (шашки); стали устраиваться маскарады, на которых гулящие бабы плясали и пели веселые песни.

Москвичи с интересом ходили за город полюбоваться царской охотой. Дмитрий был завзятый охотник, держал отличных соколов и лучших собак для травли и выслеживания дичи; кроме того, у него были большие английские псы, чтобы ходить на медведей. В отличие от прежних царей, которые «охотились», наблюдая издали за действиями ловчих, Дмитрий принимал личное участие в охотничьем гоне. Наездник он был непревзойденный. Ему случалось обуздывать самых горячих и необъезженных жеребцов: взяв рукою повод, он вставлял ногу в стремя и через мгновение уже сидел в седле, красуясь своей безупречной посадкой. Какой контраст с предыдущими царями, которых окольничие под руки подводили к самой смирной кобыле и ставили под ногу скамеечку! Русские, привыкшие к величавой степенности движений государя, считавшейся неотъемлемым признаком царского сана, все же невольно любовались молодеческой удалью нового царя. Дмитрий не только травил дичь, но и в одиночку ходил на медведя. Однажды под селом Тайнинским для него выпустили в поле пойманного для охоты огромного зверя. Несмотря на возражения бояр, Дмитрий вступил в единоборство с косолапым и убил его.

Наравне с охотой он любил воинские упражнения. Часто устраивая военные маневры и игры, он сам принимал в них участие и никогда не сердился, если в общей свалке его толкали, наносили ему удары или сбивали с ног. Учения обыкновенно представляли собой взятие крепости: Дмитрий с поляками и немецкой гвардией штурмовал укрепления, русские защищали их. Летом для этих целей возводили земляной вал, зимой – снежный городок. Деля войска по национальности, Дмитрий допускал серьезную ошибку, которая однажды чуть было не привела к беде. Как-то зимой близ Вязем по его приказу была сооружена снежная крепость. Царь с поляками и немцами двинулся на штурм (оружием служили снежки), взял ее и пленил «неприятельского» воеводу. Весьма довольный исходом игры, он сказал:

– Вот так я завоюю Азов и возьму в плен крымского хана!

На пиру, устроенном вслед за штурмом прямо в шатре, один боярин, наклонившись к царю, тихо сказал:

– Государь, у немцев снежки были очень тверды, многим нашим фонари под глазами засветили. Князья и бояре рассержены, у каждого из них есть острый нож за поясом: как бы не вышло из этого кровавой пирушки!

Дмитрию пришлось успокаивать своих побитых воевод.

В оружейных мастерских по приказу царя изготовляли пищали, пушки, мортиры. Хорошее оружие приводило Дмитрия в восторг; в Германии для него было заказано богатое рыцарское вооружение. Ему принадлежало некое изобретение, которое летописцы называли «ад» или «адская машина». Скорее всего это была подвижная полевая крепость на колесах. Ее странное название объясняется тем, что русских чрезвычайно поразили демоны и чудовища, изображенные на ее стенах. Этого было достаточно, чтобы приписать Дмитрию занятия чернокнижием.

Утверждали, что как почти всякий прирожденный воин, царь был неравнодушен к женскому полу. Впрочем, в сообщениях современников, повествующих о его сластолюбии, трудно отделить правду от вымысла и далеко не «простодушной» клеветы. Так, говорили, что Михаил Молчанов, один из убийц Федора Годунова, за деньги доставлял в царскую баню девиц, которыми после Дмитрия пользовались Басманов и другие любимцы; один автор пишет о 30 девушках, забеременевших после посещения царской бани. Подобная осведомленность весьма сомнительна; эти сведения исходят от голландского купца Исаака Массы, непонятно каким образом проникнувшего в эту акушерскую тайну. Во всяком случае, ни в Польше, ни позже, во время похода и сидения в Путивле за Дмитрием не замечалось склонности к разврату.

Гораздо большую тень на Дмитрия бросает слух о том, что он взял себе в наложницы несчастную Ксению, дочь Бориса. По московским понятиям Ксения была девушкой редкой красоты: среднего роста, полнотела, румяна и кругла лицом, с черными глазами и длинными косами, которые свивались по плечам в трубы; «тело ее было словно из сливок», – говорит восторженный летописец, – «а брови ее сходились». Обладая прекрасным голосом, она приятно пела и, подобно брату, получила хорошее образование. Руководствуясь своими внешнеполитическими видами, Борис подыскивал ей иноземного жениха королевской крови. Сначала его выбор остановился на шведском принце Густаве, сыне короля Эрика, изгнанном из своей страны. Густав был чрезвычайно образованным человеком, разговаривал на русском, итальянском, немецком и французском языках и обладал недурными познаниями в химии, заслужив имя второго Парацельса. Годунов пригласил его в Россию, пообещав ему, как когда-то Грозный Магнусу, ливонское королевство; на деле он желал иметь при себя пугало для Сигизмунда III и герцога Карла Зюдерманладского. Брак с Ксенией должен был привязать скитальца к новой родине. Но Густав не согласился ни принять православие, чтобы жениться на дочери царя, ни расстаться со своей любовницей, которую привез с собой в Россию; затосковав по свободе, он во всеуслышание грозился поджечь Москву, если Борис не отпустит его из России. Рассерженный Годунов велел арестовать его, но затем смилостивился и выслал его в Углич, передав в его распоряжение доходы с этого города. (Густав пережил Бориса и пользовался большим расположением к себе со стороны Дмитрия.)

Вторым женихом Ксении был датский принц Иоганн, чей отец, король Христиан, соблазнился русско-датским союзом против Швеции. Иоганн был умный и воспитанный юноша; он полюбился Ксении. Но принца погубило русское гостеприимство. В Москве царского жениха ежедневно честили обедами, такими обильными, что после одного из них датский желудок принца не выдержал; Иоганн умер от переедания. Ксения была безутешна, и слезы на ее глазах, пишет летописец, делали ее красоту еще более неотразимой.

Смерть Иоганна случилась в 1602 году. Появление Дмитрия в Польше отвлекло внимание Бориса от устройства судьбы дочери, тем более что кончина датского принца как-то остудила любовный пыл других женихов. В 1605 году Ксения все еще была незамужней девкой. Как я уже отмечал, ходили слухи, что Дмитрий польстился на нее. По другим известиям, ее сразу после убийства матери и брата постригли в один из Владимирских монастырей под именем Ольги. Пушкин отвергал первое предположение. «Это ужасное обвинение не доказано, – писал он, – и я лично считаю своей священной обязанностью ему не верить». Полагаю, что это также долг всякого историка, не желающего прослыть за сплетника.

Бояре великодушно прощали царю и свободу торговли, и непоседливость, и адскую машину, и женщин, но не могли смириться с двумя вещами: любовью Дмитрия к иноземным обычаям и отсутствием в царе наружного, показного благочестия. Правда, предпочтение иностранному перед своим москвичам было уже не в диковинку – за время царствования Грозного и Годунова они постепенно свыклись с мыслью о том, что у западных еретиков есть чему поучиться. Зато неосторожные высказывания царя о дурном состоянии церковных дел вызывали у них шок. Богословское учение о Москве – третьем Риме, нанесшее немалый ущерб русской мысли и русской нравственности, привило московским людям совершенно дикарское чувство обособленности и исключительности; любое, даже самое благожелательное указание на недостатки церковной жизни и учреждений казалось им кощунственным посягательством на веру. Между тем Дмитрий, не стесняясь, говорил духовным и светским такие вещи:

– У вас в церкви только обряды, а смысл их от вас сокрыт; только в том видите благочестие, чтобы поститься, чествовать иконы и поклоняться мощам, а никакого понятия о существе веры не имеете, догматов не знаете. Ваши попы и архиереи – невежды, народ не учат. Вы лицемерно славитесь своим благочестием и считаете себя самым праведным народом в мире, называя себя новым Израилем, а живете не по-христиански, недостойны высокого о себе мнения: вы развратны, злобны, мало любите ближнего, мало расположены делать добро.

Он доказывал им, что христиане не должны презирать единоверцев других обрядов – католического и протестантского:

– Что ж такое латинская и лютеранская вера? – Такая ж христианская, как и греческая: и они во Христа веруют.

Когда епископы говорили ему о семи вселенских соборах и их постановлениях, он замечал:

– Если были семь соборов, то почему же не может быть и восьмого, и десятого, и более? Пусть всякий верит по своей совести. Я хочу, чтобы в моем государстве иноверцы отправляли богослужение по своему обряду.

Бояре и иерархи протестовали против его намерения построить в Москве костел для католиков. Дмитрий возражал им:

– Они христиане и вполне заслуживают этого внимания. Почему же протестантам дозволено было прежде построить свою церковь? И для немцев-телохранителей я позволю пастору говорить проповеди в Кремле, чтоб не ходить им далеко в Немецкую слободу.

Несмотря на недовольство, он позволил капелланам отправлять в Кремле богослужение по римско-католическому обряду; правда, для этого они должны были облачиться в православные священнические одежды и отрастить бороды. Иезуиты подчинились этим требованиям. О. Лавицкий даже вошел во вкус, отважно принялся за изучение русского языка и, мечтая о будущей широкой миссионерской деятельности, часто с сожалением восклицал:

– Отчего я не москвитянин!

Русские тяжело переживали такое отношение царя к еретикам. Веротерпимость принимали за вероотступничество. Может быть, еще точнее будет сказать, что Дмитрий был религиозно равнодушным человеком, смотревшим на вопросы веры с точки зрения политики и не способным понять их самостоятельное значение. Однако он хорошо понимал, что имеет дело с людьми, для которых религия являлась духовной основой их жизни. Вот почему сразу же после своего воцарения он, не порывая видимым образом с иезуитами, стал оказывать покровительство православной церкви. Дмитрий принадлежал к числу тех политиков, которые, подобно Наполеону, хотели быть католиками – во Франции, мусульманами – в Египте и православными – в России. Вообще следует признать, что это плохо им удавалось и обыкновенно дурно для них заканчивалось.

Впрочем то, что можно было простить царю, было непростительно для патриарха. Игнатий представлял собой наиболее гнусный тип духовного пастыря – лицемерного фанатика. Чтобы заставить паству забыть о своем нерусском происхождении, он старался выглядеть ультраправославным. После своего избрания он обратился к церкви и народу с грамотой, в которой ставил проклятых латинян в один ряд с магометанами и желал обоим всяких бед. Неусыпную бдительность Игнатия на страже чистоты веры отлично иллюстрирует следующий случай. В сентябре 1605 года в Москву приехал князь Адам Вишневецкий, чтобы поздравить Дмитрия с восшествием на престол. В его свите находилось много православных священников, которые смело вошли вместе с князем в церковь. Однако их остановили у дверей и указали, что вся их повадка – латинская: на головах у них нет скуфей и сопровождают их польские певчие. Несколько обескураженные священники раздобыли головные уборы и все-таки вошли в храм. Но когда они запели молитвы, поднялся общий ропот: пение не православное! Да и камилавки у них оказались без обязательной каймы – явное латинство!

Игнатий предал отступников анафеме; кое-кто даже угодил в тюрьму. Только заступничество Адама Вишневецкого спасло еретиков, простодушно считавших себя в Литве поборниками православия. Многим из них спустя несколько лет довелось увидеть Игнатия в Польше, примкнувшим к унии и получающим пенсию от Сигизмунда; обращение нового Савла было настолько полным, что некоторые униаты признавали его святым. В людях такого сорта подобные метаморфозы совсем не удивительны.

Дмитрий отлично понимал, что он царствует в православном государстве. Конечно, он не одобрял религиозно-террористических выходок, вроде вышеописанной, однако и не протестовал против них. Он ни в чем не посягнул на права иерархов. На торжественных приемах царь всегда появлялся в их окружении, в сенате им были отведены первые места. Несмотря на его громкие заявления о тунеядстве и бесполезности монахов, монастырский быт остался в неприкосновенности; церковные имущества не только не были отобраны в казну для войны с неверными, но и пополнились новыми пожалованиями. Даже за границей Дмитрий слыл горячим защитником православия. Львовское православное братство, собиравшееся возвести церковь, обратилось к нему за денежной помощью и получило ее; иерусалимский патриарх Софроний просил царя оплатить долги его патриархии турецким ростовщикам. Один польский автор-современник сетовал: «Дмитрий много изменился и не был уже похож на того Дмитрия, который был в Польше. О вере и религии католической (вопреки столь многим обещаниям) он мало думал. О папе, которому, по словам посланных из Польши писем, он посвятил себя и своих подданных, теперь он говорил без уважения и даже с презрением». Царь охотно забыл бы свое католическое прошлое, и кое-кто в Польше и Риме уже почувствовал серьезные провалы в его памяти.

В дипломатической области забывчивость Дмитрия сказалась в том, что он старательно обходил все вопросы, касавшиеся его территориальных, финансовых и религиозных обязательств перед Сигизмундом и папой. Главным поводом для дипломатических сношений с ними были его предложения о всеевропейском походе против турок. Дмитрий не был (или не успел стать) великим государственным деятелем, однако он был человеком величественных замыслов и проектов. В своих мечтах он видел себя новым Александром Македонским, завоевывающим Турецкую империю. Он надеялся на помощь своему предприятию со стороны Ватикана, Речи Посполитой, Венеции и Священной Римской империи, казалось бы, кровно заинтересованных в том, чтобы остановить турецкую агрессию в Европе. Кроме того, он хотел привлечь к антитурецкому союзу Генриха IV. Последний был известен Дмитрию в основном по рассказам капитана алебардщиков Жака Маржерета, не скрывавшего своего восхищения великим королем. Дмитрий не мог не почувствовать чисто человеческой симпатии к своему далекому двойнику. Действительно, в характерах и судьбах этих двух правителей, во многом опередивших свой век, наблюдается поразительная схожесть. Это заметил уже Пушкин, в процессе работы над «Борисом Годуновым». «В Дмитрии много общего с Генрихом IV, – писал он. – Подобно ему он храбр, великодушен и хвастлив, подобно ему равнодушен к религии – оба они из политических соображений отрекаются от своей веры, оба любят удовольствия и войну, оба увлекаются несбыточными замыслами, оба являются жертвами заговоров…» К этому перечню можно добавить, что оба достигли престола с помощью оружия, оба женились на иностранках, оба проявляли заботу о благополучии своих подданных и не любили проливать их кровь. Генрих в свою очередь интересовался московским царем, расспрашивая о нем того же Маржерета, который преподнес королю свою книгу о Московии. К сожалению, смерть Дмитрия помешала сближению обоих государств.

Обращение за помощью к Риму, духовному и политическому центру католической Европы, в положении Дмитрия было вполне естественным шагом. Кто еще, кроме папы, мог побудить европейских монархов отложить на время свои распри ради общего христианского дела? И действительно, первое время казалось, что святой престол готов поддержать московского паладина. В марте 1605 года умер Климент VIII, так и не успевший определить политику римской церкви по отношению к Дмитрию. Его преемник, дряхлый Лев XI, через 27 дней последовал за ним. 16 мая конклав выбрал папой кардинала Камилла Боргезе, принявшего понтификат под именем Павла V.

Новый папа был полон сил и энергии. В свои 52 года он был все еще красив, статен и совершенно здоров, если не считать благоприобретенного ревматизма в левом плече; он много гулял и ел два раза в сутки. Изысканная светская учтивость сочеталась в нем с суровым рвением в делах веры.

Павел сразу обратил свои взоры на восток. Ему казалось, что успехи Дмитрия открывают перед католической церковью невиданные перспективы. Кардинал Сан-Джорджио подытожил свой первый разговор с папой следующими словами:

– Благодаря Дмитрию мы посмеемся, а турки заплачут.

В то же время кардинал Валенте от лица его святейшества запросил у Рангони новые сведения о московском царе. «Чем полнее будет расследование, тем угоднее то будет Его Святейшеству», – предупреждал он.

Рангони откликнулся депешей, занявшей 27 страниц. В ней он подробно излагал историю спасения царевича, свои личные беседы с ним, но вместо ясного ответа на вопрос о его подлинности указал на существование в Польше двух противоположных мнений по этому поводу и подчеркнул прямой и благородный характер юного государя. Благочестивость Дмитрия не вызывала сомнений у нунция; по его словам, московский царь собирался сокрушить турецкое могущество и восстановить церковное единство.

Словом, в глазах Павла V Дмитрий должен был представлять идеал московского государя: католик, сторонник унии, враг ислама и союзник Польши – можно ли желать большего? Из Рима в Польшу полетели папские грамоты – к Сигизмунду, кардиналу Мацеиовскому, Мнишку, с заклинаниями воспользоваться счастливым случаем. Однако в них очень мало говорилось о походе против турок и обращении неверных, зато папа со всевозможной убедительностью призывал своих адресатов приложить все силы к введению унии в Московском государстве.

«Так как Дмитрий, будучи изгнанником в Польше, принял католическую веру, – писал Павел Сигизмунду, – и, сколько мы думаем, хранит ее, то этим путем, надеемся, введется она в Московское государство. Уже и теперь немало принесено пользы от твоего покровительства. Это мы тебе замечаем для того, чтобы ты и на будущее время помогал нашему делу».

А Мнишка папа наставлял: «Сам знаешь, что наше главное желание – привести народ московский, издавна отпадший от римско-католической религии и блуждающий во тьме, в лоно святой церкви. Обрати все помыслы твои, все разумение твое на великое дело славы Божьей, на спасение ближних, чтобы московиты присоединились к римской церкви. Употреби все старание и прилежание, чтобы ревность к вере Дмитрия не только утвердилась, но умножилась и исполнилась, и будет тебе слава перед людьми и вечное спасение у Бога на небеси».

В августе нунций отправил в Москву своего племянника, Александра Рангони. Официально посол имел поручение от лица папы поздравить Дмитрия с восшествием на престол; неофициально – говорить с царем о делах веры. В Москве папского посла приняли отлично и… скорее выпроводили под предлогом того, что его приезд возбудил в народе дурные толки и подозрения. Впрочем, Александр Рангони уехал восхищенный своими дипломатическими способностями и успехами.

15 ноября с ответным визитом к Рангони в Краков поехал секретарь Дмитрия Ян Бучинский. В письме царя, которое он вез с собой, об унии не говорилось ни слова; также в нем не содержалось ни одного намека на готовность выполнить обещания, данные Сигизмунду. Дмитрий писал только о своих делах. Он просил нунция исходатайствовать для него у папы, во-первых, разрешение Марине в день ее коронования причаститься по православному обряду и впоследствии поститься по средам, как принято у православных; и во-вторых, признания папой и польским королем его нового титула непобедимого цесаря (императора), которым Дмитрий желал впредь именоваться. Последняя просьба была вызвана трениями, возникшими между ним и Сигизмундом. Польский король в официальных документах именовал Дмитрия великим князем всея Руси, желая этим подчеркнуть его вассальное по отношению к нему положение. Принятие Дмитрием императорского титула, наоборот, давало ему преимущества перед королем. Чтобы обосновать свое требование, царь прибегал к довольно замысловатым доводам. Он исходил из двух принципов: выше него только Бог; сам московский государь – воплощенный закон и, следовательно, может присваивать себе любые титулы. Дмитрий приводил множество примеров свободного выбора титулов государями из истории Ассирии, Персии, Рима и делал замечание, что величие царского сана само оправдывает любые притязания. Московское государство так же обширно, как Ассирия и Персия, столь же могущественно, как Рим. Можно ли отказать ее главе в именовании, даваемом татарским ханам? Мимоходом попрекнув польских королей за то, что они выпрашивают венец, даруемый свыше, у людей, он надменно заключил: «Получив милостью самого Бога императорское достоинство, разве не будем мы владеть тем, на что имеем полное право?»

Рангони было трудно отрешиться от классического представления об императоре, как прирожденном покровителе церкви, получающем свой венец из рук папы. Он мог только пообещать Бучинскому известить папу о просьбах Дмитрия.

Между тем царь, хорошо понимая некомпетентность нунция в обоих вопросах, решил обратиться непосредственно к папе. В одну из декабрьских ночей в Кремль был тайно вызван о. Лавицкий, уже около полугода не получавший у царя аудиенций. Войдя в царские палаты, иезуит почувствовал возвращение старого доброго времени, когда Дмитрий в Путивле вел с ним задушевные беседы о вере. Царь бросился ему на шею и в порыве дружеского участия сравнил эту минуту с счастливыми мгновениями своей коронации и встречи с матерью; принимая благословение патера, он склонился до земли, как некогда, перед сражениями. Затем царь заговорил о посольстве в Рим, настаивая на том, чтобы именно Лавицкий вручил его грамоту папе. Иезуит ответил согласием.

В начале января 1605 года Лавицкий выехал из Москвы. Он вез с собой посольскую инструкцию и письмо с подписью: Demetrius Imperator. Царское послание содержало множество политических соображений и предложений: план войны с Турцией и союза с Польшей; обращение к святому отцу по поводу злостного нежелания Сигизмунда признавать императорский титул Дмитрия; извещение о намерении царя отправить послов к германскому императору и т. д., – в нем не было лишь того, что особенно желал найти Павел – особенного расположения царя к католичеству и мер по скорейшему обращению московитов. «Возложа надежду на Божью помощь и покровительство, – писал Дмитрий, – мы намерены проводить жизнь не в праздности и не в бездействии, стараться о святой церкви и христианстве, и обратить оружие наше вместе с силами императора римского на врагов Св. Креста; а так как для всего христианства имеются естественные причины к этой войне, то мы, приступая к ней, с полнотою души уповаем, что Бог даст намерению нашему свое благословение, ибо оно будет полезно всем прочим христианам; поэтому мы надеемся, что Ваше Святейшество одобрите его, и просим убедительно Ваше Святейшество, по вашему значению у императора римского, убедить его величество не заключать с турками мира, но войти в общий с нами совет о продолжении войны против них».

В инструкции, данной о. Лавицкому, говорилось: «Он заметит Его Святейшеству, что между нами и светлейшим королем польским существует некоторая распря по поводу императорского титула, от которого мы легко не откажемся, ибо владеем им по полному праву».

В феврале о. Лавицкий появился в Риме – бородатый, длинноволосый, в поповской рясе с широкими рукавами и с православным крестом на шее. Павел V ожидал его с нетерпением, проводя дни в размышлениях о поразительном контрасте между поведением венецианского дожа Леонардо Донато, который изгонял иезуитов из владений республики, и московского царя, открывавшего им двери в свое государство. Каково же было его разочарование, когда он прочитал письмо Дмитрия! Царь явно не собирался платить по счетам.

Павел не утешился и полученным тогда же письмом Марины, в котором она заверяла святого отца: «Только бы светлые ангелы благоволили довести меня до Москвы, и тогда у меня не будет другой заботы, кроме торжества истинной веры». Инструкции, посланные Рангони из Ватикана, не оставляли никаких сомнений в том, что сердце Павла исполнено гневом и горечью. Его племянник Сципион Боргезе, основатель знаменитой и поныне виллы, писал нунцию от имени папы о войне с турками: «Пускай царь первый выступит на арену; пусть он увлечет за собой Европу и покроет себя бессмертной славой, – тогда папские дипломаты охотно придут ему на помощь при дворах Австрии и Польши». На ходатайство о разрешении Марине венчаться по православному обряду папа отвечал категорическим отказом; на размолвку Дмитрия с Сигизмундом по поводу титула он советовал смотреть как на недоразумение частного, а не государственного характера.

В личном письме к Дмитрию Павел, хоть и напомнил царю о великом поле для жатвы, все же с неудовольствием заметил, что Лавицкий сообщил ему не такие утешительные известия, какие он желал бы слышать, и посоветовал отдалять от себя еретиков и слушать советы благочестивых мужей. А чтобы побольнее уязвить упорствующего должника, папа именовал «непобедимого цесаря» титулом «vir nobilis», с каким к нему обращался Климент VIII до его победоносного похода и венчания на царство.

Отец Лавицкий получил от Павла распоряжение держать московского царя под неусыпным надзором. «Я напишу все, что знаю, о «нашем» Дмитрии», – заверил папу иезуит.

Сигизмунд со своей стороны тоже хотел напомнить Дмитрию о его обещаниях. С этой целью он отправил в Москву посольство Велижского старосты Александра Корвина Гонсевского. Война с Турцией мало интересовала короля; Гонсевский должен был склонить царя к союзу с Речью Посполитой против узурпатора шведского престола герцога Карла Зюдерманландского.

На границе Гонсевского ожидали дворяне, высланные царем навстречу послу.

– Мы, – говорили они, – выехали бить челом и воздать хвалу его величеству королю, вашему государю и всей Речи Посполитой за то, что наш прирожденный государь Дмитрий Иванович укрывался от беды в землях королевских, никакого насильства не потерпел у вас, в добром здравии приехал в Москву и сел на престол предков своих.

В Москве, куда посольство прибыло в октябре 1605 года, Гонсевского ожидал не менее радушный прием. Толпы москвичей кричали проезжавшим по улицам города полякам:

– Дай Бог много лет здравствовать королю Сигизмунду! Дай Бог, чтоб и впредь было между нами и вами братское согласие!

Дмитрий принял посла с особенной лаской. Однако Гонсевский сразу допустил бестактность. Он начал с того, что напомнил Дмитрию о помощи короля в его несчастье и унижении и затем по секрету сообщил страшную новость: Борис Годунов жив! По его словам, в Литве появился некий Алешка, который рассказывает, что когда Дмитрий находился в Путивле, колдуны и звездочеты открыли Борису, что пока он будет сидеть в Москве, ему никак не оборониться от царевича, но если он на время уедет и сдаст царство сыну, то потом сможет вернуться и вновь занять трон. Борис, послушавшись их совета, опоил ядом своего двойника, положил его вместо себя в гроб (о чем не знал даже Федор), а сам тайно бежал в Англию, увезя с собой несметные сокровища. Гонсевский закончил пересказ Алешкиной сказки заверениями в том, что король, испытывая чувства братской любви к московскому государю, прилагает все усилия, чтобы выяснить истину, ибо ему известно, что многие люди в Московском государстве не верны Дмитрию.

Это был откровенный шантаж: Дмитрию старались дать понять, что его положение непрочно и целиком зависит от покровительства Сигизмунда. После этого Гонсевский перешел к главной цели своего посольства – обсуждению союза против Швеции. Он настаивал, чтобы царь оказал военную помощь Сигизмунду, задержал и отослал в Польшу шведских послов, если они появятся в Москве, и выгнал из Московского государства принца Густава, несостоявшегося жениха Ксении.

История с Годуновым не произвела на Дмитрия никакого впечатления. Он от души посмеялся над колдунами и сказал:

– Мы уверены, что Бориса нет в живых, и нам ниоткуда не угрожает опасность. Но мы вообще благодарим его величество польского короля за предостережение и готовность помогать в случае, если явилось бы что-нибудь враждебное. – Затем он продолжил: – О шведских послах тогда станем совещаться и думать с королем Сигизмундом, когда эти послы к нам приедут. Густава же я держу у себя не как шведского королевича, а как смышленого человека. Что же касается до шведского герцога Карла, то я готов послать ему суровое предостережение.

Гонсевский от имени короля напомнил ему о выполнении других обязательств, данных им в Польше. Дмитрий спокойно ответил, что не король Сигизмунд посадил его на московский престол, а народ Российского государства, который добровольно признал его своим законным государем, следовательно, он не связан с королем никакими условиями. Впрочем, он соглашался стараться о вечном соединении Московского государства с Речью Посполитой, но наотрез отказывался строить в Москве костелы во вред отеческой вере; достаточно и того, что католикам позволено свободно совершать свои обряды. Царь подтвердил только одно свое обещание – жениться на Марине; что же касается ее приданого – Смоленского и Северского княжеств, – то здесь Дмитрий был непреклонен:

– Этого Москва не дозволит никогда.

Вместо земель он был готов дать деньги (правда, не уточнил, сколько), «но, – говорил он, – прежде мне надо удостовериться, в какой любви и каком союзе будем мы находиться с польским королем. А пока мы видим, что король убавляет наш титул и наименование».

Несмотря на то, что никто из них не шел на уступки, беседа закончилась вполне дружелюбно. Царь осыпал посла любезностями и подарками; он не желал раздражать короля, пока Марина находилась в Польша.

IV. Сватовство

Осенью Дмитрий отправил в Польшу большое посольство – дьяка Афанасия Власьсева с 40 дворянами и 300 человек прислуги. Власьев должен был представлять собой особу царя при обручении с Мариной. Дмитрий желал предстать перед невестой и поляками во всей славе и блеске – посольство сопровождало 200 телег с подарками для Марины, тестя и польского короля.

29 октября посольство прибыло в Краков. В тот же день Власьев отослал сандомирскому воеводе подарки от будущего зятя – вороного в яблоках коня в драгоценной сбруе и с золотой цепью вместо поводьев, оправленную бриллиантами булаву, меха, расшитые золотом персидские ковры и восточные ткани, живых соболя и куницу и трех кречетов, у которых на головах были надеты шитые жемчугом шапочки, а на груди висели золотые колокольчики. Подарки поразили Мнишка и других панов, присутствовавших при их вручении. Разорившиеся магнаты сочли их достойными истинно царской щедрости.

На следующий день паны официально поздравили московского посла с приездом. Власьев считался в Москве образованным и светским человеком, однако его манеры вызвали у поляков лишь сострадательные улыбки – настолько сильно в них было заметно отсутствие западного лоска, которым щеголяли паны.

4 ноября Власьев вручил свою верительную грамоту королю. 8 ноября, на второй аудиенции, посол зачитал письмо Дмитрия, испрашивавшее у Сигизмунда согласия на брак с Мариной: «Мы, великий государь цесарь и великий князь всея Руси самодержец, били челом и просили благословения у матери нашей великой государыни, чтобы она дозволила нам, великому государю, соединиться законным браком, ради потомства нашего цесарского рода, и пожелали взять себе супругою великою государынею в наших православных государствах дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишка, потому что, когда мы находились в ваших государствах, пан воевода сандомирский нашему цесарскому величеству оказал великие услуги и усердия, и нам служил; и ты бы, государь, брат наш король Сигизмунд, позволил сандомирскому воеводе и его дочери ехать к нашему цесарскому величеству, и для братской любви сам бы ты, великий государь, был у нашего цесарского величества в Московском государстве».

Сигизмунд ответил согласием и назначил день обручения.

12 ноября площадь перед каменным домом сановника Фирлея заполнили роскошные экипажи и нарядные толпы горожан. Обручение должно было происходить по католическому обряду, поэтому, из уважения к православным, местом торжественной церемонии был выбран частный дом, а не костел.

В дом Фирлея съехалась вся знать Речи Посполитой. Здесь присутствовали сам король, его сын, королевич Владислав, сестра Анна, носившая титул королевы Швеции, сенаторы, сановники, папский нунций Рангони, друзья и родственники Мнишков; из иностранцев – послы Флоренции и Венеции. В зале, где собрались гости, царило праздничное настроение. Даже те сенаторы, которые прежде выступали против Дмитрия, теперь готовились произносить здравицы в его честь – успех развеял все их сомнения.

Для священнодействия у стены напротив дверей был воздвигнут временный алтарь. Возле него стоял кардинал Мацеиовский с двумя прелатами в драгоценных церковных облачениях; за ними – несколько священников в отливающих золотом стихарях.

Король, сев в кресло, подал знак начать церемонию. Воевода Серадзский Александр Конецпольский и кастелян Гнезненский Пржиемский ввели в залу Власьева, представлявшего жениха. Шедшие вслед за ними двое русских дворян разостлали перед алтарем шелковый ковер, на котором должны были стоять обручаемые. Власьев поклонился королю, но Сигизмунд в ответ не привстал и даже не приподнял шапку, показывая этим, что считает свое королевское достоинство выше достоинства великого князя московского; стоявший рядом с отцом королевич Владислав, напротив, снял свой головной убор.

После того, как посол встал на свое место перед алтарем, воевода Ленчицкий Липский и кастелян Малогосский Олесницкий ввели в залу Марину. Раздался общий вздох восхищения. Дочь Мнишка выглядела великолепно в своем белом платье, расшитом сапфирами и жемчугом; на ее голове красовалась алмазная корона, с которой по пышным волосам спускались жемчужные и бриллиантовые нитки.

Церемония открылась подобающими случаю речами. Первым говорил Власьев. Он коротко приветствовал короля, сенаторов и прочих сановников, объявил цель своего приезда и в заключение попросил благословения у отца невесты. От имени Мнишка послу отвечал сенатор Станислав Минский – велеречиво, длинно и отменно скучно. Зато всех удивил своим неожиданным красноречием канцлер Лев Сапега, говоривший от имени короля. Он видел в браке Дмитрия и Марины символ единения двух братских народов и приносил за него благодарность Провидению. Жених и невеста удостоились от него самых напыщенных похвал: Марина стала идеалом добродетели, красоты и ума, а Дмитрий вдруг сделался лучшим из князей, образцом государя. Он указал им обоим на их высокое предназначение и ни на минуту не усомнился, что они выполнят его. В конце речи канцлер отдал дань патриотизму:

– Как бы не велика была честь носить корону, польская женщина вполне достойна ее: сколько государынь Польша дала уже Европе!

В общем, слушая Сапегу, было трудно решить, в кого он превратился – в оптимиста или лицемера.

Канцлеру отвечал Липский, свидетель со стороны жениха. Он, не жалея слов, расхвалил Дмитрия:

– Невозможно достойно прославить признательность и благоразумие царя, который, раз принявши намерение, в воспоминание о радушии, оказанном ему воеводой сандомирским, и почетном приеме при дворе его величества короля, теперь вступает в супружество с дочерью пана воеводы.

От лица церкви молодых поздравлял кардинал Мацеиовский. Нарисовав картину бедственного состояния Московского государства, лишенного законного наследника, он прославил милосердие Господа, даровавшего москвитянам прирожденного государя. Затем он распространился о теологии брака и в заключение сказал Власьеву:

– Признательный за благодеяния, оказанные ему в Польше королем и нацией, царь Дмитрий обратился к его милости королю со своими честными желаниями и намерениями, и чрез тебя, посла своего, просит руки вольной шляхтенки, дочери сенатора знатного происхождения. Царь желает этим показать благодарность и расположение к польской нации. В нашем королевстве люди вольные; не новость панам, князьям, а равно и королям искать себе жен в домах вольных шляхетских. Теперь такое благословение осенило Дмитрия, великого князя всея Руси и вас, подданных его царского величества, что он заключает союз с королем, государем нашим, и дружбу с королевством нашим и вольными чинами.

Закончив речь, кардинал запел Veni Creator («Гряди, Создатель»). Все подхватили гимн и опустились на колени; остались стоять только Власьев и королева Анна, лютеранка. Затем Мацеиовский прочитал Марине псалом: «Слыши, дщерь, и виждь, и преклони ухо твое и забудь дом отца твоего». По окончании чтения он произнес напутствие жениху и невесте, сравнив Власьева с Авраамом, который послал раба в чужую землю за невестой своего сына Исаака – Ревеккой.

Не обошлось и без курьезов. Когда кардинал спросил Власьева, не обещался ли царь прежде кому-нибудь, посол ответил:

– А я почем знаю! Он мне этого не говорил…

Поляки не могли сдержать улыбок. Мацеиовский объяснил Власьеву, что это обрядовый вопрос, на который следует дать определенный ответ. Посол простодушно заметил:

– Когда б кому обещал, так бы меня сюда не слал!

Но, рассмешив поляков, Власьев тут же и удивил их своим превосходным знанием латыни. Когда, следуя обряду, кардинал обратился к нему: «Говори за мной!» – и начал читать латинский текст, посол легко и без ошибок повторил за ним прочитанное.

Не менее удивительным показалось поляком то почтение, с каким Власьев относился к особе царя и к Марине. При обмене обручальными кольцами посол достал из шкатулки перстень с алмазом величиной с вишню и передал его кардиналу, который надел его на палец Марины; однако он категорически отказался надеть себе на палец перстень, предназначавшийся для царя, и даже не осмелился коснуться его рукой, а, взяв его через платок, осторожно положил в шкатулку. Точно так же он не посмел дотронуться до Марины, когда по обряду им должны были связать руки, и обмотал свою руку платком.

По завершении обряда все русские поклонились до земли новой царице, а поляки скатали ковер, на котором стояли Власьев и Марина, и заставили посла выкупить его за 100 червонцев – это была плата за обряд. Все перешли в другую комнату, где были накрыты столы. Здесь Власьев зачитал реестр подарков невесте: первым в списке стоял образ Св. Троицы в дорогом окладе от царицы Марфы, затем шли 29 номеров царских подарков, которые посольские дворяне поочередно ставили перед Мариной. Свадебные дары Дмитрия были один великолепнее другого: малиновый венецианский бархат, турецкие атласные материи; золотая и серебряная парча, 125 фунтов жемчуга и разные затейливые вещицы. Последние особенно поразили поляков своей искусной работой. Всеобщее восхищение вызвали золотые часы в виде слона с башней на спине, которые выделывали «штуки московского обычая»: из башни появлялись фигурки с бубнами, флейтами и трубами и играли так громко, что совершенно оглушили присутствовавших в зале гостей. Также привлекали внимание золотой корабль со снастями из ниток жемчуга и бриллиантов, плывущий по серебряным волнам; золотой вол, внутри которого можно было хранить предметы домашнего туалета; сделанный в виде птицы сосуд из дорогого камня, на верху которого находился золотой олень с коралловыми ногами, с сидящим на нем серебряным человеком. Хороши были серебряный пеликан, пронзавший клювом свое сердце, чтобы собственной кровью накормить птенцов; золотой павлин с распущенным хвостом, перья которого шевелились, как у живой птицы; запонка с жемчужиной величиной с небольшое яблоко, а также перстни, золотые, серебряные и коралловые чарки, золотое перо и усеянные алмазами нательные крестики.

– Вот истинно царские подарки! – таково было единодушное заключение изумленных зрителей.

Вслед за этим невесте были вручены подарки от самого Власьева: персидский ковер с вытканными золотыми фигурами, меха и проч.

Наконец начался пир. За королевский стол, справа от Сигизмунда, села Марина, слева – королевич Владислав и королева Анна; за столом напротив разместились нунций Рангони и кардинал Мацеиовский. Власьев ломался и ни за что не хотел занять свое место рядом с Мариной, говоря, что он недостоин обедать с царскими особами и что боится этим навлечь на себя царский гнев, так как в посольском наказе не было предусмотрено, как должен себя вести посол в этом случае. Поляки насилу убедили его, что он сядет с королем не как посол, а как представитель царской особы. Все же Власьев не притронулся ни к одному блюду и сидел как деревянный, чтобы случайно не коснуться платья Марины (дочь воеводы тоже ничего не ела, но не от стеснения, а от волнения). На вопрос Сигизмунда, почему он ничего не ест, посол ответил:

– Негоже холопу есть с государями.

Мнишек вновь напомнил ему, что он представляет особу царя, на что Власьев сказал:

– Благодарю его величество короля, что меня угощает во имя моего государя, но мне не пристало есть за столом такого великого государя, короля польского, и ее милости, королевы шведской. Я и тем доволен, что смотрю на обед таких высоких особ!

Полякам поведение московского посла показалось диким и чересчур раболепным. Между тем упорство Власьева объяснялось тем, что он таким своеобразным способом протестовал против нарочитого унижения своего государя со стороны короля. Дело было в том, что кушанья ему и Марине подавались на серебряных блюдах, а Сигизмунду и членам его семьи – на золотых. Впрочем, Власьев не отказался выпить за здоровье короля, Марины, царя и – за свое собственное.

В продолжение всего обеда слух пирующих услаждал оркестр из 40 музыкантов. После десерта начались танцы. Первыми для разогрева остальных «учинили пляц» коронный и литовский маршалки двора; гости не замедлили присоединиться к ним. Король прошелся с Мариной один тур и предложил Власьеву сменить его. Посол вновь счел это чересчур лестным для себя, и вместо него второй тур с Мариной танцевал королевич Владислав, а третий – ее отец. Невеста в этот день очаровала всех своей грацией.

Протанцевав с дочерью, Мнишек подвел ее за руку к королю и сказал:

– Марина, пади к ногам его величества короля, государя нашего милостивого, твоего благодетеля, и благодари его за великие благодеяния.

Она послушно встала на колени. Король учтиво поднял ее и обратился к ней с речью, в которой елейные выражения служили лишь оболочкой для политических внушений:

– Поздравляю тебя, Марина, с этим достоинством, данным тебе от Бога для того, чтобы ты своего супруга, чудесно тебе от Бога дарованного, приводила к соседской любви и постоянной дружбе с нами, для блага нашего королевства; ибо, если тамошние люди прежде сохраняли соседское дружество с коронными землями, то тем более теперь должен укрепиться союз приязни и добрососедства. Не забывай, что ты воспитана в королевстве Польском, здесь ты получила от Бога свое нынешнее достоинство, здесь живут твои милые родители, твои родственники и друзья. Сохраняй же мир между обоими государствами и веди своего супруга к тому, чтобы он дружелюбием и взаимным доброжелательством вознаградил отечество твоего родителя за то расположение, которое испытал здесь. Слушайся приказаний и наставлений твоих родителей, уважай их, помни о Боге, живи в страхе Божием, и будет Божье благословение над тобой и над твоим потомством, если Бог тебе дарует его, чего мы тебе желаем. Люби польские обычаи и старайся о сохранении дружелюбия и приязни с народом польским.

С этими словами он приподнял свою шапку и перекрестил Марину; не имея сил говорить, она вновь со слезами упала к его ногам. В то время как Власьев громко выражал негодование таким поведением московской царицы, кардинал Мацеиовский пришел ей на помощь, поблагодарив от ее имени короля; после чего королева Анна с двумя панами проводили невесту в ее покои.

Вскоре король покинул дом Фирлея; вслед за ним к своим экипажам потянулись и остальные. Поляки утверждали, что москвичи едва держались на ногах, но можно смело утверждать, что и у них самих в глазах двоилось. В тот же вечер в Москву был отправлен шляхтич Липницкий с сообщением о состоявшемся обручении.

На другой день ораторов сменили поэты, чья угодливость намного превосходила их таланты. Заполонив дом Мнишка в надежде на щедрое вознаграждение, они грянули на своих лирах песни, прославляющие величие заключенного брака, красоту и добродетели Марины, и золотой час славянского единства. Впрочем, тогда не их одних будущее манило самыми привлекательными миражами.

V. Троны качаются

Обручение Дмитрия с Мариной было блестящим политическим спектаклем, символизировавшим новую эру в отношениях России и Польши. Между тем некоторые наиболее проницательные люди видели, что за кулисами этого действа происходит какая-то тайная возня. В январе 1606 года из Москвы в Краков приехал Ян Бучинский. Он привез новые подарки Марине, некоторую сумму денег для погашения наиболее срочных долгов сандомирского воеводы и новую любезную просьбу царя к Сигизмунду не умалять его цасарское достоинство. Выполнив официальную часть своего поручения, верный Бучинский еще на некоторое время задержался в Кракове, чтобы собрать и сообщить в Москву тайные сведения о растущем в Польше раздражении против Дмитрия. Наибольшее возмущение у панов вызывали требования царя о новом титуловании. Сенатор Готомский шумно протестовал: «Это бессмыслица – провозглашать самого себя непобедимым цезарем; такой эпитет можно допустить разве что в устах другого. В сущности говоря, непобедим один Господь Бог, и только язычник может присваивать себе божественные атрибуты». Он называл требования царя неблагодарностью, заслуживавшей возмездия, и взывал:

– Пусть Дмитрий будет изобличен перед лицом всего мира, пусть сами московские люди не колеблются сделать это!

Многие паны уже открыто жалели о кончине Бориса Годунова – от него, по крайней мере, было ясно, чего ждать. Дурные слухи о Дмитрии распускали и польские жолнеры, вернувшиеся в Польшу из Москвы.

– Этот человек наобещал нам много, – рассказывали они, – а заплатил скудно, и наших братьев насильно не отпускает от себя в отечество.

Бучинский уличал их во лжи, говоря, что они получили от царя больше, чем заслужили, но все пропили и проиграли. Но дезертиры не унимались:

– Вот, хочет воевать с турками и татарами, а служилых рыцарских людей не жалует!

Кроме известий подобного рода, Бучинский в своих письмах Дмитрию делал глухие намеки на то, что кое-кто в Москве пересылает в Краков кремлевские секреты и что среди бояр зреет обширный заговор против царя.

Намеки Бучинского вскоре подтвердились.

Бояре ставили в вину Дмитрию две вещи: обручение с полячкой и военные приготовления. Оба «преступления» царя были связаны друг с другом: Дмитрий спешил с женитьбой потому, что собирался уже летом доказать справедливость эпитета «непобедимый» в своем цесарском титуле. По его приказу к Ельцу стягивались войска и подвозились военные припасы. Крымскому хану был послан остриженный тулуп, с пояснением, что летом московский царь подобным образом острижет орду. Одновременно Дмитрий готовился к войне с Швецией и для начала думал отнять у нее Нарву. Военные планы царя пугали бояр, которые видели в них лишь новые хлопоты и тяготы; царица-католичка вызывала у них отвращение.

Недовольными вновь верховодил князь Василий Шуйский, которого Дмитрий после помилования неосторожно приблизил к себе. На этот раз Шуйский изменил тактику: чтобы опорочить Дмитрия в глазах бояр и народа, он делал упор не на самозванство царя, а на его поступки, объявляя их опасными для веры и обычаев и несущими погибель государству.

Шуйскому без особого труда удалось привлечь на свою сторону кромского «героя», князя Василия Васильевича Голицына, князя Куракина и боярина Михаила Ивановича Татищева (о последнем известно, что он проявлял особую озлобленность против Дмитрия после того, как царь едва не сослал его в Вятку за то, что он упрекнул его в употреблении в пищу телятины – по московским воззрениям это считалось грехом, наряду с поеданием голубей); кроме того, теперь его поддерживала часть высшего духовенства, раздраженного готовящимся браком царя с католичкой. Казанский митрополит Гермоген (будущий патриарх) и коломенский епископ Иосиф открыто заявляли, что Марину необходимо заново окрестить.

Заговорщики развернули широкую агитацию среди командиров отрядов, шедших через Москву в Елец. Шуйский вновь превратил свой дом в политический клуб.

– Мы, – говорил он собравшимся сотникам и пятидесятникам, – признали расстригу царевичем ради того, чтобы избавиться от Бориса. Мы думали: он молодец, будет, по крайней мере, хранить нашу веру и обычаи земли нашей. Мы обманулись. Что это за царь? Какое в нем достоинство, когда он с шутами да с музыкантами забавляется, непристойно пляшет, да хари (маски) надевает! Это скоморох! Он любит больше иноземцев, чем русских, совсем не прилежен к церкви, позволяет иноверцам некрещеным с собаками входить в православные церкви и осквернять святыню храма Господня; не соблюдает постов, ходит в иноземном платье, обижает духовенство, хочет у монастырей отобрать достояние. Вот, арбатских попов выгнал из домов и поместил там немцев; возится с латинами и люторами, ест-пьет с ними, с нечистыми, да еще теперь женится на польке! Этим делается бесчестье нашим московским девицам! Разве у нас не нашлось бы ему из честного боярского дома невесты и породистее, и красивее этой еретички? А что будет, когда он женится на польке? Польский король станет нами помыкать; мы будем в неволе у поляков. Вот он теперь хочет, в угоду польскому королю, воевать со шведами, и послал уже в Новгород мосты мостить; да еще хочет воевать с турками. Он разорит нас, кровь будет литься, а ему народа не жаль, и казны не жаль: сыплет нашею казною немцам да полякам. Вот, уже сколько теперь он растратил, что же дальше будет! Если мы останемся с ним, то дойдем до конечного разорения и станем притчей во языцех! Но паче всего он намеревается веру святую искоренить и ввести проклятую латинскую веру!

Слова Шуйского находили живой отклик у слушателей; заговор распространялся за пределы Кремля – среди дворян, купцов, стрельцов. Уже в январе 1606 года семеро стрельцов во главе с Андреем Шеферединовым, убийцей Федора, сделали попытку убить Дмитрия. 8 января они проникли во дворец, но были обнаружены немецкими телохранителями. Шеферединову удалось бежать, остальных поймали.

Узнав о попытке покушения на его жизнь, Дмитрий приказал стрельцам собраться на заднем дворе без оружия. Он вышел к ним в сопровождении Мстиславского, Басманова, Нагих, нескольких поляков и роты алебардщиков. При виде царя стрельцы сняли шапки и поклонились ему до земли. Их покаянные физиономии вызвали у Дмитрия улыбку:

– Умны!

Не сходя с дворцовой лестницы, он обратился к ним:

– Мне очень жаль, что вы грубы, и нет любви в вас. Доколе вы будете заводить смуты и делать бедствие земле? Она и так страдает: что же, вы ее хотите довести до конечного распада? Вспомните изменников Годуновых – как они истребили знатные роды в земле нашей и овладели неправедно царским престолом. Какую кару земля понесла за это! Меня одного сохранил Бог и избавил от смертоносных козней, а вы ищите меня погубить и ухищряетесь всякими способами произвести измену. В чем вы можете обвинить меня, спрашиваю я вас? Вы говорите, что я не истинный Дмитрий; обличите меня и тогда вольны лишить меня жизни. Моя мать и эти бояре мне свидетели. Как могла быть, чтобы кто-нибудь, не будучи истинным, овладел таким могущественным государством без воли народа? Бог не допустил бы этого. Я подвергал опасности свою жизнь не ради своей высоты, а затем. чтобы избавить народ, упавший в крайнюю нищету и неволю, под управой и гнетом гнусных изменников. Меня к этому призвал Божий перст. Могучая рука помогла мне овладеть тем, что мне принадлежит по праву. Я вас спрашиваю: зачем вы злоумышляете против меня? Говорите прямо, говорите свободно предо мной: за что вы меня не любите?

Стрельцы повалились на землю.

– Царь государь, смилуйся! – со слезами вопили они. – Мы ничего не знаем: покажи нам тех, кто нас пред тобой оговаривают.

Дмитрий велел привести семерых заговорщиков.

– Смотрите, – сказал он, – вот они повинились и показывают, что вы зло мыслите на вашего государя!

С этими словами он повернулся и вошел во дворец. Как только он исчез за дверями, стрельцы в ярости набросились на провинившихся и голыми руками растерзали их на куски. Стремление оправдаться перед царем было так велико, что один из стрельцов откусил своей жертве ухо и, жуя, умолял:

– Помилуй нас, государь!

Окровавленные тела изменников с оторванными руками и головами сложили на телегу и выкатили из Кремля на всеобщее обозрение.

О. Николай Чиржовский передает еще об одном заговоре, относя его к сентябрю 1605 года. «Было схвачено несколько человек из среды духовенства, – пишет он. – Все эти лица подверглись более или менее тяжелому наказанию. Одного из них пытали: он признался во всем. По его словам, его подкупили с целью отравить царя. Яд решено было подлить в святую чашу; таким образом Дмитрий должен был погибнуть после принятия святых даров из рук злоумышленника». Русские летописи молчат об этом событии.

Тайное брожение в Москве замечали даже иностранцы. В марте 1606 года в русскую столицу приехали кармелитские миссионеры, направляющиеся в Персию. Дмитрий предоставил им полную возможность жить в Москве столько, сколько они захотят, но кармелиты предпочли тронуться дальше уже 22 марта. Мотивируя их решение, историк ордена говорит, что власть Дмитрия тогда уже колебалась, и каждый новый день увеличивал число его врагов.

До поры до времени неблагоприятные для царя толки пресекали донские казаки во главе с Корелой и другие доброхоты из городских низов, действовавшие по собственному почину. Сторонники Шуйского на время притихли. «Тогда, – пишет Авраамий Палицын, – от злых врагов казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя расстригою, тот и пропал. Так погибали монахи и миряне. Некоторых утопили. Сам царь никого не казнил (здесь и далее курсив мой. – С. Ц.), казался милостивым и кротким государем, готовым все простить, все забыть, а между тем суд народной толпы уничтожал его врагов. Но к его несчастью, пропадали лишь менее опасные; тот враг, от которого все исходило, находился близ него, пользовался его расположением и вел заговор так искусно, что никто из попавшихся в руки народу не мог указать на главного заводника».

Видя, что народ все еще привязан к Дмитрию, Шуйский отложил исполнение своих намерений до приезда Марины. Он был уверен, что между ее свитой и москвичами сразу начнутся стычки, и настроение народа изменится в его пользу. Кроме того, практичный князь надеялся вернуть часть денег, потраченных Дмитрием на Марину и ее отца, отобрав их у поляков.

А пока что кремлевские заговорщики желали заручиться содействием своим планам и в Польше. Ширмой, за которой они попытались вступить в тайные сношения с Сигизмундом, явилось официальное посольство Ивана Безобразова, прибывшее в Краков в начале 1606 года. Дмитрий оставался в полном неведении о том, что творилось за его спиной. Он попросил Шуйского найти толкового человека, который мог бы передать польскому королю его новую грамоту с требованием соблюдать принятое им титулование. Князь Василий представил ему Безобразова, своего ставленника. Чтобы не вызвать у царя подозрений, перед ним был разыгран настоящий спектакль – Безобразов для вида отказался ехать в Польшу, а Шуйский при царе выругал его, и потом, оставшись с Дмитрием наедине, стал убеждать его, что Безобразов очень способный человек и что нужно хоть силой принудить его принять на себя это поручение.

Таким образом Безобразов очутился в Кракове. Здесь он встретился с Сапегой и некоторыми другими панами. После изложения официальной части своего посольства, он сказал, что имеет до канцлера тайное дело, о котором желал бы переговорить с глазу на глаз. Все вышли, оставив их наедине. Безобразов сообщил канцлеру, что его послали бояре московские – Шуйские, Голицыны и другие.

– Они слезно жалуются на его величество короля, – сказал он, – что он дал нам в цари человека подлого происхождения, ветреного. Мы не можем долее терпеть его тиранства, распутства и своевольства; он не достоин своего сана. Бояре думают, как бы его свергнуть, и желали бы, чтобы в Московском государстве сделался государем сын Сигизмунда, королевич Владислав.

Сигизмунд дал уклончивый ответ на это предложение. При следующей встрече с Безобразовым Сапега передал ему слова короля:

– Его величество очень жалеет, что этот человек, которого король считал истинным Дмитрием, сел на престол и обходится с вами тирански и непристойно. Его величество отнюдь не хочет загораживать вам дороги: вы можете сами решать свою судьбу. Что же касается до королевича Владислава, то король не такой человек, чтоб его увлекала жажда честолюбия; желает он, чтоб и сын его сохранил ту же умеренность, предаваясь во всем воле Божьей.

Умеренность Сигизмунда объяснялась не отсутствие у него честолюбия, а отсутствие денег; кроме того, он оставался верен себе и теперь проводил по отношению к Дмитрию ту же политику, какой держался несколько ранее в отношении Бориса Годунова.

Впрочем, у него была еще одна причина, заставлявшая его придерживаться осторожной тактики. Дело было в том, что, потакая боярским подкопам под трон московского царя, Сигизмунд ощущал глухие толчки под своим собственным престолом. Король, неоднократно нарушавший права сейма, смотревший на Речь Посполитую лишь как на орудие, при помощи которого он мог вернуть себе шведскую корону, вызывал открытое недовольство у многих панов.

– Какого немого черта-немца вы нам привезли? – спрашивали они у сенаторов, голосовавших за избрание Сигизмунда.

Противники короля указывали на Дмитрия – вот бы кого в государи: воспитан он в Польше, католик, любит польские обычаи и женат на польке! И надо сказать, что московский царь охотно поддерживал такие настроения. Вслед за Власьевым в Краков прибыл один из польских секретарей Дмитрия, Станислав Слонский со словесным поручением к сандомирскому воеводе. А через несколько месяцев после его приезда в Польше вспыхнул рокош – война шляхты против короля. Случайное совпадение? Но предводители рокоша – Николай Зебжидовский и Станислав Стадницкий по прозвищу Дьявол – были ближайшими друзьями Дмитрия во время его пребывания в Кракове и Самборе. На сейме, собравшемся в феврале 1606 года канцлер Лев Сапега определенно указывал на очень тесные сношения царя с недовольными в Польше: «Находятся у нас такие люди, которые входят в тайные соглашения с московским государем; я укажу на одного из Краковских академиков: он писал московскому государю, что теперь наступает время приобресть польскую корону. Если такие послания будут летать к нему из Польского королевства, то едва ли можно ожидать чего-нибудь хорошего от дружбы с ним. Он обещает нам союз, но нет никакой надежды, никакого ручательства в его искренности. Он говорит, что собирает войско на неверных, но как скоро между нами есть такие особы, что с ним злоумышляют, как тут ему верить! Притом и то еще следует заметить, что он прислал к нам таких послов, которых бы в его собственном государстве посадили на кол, если бы они там говорили то, что здесь».

Итак, в то время как бояре тайно предлагали московский престол сыну Сигизмунда, паны звали Дмитрия на польско-литовский трон! Отношения между двумя государствами окончательно запутывались и было похоже, что царь готовился разрубить этот гордиев узел мечем.

VI. Приезд Марины

Дмитрий торопил невесту, тестя и своего посла – он непременно хотел жениться в мясоед. Власьев писал Мнишку из Слонима, где он дожидался свадебного поезда, чтобы сопровождать его в Москву: «Великому государю, его цесарскому величеству, в том великая кручина, и чаю надо мною за то велит опалу свою и казнь учинить, что вы долго замешкались» – и жаловался, что «люди и лошади, стоя на границе, проедаются» и что воеводе следует хотя бы «однолично ехать наспех, чтоб можно было доехать до Москвы за неделю до масленицы, и тем бы показать свою службу к великому государю, и себя, и лошадей не пожалеть». Сам царь слал пламенные письма и подарки Марине, деньги – Самборскому воеводе и знатных бояр – Михаила Нагого, Василия Васильевича Мосальского и Андрея Воейкова – на границу для встречи невесты. В ответ он получал жалобы тестя на то, что деньги приходят слишком поздно, и новые счета для оплаты. «Я живу здесь, в Кракове, с большими издержками, – писал Мнишек. – Расходится дурная молва о моих недостатках; люди про меня поговаривают и то, и другое; время идет, а я живу в огорчении и с ущербом для моего здоровья».

Не довольствуясь присланными деньгами, воевода без стеснения опустошал кошелек Власьева и по его расписке набрал на царский счет у московских купцов в Кракове товаров более чем на 20 тысяч злотых. Что касается Марины, то она и вовсе молчала, хотя у нее был хороший слог. Причину этого молчания приоткрывает одно место из письма Мнишка Дмитрию, где воевода пишет: «Есть у вашей цесарской милости неприятели, которые распространяют о поведении вашем молву; хотя у более рассудительных эти слухи не имеют места, но я, отдавши вашему величеству сердце и любя вас, как сына, дарованного мне от Бога, прошу ваше величество остерегаться всяких поводов, и так как девица, дочь Бориса, живет вблизи вас, то, по моему и всех благоразумных людей совету, постарайтесь ее удалить и отослать подальше». Итак, Марина ревновала! Я уже имел случай заметить, что история с Ксенией скорее всего относится к области слухов, но гордая полячка, видимо, не относилась к числу «рассудительных», среди которых кривотолки «не имели места».

Поездка задерживалась еще и по той причине, что сандомирский воевода был хорошо осведомлен о волнениях и заговорах в Москве и выжидал, чем они закончатся. Кроме того, он и его дочь ждали ответа из Рима на требования царя разрешить Марине принять причастие из рук патриарха и выполнять другие православные обряды. Реакция Ватикана на эти требования была резко отрицательная. В феврале 1606 года кардинал Боргезе написал Рангони: «Пусть Марина остается непременно при обрядах латинской церкви, иначе сам Дмитрий будет находить новые оправдания для своего упорства». А Павел V счел необходимым еще раз лично напомнить Марине ее обязанности: «Мы от твоего супружества ожидаем великой пользы для католической церкви… Ты должна стараться всеми силами, чтобы богослужение католической религии и учение святой апостольской римской церкви были приняты вашими подданными в вашем государстве и водворены прочно и незыблемо. Это твое первое и главнейшее дело».

Наступил Великий пост, а Марина все еще не тронулась с места. Дмитрий терял терпение и писал воеводе совсем не в родственном тоне: «Ваша милость приведете нас наконец к таким намерениям, которые были бы для вас неприятны; нас еще удерживает достоинство наше и любовь к вашей дочери, наияснейшей панне, невесте нашей. Ваша милость должны были бы принимать во внимание, что, пропустивши зимний путь, вы не можете иначе к нам приехать, как после зеленых святок, по причине трудных переездов и половодья, которое не скоро спадает, и если бы так случилось, то сомнительно, чтоб вы нас застали в столице, потому что после Пасхи мы намерены двинуться к обозу и там провести целое лето».

Однако, услыхав, что Мнишки наконец-то собираются выехать в Москву, царь сразу утих. Он примиряюще писал тестю: «Хотя мы писали к вам… с досадою, но Бог видит, что это происходило не от злого сердца, а, напротив, от скуки по вашей дочери и из любви к ней и ко всему дому вашей милости». На радостях Дмитрий выслал в подарок ему 13 тысяч талеров и 5 тысяч рублей на путевые издержки, а невесте – 5 тысяч червонцев. Мнишек через Власьева благодарил царя, но жаловался, что его так торопят, между тем как ему приходится ехать с дамами и своими болезнями.

Приготовления к путешествию заняли еще три месяца. За это время сумма долгов сандомирского воеводы удвоилась. Деньги царя не могли спасти Мнишка от преследований кредиторов, вследствие чего король в знак особой милости своим указом приостановил все судебные иски против воеводы на время его путешествия в Москву. Это было почти что поручительство свыше.

Мнишек вторично возглавлял экспедицию в Москву, на этот раз мирную. Вместе с ним на свадьбу царя ехали его сын Станислав и многие знатные паны – оба Вишневецких, родственники первой жены воеводы Стадницкие и др. Их жены составляли почетную свиту Марины. Вместе с Мнишками в Москву отправлялись послы Сигизмунда, староста Малогосский Николай Олесницкий и староста Велижский Александр Гонсевский, которые должны были представлять на царской свадьбе особу короля, а также несколько духовных лиц, бернардинов и иезуитов, и среди них уже знакомые нам о. Анзеринус, о. Помасский и о. Савицкий; это был готовый персонал для будущих католических храмов и школ, которые Марина намеревалась воздвигнуть в своих удельных княжествах – Новгороде и Пскове. Всего свадебный кортеж насчитывал 1969 человек панов и шляхты, 300 человек прислуги и более двух тысяч лошадей; Станислав Мнишек даже прихватил с собой оркестр – 40 музыкантов, и шута из Болоньи, Антонио Риати. Помимо того, к великолепному каравану примкнуло большое количество торговцев и суконщиков из Кракова и Львова, ювелиров из Аугсбурга и Милана, искавших места для выгодного сбыта своих товаров и изделий. Аптекарь Станислав Колачкович вместе с лечебными снадобьями вез с собой все необходимое оборудования для выпечки своих знаменитых марципанов (аптекари в то время соединяли свою профессию с ремеслом кондитеров и изготовителей водок); он надеялся, что его необычные изделия – Давид, играющий на арфе, Сусанна между двух старцев, немец, обнимающий куртизанку и особенно перо Феникса – будут иметь успех на московских пирах, но его ждало горькое разочарование.

В сущности, все эти люди, полные надежд и жаждущие удовольствий, представляли собой заложников, в чем им пришлось убедиться в самом скором времени.

Отъезд из Самбора состоялся 2 марта 1606 года. Огромный свадебный поезд двигался небольшими переходами, которые Власьев клял на чем свет стоит. Его назойливость выводила Мнишка из себя. В письмах царю, отправляемых с дороги, он жаловался на свои недуги и оправдывал свою медлительность необходимостью быть внимательным к женщинам. «Не можем же мы лететь к вам», – возмущался воевода. Поезд продолжал неспешно тащиться через города и местечки.

В Люблине Марина посетила местный иезуитский колледж. Восхищенные студенты воспевали ее в стихах и прозе, по-польски и на латыни. В Орше она поклонилась последней католической колокольне и 8 апреля вступила на московскую землю.

Первые впечатления были нерадостны: серое, облачное небо, пронизывающая сырость, дорога в выбоинах, бесконечные разливы и болота… На реках и топях согнанные русскими властями мужики строили мосты и гати (всего до Москвы для свиты Марины пришлось построить 540 мостов).

За два дня до перехода русской границы о. Савицкий произнес полякам проповедь о том, как следует себя вести в чужой земле – он призывал их жить в мире с русскими и подавать им хороший пример. Его слова не были услышаны. Сразу же после вступления в Россию у поляков начались стычки с местными жителями, дополняемые развратом, пьянством и преступлениями среди самой свиты и прислуги (так, одна служанка родила в дороге и, желая избавиться от ребенка, разрезала его на части и разбросала куски тела по округе). Буйства шляхты настолько бросались в глаза, что Мнишек вынужден был издать специальные «параграфы», имевшие целью установить среди этого полчища благородных и неблагородных разбойников строгую дисциплину и чистоту нравов. Всем полагалось ежедневно слушать обедню; за пьянство, ссоры и ночной разгул строго наказывали; женщин дурного поведения, круживших по вечерам вокруг польского лагеря, приказано было гнать прочь; самым назойливым из них грозило купание в ближайшей реке и даже смертная казнь. Однако участники путешествия сами чистосердечно признавались, что эти «параграфы» так и остались мертвой буквой.

Между тем поляки не могли пожаловаться на плохое отношение к ним со стороны русских. Напротив, в каждой деревне, каждом городе, через которые они проезжали, жители встречали их хлебом-солью. Первая официальная встреча произошла в городе Красном, где Нагой, Мосальский и Воейков с зимы дожидались приезда царской невесты. Послы Дмитрия постарались, чтобы прием дал почувствовать полякам, что они находятся во владениях великого государя; здесь Марина впервые ощутила себя царицей. В Красном к ее свите прибавились еще 500 московских бояр и дворян. В Смоленске царице устроили великолепный въезд в обитых драгоценными соболями санях, запряженных дюжиной лошадей. Немного далее, при переправе через Днепр случилось несчастье: утонул один из паромов с 15-ю поляками. Перепуганные спутницы Марины приписали свое спасение присутствию о. Анзеринуса; тот в ответ любезно заявил, что он «благословен в женах».

В Можайске о. Савицкий посетил одни из городских монастырей. Монахи после некоторых колебаний впустили его и предложили меда и пива. Завязался разговор, во время которого иезуит выразил желание видеть игумена. Братия замялась:

– Он показывается неохотно, так как все время проводит в молитве.

Но настоятель вскоре сам вышел к гостю. По его шатающейся походке и заплетающемуся языку было понятно, что он принадлежит к числу самых закоренелых язычников – поклонников Бахуса. Его веселость сообщилась всей братии, вследствие чего дальнейшая беседа приняла столь бурный характер, что Савицкий начал пробираться к двери и, преследуемый игуменом с бутылью в руке, едва спасся от монашеского гостеприимства.

По одному не вполне достоверному известию, в Можайск инкогнито приезжал Дмитрий и провел здесь двое суток.

19 апреля кортеж прибыл в Вязьму. Здесь Мнишек оставил Марину и отправился в Москву со своей свитой, чтобы лично убедиться, что его дочери не угрожает никакая опасность и заодно, если будет нужно, повлиять на нравственность царя.

Прием, ожидавший воеводу в Москве, ободрил его. Памятуя о пирах в Самборе, царь устроил тестю великолепную встречу. За две версты до столицы Мнишка ожидал Басманов с полутора тысячами дворян и детей боярских; с ним были также четыре отличных лошади в богатейшей сбруе: одна для воеводы, другие для его сына и других ближайших родственников. Въезд в Москву происходил через триумфальные ворота, специально возведенные ради этого события. От триумфальных ворот до бывшего дворца Бориса, который отвели Мнишку, в два ряда стояли дворяне и дети боярские в нарядных кафтанах; Дмитрий инкогнито находился среди них.

После размещения гостей во дворце Бориса, туда сразу явились стряпчие с кушаньями и напитками из царской кухни. Среди разнообразных яств было множество пирогов, которые поляки сочли невкусными, так как они были приготовлены по-русски – без соли. День был отведен отдыху с дороги. Поляки видели Дмитрия только мимоходом, когда он в белом кафтане ехал верхом в Вознесенский монастырь к матери; царя сопровождали алебардщики и конная гвардия. От имени царя к Мнишку пришел князь Иван Федорович Хворостинин, чтобы поздравить воеводу с приездом.

На следующий день, 25 апреля, от дворца Бориса до дворца Дмитрия выстроились в два ряда вооруженные стрельцы. Мнишку подвели «бахмата» – татарского коня в богатой сбруе, которая стоила не менее 10 тысяч рублей. Вместе с ним к царю отправились его родственники и знатные паны.

Пышно одетые бояре повели гостей в царские покои. Первой комнатой, через которую они прошли, был буфет, уставленный от пола до потолка золотой и серебряной посудой; второй – сени, устланные золототканными персидскими коврами, с дверями, наличниками и оконными рамами из черного дерева и золочеными дверными и оконными петлями и засовами. Из сеней Мнишка ввели в царскую палату. Дмитрий сидел на троне со скипетром в правой руке; на нем было золотое платье, унизанное жемчугом и драгоценными каменьями; на голове у него была высокая корона, на шее – тяжелое оплечье, усыпанное алмазами и рубинами, на груди висел большой яхонтовый крест. Трон, вышиной в три локтя, сделанный из чистого золота, стоял на возвышении, под балдахином из четырех щитов, на которых был водружен большой шар с фигурой двуглавого орла; щиты поддерживались колоннами, стоящими на серебряных, наполовину вызолоченных львах. Со щитов, справа и слева от царя, свисали две кисти из жемчуга и драгоценных камней, среди которых особенно выделялся топаз величиной с грецкий орех. Рядом с царем стояли два золотых подсвечника с грифами; за его спиной висела икона Богородицы в богатом окладе; перед ним лежал роскошный ковер.

Дмитрия с обеих сторон окружали по двое рынд в меховых шапках, бархатных белых кафтанах, подбитых соболями, и белых же сапогах, с бердышами в руках; на груди у них скрещивались золотые цепи.

По левую руку царя стоял мечник, в бархатном темно-каштановом кафтане и с обнаженным мечем (видимо, это был князь Скопин-Шуйский), а за троном – слуга с платком в руке. По правую руку сидел освященный собор и ближе всех к царю, на кресле, обитом черным бархатом, – патриарх Игнатий в черной бархатной ризе, расшитой от воротника вниз и по подолу полосой жемчуга и каменьев шириной в ладонь; в правой руке владыки был посох с золотым набалдашником; рядом с ним служка держал блюдо, на котором лежал золотой крест и стоял серебряный сосуд со святой водой.

На лавках, тянувшихся вдоль стен, сидели бояре, окольничие и думные люди. В середине комнаты, напротив трона, были поставлены лавки для гостей; за ними толпились московские дворяне и предводители польской дружины Дмитрия.

Когда свита Мнишка уселась на приготовленных для нее лавках, воевода обратился к царю с речью:

– Не знаю, удивляться мне или радоваться, видя ваше величество на этом престоле! Могу ли я без удивления смотреть на того, кого столько лет считали мертвым, а теперь видят окруженным величием?

Далее он распространился о странной игре человеческого счастья, непостижимости Божественного Промысла, который возвышает одних и низвергает других и воздал неумеренные похвалы храбрости Дмитрия и его терпеливости, с какой он во время своих скитаний и военного похода переносил голод, холод и другие лишения; но главной добродетелью царя, по мнению сандомирского воеводы, была верность своему слову.

– Ваше величество, осыпав меня и золотом, и серебром, избрали супругой себе мою дочь; ни громкий титул царя, ни высокая почесть не изменили вашего намерения. Вы приобрели право на такие похвалы, каких не может выразить ни поэзия, ни история. Я не настолько самонадеян и смел, чтобы быть равнодушным к моему возвышению, но если вспомнить, как воспитана дочь моя, с каким старанием внушены были ей с колыбели все добродетели, приличные ее званию, то смело могу назвать вас своим зятем.

– Дочь моя, – продолжал он, – родилась в свободной стране, где отец ее занимает почетное место в сенате, где каждый шляхтич может достигнуть высоких достоинств. Но лишь только добродетель украшает царей и сильных земли, ведет человека на небеса и соединяет с Богом. Мне остается молить, чтобы Всевышний благословил этот союз для счастия и благоденствия Русской вашей державы.

Дмитрий был так растроган прочувственной речью воеводы, что, по выражению одного очевидца, «плакал, как бобр» и поминутно брал у стоявшего за его спиной слуги платок, чтобы утереть глаза.

В конце речи Мнишек припал к его руке со словами:

– Целую с благоговением руку, которую я жал некогда с нежным участием хозяина к злополучному гостю!

Вслед за ним к царской руке были допущены родственники и друзья воеводы. Дмитрий по обычаю ничего не говорил; вместо него Мнишка учтиво поблагодарил Власьев. После этого двое бояр взяли царя под руки и повели к выходу; еще двое окольничих несли впереди скипетр и державу. Патриарх и духовенство благословляли выходивших из комнаты, давая им целовать крест. Поляки приложились к распятию вместе со всеми, что многим русским не понравилось.

Сменив корону, которая была у него на голове, на другую, полегче, Дмитрий направился в Благовещенский собор, где прослушал обедню. Мнишек и остальные поляки стояли в проходе церкви, наблюдая за богослужением. После службы царь вышел из храма и сел на паперть, посадив рядом с собой сандомирского воеводу – этим он хотел показать, что ведет с тестем дружескую беседу. Через несколько минут они поднялись, и Дмитрий повел Мнишка показывать ему свой дворец. Воевода и его свита дивились роскоши дворцового убранства и хвалили вкус царя. Затем от имени царя всех пригласили обедать.

В сенях перед столовой стояло множество золотой и серебряной посуды: чарок, кубков, братин, стопок, вложенных одна в другую, тарелок, мисок, сосудов и т. д. Особенно бросались в глаза 7 небольших серебряных бочек с вызолоченными обручами.

Столовая была убрана еще более богато. Вся она была обита голубой персидской материей, на окнах и дверях висели парчовые занавески, полки шкафов по стенам были заставлены золотой посудой. В одном из шкафов, поднимавшемся до потолка и сделанном из чистого золота, стояли тарелки и кубки в виде львов, драконов, единорогов, оленей, грифонов, ящериц, лошадей и других животных. Напротив него в большом серебряном чане стояли фигуры, изображавшие античных богов и героев: золотую Диану с нимфами, золотого Актеона, преследуемого десятью серебряными собаками, золотого Юпитера, сидящего на серебряном орле, серебряных Сатурна, Марса, Меркурия, золотого Нептуна на серебряных китах, золотого Вулкана с циклопами из серебра, золотого Аполлона с серебряными музами и т. д. Все эти фигуры держали в руках мехи с вином, чаши, бокалы, кружки, кубки, разные раковины для питья, поднимая некоторые из них на вышину локтя. Для умывания рук стоял большой серебряный дельфин, из ноздрей которого струилась вода в три раковины: перламутровую, золотую и серебряную (правда, русские, в отличие от поляков, все-таки не вымыли руки перед едой).

В столовой стояло четыре стола: два под углом к третьему, а четвертый – напротив них. За царский стол, средний из трех, застеленный шелковой, шитой золотом скатертью и поддерживаемый вместо ножек четырьмя серебряными орлами, сел один Дмитрий (для него был приготовлен трон, обитый черным бархатом с золотыми узорами). По правую руку от него стоял стол, за которым разместились думные люди, по левую – сели Мнишек, Вишневецкие и прочие знатные паны, напротив – польские и московские дворяне вперемешку. Поляков поразило то, что при обилии золотых кубков и чарок, на столах совсем не было тарелок – их заменяли огромные куски белого хлеба, которые клали на скатерть. Жидкие кушанья ели ложками, прочие – руками. День был постный, поэтому подавали в основном рыбные блюда. На десерт принесли множество пирожных, вина, меды, пиво; сначала пили кубок, посланный царем, потом – напитки по своему выбору. Полякам особенно понравились ягодные меды, но русская кухня пришлась им не по вкусу. Мнишку сделалось дурно еще до конца обеда и его пришлось вывести из столовой.

Для потехи гостям Дмитрий велел позвать лопарей, которые как раз в это время привезли годовую дань. Их было человек 20, в оленьих шкурах, с луками и колчанами со стрелами. Царь объяснял полякам, что это за народ, где они живут, каким богам молятся и проч. Приношения лопарей показались полякам не слишком ценными.

К концу обеда, который закончился поздно вечером, царю поднесли блюдо слив, и он лично одарил сливой каждого стольника – это была благодарность за их службу во время трапезы.

На следующий день поляки обедали у себя яствами с царского стола, а на ужин пошли в царский дворец. Басманов был распорядителем пира: распоряжался угощениями и зазывал гостей веселиться. Вечеринка прошла в непринужденной обстановке: играл оркестр Стадницкого, стольники разносили кушанья и напитки, паны танцевали… Царь несколько раз за вечер менял свой наряд. Встретив гостей в торжественной царском платье, он сразу ушел и вскоре появился перед ними в гусарской куртке, красных шароварах и сафьяновых сапогах; на плечах у него был надет золототканный жупан, а сверху – накинут малиновый бархатный плащ, унизанный по краям жемчугом. Повеселившись, Дмитрий вновь покинул комнату и вернулся в русской одежде – расшитом золотом кафтане, усеянном множеством драгоценных камней и подбитом соболями; на голове у него красовалась большая соболья шапка.

Русские неодинаково отнеслись к царским забавам: одни с удовольствием слушали музыку и смотрели на заморские танцы; другие скорбели о нечестивом нарушении благостной тишины царского дворца. Шуйский веселился вместе с царем до самого утра.

На другой день, 27 апреля, вновь была устроена пирушка, а 28 апреля поляки были приглашены участвовать в царской охоте. В селе Мамонове охотников дожидался огромный медведь, пойманный для царя в ярославских лесах. Дмитрий подошел к клетке и весело спросил:

– Не хочет ли кто сразиться с этим медведем?

Желающих не нашлось. Тогда царь приказал выпустить зверя в поле и пошел на него один с рогатиной. Он нанес медведю такой сильный удар, что рогатина переломилась; медведь повалился на землю, и царь тут же отсек ему мечем голову. Его удаль была оценена по достоинству; похвалам царской силе и ловкости не было конца. День завершился пиром в раскинутых здесь заранее шатрах.

Шатры эти предназначались для Марины и ее свиты.

Царица в тот день находилась в Вяземах, верстах в шести от Москвы. Она остановилась во дворце, принадлежавшем некогда Борису Годунову. Дворец, довольно обширный, был обнесен палисадником, за которым был выкопан ров, утыканный рогатками. Рядом с дворцом находилась каменная церковь с богатым иконостасом.

Марина пробыла в Вяземах три дня, отдыхая от дорожной тряски. 30 апреля она перебралась в Мамоново, в приготовленные для нее шатры, обнесенные полотняной стеной с нарисованными на ней башнями. Самый большой шатер, стоявший в середине лагеря, имел вид замка и был похож на тот, который разбивали для самого Дмитрия. Внутри его висели иконы Спасителя и святых; образа обрамлял текст 21-го псалма («Боже мой! Боже мой! Внемли мне, для чего Ты оставил меня?»), написанный по кругу на русском, латинском, сирийском и арабском языках. Этот шатер был превращен в часовню, где Марина слушала мессу в течение тех двух дней, которые она провела в Мамонове. Все это время ей представлялось московское боярство, дворянство, купечество. Первого мая в лагерь приехал Мнишек, чтобы участвовать вместе с дочерью в торжественном въезде в Москву, который был назначен назавтра.

2 мая Марина поднялась очень рано и разбудила о. Савицкого, который еще нежился на охапке душистого сена. Она исповедовалась ему, после чего прослушала мессу и причастилась. Иезуит отметил ее отрешенный вид и несколько напускное величие. Он напомнил ей о ее долге наставлять Дмитрия на путь истинный; Марина заверила, что сделает для этого все возможное.

Царица и ее свита переправились через Москву-реку (у Девичьего поля) по плавучему мосту – деревянному настилу, положенному поверх связанных между собою лодок, – на котором выстроилось около ста трубачей и барабанщиков. На другом берегу Марину тоже ждали раскинутые шатры и многочисленная прислуга; тысяча московских дворян и детей боярских должны были составить ее почетный конвой при въезде в столицу.

Войдя в приготовленный для нее шатер, Марина приняла там толпу знатных бояр и думных людей, приехавших ударить челом царице. Глава депутации князь Федор Иванович Мстиславский объявил, что его цесарское величество прислал для наияснейшей панны карету и просит сесть в нее и ехать в свою столицу. Все вышли из шатра и, не надевая шапок, смотрели, как Марина садится в экипаж.

В это время возле другого шатра еще одна группа бояр и дворян подвела сандомирскому воеводе присланного ему в подарок великолепного коня в богатейшей сбруе: чепрак, узда, нагрудник, наколенники, стремена – все было сделано из золота и серебра; кроме того царь прислал ему ларец с дюжиной золотых чарок и прочими безделушками общей стоимостью не менее 100 тысяч рублей.

Карета Марины, запряженная двенадцатью белыми в яблоках лошадьми, покатила к Земляному городу сквозь ряды пеших и конных стрельцов в красных суконных кафтанах с белыми перевязями на груди. Порядок торжественной процессии был таков. Открывали шествие 300 конных гайдуков, рослые, как на подбор, в голубых жупанах с серебряными нашивками и с белыми перьями на шапках; они играли на флейтах и барабанах. За ними ехали тысяча московских дворян и детей боярских в нарядных кафтанах, воротники которых были унизаны жемчугом и драгоценными камнями; еще дальше – 200 гусар Мнишка, на статных турецких конях, по 10 человек в ряд, с крыльями за плечами, поднятыми вверх копьями, украшенными красными и белыми значками, и позолоченными щитами, на которых извивались драконы. Следом вели 12 лошадей в дорогой сбруе, покрытых попонами из барсовых и рысьих мехов, – подарок царя невесте. Далее гарцевали знатные паны из свиты Мнишка, а за ними – сам сандомирский воевода в малиновом кафтане, опушенном соболем, и в шапке с пышным султаном; его сопровождал арап, одетый в турецкий костюм. Марина медленно ехала за отцом в красной вызолоченной царской карете с серебряными двуглавыми орлами на дверцах; она сидела на небольшом троне, обложенная с обеих сторон парчовыми подушками, шитыми жемчугом; у ее ног разместилась одна из придворных дам. Чтобы ослепить москвичей красотой и величием, Марина надела платье, которое большинство летописцев именует польским; на самом деле это было модное французское платье с длинной стянутой талией и огромным гофрированным воротником, благодаря которому создавалось впечатление, что голова лежит на блюде. Такое платье носила на торжественных выходах королева Франции Мария Манчини, и Марина полагала, что русская царица в столь знаменательный день должна выглядеть не хуже. На козлах кареты не было никого, но каждую из двенадцати лошадей упряжки вел под уздцы конюх. По обеим сторонам кареты шли слуги в зеленых кафтанах и красных плащах, царские алебардщики и московские стрельцы. Вслед за царской каретой 8 белых лошадей, выкрашенных снизу до половины красной краской (ввиду трудности подобрать редкостную упряжь, как говорит, один лукавый хроникер), везли собственную карету Марины; она была пуста. За ней двигались кареты и экипажи дам и остальная свита царицы. Замыкали шествие польские латники с оркестром музыкантов.

Под звуки польской песни: «Всегда и всюду, в горе и счастье я буду тебе верен!» – Марина въехала на Красную площадь. Здесь польский оркестр был заглушен московскими барабанщиками и трубачами, которые, по словам очевидца, «производили несносный шум, более похожий на собачий лай, нежели на музыку, от того, что барабанили и трубили без всякого такта, кто как умел».

Русский обычай того времени требовал, чтобы невеста до свадьбы жила у своей будущей свекрови. Поэтому Марину отвезли в Вознесенский монастырь, где царица Марфа встретила ее, как радушная и гостеприимная хозяйка.

Приезд такого большого числа поляков вызвал неудовольствие у москвичей. Дмитрий разместил их в лучших домах; не только многим боярам, дворянам и священникам, но даже и царским родственникам Нагим пришлось освободить помещения для гостей. Русских неприятно поразило, что панские обозы были битком набиты оружием; иные поляки привезли с собой 5–6 ружей.

– Разве в ваших заморских землях ездят на свадьбу с оружием? – спрашивали их москвичи. Поляки не удостаивали ответом «варваров» и всем своим видом стремились подчеркнуть свое превосходство над русскими. Их глупый гонор дорого обошелся Дмитрию, Марине и им самим.

На следующий день, 3 мая, Дмитрий принимал родственников Мнишков и послов Сигизмунда. Шуйский уже успел пустить слух, что польские послы прибыли для того, чтобы потребовать у царя Смоленск в качестве вознаграждения за оказанные ему в Польше услуги. Этот слух распространился так широко, что Дмитрий счел нужным успокоить думу:

– Не только Смоленска, но и одной пяди русской земли не отдам я Литве.

Торжественный прием происходил в Грановитой палате. Царь ожидал поляков, сидя на троне, поддерживаемом двумя серебряными львами. На нем был белый кафтан, усыпанный жемчугом и драгоценными камнями; на груди скрещивались две золотые цепи. Рядом с ним стояли рынды и мечник, чуть поодаль, по правую руку сидел освященный собор во главе с патриархом, по левую – думные люди. Далее по обеим сторонам палаты стояли бояре в сияющих золотом одеждах и высоких меховых шапках.

Гофмейстер двора Марины и родственник сандомирского воеводы Мартин Стадницкий приветствовал царя от имени всех гостей.

– Ближние по крови и весь двор ее величества, обрученной невесты вашего цесарского величества, чрез меня приносит низкий поклон вашему цесарскому величеству, – сказал он. – В настоящее время упадка царств христианских, Бог на страх неверным даровал христианам утешение в том, что, подвергнув ваше величество искушениям, которыми обычно укрепляет своих избранников, восхотел соединить ваше цесарское величество родственным союзом с народом, мало различным от вашего по языку, обычаям, от века равным по силе, великодушию, храбрости, мужеству…

Затем он напомнил, что государи московские издавна женились на полячках и литовках: прадед Дмитрия женился на дочери великого князя литовского Витольда, а мать Ивана Грозного была Глинская.

– Теперь угаснут притворство и недоверие между поляками и русскими, – продолжал он, – прекратятся жестокие и варварские кровопролития между нами, и взаимные силы обоих народов, с благословения Божия, обратятся с успехом против неверных. Этого желаем н только мы, но все христианские народы.

Афанасий Власьев ответил ему от имени царя приветливой и дружеской речью, после чего все поляки были допущены к царской руке.

Настала очередь послов, Олесницкого и Гонсевского. Они уже были извещены о том, что царь не хочет принимать их верительной грамоты из-за того, что он в ней вновь величался не цесарем, а великим князем московским. Пока шла аудиенция для родственников Мнишка, послы в сенях убеждали самого воеводу по-родственному повлиять на царя и склонить его к уступкам. Мнишек сухо ответил им, что, судя по настроению царя, это не удастся – и отошел: теперь интересы Дмитрия были и его интересами.

Окольничий Григорий Микулин ввел послов в Грановитую палату и представил их царю, сказав, что послы короля польского бьют челом великому государю Дмитрию Ивановичу, цесарю, великому князю всея Руси и всех татарских царств и иных подчиненных Московскому царству государств государю, царю и обладателю. Но затем поднялась буря. Олесницкий начал приветственную речь с того, что от имени короля передал изъявления братской любви и пожелания счастья великому князю московскому. Едва услышав эти слова, Дмитрий встал и сделал знак стоявшему рядом боярину снять с себя корону – это означало, что царь желает сам вступить в прения с послами. Все же он позволил Олесницкому договорить. Однако, когда тот передал королевское письмо Власьеву, дьяк, пошептавшись с царем, вернул ее послам нераспечатанным.

– Николай и Александр, послы от его величества Сигизмунда, короля польского и великого князя литовского к его величеству непобедимому самодержцу! – сказал Власьев. – Вы вручили нам грамоту, на которой нет титула цесарского величества; эта грамота писана от его величества короля к какому-то князю всея Руси. Его величество наш государь – цесарь в своих государствах, а вы везите эту грамоту и отдайте его величеству королю своему.

Олесницкий с достоинством взял королевское письмо и отвечал:

– Я принимаю с надлежащим почтением грамоту в том виде, в каком дал ее в руки Афанасия Ивановича, и возвращу ее королю, которым ваше величество пренебрегаете, коли не хотите принимать его грамоты. Это первый случай во всем христианском мире, чтобы монарх не оказывал справедливого уважения к королевскому титулу, признаваемому много столетий всеми государствами света, и не принимал королевской грамоты. Ваше господарское величество не воздаете должного его величеству королю и Речи Посполитой, сидя на том престоле, на который вы посажены при дивном содействии Божьем, милостью польского короля и помощью польского народа. Ваше господарское величество слишком скоро забыли эти благодеяния и оскорбляете не только его королевское величество, всю Речь Посполитую, нас, послов его величества, но и тех честных поляков, которые служат до сих пор вашему величеству. Мы не станем более излагать цели нашего посольства и просим приказать проводить нас к нашему помещению.

Дмитрий не хотел спускать Сигизмунду его упорство в вопросе о титуле, но в то же время он еще не решился на открытый разрыв с Польшей. Начался спор, продлившийся более часа.

– Неприлично монархам, сидя на троне, вступать в разговоры с послами, – говорил Дмитрий, – но нас приводит к тому уменьшение титулов со стороны польского короля. Недавно был у нас посланник (Александр Гонсевский): он и теперь в новом посольстве к нам; мы уже толковали с ним об уменьшении титула. Повторяю прежнее: мы не князь, не господарь, не царь. Мы император на своих пространных государствах, мы приняли этот титул от самого Бога и пользуемся им не на словах, как некоторые делают, а на самом деле, ибо ни ассирийские, ни мидийские монархи, ни римские цесари не имели более справедливого права на свой титул, нежели мы. Не только не были мы князем или господарем, но, по милости Божией, имеем под собой служащих нам князей, господарей и даже царей. Нет нам равного в краях полуночных, здесь нами повелевает один Бог, и мы сами так себя именуем, и все монархи и императоры писали к нам с таким титулом. Только его величество король уменьшает нашу честь, и мы свидетельствуем Богом, что не от нас, а от вины польского короля может возникнуть вражда и кровопролитие между нами!

– Я хотя на красноречие не так способен, как ваше величество, – отвечал Олесницкий, – но если это требуется, я буду защищать достоинство короля и Речи Посполитой, как прилично поляку, человеку из свободного народа. Если король не дает вашему господарскому величеству императорского титула, то потому, что никто из предков его величества не давал его предкам вашего величества – это доказывается коронными и литовскими метриками. Да и сами бояре ваши – люди старые, знают, что другого титула не давалось, кроме того, каким мы вас называем от имени короля. Ваше величество не посылали для того нарочных послов, а между тем ведется обычай, что если монарх пожелает чего-нибудь нового от другого монарха, то посылает нарочных послов, и тогда получает требуемое, если справедливого требует. Ваше величество должны бы знать это. Сверх того, такой предмет – дело сейма; без дозволения коронных чинов его королевское величество не может ничего своевольно уничтожить или постановить что-нибудь новое. Напрасно ваше господарское величество так горячитесь за этот титул и вступаете в несогласие с его величеством королем.

Но Дмитрий не унимался:

– Я знаю, как назывались наши предки, и мог бы доказать свою правоту письменно, но теперь не место. Наши думные бояре после покажут вам, каким титулом писались наши предки. Но король уменьшением нашего титула оскорбляет не только нас, но и самого Бога и все христианство. Ну как, если бы кто-нибудь не назвал вас паном Олесницким? Не подняли бы вы голоса? Вот так и я: нет моего полного титула на письме – не возьму его. Мы уже объявляли польскому королю, что он имеет в нас брата и такого друга, какого у Польши до сих пор не было. Но теперь нам приходится польского короля опасаться, как какого-нибудь другого неверного монарха. Впрочем, мы не находим удобным состязаться с вами об этом.

– И мы не хотим вдаваться в дальнейшие разговоры, хотя есть у нас еще другие поручения от его величества короля, – сказал Олесницкий и направился к дверям.

– Пан староста Малогосский! – уже дружелюбнее окликнул его царь. – Я помню доброжелательство ваше ко мне в землях его королевского величества вашего государя. Поэтому не как послу, а как приятелю нашему, я желаю оказать честь в моем государстве: подойдите к руке моей не как посол.

С этими словами он протянул руку, но она повисла в воздухе, потому что Олесницкий с поклоном отвечал:

– Я очень благодарен за милость вашего господарского величества, но вы допускаете меня к руке не как посла; я этого не могу сделать и прошу ваше господарское величество не гневаться. Ваше господарское величество знали меня в Польше как друга, а его королевское величество пусть знает меня как верного подданного и слугу.

– Подойдите, пане Малогосский! – почти угрожающе воскликнул Дмитрий.

– Я не могу этого сделать! – в тон ему ответил Олесницкий и повернулся.

Дмитрий в сердцах вскричал:

– Подойдите, как посол!

– Подойду, если ваше господарское величество возьмете грамоту его величества короля, – твердо вел свою игру Олесницкий.

– Возьму… – выдохнул царь.

Оба посла, внутренне торжествуя, приблизились к трону и поцеловали Дмитрию руку. Власьев зачитал королевскую грамоту, после чего, поговорив вполголоса с царем, дал от его имени следующий ответ:

– Хотя подобные грамоты без полного титула и не следовало бы принимать, но теперь наступает время радости для его цесарского величества. По этой причине его цесарское величество устраняет неприятное дело и принимает королевскую грамоту, равно как и вас, послов. Но возвратившись к королю, вашему государю, извольте сообщить, чтоб он впредь не писал таких грамот без цесарского титула. Его цесарское величество именно приказывает отвечать вам, что впредь ни от короля, государя вашего, ни от кого другого он не примет грамоты без цесарского титула. Теперь же извольте сообщить поручения, которые дал вам король Сигизмунд.

Олесницкий сказал, что король прислал их вместо себя на свадьбу Дмитрия с Мариной, а Гонсевский добавил, что по вопросу войны с турками Сигизмунд скоро пришлет Дмитрию своих нарочных послов.

Обычай требовал, чтобы в конце аудиенции царь спросил о здоровье короля. Олесницкий обратился к Власьеву, заметив, что прежние московские государи делали это, встав с трона.

Услышав эти слова, Дмитрий поудобнее устроился на троне и громко спросил:

– В добром ли здравии его величество король, государь ваш?

– Отъезжая из Кракова, – ответил Олесницкий, – мы оставили его величество короля в добром здравии и в благополучном царствовании. Но ваше господарское величество, извольте спрашивать о здоровье его величества короля, вставши с места.

– Пан Малогосский! – возразил Дмитрий. – У нас такой был обычай, что мы, когда услышим и узнаем о здоровье его королевского величества, тогда только с места встаем для принесения благодарности Богу.

Он приподнялся и сказал:

– Радуемся доброму здравию его королевского величества, нашего друга!

Напоследок Власьев зачитал список царских подарков послам и объявил, что его цесарское величество жалует их обедом. После этого послы откланялись и ушли к себе на посольский двор, куда стольники немедленно доставили кушанья и напитки.

Олесницкий и Гонсевский с полным правом могли воспринимать результаты аудиенции, как свою победу. Действительно, благодаря своему вспыльчивому характеру, царь с самого начала придал беседе такой оборот, что достигнутый компромисс выглядел весьма унизительным для его достоинства. Впрочем, Дмитрий отнесся к этому на удивление легко: любовь на время заглушила голос самолюбия.

VII. Бракосочетание

По канонам католической церкви брак Дмитрия и Марины, в сущности, был уже заключен 12 ноября 1605 года, так как Тридентский собор признает обмен обещаниями основой брачного договора. Кардинал Мацеиовский, обручивший дочь сандомирского воеводы с царем, так и сообщил папе, «что он освятил согласно торжественному обряду церкви брак Марины с Дмитрием». 14 января 1606 года Павел V, в свою очередь, утвердил благословение кардинала, данное молодым супругам. Вместе с тем в Риме ничего не имели против повторного бракосочетания по православному обряду, если Марину не будут заставлять причащаться из рук патриарха.

Но для московского духовенства все, что произошло в доме Фирлея, сводилось к нулю, поскольку, согласно правилам православной церкви, обряд обручения должен быть совершен непосредственно над женихом и невестой, а не над представителем одной из сторон. Для русской церкви и для русских людей истинный царский брак мог совершиться только в Москве.

Дмитрий принял в этом вопросе точку зрения своих подданных. Поскольку в его собственном православии никто не сомневался, то он еще ранее задал духовенству два вопроса: «Может ли царь московский заключить брак с полькой-католичкой?» и «если различие вероисповеданий недопустимо, то какое свидетельство своего православия должна дать невеста?»

Духовенство было единодушно в том мнении, что московская царица не может оставаться католичкой. Но учение православной церкви не содержало ясного ответа на второй вопрос, поэтому голоса иерархов разделились. Наиболее рьяные ревнители православия, требовали вторичного крещения польской «девки». Сторонники умеренности признавали достаточным миропомазания, хотя их взгляд и нес отпечаток сомнительной двойственности, так как коронация тоже требовала миропомазания, и таким образом один обряд миропомазания служил как бы сразу и царским посвящением и отречением от католичества. Дмитрий избавил свою избранницу от троекратного погружения в воду, хотя для этого ему пришлось отправить в ссылку чересчур строгих архиереев – митрополита Гермогена и архиепископа Иосифа. Царь считал, что миропомазание позволит избежать скандала; русские и поляки вольны будут воспринимать обряд каждый по-своему: одни – как обращение в православие, другие – как царское посвящение. Поэтому он настоял на том, чтобы коронация с обрядом миропомазания предшествовала бракосочетанию.

Оба торжества были назначены на 8 мая. Дни, предшествовавшие свадьбе, Марина провела в Вознесенском монастыре, чувствуя себя запертой в клетке, причем клетке отнюдь не золотой. Ее спутницы нашли отведенные им помещения зловещими: кельи навевали им мысли о насильственных пострижениях и заточениях. Католическим священникам вход сюда был строжайше воспрещен, и дамы остались без мессы даже на Троицын день; они пришли в отчаяние; многие безутешно рыдали. В дополнение ко всему их желудки не принимали монастырских кушаний, а светская манерность – суровой простоты монастырского общения и быта. Сама Марина ради московской короны стерпела бы и не такое, но страдания придворных дам заставили ее попросить Дмитрия хоть чем-то скрасить их пребывание в монастыре. Царь сейчас же прислал ей польских поваров, которые принялись готовить на монастырской кухне далеко не монастырские яства. Кроме того, Марина получила от него шкатулку с драгоценностями тысяч на 500, из которой она, чтобы хоть немного утешить своих дам, раздавала им горсточки бриллиантов.

Не был забыт и Мнишек. Дмитрий послал ему 100 тысяч рублей и великолепные сани, обитые пестрым бархатом, окованные серебром, с красным покрывалом и ковром, подбитом соболями; с лошадиной упряжки свисали меха 40 соболей. В этих санях сандомирский воевода должен был ехать в Кремль в день венчания.

В ночь на 8 мая Марину перевезли в приготовленный для нее дворец. Ее заточение кончилось. Впереди ее ждали девять незабываемых дней московского царствования.

Наутро Москва превратилась в царство колокольного звона. Народ валил к Кремлю, у входов в которых стояли стрельцы в малиновых кафтанах. К праздничному настроению москвичей примешивалась немалая доля удивления и осуждения. Дело было в том, что царская свадьба пришлась на четверг – день, в который, по давнему обычаю, на Руси не венчали; к тому же пятница 9 мая была днем празднования перенесения мощей св. Николая-чудотворца. В то время обычай и церковное установление сливались в народном сознании воедино, поэтому свадьба, справленная накануне церковного праздника, многими воспринималось как надругательство над верой. Трудно сказать, почему Дмитрий совершил этот промах, оставшийся в народной памяти тяжелым обвинением против него. Может быть, патриарх Игнатий, не будучи русским, не обратил внимания на это обстоятельство; может быть, тайные враги царя потакали его нетерпению, не говоря уже о том, что и сам Дмитрий не был склонен считаться с такими условностями.

Впрочем, все остальное в царской свадьбе самым точным образом соответствовало московским традициям.

Утром боярыни Мстиславская и Шуйская (жена князя Дмитрия Ивановича) повели Марину в столовую избу. На невесте было русское платье из вишневого бархата с широкими рукавами, до того усаженными жемчугом и драгоценными каменьями, что было трудно различить цвет материи (один поляк метко сказал, что царица была обременена драгоценными камнями, а не украшена ими); лицо ее было скрыто под фатой; голова была повязана золоченой лентой с жемчужными нитями, на польский манер вплетенными в волосы; обута она была в сафьяновые сапожки на высоком каблуке.

В столовой избе Марину посадили на возвышение. Вскоре бояре ввели в избу Дмитрия и усадили рядом с невестой. Жених был в торжественном царском облачении, отливавшем золотом, и в короне; с его плеч свисала малиновая бархатная мантия, усыпанная драгоценностями; два боярина несли за ним скипетр и державу.

Молодые обменялись обручальными кольцами. При этой церемонии присутствовали одни русские вельможи; поляки, в том числе и отец невесты, дожидались окончания обряда в соседней комнате, сидя на лавках. Затем по пути, устланному коврами, жениха и невесту повели в Грановитую палату. Мнишек шел за дочерью в самом дурном расположении духа; дело было в том, что при въезде в Кремль одна из лошадей, впряженных в подаренные ему сани, поскользнулась и упала, и этот случай был воспринят окружающими и им самим как неблагоприятное предзнаменование.

В Грановитой палате Дмитрий сел на престол, рядом с которым стоял трон поменьше – для царицы. К Марине, которая продолжала стоять на ковровой дорожке, подошел тысяцкий (свадебный распорядитель) и сказал:

– Наияснейшая и великая государыня цесаревна и великая княгиня Мария Юрьевна всея Руси! Божьим праведным судом, наияснейший и непобедимый самодержец великий государь Дмитрий Иванович, Божьей милостью цесарь и великий князь всея Руси и многих государств государь и обладатель, изволил вас, наияснейшую великую государыню взять себе в жены. Божьей милостью, ваше цесарское обручение совершилось ныне, и вам, наияснейшей и великой государыне нашей, по Божьему благословению и изволению великого государя нашего его цесарского величества, подобает вступить на свой цесарский престол и быть с ним, великим государем, на своих православных государствах.

Боярином, произносившим эти торжественные слова, был никто иной, как князь Василий Шуйский, уже вырывший под обоими цесарскими величествами глубокую яму. Он по-прежнему пользовался особым расположением Дмитрия, что, в частности, сказалось в передаче ему обязанностей тысяцкого на свадьбе.

Марина, поддерживаемая отцом и княгиней Мстиславской, заняла свое место рядом с царем. Через некоторое время окольничий Колычев и думный дворянин Микулин, устраивавшие в Успенском соборе чертожное место, где должны были сидеть новобрачные, доложили царю, что все готово к венчанию. Дмитрий и Марина поочередно поцеловали знаки царского достоинства – крест, бармы и Мономахов венец – и передали их протопопу, который понес их в собор. Царская чета пошла следом за ним, сопровождаемая рындами с серебряными топорами на плечах, боярами, окольничими и думными людьми в праздничных золототканных платьях и кафтанах. Процессия двигалась медленно, словно река из золота.

В соборе новобрачных встретили многолетием. Они приложились к образам и мощам, причем Марина поцеловала изображения святых не в руки, а в уста, чем сразу вызвала ропот среди бояр и духовенства.

Вслед за тем патриарх возвел царя и царицу на чертожной место посреди храма. Они поднялись по двенадцати ступеням на возвышение, где стоял царский трон, отлитый из золота и украшенный 600 алмазами, 600 рубинами и 600 сапфирами; перед троном стояла золотая скамеечка. По правую строну от трона находилось кресло патриарха, обитое черным бархатом; по левую – небольшой золотой стул для Марины, перед которым также стояла скамеечка, обитая красным бархатом. От всех трех кресел вниз по ступеням спускались узкие ковровые дорожки: от царских – малиновые, от патриаршего – черная.

Началась церемония коронования Марины. Дмитрий торжественно объявил патриарху, что приемлет себе Марину в супруги и желает, чтобы ее короновали царским чином. Игнатий произнес в ответ одобрительную речь и приступил к обряду. Архиереи подавали ему одни за другим знаки царского достоинства, а он возлагал их на Марину. Затем хор провозгласил многолетие царице, и все, кто были в храме, стали подходить к ней с поздравлениями.

Дмитрий наблюдал за происходящим с высоты своего трона. По московскому обычаю он был неподвижен и не делал ни одного движения без посторонней помощи. Это вызывало изумление у иноземцев. Так, польские послы, Олесницкий и Гонсевский, увидев, как Дмитрий велел Шуйскому поправить себе положение ног, положив их одна на другую, сказали боярам:

– У нас государи не делают такого поругания и последнему дворянину! Благодарение всемогущему Богу, что мы родились в свободной земле, которую Бог наградил правами!

Но ни боярам, ни тем более Дмитрию – сыну Грозного, такое обращение царя со своими подданными не казалось унизительным.

После литургии Игнатий повенчал Дмитрия и Марину. Очевидцы сохранили противоречивые известия о том, причастилась ли Марина по православному обряду. Архиепископ Арсений, присутствовавший при церемонии, пишет: «После венчания ни тот, ни другая не выразили причаститься святых тайн. Это смутило многих присутствовавших, и не только патриарха и епископов, но и всех тех, кто видел и слышал это. Таково было первое и великое огорчение; таково было начало смуты и источник многих бедствий московского народа и всея Руси». Патриарх Филарет, напротив, на соборе 1620 года обвинял патриарха Игнатия в том, что он причастил католичку. «Патриарх Игнатий, – говорил он, – угождал еретикам латинской веры, и в церковь соборную пресвятой Владычицы нашей Богородицы и приснодевы Марии честного и славного ее Успения ввел еретической папежской веры Маринку, святым же крещением не крестил ее, но токмо единым святым миром помазал и потом венчал ее с тем Расстригой. И словно Иуда предатель, надругался над Христом, дав обоим сим врагам Божиим, Расстриге и Маринке, пречистое Тело Христово есть и Святую и честную Кровь Христову пить…» К сожалению, оба иерарха, равно как и другие современные авторы, русские и польские, примешали в этот вопрос много политики, а основное свойство политики – все путать. Мы уже видели, как Дмитрий с легкостью причастился из рук патриарха во время своей коронации. Зная честолюбие Марины, есть все основания полагать, что и она ни минуты не поколебалась.

На этот раз лишь немногие из поляков получили доступ за священный порог Успенского собора. Остальная свита Марины осталось на улице. «Что там делают с нашей госпожой?» – с подозрением перешептывались они. Вышедшие из собора паны и дамы успокоили и даже рассмешили их рассказами о непривычных обрядах, которые они видели. Много острот вызвал эпизод с хрустальной чашей. Ее, полную вина, поднесли молодым и после того, как они осушили ее, бросили на ковер перед ними: примета гласила, что тот из супругов, который первый раздавит чашу, будет главенствовать в семье. Однако патриарх, не желая будоражить зрителей, сам наступил на хрупкий хрусталь.

Вообще у поляков уже не оставалось сил, чтобы делать остроумные наблюдения и замечания: церемония продолжалась до вечера и совершенно измотала их. Привыкнув сидеть во время службы, они требовали поставить для них в соборе стулья, а, получив отказ, садились на корточки или прислонялись спиной к иконам, чем вызывали негодование у русских людей.

При выходе из собора дьяки Афанасий Власьев и Богдан Сутупов осыпали новобрачных дождем золотых монет и затем стали кидать деньги в толпу. Началась страшная давка; москвичи чуть не дрались за эти специально отчеканенные монеты с изображением двуглавого орла. Некоторые шляхтичи из свиты тоже попытались получить свою долю, но им, по их же свидетельству, досталось лишь несколько палочных ударов – по обычаю, только простолюдинам полагалось ловить эти деньги. Зато знатные паны проявил больше выдержки; один из них даже презрительно смахнул на землю два червонца, упавшие ему на шляпу.

Свадебный пир отложили до следующего дня; гости поужинали в отведенных им палатах кушаньями с царской кухни, принесенными дворцовыми стольниками. Дмитрий отправился с Мариной в опочивальню не в настроении: у него из перстня выпал камень, и его никак не могли отыскать.

Назавтра был день св. Николая-чудотворца, но в городе по случаю царской свадьбы стреляли пушки, музыканты у Кремля играли на трубах и стучали в бубны. Дмитрий по обычаю с утра отправился в баню – без Марины, не привыкшей к такой экзотике.

В этот день возникли новые споры с польскими послами. Последние ожидали приглашения к обеду и заранее известили дьяка Ивана Грамотина, что поскольку они представляют особу короля Сигизмунда, то хотят сидеть за одним столом с царем.

Грамотин ответил им:

– Никому невозможно сидеть за одним столом с нашим цесарем, кроме царицы нашей.

Олесницкий возразил:

– И у нас не сидели никогда послы за одним столом с королем, но, по случаю обручения, король, из братской дружбы, почтил вашего посла местом у стола своего, вопреки прежним обычаям, будучи уверен, что и великий государь ваш так же поступит. И нам строго приказано, чтобы мы этого домогались и иначе не поступали. Донеси об этом думным боярам и нам сюда ответ принеси через час. Если нам не будет указано такое место, каким король почтил посланника вашего государя, то нам придется уезжать назад в Польшу. Так лучше заранее узнать, чего нам ждать.

Через час дьяк принес ответ:

– Думные бояре назначили тебе, пан Малогосский, место близ самого царского стола, но за другим столом, как и ваш король почтил посланника его цесарского величества Афанасия. А тебе, староста Велижский, будет место у другого стола, по прежним обычаям, но будет вам чести больше, чем прежним послам.

Гонсевский согласился сидеть за отведенным ему местом, но Олесницкий, как старший посол, продолжал настаивать, чтобы ему непременно позволили сидеть за одним столом с царем.

Грамотин вновь передал это требование боярам; вместо него к послам возвратился Афанасий Власьев.

– Его цесарское величество, – сказал он, – по братской дружбе к брату своему, королю польскому, жалуя вас, послов его, посылал к вам думного дьяка Ивана Грамотина звать на свою царскую радость к столу своему и указывал вам места по достоинству вашему, как послам брата своего. Но вы тех мест не принимаете, и один из вас хочет сидеть непременно за одним столом с цесарем, за тем, что я сидел за одним столом с королем; но это дело сталось потому, что у вас и императорские и папские посланники сидят за одним столом с королем, так и меня не приходилось в другом месте посадить. А наш цесарь не только не меньше папы и императора римского, а еще и поболее. У нашего православного цесаря каждый поп, как у вас – папа!

Олесницкий вспыхнул от последних слов, но, сдержав гнев, сказал только, что Сигизмунд посадил Власьева за один стол с собой не по прежнему обычаю, а по особой любви к Дмитрию. Затем, он едко добавил:

– Допустив тебя до чести равной с послами папским и императорским, король был уверен, что за эту честь не только нас двоих, но и десять польских послов московский государь усадит за стол с собой!

Тогда Власьев сухо и решительно спросил: желают ли послы ехать на обед к цесарю?

– Не поедем! – так же решительно ответил Олесницкий. – Мы недовольны теми местами, которые ты нам объявил от имени государя своего.

Пир в Грановитой палате начался без них. Мнишек, не видя послов, осведомился у Дмитрия о причине их отсутствия, и, узнав ее, с досадой сказал:

– Если послам его королевского величества не оказано чести, как они требуют именем короля, то и я не могу быть за столом!

Дмитрий твердо стоял на своем, и воевода вышел из-за стола.

Пир продолжался без него. День был постный, поэтому на стол подавали в основном рыбные блюда: вареных и жареных в меду и посыпанных шафраном осетров, белуг, белорыбиц, судаков, рыбные пироги и т. п. Десерт состоял из обычных московских сластей – медовых печений, сахарных голов, длинных прутьев корицы, варений, квашеных арбузов, и изделий польских поваров – мороженого и конфет. Пышность царского столового убранства неприятно сочеталась с нечистоплотностью: золотые тарелки и ложки были не совсем чисты и не менялись в течение всего обеда; русские брали кушанья руками и разбрасывали объедки по полу. Оттенок европеизма пиршеству придавали только музыканты Станислава Мнишка и любимое поляками венгерское вино, подаваемое в больших количествах. Кроме вина стольники беспрестанно разносили московские водки, меды, пиво (последнее варево поляки нашли отвратительным, зато ягодному меду оказали должное внимание).

Дмитрий несколько тяготился московским церемониалом, хотя и следовал ему неукоснительно. Зато вечером, за ужином в присутствии родственников супруги и тестя, он дал себе полную волю и разошелся вовсю. Сменив русское платье на польский кафтан, он преобразился и сделался непринужден и неистощимо весел: говорил без умолку, отпускал остроты и постоянно менял тон, изображая из себя то лихого рубаку, то непобедимого полководца, то государственного преобразователя. Между прочим он вспомнил Александра Македонского и с восхищением заявил, что завидует его победам и жалеет лишь о том, что не живет в его время – тогда он сумел бы стать его другом. О современниках царь отзывался без восторга и даже по большей части презрительно. Так, императора Рудольфа он назвал дикарем, боящимся показаться собственному народу (намек на австрийский церемониал). К Сигизмунду он был снисходительнее, но и у него обнаружил множество слабостей, неприличных достоинству королевского сана. Над папой Дмитрий открыто посмеялся, пройдясь насчет туфли с распятием и обычая целовать ее. Мимоходом он поднял на смех и своего духовника о. Савицкого. Царские остроты, которые иногда были далеко не высшего качества, тут же подхватывал и представлял в лицах придворный шут Антонио Риати. Примечательно, что ни один из поляков не вступился ни за папу, ни за своего короля – все они уже прекрасно понимали, что находятся не в Самборе и что в московском царе осталось очень мало от прежнего пылкого неофита.

Во время танцев его веселое возбуждение внезапно сменилась мрачной задумчивостью (эти перепады настроения, случавшиеся у него весьма часто, отмечают все очевидцы). Он отошел в нишу окна, а потом вдруг подбежал к двери, открыл ее и обратился к польской страже с речью, призвав телохранителей доказать свою доблесть на полях сражений. Те тут же стали просить его устроить турнир в честь свадьбы. Дмитрий после некоторых колебаний дал свое согласие. Все вышли во двор; желающие участвовать в турнире оседлали лошадей и выбрали себе противников. Однако первая же схватка закончилась ранением одного из участников, поэтому царь прекратил опасную забаву.

Сандомирский воевода появился на пирушке только для того, чтобы выразить сожаление, что царь вступил в размолвку с королевскими послами, и сразу ушел – в подобных случаях его всегда выручала подагра.

VIII. Последние дни

Свадебные торжества растянулись более, чем на неделю и представляли собой непрерывную череду пиров и увеселений.

В субботу 10 мая Москва вновь была разбужена колоколами, музыкой и стрельбой. После обедни патриарх, духовенство, бояре, дворяне, купцы, поляки поздравляли царя и царицу и дарили им подарки; Дмитрий в ответ приглашал их к обеду. Затем к царю подошел печальный Мнишек и стал умолять оказать честь польским послам и не ссориться с королем из-за пустых обрядов. Дмитрий вначале отрезал:

– Если бы сам император приехал в Москву, я и его бы не посадил за один стол с собой!

Но под натиском воеводы он сделался более уступчивым и согласился посадить Олесницкого за отдельный стол, который соприкасался бы с царским столом.

– Сейчас я не могу пригласить послов, уже поздно, наступает время обеда, – сказал он в заключение, – пусть приходят завтра.

Обед на этот раз был приготовлен польскими поварами и отличался большей изысканностью: после «лебяжьих ножек в меду» и «бараньего легкого в шафране» подавали глазированные фрукты и мороженое. Во время пиршества Дмитрий благодарил польских жолнеров за службу и приглашал иноземцев поступать к нему в гвардию, суля выдать желающим 100 злотых годового жалованья, штуку золототканой материи и 40 соболей. Слыша эти обещания, многие поляки с гордым видом оборачивались к русским и говорили:

– Видите, царь любит нас больше, чем вас!

Русским было обидно слышать это, и обида еще более увеличивалась оттого, что царь и царица сидели за столом в польских платьях.

В воскресенье польских послов пригласили во дворец Марины отобедать с их цесарскими величествами. Пир проходил в комнате, обитой красным бархатом и устланной бобровыми коврами. Дмитрий сидел за столом в расшитом жемчугом и опушенном соболями красном бархатном кафтане и бархатных сапогах того же цвета; Марина была в польском платье с лифами и фижмами. Рядом с царским столом сидели придворные дамы и несколько боярынь; здесь же находился и Мнишек.

Послы поздравили царя и царицу с вступлением в брак и поднесли подарки – от короля и от себя. Сигизмунд прислал новобрачным золотые и серебряные кубки, серебряные изделия, изображавшие деревья, виноградные ветви и т. п. Послы подарили им чашу, наполненную жемчугом, бриллиантами и рубинами, два ожерелья – из алмазов и рубинов, бриллиантовые серьги и золотую цепь.

После того, как подарки были вручены, Власьев сказал послам:

– Его цесарское величество зовет вас, послов его королевского величества, к столу хлеб-соль есть.

– Мы очень рады сделать угодное государю, – отвечал Олесницкий, – и не пренебрегаем хлебом-солью и вот уже несколько дней дожидаемся этого приглашения. Но нам неприлично быть на обеде, если ваше господарское величество не почтите в нас особу его королевского величества и не укажите одному из нас места за одним столом с собой.

– Я короля польского на свадьбу к себе не просил, – сказал Дмитрий. – Вы сядете за мой стол, как послы.

Олесницкий хотел возразить, но тут к нему подошел Мнишек и вполголоса стал убеждать не спорить о местах. Олесницкий сослался на полученную им инструкцию. Воевода перебил его:

– Не держитесь слишком строго инструкции на этот раз, чтобы не привести в затруднение других дел его величества и Речи Посполитой. Я уверяю ваши милости, что теперь можно очень многое у него вытребовать для пользы короля и Речи Посполитой.

Он еще долго говорил в том же духе; наконец Олесницкий сказал:

– Сами собою мы не смеем отступить от инструкции, но если его господарское величество даст нам письменное свидетельство к королю, что мы не хотели отступать от инструкции и делаем это по уверениям и обещаниям с его стороны, что от этого произойдет много пользы для Речи Посполитой и его величества короля, – а твоя милость, пан воевода, заступишься за нас перед королем, чтоб не казалось, что мы хотели тем унизить достоинство его королевского величества, – тогда примем место, которое, как пан воевода говорит, нам назначено.

Мнишек облегченно вздохнул и, довольный своей дипломатией, объявил царю, что дело улажено.

Обедать пошли в Грановитую палату. Олесницкого усадили за отдельный стол, примыкавший к царскому столу; ему прислуживал стольник. Остальных гостей рассадили так, что русские сидели спиной к царю, а иноземцы – лицом.

Обед состоял из жареных тетеревов, обложенных лимоном, заячьих голов, начиненных мелко искрошенным мясом, баранины в борще, куриц с кислой и соленой подливой, крошеных бараньих легких с кашей и медом, пирожков с бараниной, свиным салом, яйцами, творогом и огромных медовых пирогов. На десерт подали варенья, хлеб с кусками сотового меда и длинные прутья корицы.

В конце обеда, под звуки польской музыки, Дмитрий поднял чашу за здоровье короля, а потом послал чарку вина Гонсевскому, желая, чтобы тот подошел к нему с выражениями признательности. Гонсевский заупрямился, считая, что это уронит достоинство короля, но Бучинский в ужасе зашептал ему:

– Бога ради, идите! Иначе получится скандал…

Посол волей-неволей покорился и подошел к царской руке.

Желая показать польским послам, что он водит дружбу не с одним Сигизмундом, Дмитрий велел позвать своих послов, которые на днях должны были выехать в Персию. Рассказав гостям о цели их посольства, царь гордо добавил:

– Я также посылаю послов к королям французскому и английскому, в Венецию и к итальянским князьям!

А после обеда, уже выйдя на улицу, он приказал показать полякам 42 пары охотничьих кречетов и равнодушно обронил:

– Я уже послал триста пар таких польскому королю.

Поляки не поверили и раздраженно шептались между собой:

– Неправда, не посылал, а так только, для магнифиценции выдумывает.

В понедельник, 12 мая, вновь был пир (из русских на нем присутствовали только двое: Афанасий Власьев и князь Рубец-Масальский). Дмитрий любезно известил Олесницкого и Гонсевского, что в этот день во дворце не будет ни цесаря, ни послов, тем самым давая понять, что вопрос о местах снимается. Олесницкий принял слова царя за чистую монету и после пирушки пустился в пляс, не сняв шапку. Дмитрий, танцевавший с Мариной, тут же знаком подозвал Мартина Стадницкого и велел ему передать увлекшемуся танцору, что если он не снимет шапки, то ему снимут голову. Олесницкий был вынужден признать про себя, что если послов на вечеринке и не было, зато цесарь был налицо.

В конце пиршества Дмитрий объявил, что в следующее воскресенье за городом состоится турнир, где паны смогут преломить копья в честь новобрачных. Это сообщение было встречено бурной овацией.

Вечером того же дня польские послы совещались с думными боярами и дворянами о совместных действиях против турок. Олесницкий подробно расспрашивал, сколько войска сможет выставить царь, каковы его военные планы и т. д. Его любопытство отпугнуло и насторожило бояр.

– Быть может, король хочет только нашу силу выведать, а потом ничего не делать – так это ложь и обман будет!

После этих слов стороны окончательно перессорились. Когда Дмитрию доложили о результатах совещания, он с досадой ответил, что все решит сам. Царь твердо надеялся на будущее, не подозревая, что оно уже не принадлежит ему: под его ногами зияла бездна.

В тот день в Москве обнаружились первые признаки народного возмущения. К царскому столу подавалась телятина, и некоторые из поваров не захотели поганить себя приготовлением греховного по московским понятиям кушанья. Они вышли на Красную площадь и открыто роптали на царя перед народом. Москвичи и так были возбуждены. Все эти дни в Москве стоял непривычный для русского уха шум – пьяные поляки скакали по улицам, орали песни, стреляли в воздух ради потехи… В Кремле между соборами был возведен сруб, в котором 34 трубача и 34 барабанщика без устали наигрывали польские мелодии, издавая, по словам летописца, «крик, вопль и говор неподобный». Благочестивые горожане крестились и отплевывались:

– И как это огонь не снизойдет с неба и не опалит сих окаянных?

Все светские увеселения признавались тогда на Руси богомерзским делом, и если русские иногда предавались им, то не иначе, как с сознанием того, что они совершают тяжкий грех.

Агенты Шуйского подогревали эти настроения. Они ходили по улицам и говорили хмурым москвичам:

– Что это за царь! По всему видно, что он не настоящий сын Ивана: обычаев старинных не держится, ест телятину, в церковь ходит не так прилежно, как прежние цари, и перед образами не очень низко поклоны кладет. Бани хоть и каждый день топятся, а он со своей женой-еретичкой спит, да так, не обмывшись, и в церковь идет, а за собою ведет поляков, а они собак вводят в церковь: святыня оскверняется! Нет, он не может быть истинный Дмитрий!..

В толпе уже находились такие, кто вздыхал по Борису:

– Вот царь был, так царь: родной отец!..

Одного говоруна схватили приставы и донесли о его речах Дмитрию. Царь вначале вспылил и приказал пытать его, но затем, когда выяснилось, что схваченный не совсем трезв, отошел и сказал боярам:

– Что за беда – пьяный болтал! А хоть бы и трезвый, все равно не хочу беспокоить себя всякой глупой болтовней.

Мнишек убеждал его принять кое-какие меры предосторожности, но Дмитрий отмахнулся от него:

– Ради Бога, не говорите мне об этом. Я знаю, где царствую; у меня нет врагов, я же владычествую над жизнью и смертью каждого.

Другим полякам, говорившим ему о том же, он отвечал, что народ любит его и что он силен, как никогда, и желает только веселиться.

Хуже всего было то, что Дмитрий не замечал, что он уже не внушает прежнего доверия ни русским, ни полякам. Став царем, он изменился, и эта перемена была далеко не в лучшую сторону. Один шляхтич оставил нам психологический портрет Дмитрия последних дней царствования. Новый московский царь, пишет он, надменный честолюбец, который не выносит малейшей критики даже от близких людей. Он обожает военное дело и сам считает себя величайшим полководцем. Ему всегда неприятно, если в его присутствии хвалят кого-нибудь другого. Он любит прихвастнуть и играть роль. По натуре он недурной человек, но действует всегда по первому впечатлению; страшно вспыльчив, но отходчив; впрочем, его великодушие больше проявляется на словах, чем на деле. Несмотря на то, что он любит видеть роскошь вокруг себя, он склонен скорее к умеренной жизни, питает отвращение к пьянству; однако нельзя сказать с уверенностью, что ему чужды другие человеческие слабости. Во всяком случае, это – светлая голова, хотя и не получившая достаточного образования. Он сторонник просвещения, довольно равнодушен к религии и хотя исповедует православие, но эта не та вера, которой живет русский народ.

Гораздо строже к своему бывшему духовному чаду отнесся о. Савицкий. В своих записках он обвиняет Дмитрия в том, что он одержим бесами гордыни и сладострастия и предан чувственным наслаждениям. Царь, говорит иезуит, не терпит превосходства и ставит себя выше всех прочих христианских государей, будучи убежден, что ему суждено удивить свет подвигами нового Геркулеса. Его уверенность в своих познаниях и способностях не имеет границ; он тешится своим всемогуществом, словно его царствование будет продолжаться вечно. Между тем он выставляет себя в смешном виде, возясь со своими самозваными титулами. К папе он относится без достаточного уважения, а к польскому королю питает явную антипатию, которая может легко перейти в открытую вражду.

В качестве иллюстрации враждебных намерений Дмитрия по отношению к Сигизмунду, о. Савицкий приводит описание своей последней аудиенции в Кремле. Она случилась в понедельник, 12 мая. Беседа проходила наедине. После того, как иезуит приветствовал царя и поцеловал у него руку, Дмитрий рассыпался в любезностях и уверениях, что он отнюдь не забыл прошлое. Затем он встал с трона и стал мерить комнату крупными шагами; Савицкий продолжал стоять на месте. Тогда Дмитрий взял его под руку и увлек за собой; разговор оживился. Савицкий сразу затронул религиозную тему, и царь горячо поддержал его: конечно, в Москве должно быть иезуитское училище и как можно скорее! Савицкий возразил, что, к сожалению, в этой школе пока некому обучать и обучаться, но Дмитрия это не остановило – учеников и преподавателей можно выписать из-за границы… Тут он замолчал и вдруг, резко переменив тему, заговорил о своем войске. У него уже теперь собрано под Ельцом сто тысяч человек, готовых двинуться по его приказу, куда угодно, с гордостью сообщил он иезуиту. Впрочем, он еще не решил окончательно, куда их направить – может быть, против турок, а, может быть, против кого-нибудь другого… И без всякого перехода Дмитрий начал жаловаться на Сигизмунда, что тот не признает его новых титулов. После этого наступило короткое, но тягостное молчание. Чтобы как-то разрядить его, Савицкий произнес банальную фразу о том, что Провидение не допустит неприязни и раздора между столь могущественными государями. Однако он покинул царя, тревожимый самыми мрачными предчувствиями.

Передают, что в эти дни у Дмитрия было странное видение. Однажды, когда он лежал в постели, к нему приблизилась фигура старика. Царь в испуге вскочил – видение исчезло. Но стоило ему опять прилечь, старик появился вновь и сказал:

– Ты добрый государь, но за несправедливости и беззакония слуг твоих, царство твое отнимется у тебя.

Дмитрий позвал Бучинского и поведал ему о случившемся. Бучинский, протестант, вежливо посмеялся над его страхами и заверил, что спасение как самого царя, так и России напрямую зависит от скорейшего введения в ней лютеранства. Дмитрия не особенно утешили его слова; гораздо больше его успокоило предсказание одного астролога, который предрек, что его царствование продлится 34 года.

Тем временем Шуйский пользовался любой возможностью, чтобы привлечь к заговору новых участников. По свидетельству князя Волконского, накануне решающих событий Шуйского поддерживало около 300 представителей боярской аристократии. Это были, так сказать, корни заговора, а его ветви раскинулись еще шире – среди московских купцов, стрельцов, посадских…

Главное, что объединяло заговорщиков, была ненависть к полякам. Действительно, безмозглая шляхта шагу не могла ступить, чтобы не оскорбить достоинства русских людей. Одни поляки кичились благосклонным отношением к ним царя и бахвалились перед москвичами:

– Ваша казна вся перейдет в наши руки!

Другие, подбоченясь и бряцая саблями, заявляли:

– Мы вам дали царя!

Толпами шляясь в пьяном виде по московским улицам, они задевали прохожих, набрасывались на женщин, вытаскивали их из экипажей и врывались в дома, где замечали красивую хозяйку или дочку. Особенной наглостью отличались панские слуги – гайдуки, большинство которых, кстати, происходило из православных русских областей, принадлежавших Речи Посполитой (впрочем, москвичи не признавали их за своих). Возмущение их бесчинствами росло с каждым днем.

Наконец враждебная атмосфера, сгущавшаяся вокруг них, заставила буянов насторожиться. В воскресенье среди поляков распространился слух, что москвичи готовят их избиение. Однако невозмутимость Дмитрия, видимо, передалась и им, поэтому они не только не изменили своего поведения, но даже не позаботились ради собственной безопасности переехать в другие дома, поближе друг к другу.

Сам царь вечер вторника, 13 мая, посвятил Станиславу Немоевскому, который привез для продажи драгоценности королевы Анны. Дмитрий с удовольствием рассматривал бриллианты, а затем приказал принести собственные сокровища и тоном знатока рассказывал Немоевскому о свойствах драгоценных камней.

Между тем в этот вечер решилась его судьба.

Видя растущую ненависть москвичей против поляков, Шуйский посчитал, что настало время перейти к решительным действиям. Вечером 13 мая он собрал у себя в доме заговорщиков и изложил им свой план.

– С самого начала я говорил, – начал свою речь Шуйский, – что царствует у нас не сын Ивана Васильевича, а Гришка-расстрига, и за то я чуть было головы не потерял. Меня Москва тогда не поддержала! Но пусть бы он был не настоящий царевич, да человек хороший, а то видите сами, до чего доходит! Он женился на польке и возложил на нее венец, некрещеную ввел в церковь и причастил! Раздал казну русскую польским людям, и нас всех отдает им в неволю. И теперь они уже делают, что хотят: грабят нас, ругаются над нами, насилуют нас, святыни оскверняют… Собираются за городом с оружием, будто на потеху, а на самом деле затем, чтобы нас, бояр и думных людей извести, забрать в свои руки столицу; а потом придет из Польши большое войско, и поработит нас, и станут поляки искоренять веру и разорять церкви Божии. Если мы теперь же не срубим дурного дерева, то оно скоро вырастет под небеса, и все Московское государство пропадет окончательно! И тогда наши малые детки в колыбели станут вопить и плакать и жаловаться Богу на отцов своих, что они во время не отвратили неминуемой беды. Либо нам погубить злодея с польскими людьми, либо самим пропадать. Теперь, пока их еще немного, и они помещены далеко одни от других, пьянствуют и бесчинствуют беспечно, нам удобно собраться в одну ночь и выгубить их, так что они не спохватятся на свою защиту.

Собравшиеся, стрелецкие сотники и купцы, раздумывали недолго.

– Мы согласны! – зашумели они. – Мы присягаем вместе жить и умирать! Будем тебе, князь Василий Иванович, и вам, бояре, послушны; одномышленно спасем Москву от безбожных еретиков. Назначь нам день, когда дело делать!

Шуйский поднял руку:

– Я для спасения веры православной готов принять над вами начальство. Ступайте и подберите людей, чтобы были готовы к назначенному сроку. Ночью с пятницы на субботу пусть отметят дома, где стоят поляки… Рано утром в субботу, как раздастся набатный звон, пускай все бегут и кричат, что поляки хотят убить царя и думных людей, а Москву взять в свою волю; и так, по всем улицам чтоб кричали. Народ услышит, бросится на поляков, а мы тем временем, как будто спасая царя, бросимся в Кремль и прикончим его там. Если не удастся и мы пострадаем, то купим себе венец небесный и жизнь вечную, а коли победим, то вера христианская будет спасена вовеки.

В заключение князь надавал различных обещаний: боярам сулил передать в управление города, дворянам – отдать доходные места, купцам – предоставить торговые льготы.

Итак, план Шуйского целиком строился на обмане: князь обманывал как царя, усыпляя его бдительность, так и москвичей, возводя напраслину на Дмитрия. Он хотел воспользоваться народным возмущением против поляков, чтобы под шумок убрать Дмитрия и очистить трон для себя.

Наутро заговорщики в людных местах города – на сходках и рынках – вербовали сообщников и возмущали народ. В это время из Кремля вывезли большие пушки. Их катили за Сретенские ворота, где множество рабочих насыпали вал и возводили сруб: Дмитрий хотел порадовать гостей и москвичей зрелищем взятия потешной крепости. Но агенты Шуйского сейчас же представили происходящее в другом свете.

– Смотрите, – говорили они горожанам, – что затевают эти нехристи! Это они собираются извести всех бояр и московских людей, которые сойдутся на их проклятые игрища: одних перебьют, других повяжут; и дворян, и дьяков, и купцов, и всех лучших людей возьмут и отведут к королю в Польшу, а потом придет сюда большое королевское войско и покорит нас, и станут искоренять истинную православную веру и вводить еретическую – скверную и проклятую веру латинскую и люторскую, на погибель душ христианских. Запасайтесь, братцы, оружием, чтоб не даться в руки неверных.

Другие прямо хулили царя:

– Разве не видно, что он еретик: повенчался с еретичкой-полячкой и некрещеную причащал; с поляками бражничает, пляшет и обычая нашего не держится, в платье польском ходит. Он с ними заодно; его поляки сюда прислали, чтоб веру нашу истинную искоренить и нас в польскую неволю отдать!

Однако большинство москвичей, соглашаясь побить поляков, вовсе не хотело идти против царя. Дмитрий все еще был в глазах народа сыном Ивана Васильевича, законным государем.

Вечером в среду, 14 мая, Марина давала бал боярам и боярыням. Она была одета в русское платье и проявляла очаровательную любезность к гостям, многие из которых прониклись к ней искренней симпатией.

Во время танцев в комнату вбежал посыльный от Вишневецких с сообщением о том, что русские собираются напасть на них. Оказалось, что гайдук одного из братьев ударил москвича. На месте происшествия немедленно собралась толпа, которая, узнав, в чем дело, с криком: «Бей Литву!» – двинулась к дому, где квартировались Вишневецкие. Потоптавшись у закрытых ворот, горожане разошлись, однако польские послы и Мнишек были так встревожены случившимся, что послали к царю гонцов предупредить его об опасности. Дмитрий велел посыльным передать полякам его слова:

– Я так укрепил свое государство, что в нем ничто не может случиться против моей воли.

И действительно, в четверг волнение, казалось, утихло. В этот день у католиков был праздник «божьего тела», и поляки спокойно отправились на богослужение. Однако во второй половине дня царю подали челобитную о том, что какой-то шляхтич якобы обесчестил русскую девушку. Дмитрий приказал произвести строгий розыск. Обвиняемого пытали, но он ни в чем не признался; дальнейшее следствие выяснило ложность доноса. Тем не менее москвичи были взбудоражены. Заговорщики еще более распаляли их.

– Поляки бесчинствуют, – говорили они, – и нельзя найти ни суда, ни управы на них: царь их покрывает!

Ответом на эти слова были мрачные взгляды, которыми горожане провожали каждого встреченного поляка.

Ненависть русских стала такой заметной и выражалась столь открыто, что даже немцы-телохранители прислали к своим польским сослуживцам гонца с предупреждением о том, что против них в городе замышляется недоброе. Некоторые москвичи-доброхоты явились с доносами к Басманову. Но когда последний доложил о них Дмитрию, царь отмахнулся:

– Я этого слушать не хочу! Не терплю доносчиков! Я буду наказывать их самих!

Недурные речи для «самозванца», не правда ли? Да и вообще все поведение Дмитрия в последние дни никак не вяжется с укоренившимся представлением о нем, как о самозваном похитителе престола. Напротив, в его словах и поступках видна уверенность в законности своих прав; я бы даже сказал, что он на самом деле чувствовал себя Божиим помазанником и просто не допускал мысли о том, что люди могут отнять у него венец, дарованный свыше.

В ночь с четверга на пятницу ударил такой сильный мороз, что в полях померзли хлеба. Русские люди и иноземцы восприняли это, как дурное предзнаменование. 16 мая обстановка в городе так накалилась, что немецкие капитаны, невзирая на царский запрет, явились во дворец с новым доносом, в котором говорилось, что назавтра в Москве назначено восстание.

Дмитрий был в конюшне – осматривал своих лошадей. Прочитав поданную записку, он разорвал ее и бросил на землю.

– Это все вздор!

После того, как ушли немцы, к царю приехал Мнишек.

– Опасность очевидна! – убеждал он зятя. – Жолнеры пришли ко мне сегодня и сказали, что вся Москва поднимается на поляков. Заговор, несомненно, существует…

Дмитрий пожал плечами.

– Удивляюсь, как это ваша милость дозволяет себе приносить такие сплетни.

– Осторожность не заставит пожалеть о себе никогда! – взывал воевода к разуму царя, но Дмитрий прервал его:

– Ради Бога, пан-отец, не говорите мне об этом больше, иначе мне будет это очень неприятно. Мы знаем, как управлять государством, и уверяем вас, что нет никого, кто бы мог что-нибудь против нас сделать. Да если бы мы и увидали что-нибудь дурное, – в нашей воле такого жизни лишить. Впрочем, для вашего успокоения я прикажу стрельцам ходить с оружием по тем улицам, где стоят поляки.

Затем к царю явился Басманов, исполнявший обязанности дворцового коменданта. Он рассказал, что кремлевская стража обнаружила ночью шестерых подозрительных человек, пытавшихся пробраться во дворец. Троих из них стрельцы уложили на месте, а остальных поймали; но несмотря на пытки, они упорно молчат.

Дмитрий на минуту призадумался.

– Хорошо, – сказал он, – я сделаю розыск: дознаемся, кто против меня мыслит зло.

Однако он отложил следствие до следующего дня.

В пятницу к Шуйскому окончательно перешло руководство над войском (около 18 тысяч человек), которое квартировалось рядом с Москвой. Почти все сотники и пятидесятники поддерживали заговор. От царя удалось скрыть не только неповиновение войска его приказу отправиться в Елец, но и ввод в столицу около трех тысяч стрельцов. Вечером стрельцы заняли все ворота Белого города, чтобы изолировать поляков. Их намерения были настолько очевидны, что многие паны собрали свою челядь в домах, где они располагались, и выставили на ночь караулы. Некоторые поляки кинулись в оружейные лавки запасаться порохом, но при виде их хозяева лавок закрывали двери, прикидывались, что не понимают, чего хотят посетители или просто отвечали, что пороха нет.

Поздно ночью, во время очередной дворцовой пирушки, Шуйский от имени царя распустил почти всех алебардщиков – в ночной страже осталось всего около 30 телохранителей. Дмитрий ничего не знал и пребывал в самом прекрасном расположении духа, обсуждая с панами и боярами, как бы роскошнее обставить готовящийся турнир и маскарад. Перед рассветом он вместе с Мариной отправился спать в ее покои.

Ему оставалось жить около четырех часов.

IX. Смерть

Заговорщики не спали всю ночь. Выступление было назначено на утро, перед самым рассветом. Это было самое удобное время: москвичи вставали рано, а поляки, утомленные дневными увеселениями и возлияниями, спали допоздна. Дома, где размещались паны и шляхта, были в эту ночь «ознаменованы» (отмечены) людьми Шуйского. Ближе к рассвету князь расставил заговорщиков по местам: одних – на Красной площади, для штурма дворца, других – по улицам, чтобы они поднимали народ на поляков. Шуйский всеми средствами старался обеспечить подавляющий численный перевес мятежников, для чего распорядился даже выпустить из тюрем заключенных и раздать им топоры и мечи. Все это доказывает, что ему так и не удалось привлечь народ к свержению Дмитрия.

Около четырех часов утра, с первым лучом солнца, в церкви св. Ильи на Новгородском дворе и на Ильинке ударили в набат. Звон немедленно подхватили колокола других церквей и монастырей и последним – большой полошный колокол, который обычно возглашал общегородскую тревогу. Не все звонари были участниками заговора: многие звонили только потому, что услыхали набат в других частях города.

За короткое время Красная площадь оказалась запружена встревоженными москвичами.

– Что за тревога? – недоуменно спрашивали они, не видя ни пожара, никакой другой беды.

К ним подъехали на конях главные заговорщики – братья Шуйские, Татищев, Голицины – в сопровождении примерно двухсот вооруженных купцов и стрельцов.

– Литва собирается убить государя и перебить бояр, – закричали они народу, – идите бить Литву!

Одновременно другие заговорщики распространяли этот же слух по наиболее людным улицам Москвы. Как обычно бывает в подобных случаях, далеко не все понимали, кто кого хочет убить, но крики заговорщиков и уголовников: «Идите на Литву! Бейте Литву, берите их животы себе!» – были всем понятны и находили немедленный отклик у большинства горожан.

Толпы москвичей, вооруженных ружьями, саблями, копьями, топорами и рогатинами, побежали за заводилами мятежа к дворам, где находились поляки. Одни думали при этом, что идут защищать царя, другими двигала слепая ненависть к наглым гостям, третьи примкнули к мятежу в надежде поживиться заморским добришком.

Шуйский повел заговорщиков во дворец. С обнаженным мечом в правой руке и крестом в левой он торжественно въехал в Кремль через Фроловские (Спасские) ворота. Перед Успенским собором князь спешился, помолился перед Владимирской иконой Божьей Матери и призвал:

– Во имя Господне идите против злого еретика!

Толпа с воем ринулась ко дворцу.

Дмитрий и Марина, проснувшись, не сразу поняли, что происходит. Царь вначале не проявил никаких признаков беспокойства. Накинув кафтан и оставив жену в опочивальне, он пошел в свой дворец по переходу, соединявшему оба здания. В сенях он встретил князя Дмитрия Шуйского, вероятно, посланного вперед, чтобы усыпить бдительность царя.

– Что случилось? – спросил его Дмитрий.

– Я не знаю. Должно быть – пожар, – ответил заговорщик.

По московскому обычаю цари должны были присутствовать на пожаре. Дмитрий уже было направился назад, чтобы предупредить Марину о том, что ему нужно уехать, как вдруг набат, раздавшийся в самом Кремле и крики толпы, приближавшейся к дворцу, остановили его. Он вернулся в свой дворец, где столкнулся с Басмановым.

– Поди узнай, что такое! – приказал ему Дмитрий.

Басманов подбежал к ближайшему окну и, распахнув ставни, отпрянул от неожиданности: внизу угрожающе топорщились копья, бердыши и рогатины.

– Что вам надобно? Что это за тревога? – крикнул он из окна.

– Выдай нам твоего царя-вора! – раздалось ему в ответ.

Басманов бросился назад, к Дмитрию.

– Беда, государь! Сам виноват – не верил своим верным слугам! Бояре и народ идут на тебя!

Вслед за ним в комнату вошел дьяк Тимофей Осипов, – человек, известный в Москве своей набожностью и трезвостью. Алебардщики пропустили его во дворец, видимо, потому что он был без оружия. Осипов считал Дмитрия Гришкой Отрепьевым и хотел принять мученический венец за правду; накануне он исповедался, причастился и теперь явился во дворец обличить «еретика-расстригу».

– Ну, безвременный цесарь, проспался ты? – сказал дьяк. – Выходи давать ответ людям. Велишь себя именовать непобедимым цесарем, что Богу противно, – а ты не цесарь: ты вор, расстрига Гришка Отрепьев, чернокнижник, еретик, ругатель православной веры.

Впав в экзальтацию, он начал выкрикивать подобающие случаю пророчества из Святого Писания, но Басманов выхватил саблю и зарубил его. Телохранители выбросили тело дьяка в окно.

А толпа уже подходила к крыльцу…

Дмитрий крикнул:

– Запирайте дверь, мои верные алебардщики, не пускайте их во дворец!

Василий Шуйский в свою очередь подбодрил заговорщиков:

– Кончайте быстрее с вором Гришкой Орепьевым! Если вы не убьете его – он нам всем головы снимет.

Тридцать алебардщиков были не в силах остановить толпу. Два десятка музыкантов и слуг, находившихся вместе с ними внизу, представляли собой скорее помеху, чем подмогу. После первых выстрелов половина телохранителей побросала оружие и сдалась, а остальные отступили по лестнице в сени; толпа напирала вслед за ними.

Дмитрий выбежал в сени.

– Подайте мне мой меч! – крикнул он.

Но на его слова никто не откликнулся – мечник князь Скопин-Шуйский еще ночью покинул дворец и примкнул к заговорщикам.

Тогда царь выхватил у одного из телохранителей алебарду и направив ее острием на толпу, двинулся вниз по лестнице – один, как когда-то ходил на медведя.

– Я вам не Борис! – выкрикнул он.

В этом возгласе сказалось все – и его уверенность в своем царском достоинстве, и гордость своим происхождением и пылкая страстность его характера.

На мгновенье все опешили, потом Басманов, первый пришедший в себя, бросился к царю и загородил его своим телом.

– Государь, спасайся, а я умру за тебя!

И, не дожидаясь ответа, он сделал несколько шагов вниз по лестнице.

– Братья, бояре и думные люди! – крикнул он. – Побойтесь Бога, не делайте зла царю вашему, усмирите народ, не бесславьте себя!

Татищев, находившийся в первых рядах заговорщиков, с ругательствами бросился на него с длинным кинжалом и вонзил его прямо в сердце царскому любимцу. Басманов замертво покатился по ступенькам; его труп подняли и выкинули на крыльцо – напоказ народу.

Тут же раздались несколько выстрелов по царю, но пули просвистели мимо. Дмитрий отступил в комнату и, прикрыв до половины дверь, стал размахивать из-за нее алебардой, не подпуская мятежников; некоторые из них были ранены им. Однако новые выстрели вновь заставили его податься назад. Алебардщики успели запереть дверь и увели царя в другую комнату. Слыша, как толпа выламывает двери, Дмитрий вдруг бросил алебарду и, схватив себя руками за волосы, выбежал в заднюю дверь: он вспомнил о Марине.

Дмитрий побежал по переходу в покои жены, но увидел, что опоздал: в сенях царицыного дворца уже толпились заговорщики. Он открыл окно и в отчаяньи закричал:

– Сердце мое, измена!

В этот момент он заметил на дворе стрельцов, несших в эту ночь караул в Кремле; они бестолково сгрудились в кучу, не зная, что предпринять. В одно мгновение в голове у Дмитрия созрел план, который давал надежду на спасение: он решил под защитой стрельцов выбраться из Кремля и обратиться к народу. Царь был уверен, что москвичи поддержат его. И действительно, в народе преобладали антипольские, но отнюдь не антицарские настроения. Голландец Исаак Масса, очевидец событий этого дня, свидетельствует: «Если бы ему (Дмитрию. – С. Ц.) удалось благополучно соскочить и уйти – он бы избавился от беды: народ перебил бы господ заговорщиков; народ не знал о заговоре, слышал, что поляки хотят убить царя, и бросился поэтому бить поляков; даже многие из тех, что бросились тогда в Кремль, думали, что они идут спасать царя от поляков».

Дмитрий прыгнул в окно почти с 10-метровой высоты. Прыжок был крайне неудачным: царь разбил грудь, вывихнул ногу и ударился головой о землю. Оглушенный падением, он на время лишился чувств.

Между тем Марина, в одной юбке, с растрепанными волосами, пыталась укрыться от толпы, вломившейся в ее дворец. Вначале она спустилась в погреб, надеясь спрятаться в каком-нибудь темном закоулке. Но вскоре ей стало здесь страшно одной; она вышла из своего убежища и вновь поднялась наверх. На лестнице она натолкнулась на толпу заговорщиков, искавших царя. Не узнав Марину, они столкнули ее с лестницы и побежали дальше. Дрожа от страха, она добралась до своей опочивальни. Здесь уже находилось несколько ее дам, обеспокоенных ее исчезновением; с ними был паж Марины, юный шляхтич Осмольский. Он запер за Мариной дверь и встал рядом с обнаженной саблей, заявив перепуганным женщинам, что мятежники доберутся до царицы только через его труп. Юноша сдержал слово. Когда разъяренная толпа выломала дверь, он отважно вступил в схватку сразу с несколькими заговорщиками и был изрублен ими.

Женщины сбились в кучу возле стены, за кроватью царицы; старейшая дама Марины, пани Хмелевская, раненая во время драки выстрелом из ружья, лежала на полу, истекая кровью… Один современник пишет, что Марина спряталась под пышные юбки одной из своих дам; другие утверждают, что москвичи просто не узнали или не заметили ее.

Заговорщики приступили к женщинам с допросом:

– Говорите, польские б…, где царь и полька, его царица?

Надо отдать должное твердости духа придворных дам Марины – ни одна из них не выдала ее. Гофмейстерина ответила за всех:

– Вам лучше знать, куда вы его дели: мы его не караулили.

Вслед за этими словами последовала гнуснейшая сцена: разъяренные их упорством и распаленные похотью заговорщики начали насиловать молодых женщин и избивать пожилых. К счастью, это продолжалось недолго: прибежавшие на шум бояре вырвали полек из рук толпы (правда, ими двигало не человеколюбие, а боязнь мщения со стороны польского короля за поругание над знатными паннами). Придворных дам вместе с Мариной отвели в отдельные покои и приставили к дверям стражу.

Заговорщики рассыпались по дворцу, в поисках Дмитрия. По пути они крушили мебель, обдирали со стен дорогие обои и совали за пазухи ценные вещи. Обыскав оба дворца сверху донизу, и не найдя царя, они уже не знали, что думать, как вдруг раздался крик:

– Нашли, нашли еретика!

Царя, лежавшего на дворе без чувств, первым обнаружил алебардщик Вильгельм Фирстенберг – один из пятнадцати телохранителей, до конца оставшихся верными Дмитрию. Он приподнял его тело и позвал стрельцов, которые отлили царя водой и перенесли на каменный фундамент снесенного дома Бориса Годунова, где были убиты его жена и сын. Эти развалины стали последним прибежищем сына Ивана Грозного!

Дмитрий долго не мог прийти в себя и стонал от боли. Наконец, вспомнив где он и что происходит вокруг, он обратился к стрельцам:

– Христа ради, спасите меня от злодеев Шуйских! Мои милые, православные, ведите меня к народу на площадь перед Кремлем. Я вас вознесу выше всех… Боярских жен и детей отдам вам в неволю, и все их имущество ваше будет!

Стрельцы, посовещавшись, решили стоять за него. Но они не успели хоть что-нибудь предпринять – заговорщики, ругаясь и выкрикивая угрозы, окружили их. Стрельцы обступили Дмитрия и по команде произвели залп по толпе. Несколько человек упало на землю; остальные так перепугались, что готовы были обратиться в бегство. Казалось, еще мгновенье – и царь будет спасен. Но в этот момент к месту схватки подбежал Василий Шуйский.

– Разве вы думаете, что, убежав, спасетесь? – закричал он оробевшим заговорщикам. – Это не таковский человек, чтоб забыл обиду! Только дайте ему волю, так он запоет другую песню: он перед своими глазами всех нас замучит. Это не простой вор – это змий свирепый! Задушите его, пока он еще в норе, а если он выползет, то не пощадит ни нас, ни жен, ни детей наших!

Послушавшись предводителя, они вновь стали подходить к стрельцам. Те вскинули ружья… Вдруг из толпы кто-то выкрикнул:

– Если они, б… дети, не хотят выдать нам вора, обманщика и злодея, то идем, братцы, в Стрелецкую слободу и побьем их стрельчих и стрельчат!

– Верно! Идем! – подхватили другие.

Этот возглас решил дело. Обеспокоенные за жизнь своих родных, стрельцы вмиг побросали оружие и разбежались, оставив Дмитрия одного. Его подняли и повели во дворец, как будто для допроса. Дмитрий смотрел вокруг, не узнавая своего роскошного жилища: все было разгромлено, ободрано, на полу, залитом кровью и заляпанном грязью, лежали трупы его слуг и музыкантов, обломки мебели… Обезоруженные алебардщики, окруженные стражей, молча проводили взглядами своего повелителя (заговорщики предупредили их: «Если пикните – вы пропали!»). Дмитрий в свою очередь посмотрел на них и застонал; из глаз его потекли слезы. Верный Вильгельм Фирстенберг сумел проскользнуть мимо стражи и увязался вслед за царем, которого понесли наверх. Когда Дмитрия бросили на лавку в одной из комнат, алебардщик подошел к нему – он хотел дать понюхать царю не то соли, не то спирта, чтобы привести в чувство. Но не успел он протянуть руку со склянкой, как удар бердыша повалил его к ногам Дмитрия.

– Эти собаки-иноземцы и теперь не оставляют своего воровского государя! – воскликнул убивший его мятежник. – Надобно их всех повесить!

Сразу нашлось немало охотников пособить ему в этом деле, но бояре не допустили избиения иностранцев.

Тогда толпа вновь занялась раненым царем. Его обступили и для разогрева стали всячески поносить:

– Еретик ты окаянный!

– Он Северщину хотел отдать Польше!

– Латинских попов привел!

– Зачем взял нечестивую польку в жены и некрещеную причастил?

– Казну нашу московскую полякам роздал!

Затем приступили к издевательствам: сорвали богатый кафтан и обрядили в рваный армяк.

– Смотрите, каков царь-государь, всея Руси самодержец!

Бояре поддержали шутку:

– У нас такие цари на конюшнях есть!

Наконец, войдя в раж, начали мучить его: кто тыкал пальцем в глаза, кто щелкал по носу, кто дергал за уши и за волосы… Один заговорщик ударил его по щеке:

– Говори, б… сын, кто ты таков? Кто твой отец? Как тебя зовут? Откуда ты?

– Вы знаете, – отвечал Дмитрий, – я царь ваш и великий князь Дмитрий, сын царя Ивана Васильевича. Вы меня признали и венчали на царство. Если теперь еще не верите, спросите у моей матери – она в монастыре, или вынесите меня на Лобное место и дайте говорить с народом…

Князь Иван Голицын поспешил прервать его:

– Я сейчас был у царицы Марфы: она говорит, что это не ее сын. Она созналась, что признала его сыном под страхом смерти, а теперь отрекается от него!

Это была ложь: мать Дмитрия никто ни о чем не спрашивал. Шуйский, как ранее Годунов, не посмел опереться на ее свидетельство.

Сам князь не присутствовал при последних минутах жизни Дмитрия; он ездил на коне вокруг дворца и божился, что единственный сын царицы Марфы убит в Угличе, а другого сына у нее не было.

Когда слова Голицына передали народу, столпившемуся перед крыльцом и под окнами, из толпы закричали:

– Винится ли злодей?

– Винится! – отвечали из дворца.

– Тогда бей, руби его!

Но заговорщиков не надо было подзуживать – у них и самих чесались руки на царя. Боярский сын Григорий Валуев, с мушкетом в руке, растолкав толпу, приблизился к Дмитрию.

– Что долго толковать с еретиком! – сказал он. – Вот я благословлю этого польского свистуна!

С этими словами он всадил заряд с распростертое на лавке тело. Дмитрий дернулся и затих – смерть наступила мгновенно. Толпа, взвыв, кинулась на его труп: его били палками, камнями, кололи ножами, топтали ногами… Через несколько минут лицо покойника потеряло всякие человеческие черты, превратившись в кровавое месиво. Вволю натешившись над трупом царя, заговорщики обвязали веревкой его ноги, зацепили крюком за половой орган и, гогоча, потащили по лестнице на двор, а оттуда на Красную площадь.

У Вознесенского монастыря они остановились и вызвали мать Дмитрия.

– Говори, царица Марфа, твой ли это сын?

Очевидцы и современники по-разному передают ответ Марфы. Одни пишут, что она твердо сказала: «Не мой!» Другие вкладывают в ее уста загадочный ответ: «Надо было меня спрашивать, когда он был жив, а теперь, когда вы убили его, так он уж не мой!» Третьи утверждают, что она сначала воскликнула: «Вам лучше знать!», – а потом добавила решительно: «Это вовсе не мой сын». Впрочем, любой вариант ответа представляется сомнительным. Во всяком случае, в ее слова нельзя видеть подтверждения или отрицания подлинности Дмитрия: что могла сказать несчастная женщина, видя перед собой обезображенный труп в окровавленных лохмотьях?

Вероятнее всего убийцы услышали от нее то, что хотели услышать, или истолковали ее слова так, как им было нужно. Успокоив свою совесть, они поволокли тело Дмитрия дальше – к Фроловским воротам. На Красной площади его труп положили на невысокие подмостки и бросили ему под ноги тело Басманова.

– Ты любил его живого, пил и гулял вместе с ним, – глумились над обоими телами заговорщики, – так не расставайся с ним и после смерти.

Спустя некоторое время из Кремля выбежал некий дворянин. Размахивая маской, найденной в покоях Марины и предназначавшейся для несостоявшегося маскарада, он закричал:

– Вот, смотрите, – это у него такой бог, а святые образа лежали под лавкой!

Маску кинули Дмитрию на грудь. Какой-то мрачный шутник, подобравший во дворце дудку одного из убитых музыкантов, вставил ее царю в рот.

– Подуди-ка, ведь ты любил музыку! – веселилась толпа. – Мы тебя тешили – теперь ты нас потешь!

Еще кто-то бросил на труп копейку.

– Это ему плата, что скоморохам дают!

Были и такие, кто, не участвовав в убийстве царя, хотел нанести ему удар, уже мертвому. Исаак Масса, пришедший на Красную площадь на другой день, насчитал на теле Дмитрия 21 колотую рану.

Одновременно с событиями в Кремле в разных частях города шли бои между русскими и поляками. Москвичи, предводительствуемые заговорщиками и уголовниками, штурмовали дворы, где квартировались знатные паны и шляхта.

Мнишек подвергся нападению одним из первых – заговорщики боялись, как бы он не оказал помощи зятю. Занимаемый им двор находился недалеко от дворца; его лицевая часть, выходившая на улицу, была обнесена каменной стеной, а задняя – огорожена деревянным тыном. Осторожный воевода еще с вечера был наготове: собрал на двор своих людей и выставил караулы.

Тем не менее, когда его люди проснулись и взялись за оружие, москвичи уже успели овладеть соседним двором, вплотную примыкающим к двору воеводы. Здесь жили польские музыканты и песельники. Русские считали светскую музыку дьявольским наваждением, поэтому безжалостно перерезали безоружных артистов. Покончив с ними, нападавшие подступили к двору Мнишка и стали забрасывать его камнями и стрелами, одна из которых едва не попала в самого воеводу. Вскоре ко двору подкатили 5 пушек и начали устанавливать на позиции, чтобы разбить каменную стену.

Поляки не знали, на что решиться. Одни призывали открыть ответный огонь по русским, другие считали, что это только еще больше разъярит толпу. На их счастье, ко двору подъехали бояре (это произошло уже после убийства Дмитрия). Руководители заговора на самом деле вовсе не стремились к истреблению поляков; их призывы бить Литву должны были послужить лишь прикрытием для главной цели – убийства царя. Теперь, когда эта цель была достигнута, Шуйский и остальные бояре – заговорщики бросились в город останавливать погромы: они не хотели осложнения отношений с Польшей и, кроме того, намеревались использовать знатных панов в качестве заложников на переговорах с Сигизмундом.

Бояре остановили коней напротив ворот и крикнули:

– Пан воевода! Вышли нам на разговор своего лучшего человека!

Мнишек, подозревая вероломство, побоялся открыть ворота и велел шляхтичу Гоголинскому перелезть через стену и вступить в переговоры с боярами. Русские не тронули парламентера и подвели его к думным людям. Татищев, убийца Басманова, сказал шляхтичу:

– Кончилось господство обманщика, хищника, которого привел к нам твой пан. Жена его жива и будет отдана отцу со всей челядью. твой пан по справедливости достоин той же участи, потому что от него пошли нам беды и кровопролития; но Бог сохранил его от народной злобы – благодарите Бога! Теперь опасность миновала, и если хотите остаться целы, сидите тихо, не беритесь за оружие, не дразните народ, а то беда вам будет!

С этим наказом Гоголинский был отпущен назад. Мнишек согласился «сидеть тихо». Бояре выставили у его ворот стражу и отогнали толпу.

Одним испугом отделался и брат Марины, Станислав, староста Саноцкий, хотя москвичи были особенно злы на него, потому что его люди более других поляков бесчинствовали в городе. Выдержав первые атаки толпы, он дождался приезда Василия Шуйского, который посоветовал ему два дня не выходить из дому, чтобы дать остыть народной ярости против него.

Гораздо больше пострадал другой родственник Мнишка, хорунжий Станислав Тарло. При первых звуках набата на его двор в Китай-городе сбежалось несколько десятков польских женщин, их прислуга и пан Любомирский с дюжиной гайдуков. Москвичи, окружившие двор, потребовали отпереть им ворота и сдать оружие, обещая не делать полякам ничего худого. Жалобные вопли женщин заглушили голоса отдельных храбрецов, призывавших драться до конца: Тарло принял условия русских, потребовав от них клятвы, что они сдержат свое слово. Москвичи поклялись именем Св. Троицы. Но когда поляки отперли ворота и побросали на землю оружие, горожане рассудили, что клятва, данная еретикам именем Бога, в которого те так плохо веруют, не имеет никакой силы, и накинулись на безоружных людей. Убив и ранив несколько человек прислуги, клятвопреступники добрались до господ. Пани Тарлова пыталась закрыть своим телом мужа – ее избили, растоптали сапогами обе руки, раздели донага, но оставили в живых; так же поступили и с хорунжим. Вмешательство бояр приостановило дальнейшие бесчинства. Пана Станислава с женой и другими поляками повели нагишом по городу в Кремль, где сдали их под охрану стрельцов и выдали им кое-какое тряпье, в котором, по выражению очевидца, и наиподлейший человек в Польше постыдился бы ходить.

Разгромив двор Тарло, часть толпы направилась ко двору Стадницких на Варварке, располагавшегося напротив двора Романовых. Москвичи дважды или трижды ходили на штурм ворот, но поляки всякий раз отгоняли их ружейным огнем. Наконец нападавшие подтащили пушку и взгромоздили ее на крышу дома Романовых, но в этот момент подъехавшие посланцы бояр остановили дальнейшее кровопролитие.

Другая часть москвичей направилась со двора Тарло к дому, где жил о. Помасский, занимавший в Самборе должность королевского духовника. Помасский имел при себе походный алтарь, и его дом служил многим полякам местом совершения богослужения. Когда толпа ворвалась к нему на двор, ксендз как раз отправлял обедню в присутствии нескольких десятков поляков, мужчин и женщин. Двери комнаты, где происходило священнодействие, были закрыты. Горожане принялись выламывать их. Поляки схватились за оружие, но Помасский остановил их:

– Положим нашу надежду на Бога, и если нас перебьют, то умрем с достоинством!

Шляхтичи вложили сабли в ножны, но их миролюбие не остановило русских. Ворвавшись в комнату, они начали избивать всех, кто попадался под руку. С о. Помасского сорвали священнические облачения и били его кулаками, ногами и палками (он скончался от полученных побоев на третий день); его родной брат был убит на месте. Не довольствуясь душегубством, погромщики кощунственно глумились над святыней: ободрали материю с алтаря и надругались над церковной утварью и иконами.

Посольский двор, где жили Олесницкий и Гонсевский, не подвергался нападениям. Один польский очевидец пишет: «Надо отдать честь московитам: всякому, кто называл себя посольским, давали пощаду и приводили на Посольский двор, только облупливали их до ниточки». Однако соседний двор Казановских был осажден народом. Казановские умоляли послов спрятать их вместе с челядью у себя, но те некоторое время колебались, опасаясь, что толпа пойдет на приступ Посольского двора. Наконец послы велели сделать в заборе дыру, и Казановские с прислугой стали скрытно перебираться на Посольский двор. Спастись удалось не всем. В какой-то момент москвичи заметили этот маневр. Один из нападавших пробрался к дыре и прикончил рогатиной замешкавшегося гайдука; правда, и сам он тут же упал рядом со своей жертвой, сраженный выстрелом с крыши дома Казановских, где засели два десятка панских слуг, прикрывавшие отступление. Разъяренная толпа бросилась на штурм дома, перебила остальных поляков и уже приступила к воротам Посольского двора, готовясь ломать их. В этот момент ко двору подъехал боярин Борис Нащокин. Он остановил приготовления к штурму и вызвал послов на переговоры.

Ворота открылись; из них вышел Гонсевский. Нащокин, не слезая с лошади, сказал ему:

– Князь Федор Иванович Мстиславский, князья Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские и другие бояре велели сказать вам: в государстве вашего государя известно было, что после смерти Ивана Васильевича, царя и государя нашего, его сына, царевича Дмитрия Ивановича вскоре не стало на свете. Однако монах Григорий, Богданов сын, будучи дьяконом, впал в чернокнижие и убежал от наказания в Литву, государство вашего государя, где назвался царевичем Дмитрием Ивановичем, обманув и вас, и нас; а люди ваши вошли с ним в московские пределы. Тогда народ наш взбунтовался и, как царя Бориса Федоровича не стало, принял вора к себе царем; и он, будучи на государстве, воровал, бесчинствовал, хотел веру нашу христианскую искоренить и ввести еретическую веру. А царица, которую он называл своей матерью, созналась боярам, что он не ее сын, и все, узнавши это, не захотели более того терпеть и убили его. Вор уже мертв. Но вы, коль прибыли от вашего государя и всей земли вашей послами, то не бойтесь никакой беды: бояре приказали строго вас охранять, и предостеречь вас, чтобы вы не оказывали помощи старосте Саноцкому и другим польским людям, потому что они не с вами, а вы не с ними пришли. Они с воеводой сандомирским сюда приехали, хотели Москву заесть, и всякие обиды чинили русским людям.

Гонсевский на это отвечал:

– Правда, было у нас известие, что после великого государя вашего Ивана Васильевича остался сын Дмитрий, и слышали мы также, что Борис приказал его тайно убить. Но когда явился этот человек в наших государствах, то доказывал, что он истинный Дмитрий Иванович и что Бог его чудесно избавил от смерти. Люди наши, как прежде жалели о кончине Дмитрия, так потом радовались, увидев его живого; а ваши люди и думные бояре посадили его на государство. Теперь, как ты говоришь, узнали вы, что он не истинный Дмитрий, и убили его. Нам до этого дела нет: пусть вам Бог помогает по правде вашей! Мы, послы, уверены в своей безопасности, ибо не только в христианских, но и в бусурманских государствах охраняется безопасность послов. Впрочем, благодарим бояр за расположение. Что же касается до старосты Саноцкого и других польских людей, подданных его королевского величества, которые приехали с воеводой сандомирским, то они сюда прибыли не на войну, не с тем, чтобы овладеть Москвой, а на свадьбу, будучи приглашены тем, кто у вас был государем, и вами самими чрез посла вашего. Они не имели ни малейшей догадки о том, чтоб это был не истинный Дмитрий, и не делали никаких бесчинств. Если же кто-нибудь из людей низшего звания сделал что-либо дурное, – никто за виноватых не стоит; но нельзя же всем терпеть за одного. Поблагодари же бояр за их расположение и передайте от нашего имени пожелание, чтобы они постарались остановить пролитие крови подданных его королевского величества, ни в чем неповинных и защищенных мирным договором между нашими государствами. Сохрани Бог, если станут их мучить перед нашими глазами, – тогда мы не станем смотреть на пролитие крови наших братьев, а пойдем с ними умирать. А что из этого впредь может выйти, думные бояре сами легко могут рассудить.

Нащокин передал эти слова Шуйскому и тот поспешил в Белый город, где, как ему сообщили, москвичи бились с Вишневецкими.

Действительно, там происходило настоящее сражение. Князь Константин Вишневецкий стоял на дворе Стефана, господарчика молдавского, располагавшегося возле стены Белого города. Когда поднялась тревога, он с 400 конных латников попытался пробиться в Кремль, чтобы помочь царю и Мнишку. Однако ему пришлось возвратиться назад, так как все ворота Белого города были закрыты и охранялись стрельцами, а улицы были завалены бревнами. Преследуя поляков, москвичи ворвались на двор и овладели подсобными помещениями, но были остановлены ружейным огнем из господского дома. Поляки вели стрельбу очень умело – появляясь и исчезая в окнах. Они даже забавлялись, выбрасывая из окон деньги, дорогие платья и золотые вещи и стреляя по смельчакам, пытавшимся подобрать их. Кроме того, раза три они делали вид, будто сдаются и затем внезапным залпом клали по нескольку десятков москвичей, устремлявшихся на крыльцо. Горожане прикатили пушку, однако за неимением пушкаря навели ее слишком низко и первым выстрелом повалили своих же товарищей. Тогда, бросив пушку, они залезли на ближайшую башню и стали осыпать оттуда господский дом стрелами и пулями. Полякам пришлось туго; толпа перед домом все прибывала.

Шуйский явился как раз вовремя. Въехав на двор, он не мог удержаться от слез, видя сотни тел москвичей, валявшихся вокруг дома, где засели Вишневецкие (поляки убили около 300 русских, сами потеряв при этом 17 или 19 человек). У крыльца князь бросил шапку вверх в знак того, что хочет говорить. Вишневецкий выглянул в окно. Шуйский предложил ему сдаться, пообещав сохранить жизнь всем полякам и подкрепил свои слова крестоцелованием. Князь Константин поверил ему и приказал своим людям сложить оружие; тем не менее Шуйскому пришлось лично сопровождать поляков до Кремля, чтобы оградить их от народной ярости.

Бояре взяли под свое покровительство и других знатных панов из свиты Мнишка и Марины – почти все они, за редким исключением, остались целы-невредимы. Меньше повезло простым шляхтичам. Москвичи без труда врывались в дома, где квартировалось 5–10 поляков, и убивали их без пощады, «как собак», по выражению очевидца. Наиболее отчаянная резня шла на Никитской улице в Белом городе. Здесь проживали шляхтичи из свиты Марины и польские жолнеры, телохранители Дмитрия. Им не дали ни сойтись вместе, ни толком разобраться, что происходит. Заговорщики окружали их дома и кричали им:

– Великий государь приказал взять у вас оружие!

Многие поляки поддавались на эту уловку и выходили безоружные к толпе; народ тут же набрасывался на них, рубил, колол, вспарывал им животы, отрубал руки и ноги, носы и уши, выкалывал глаза и глумился над обезображенными трупами, таская их на веревке по улицам и придавая мертвым телам непристойные положения.

Тех, кто пытался сопротивляться, ждала та же участь, но они по крайней мере погибали достойно, предварительно положив на месте нескольких своих убийц.

Несколько часов на Никитской улице не смолкали крики:

– Бей, режь Литву! Перенимай, не допускай до Кремля! Они хотели царя и бояр извести!

Резня в городе продолжалась почти до полудня. Иностранные очевидцы, оставившие записки о событиях этого дня, считают, что москвичи убили от 1702 до 2135 поляков. Убитых русских никто не считал.

Среди тех, кому удалось спастись, были иезуиты, Савицкий и Чиржовский. Савицкого укрыли в своем доме литовские купцы, из которых один был католик, а остальные православные. Толпа требовала его выдачи, но купцы при помощи денег уладили дело. Наутро Гонсевский отвел иезуита в Кремль. Москвичи провожали Савицкого мрачными взглядами и спрашивали у охраны:

– Кто он?

Им отвечали, что это польский православный священник и таким образом благополучно довели его до безопасного места.

О. Николай Чиржовский рано утром отправился к польским жолнерам служить обедню. Когда зазвонил набат, в этот дом набилось еще около 200 поляков, многие из которых были православные. Чтобы избежать резни, Чиржовский посоветовал всем взять православные образа и выйти к толпе, ломившейся в запертую дверь. Эта хитрость сработала. Увидев иконы русского письма, народ опустил оружие и закричал тем, кто стоял сзади:

– Это наши! Это истинные христиане!

Некоторые даже подходили и прикладывались к образам. Всем полякам, в том числе и иезуиту, позволили спокойно выйти из дома и отправиться восвояси. Они также укрылись в Кремле.

Не все москвичи поддержали погромы. Были и такие, кто оказывал помощь полякам. Так, Ян Мнишек, брат сандомирского воеводы, спасся благодаря хозяину того дома, в котором он проживал.

Обезображенные тела поляков лежали на улицах весь день, утопая в лужах крови. Пьяные толпы бродили по городу, попирая трупы ногами и горланя веселые песни; другие грабили польские дворы и заодно дворы немецких купцов и ювелиров. Со всех сторон неслась отвратительная похвальба пьяного простонародья:

– Нет на свете сильнее и грознее московского народа! Целый свет нас не одолеет! Нашему народу счета нет! Теперь пусть все перед нами молчат, кланяются нам, в ногах перед нами валяются!

Ограбленные немцы, слыша это, шептали сквозь зубы:

– Да, вы храбры, когда вас сотня идет на пять человек: тогда вы совершаете великие дела и получаете большую честь, особенно, когда ваши неприятели лежат в постели в теплой комнате!

Ночью Москва затихла; казалось, в городе не осталось ни одной живой души. Пьяные погромщики спали мертвецким сном, многие из них валялись прямо на улицах, рядом с их жертвами; москвичи, не принимавшие участия в убийствах и грабежах, не высовывали носа на улицу, оцепенев от ужаса.

На другой день за город потянулись сотни телег, нагруженных телами убитых поляков – там их сваливали в общие ямы, без гробов и христианских обрядов, топили в болоте, а тех, кто лежал на берегу Москвы-реки, просто сталкивали в воду.

Оставшихся в живых собрали на Посольском дворе и составили список их имен и должностей. Слуг отдавали господам, а если господа были мертвы, отпускали их в Польшу, выдав кое-какие пожитки. Знатных панов задержали в Москве в качестве заложников при переговорах с Сигизмундом. Всего в Польшу было отпущено около 600 человек – пешком, на скудном содержании. Желая показать, что дума не потакает грабителям, бояре распорядились возвратить полякам награбленное, однако приставам удалось прикатить на Посольский двор лишь несколько карет, принадлежавших придворным дамам: их трудно было спрятать или пропить.

Марину отдали отцу. Ее содержали хорошо, но отобрали все драгоценности – как подаренные Дмитрием, так и ее личные. Марина не пала духом и с досадой отвечала близким на их причитания и жалобы:

– Избавьте меня от ваших утешений и малодушных слез. Признанная однажды за царицу этого государства, я никогда не перестану быть ею. И тот, кто бы захотел лишить меня короны, должен прежде лишить жизни.

В этих словах заключалась вся ее будущая судьба.

Тела Дмитрия и Басманова оставались непогребёнными дольше всех. Всю субботу и воскресенье они лежали на Красной площади, подвергаясь надругательствам черни. Очевидцы отмечают, что особенно непристойно вели себя женщины. Одновременно по городу пополз слух, что дело нечисто: кремлевская стража якобы видела ночью у того места, где лежали тела, мерцающие огоньки и слышала звуки бубнов и песен. («Это бесы честили любящего их расстригу и радовались о пришествии своего угодника!» – поясняет один сведущий летописец.)

Наконец в понедельник оба трупа велено было убрать. Тело Басманова забрал и предал земле Иван Голицын, его сводный брат. Тело Дмитрия отвезли в убогий дом за Серпуховскими воротами и кинули в яму, где хоронили нищих. Затем началась какая-то чертовщина. Наутро покойника нашли у ворот убогого дома, причем возле него находились два голубя, которые никак не хотели улетать. В Москве шептались, что проклятый чернокнижник бесовской силой вышел из-под земли. Бояре распорядились зарыть его поглубже, но через неделю труп Дмитрия нашли лежащим на другом кладбище, в полуверсте от убогого дома. Москвичи были потрясены.

– Видно, он был не простой человек, – говорили одни, – раз земля его тела не принимает! Он колдун, научившийся ведовству у лопарей, которые знают такое средство, что сами велят себя убить, а потом оживают!

– Он в Польше продал бесам душу, – убеждали другие, – и бесы обещали сделать его царем, если он от Бога отступиться.

– Да не бес ли он сам? – озаряло третьих. – Он явился в человеческом виде, чтобы смущать христиан и губить души тех, которые отпадут от христианской веры.

Кое-кто полагал, что Дмитрий – мертвец, оживленный бесами на горе всему христианскому люду.

Чтобы прекратить прогулки покойника по московским кладбищам, его решено было сжечь. Труп отвезли за Серпуховские ворота и там бросили в огонь. Однако тело долго не горело, так что пришлось рубить его на куски. Наконец тем, что осталось от Дмитрия, зарядили пушку и выстрелили в сторону Литвы.

Народ с облегчением вздохнул:

– Вот теперь он не встанет и не наделает нам беды!

В этом москвичи ошибались: в самом скором времени им суждено было увидеть не менее полудюжины новых Дмитриев.

В Польше о событиях 17 мая узнали с большим опозданием – в конце июня. О том впечатлении, какое произвела на Сигизмунда смерть Дмитрия, известно из записок венецианского посла Фоскарини, который на прощальной аудиенции 1 июля вызвал короля на разговор о московском царе.

– Дмитрий не был сыном Ивана IV, – заявил Сигизмунд. – Когда Мнишек явился ко мне с сообщением об этом деле, я посоветовал ему не вмешиваться в него, дабы не повредить Речи Посполитой, но воевода не пожелал повиноваться мне.

– Во всяком случае, приходится пожалеть о смерти Дмитрия, – сказал Фоскарини. – Ведь он был постоянным союзником Польши.

– Вряд ли можно было ему верить, – возразил король. – Я лично совершенно разочаровался в его дружбе. Он вел себя вызывающим образом, и сердечные отношения с ним становились невозможными.

В Ватикане проявили больше такта и меньше лицемерия. Здесь никто не предполагал подобного исхода дела. Кардинал Боргезе еще 12 августа послал Дмитрию письмо с пожеланиями долгой жизни и молитвами Господу о ниспослании ему сил для работы на пользу Церкви. Известию о его смерти вначале отказывались верить. Но в конце сентября, когда последние сомнения отпали, кардинал Боргезе написал слова, которые могут служить эпитафией московскому царю: «Злополучная судьба Дмитрия является новым доказательством непрочности всех человеческих дел. Да примет Всевышний душу его в Царство Небесное, а с ним вместе да помилует и нас».

Посмертная судьба Дмитрия чем-то напоминает историю доктора Джекила и мистера Хайда. После опубликования «Извета» Варлаама и канонизации останков неизвестного мальчика, убитого в Угличе, он раздвоился на ангела – невинно убиенного святого князя Угличского Дмитрия Ивановича, и человекодьявола – окаянного расстригу и злого еретика Гришку Отрепьева.

Что касается последнего, то известия современников о нем чрезвычайно скудны. Во время царствования Дмитрия он некоторое время жил в Москве, где, видимо, вернулся к прежним привычкам и за какой-то проступок был сослан царем в Ярославль. Там его следы теряются; известно только, что вскоре после воцарения Шуйского некий монах, содержавшийся под стражей в Ярославле в доме Английской компании, услыхав о московских событиях, стал божиться, что он не кто иной, как Григорий Отрепьев, а убитый царь – истинный царевич Дмитрий, которого он сам некогда вывел из России в Литву.

В 1671 году представители рода Отрепьевых подали царю Алексею Михайловичу челобитную с просьбой разрешить им переменить скандальную фамилию. По высочайшему указу им была возвращена их коренная фамилия – Нелидовы.

Плохо скроенная легенда стала историей.

В 1960-х годах, во время реставрации Архангельского собора и вскрытия захоронений Ивана Грозного и его сыновей – царевича Ивана и царя Федора, – в присутствии церковной комиссии была обследована также и могила царевича Дмитрия. Результаты работы комиссии не опубликованы до сих пор (я опираюсь на устное свидетельство одного из осведомленных священников Русской Православной Церкви).

Сегодня у историков появился отличный способ внести ясность в вопрос о личности названого Дмитрия, а именно: провести генетическую экспертизу скелета Ивана Грозного и останков угличского младенца, которые считаются мощами царевича Дмитрия. Надеюсь, что эта книга подвигнет Московскую Патриархию дать согласие на это исследование.

Марина Мнишек. Исторический очерк

Глава 1

Тень Дмитрия

Дмитрий погиб, но Марина осталась жить, чтобы сыграть свою роковую роль в событиях Смутного времени. Во всех поворотных моментах терзавшего Русскую землю лихолетья появляется ее фигура – то беззащитная, то зловещая, то трагическая, но всегда волевая и целеустремленная. Нельзя обнаружить ни одного каприза в этой деятельной жизни, все поступки Марины устремлены к одной цели, как стрелы, пущенные уверенной рукой. Она не обнаруживает никакой изнеженности, никакой присущей женщинам чувствительности и чувственности, связь с мужчиной всегда остается для нее орудием власти, а не наслаждения. Может быть, потому этот цельный характер, кажется созданный для того, чтобы быть увековеченным под пером гениального английского современника Марины, сойдя с подмостков истории, так и не поднялся на театральные подмостки. Жизнь Марины, которая иногда кажется бездушной властолюбивой куклой, в конце концов оказалась иссушена всепожирающим пламенем честолюбия и, вероятно, навсегда останется достоянием наиболее сухой и трезвой из муз – Клио, музы истории.

Вечером 17 мая 1606 года большинство знатных поляков, приехавших с Дмитрием в Москву, было или убито, или взято восставшими москвичами под стражу. Сандомирский воевода и его дочь не получили ни царапины, однако лишились всего имущества и тех подарков, которыми осыпал их Дмитрий. У Юрия Мнишека забрали 10 000 рублей, кареты, лошадей и вино, привезенное им с собой из Польши. Марина осталась в одном платье; все ее наряды, ожерелья, камни, жемчуга, цепи, браслеты были растащены во время ночной резни во дворце. Она не подала и виду, что жалеет о потере, и только требовала, чтобы ей вернули ее любимого арапчонка. Трудно сказать, чего больше было в этой просьбе – гордости или легкомыслия.

Тем временем бояре, главари заговорщиков, собрались в залитый кровью Кремль на совещание. Оно продолжалось всю ночь и закончилось решением избрать на московский престол Василия Шуйского.

Спустя два дня, чуть рассвело, бояре вновь съехались во дворец и торжественно провозгласили Шуйского царем. Оттуда они направились на Красную площадь, где объявили о своем решении народу. Толпа, состоявшая в основном из недавних погромщиков, криками одобрила избрание нового государя. После этого в Успенском соборе Шуйский торжественно поклялся царствовать во имя общего блага.

Уже в полдень по всей Москве звонили колокола в честь избрания нового царя.

На первый взгляд может показаться, что после Дмитрия, раздражавшего москвичей различными новшествами и своей приверженностью к иноземным обычаям, избрание Шуйского должно было внести успокоение в умы. Действительно, новый царь был полной противоположностью сыну Грозного, который опередил свой век лет на двести и которому больше бы пристало быть современником Петра Великого, чем русских людей начала XVII столетия. В Василии Шуйском, напротив, как бы воплотились черты и свойства старого русского быта – главным образом та всепобеждающая сила полуазиатской косности, выдающая себя за приверженность традиции и в то же время при случае обнаруживающая изумительные терпение и стойкость, так поражавшие в русских иностранцев; полное отсутствие гражданственности, пресмыкательство перед властью, пока она сильна, и немедленная измена при малейшем ее ослаблении; коварство и хитрость, выдающие грубость политического ума; внешняя набожность и глубоко укоренившееся суеверие; всегдашняя готовность лгать именем Бога и употреблять святыню для своих целей.

Однако Шуйский не сумел сплотить вокруг себя русское общество, и произошло это как раз по причине отсутствия в характере нового царя всякой предприимчивости, его неспособности вести за собой, давать почин в деле, которое требовало не интриг и заговоров, а трезвого и ясного государственного мышления. Историческое значение рода Шуйских уже погружалось в мрак забвения, и личность его последнего крупного представителя не была способна придать увядающей фамилии новый блеск и обаяние. Современники упрекали Василия Шуйского в упрямстве, подозрительности, жестокости и скупости, доходящей до скаредности. Сама его наружность производила отталкивающее впечатление – небольшого роста, облысевший и обрюзгший, с воспаленными подслеповатыми глазками, воровато бегающими по сторонам, казавшийся в свои пятьдесят совершенным стариком, он не мог поразить своих подданных ни благородным видом, ни степенным достоинством, которые полагались непременными качествами государя. Поддерживали его, собственно, одни княжеские роды да часть москвичей. Свержение и убийство Дмитрия были делом не всего русского народа, а кучки заговорщиков, воспользовавшихся благодушием и доверчивостью жертвы и вынужденных обманывать даже своих сообщников относительно своих истинных целей. Большинство москвичей, участвовавших в резне 17 мая, шло не против Дмитрия, а против поляков, в защиту царя, которому якобы угрожала опасность. И когда бояре объявили о смерти Дмитрия, народная совесть отказалась быть соучастницей в этом злодеянии. Сначала в Москве, а потом и по всей Руси пошли гулять темные слухи о спасении сына Грозного от рук убийц.

Царь Василий Иванович Шуйский

Уже через несколько дней после смерти Дмитрия стали рассказывать, что во дворце убили не царя, а похожего на него сына какого-то немца или поляка, которого застали в царской спальне во время нападения на Кремль. Говорили, что труп, публично выставленный на Красной площади под видом останков Дмитрия, был с бородой, в то время как Дмитрий был лишен всякой растительности на лице. Сыграла свою роль и маска, брошенная на грудь покойника, – уверяли, что с помощью ее заговорщики хотели скрыть лицо убитого человека, выдаваемого за царя. Передавали также, что Дмитрий за несколько часов до бунта тайно покинул Москву вместе со своим любимцем Михаилом Молчановым, чтобы убедиться, кто из подданных верен ему, а кто нет. В подтверждение этого слуха рассказывали, будто в ночь на 17 мая по приказу царя из конюшни вывели трех турецких лошадей и что на другой день их не обнаружили на месте. Слугу, который седлал этих лошадей, Шуйский якобы замучил до смерти. Убегающего царя будто бы узнали на нескольких почтовых станциях, где он менял лошадей, а владелец дома, в котором Дмитрий остановился на ночлег, разговаривал с ним и привез в Москву его собственноручное письмо. В нем Дмитрий жаловался на неблагодарность своих подданных, обещал вскоре вернуться и строго покарать бунтовщиков. Через неделю подобные письма в большом количестве были прикреплены к воротам боярских домов, разбросаны по улицам, торгам и площадям.

Поляки, стремившиеся отомстить Шуйскому, подогревали эти толки. Станислав Бучинский, один из секретарей Дмитрия, утверждал, что вместо царя убит молодой боярин, чрезвычайно на него похожий, а повар-француз, служивший у Мнишека, рассказывал, что с недавних пор Марина повеселела и, конечно, по той причине, что узнала о спасении мужа.

Народ, относившийся в целом к Дмитрию благосклонно, доверчиво внимал этим россказням. Непопулярность восстания 17 мая возрастала еще и потому, что по прошествии нескольких дней после него на Московское государство обрушились жестокие и необычные стихийные бедствия, в которых увидели возмездие за бунт против законного наследника Грозного. Жестокие холода уничтожили все посевы. Особенно сильно пострадала растительность именно в окрестностях Москвы – у деревьев и кустарников высохли верхушки, как будто их опалило огнем. Сторонники Шуйского уверяли, что это покойный царь-еретик с помощью сатаны спускался на землю, чтобы околдовать Московское государство.

Для пресечения нежелательных слухов и толков Шуйский разослал по всему государству грамоты от своего имени, а также от имени бояр и царицы Марии Нагой, матери Дмитрия, в которых утверждалось, что убитый был не сыном Грозного, а Гришкой Отрепьевым, самозванцем, еретиком и чернокнижником, что он намеревался уничтожить православную веру и ввести латинство и лютеранство, перебить московских бояр и отдать западные земли польскому королю, – словом, опубликовал полный набор лживых обвинений, с помощью которых ему удалось вооружить москвичей против поляков в ночь на 17 мая. В добавление к этим грамотам в Москве с Лобного места ежедневно зачитывались подлинные и мнимые вины Дмитрия: расточение казны, собранной предыдущими государями, распутство, святотатство… Отсюда же оглашались вымышленные истории из жизни Гришки. Для их подтверждения в Москву привезли отчима Гришки Отрепьева, его мать и брата – все они целовали крест и клялись, что убитый царь назывался Григорием и до того был монахом в Чудовом монастыре. А так как множество людей видели настоящего Гришку, приехавшего в Москву с Дмитрием, говорили, что это-де был другой монах – не то какой-то Пимен, не то некий Леонид, принявший по наущению самозванца имя Отрепьева.

Но всем этим россказням мало верили, как и уже известному нам «Извету» Варлаама. Русские люди оставались в убеждении, что бумага все стерпит. Действительно, Шуйский лгал напропалую. В торжественных грамотах он объявлял народу, что его провозгласили царем представители всех областей и земель, а венчал на царство патриарх. Между тем области и земли впервые узнавали о его воцарении из этих грамот, а преемника патриарху Игнатию еще не назначили. Венчание на царство, состоявшееся 11 июня, прошло, по словам современника, «довольно жалким образом», ибо во время этой церемонии «было много крестьян, но мало бояр». Боярство, не принадлежавшее к аристократии, относилось к «княжескому царю» враждебно.

Большие надежды Шуйский возлагал на канонизацию мощей ребенка, покоившихся в Угличе. По его распоряжению туда направилась комиссия, состоявшая из нескольких епископов, архимандритов и именитых бояр. Они вскрыли гробницу. «Тогда, – оповещал подданных Шуйский в своих грамотах, – церковь наполнилась удивительным благоуханием, а тело князя Дмитрия Ивановича оказалось совершенно нетленным. Также цело было его жемчужное ожерелье, кафтан, сапоги и, наконец, шелковый, шитый золотом и серебром платочек, который он держал в левой руке. В целости сохранились даже орешки, лежавшие на его трупе. Говорят, что этими орешками царевич играл, когда его убили, а так как они были обагрены его кровью, то их и положили вместе с ним в гроб».

«Рассказывают также, – добавлял царь, – что, если кто-либо пораженный каким-нибудь недугом подходил к его гробнице, тотчас же был исцеляем».

13 июня мощи мнимого Дмитрия были доставлены в Москву. В торжественной процессии участвовал сам царь, шедший пешком за гробом, в окружении епископов и бояр. В шествии приняла участие и царица Мария. После крестного хода и захоронения мощей в Архангельском соборе она всенародно винилась в том, что утаила смерть сына. В тот же день возле раки нового святого начались исцеления. Не все доверяли совершившимся чудесам. Многие полагали – с основаниями или без оснований, – что исцелившиеся были обманщики, прикидывавшиеся больными по распоряжению Шуйского. В глазах не только иностранцев-протестантов, но и многих русских людей эта поспешная канонизация, имевшая столь заметную политическую подоплеку и совершенная во время духовного безначалия Церкви, должна была выглядеть чрезвычайно подозрительной. Дальнейшие события показали, что так оно и было. Не очень-то верили раскаянию матери Дмитрия и клятвам Шуйского относительно самозванства убитого царя. Чего стоили обличения тех, кто еще совсем недавно клялся в обратном, всенародно признавая Дмитрия сыном и законным царем и благодаря Небо за спасение царевича от ножей годуновских наймитов, а еще ранее удостоверяли смерть царевича в припадке падучей?

Неудовольствие против Шуйского в самой Москве выплеснулось очень скоро. 4 июня, в воскресенье, большая толпа москвичей обступила царя в Кремле, в то время как он шел к обедне, и собиралась побить его камнями. Шуйский сохранил присутствие духа. Желая показать, что он вовсе не держится за власть, он отдал сопровождавшим его боярам свой венец и скипетр, сказав, что они всегда могут выбрать другого царя – какого захотят. Толпа, несколько озадаченная таким бескорыстием, выкрикнула по привычке здравицы государю и разошлась. Несколько зачинщиков возмущения были схвачены, биты кнутом и сосланы. Однако подобные вспышки повторились еще дважды – 15 и 25 июня, то есть уже после канонизации мощей угличского отрока.

Еще более важные события происходили в Северской земле, где воеводой путивльским был назначен князь Григорий Петрович Шаховской – приверженец Дмитрия, который уже во время своего пути из Москвы в Путивль, куда его отослал Шуйский, распространял слух о спасении Дмитрия и даже о пребывании государя инкогнито среди лиц его свиты. Благодаря его попустительству возмутилась вся Северщина и «дикое поле». Южные русские земли, первыми признавшие Дмитрия, бунтовали против «боярского царя», от которого ждали мести всем приверженцам сына Грозного.

В Комарницкой волости недовольные правлением Шуйского объединились вокруг загадочной личности Ивана Исаевича Болотникова, рассказывавшего о себе много чудесного: как он еще в детстве был взят в плен татарами, продан туркам на галеры, освобожден венецианцами, некоторое время жил в Венеции, а потом вернулся в отечество постоять за законного государя Дмитрия Ивановича. Достоверно известно только то, что по происхождению он был крестьянин, а затем некоторое время состоял в холопах у князя Телятевского; в остальном приходится полагаться на его слова. Судя по всему, как и положено холопу знатного вельможи, Болотников был порядочной шельмой. Никогда не видав Дмитрия, он не моргнув глазом распространялся о своей встрече с ним уже после 17 мая, уверяя, что царь назначил его главным воеводой.

Зажигательные грамоты Болотникова подпалили Московское государство уже со всех концов. Вслед за Северщиной поднялись Венев, Тула, Кашира, Алексин, Калуга, Руза, Можайск, Орел, Дорогобуж, Ржев, Старица. Дворяне братья Ляпуновы, Прокопий и Захар, именем Дмитрия подняли Рязанскую землю. К Рязани присоединился Владимир. В Пермской земле пили чаши за здоровье Дмитрия и служили молебны о его вторичном чудесном спасении. Смута затронула и отдаленную Астрахань. Только Казань и Нижний Новгород еще кое-как держались Шуйского.

Вся Русская земля вновь была готова идти за Дмитрием или хотя бы за его невидимой тенью.

Глава 2

Жив или не жив?

Между тем захваченных поляков продолжали удерживать в Москве: королевских послов Николая Олесницкого и Александра Гонсевского – на посольском дворе, Марину со свитой – во дворце, выстроенном Дмитрием, сандомирского воеводу и его родственников – в доме Бориса Годунова в Кремле. На их жизнь и достоинство больше никто не посягал. Шуйский даже пытался оказать Марине некоторые знаки любезности: зная, что она не любит московскую стряпню, разрешил носить ей кушанья от отца, так как ее собственный повар был убит во время мятежа. Но положение ее оставалось прежним. Она не была больше московской царицей, она была невольницей и заложницей. Недавнее царственное величие, восторженное поклонение подданных, пышность двора, богатство нарядов – все исчезло в одну ночь. Само ее честное имя супруги великого государя было покрыто позором.

После первых протестов, обвинений и оскорблений между пленными и властями мало-помалу установились более спокойные отношения. Полякам стало очевидно, что ими хотят воспользоваться и вовсе не собираются доводить до отчаяния. Действительно, Шуйский полагал в обмен на пленных получить от Речи Посполитой выгодные условия мира. Марине разрешили переселиться к отцу. Воевода бодрился и не унывал. На допросах в Боярской думе ему кое-как удалось оправдаться и выгородить себя. И в самом деле, разве могли бояре серьезно ставить ему в вину признание Дмитрия, если все Московское государство с нынешним царем во главе было повинно в том же грехе? Понимая это, Юрий Мнишек настолько обнаглел, что некоторое время лелеял проект выдать замуж свою дочь, которую он продолжал во всеуслышание называть императрицей, за Василия Шуйского. Но Шуйский, сделавший ставку на антипольскую карту, конечно, и не думал об этом брачном союзе.

Когда на Северщине заполыхал пожар восстания, Шуйский стал опасаться присутствия поляков в Москве. Ведь их было несколько сотен, и они были вооружены. Бояре пытались разоружить пленников, но поляки заявили, что скорее умрут, чем сдадут оружие. Их оставили в покое, разрешив ношение холодного оружия. Было принято решение выслать поляков в дальние города. Князь Константин Вишневецкий поехал в Кострому, Стадницких отослали на Белоозеро, Тарлов – в Тверь. Наконец 26 августа наступил черед Мнишеков. Сандомирскому воеводе с дочерью и родней было предписано выехать в Ярославль. Юрий Мнишек не хотел покидать Москву – давали знать о себе старческие болезни, а Москва была единственным городом в России, где имелись аптека и иноземные врачи. Но Шуйский настоял на скорейшем отъезде, пообещав прислать ему необходимые лекарства (слова своего царь не сдержал).

Мнишеков сопровождали бернардинцы, приехавшие с Мариной в Москву, – и среди них отец Анзеринус, – шляхтичи и прислуга. Всего набралось 375 человек. В качестве почетного эскорта и одновременно стражи их сопровождали 300 стрельцов. Огромный караван людей, лошадей и повозок двигался медленно. Ярославля достигли только на девятый день пути.

Город показался полякам большим, но довольно жалким поселением. Каменных зданий и построек, за исключением монастырей, здесь не было. Полусгнившая деревянная крепость стояла на холме, в междуречье Которосли и Волги. Стены были обнесены валом высотой в две скирды. Начиная с XV века Ярославль часто служил местом изгнания: ссылали туда и русских князей, и татарских царевичей, и опальных бояр. Теперь же в город нахлынула целая ссыльная орда. Неудивительно, что полякам было трудно разместиться и устроиться. В конце концов для Мнишеков нашлось четыре двора (три из них были смежными): в первом поселился сам воевода, во втором Марина с женщинами, в третьем ее брат Станислав со своим племянником Павлом, в четвертом Маринин дядя Ян Мнишек с сыном.

Поляки жили безвыездно, под охраной стрельцов. Между собой они общались без всяких ограничений, им было также разрешено прогуливаться по городу и купаться. Сандомирский воевода поспешил расположить к себе царских приставов и горожан – он облачился в московское платье, отрастил бороду и волосы до плеч (он так вжился в роль, что в таком виде позднее и прибыл в Варшаву и даже отправился на сейм, – «в кафтане и красных сапогах, словно какой-то москаль», по насмешливому замечанию одного сенатора). Постоянно задаривая стрельцов, он имел возможность общаться с внешним миром и вести обширную переписку. Московские власти неоднократно приводили стрельцов к присяге, что они не будут впредь сообщать никаких вестей Мнишеку, но, как заметил в своих записках один из ярославских узников, шляхтич Дьяментовский, «там мужику присягнуть – все равно что ягоду проглотить».

Постоянное житье бок о бок со стрельцами приводило и к столкновениям – дело не раз доходило до взаимной ругани и побоев, но самый ничтожный посул со стороны поляков вновь восстанавливал мир.

Случались и забавные казусы. На Масленице 1607 года поляки угощали русских марципанами – булками, политыми золотистой карамелью. Угощение привело русских в недоумение, они разглядывали диковинные булки и не решались откусить, принимая карамель за золото. «Верно, земля польская изобилует золотом, раз они едят с ним хлеб», – говорили некоторые. Находились такие простаки, которые слонялись под заборами польских дворов в поисках золота.

Внешне Мнишек проявлял полную лояльность по отношению к московским властям и несколько раз личным вмешательством унимал беспорядки среди ссыльных поляков. Но тайно он не переставал распространять слухи о спасении Дмитрия, уверяя, что получил от него два письма и узнал почерк своего зятя. Благодаря стараниям воеводы вскоре об избавлении царя от рук убийц рассказывали с самыми подкупающими подробностями. Даже в Ватикане некоторое время надеялись, что Дмитрию удастся возвратить престол. Павел V возобновил хлопоты об оказании ему помощи от Сигизмунда III. Жена Юрия Мнишека поддерживала из Самбора эти интриги. Она писала, что Москва в самом скором времени увидит царя живым и невредимым.

Марина Мнишек

Чтобы поддержать эту версию в Польше, один из верных слуг сандомирского воеводы, некий Ян Бильчинский, переодевшись крестьянином, пробрался в январе 1607 года из Ярославля во Львов. Здесь он рассказал ксендзу отцу Андрею Лавицкому, что труп «царя», выставленный на всеобщее обозрение на Красной площади, был нисколько не похож на Дмитрия и что сам он имеет поручение от Марины разыскать ее мужа. А упомянутый любимец Дмитрия Михаил Молчанов некоторое время проживал в Самборе, выдавая себя при помощи воеводши за спасшегося царя.

Но что же сама Марина? Как она вела себя в этих обстоятельствах? К сожалению, нет никаких достоверных известий о том, что она думала и чувствовала в эти месяцы. Однако дальнейшие события, несомненно, свидетельствуют в пользу предположения о том, что и она сделалась жертвой интриг сандомирского воеводы! Марина не видела собственными глазами смерти мужа, и это обстоятельство позволило Юрию Мнишеку всячески поддерживать в ней уверенность в спасении Дмитрия. Ее первоначальное поведение в лагере Тушинского вора говорит о том, что она надеялась увидеть перед собой своего настоящего супруга. Мнишек вторично самым беззастенчивым образом использовал свою дочь. Ради собственной алчности внушая ей беспочвенные надежды, поддерживая в ней честолюбивые мечты, в конце концов именно он оказался ответственным и за падение Марины, и за ее гибель.

Тем временем первые успехи восставших сменились неудачами. Молодой воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, бывший мечник Дмитрия, нанес Болотникову поражение под Москвой. Болотников вынужден был бежать в Серпухов, затем в Калугу и наконец засел в Туле, которая была осаждена московским войском. «Главный воевода» рассылал письма к своим сообщникам в разные концы Русской земли, «требуя, чтобы не медлили с объявлением хоть “какого-нибудь Дмитрия”». Но долгожданный Дмитрий все не объявлялся, и народ отступился от Болотникова. Поздней осенью царское войско, заградив реку Упу, затопило Тулу. Болотников сдался, предварительно получив от Шуйского прощение. Но царь нарушил слово: Болотникова ослепили, а затем утопили. Простых участников восстания глушили дубинами и бросали в проруби.

Все эти события пока что никак не сказывались на положении ярославских узников. Единственной их опорой были семейная любовь и религия. Большое и благотворное влияние на всех имел отец Анзеринус. Когда в августе 1607 года он скончался, шляхтич Дьяментовский посвятил ему в своем дневнике несколько прочувствованных строк. После него для исполнения треб остались его товарищи, бернардинские монахи, среди которых особой преданностью Марине отличался отец Антоний из Люблина. Для молитв поляки собирались в маленькой домовой церкви. Даже так называемый сорок-часовник отбывался у них – он состоял в том, что Святые Дары выставлялись на поклонение в течение двух суток.

Домашний обиход узников продолжал оставаться убогим: они нуждались в самом необходимом, боролись с бедностью, страдали от пожаров, сильно терпели от крепких морозов. Порой среди них вспыхивали болезни. Ян Мнишек захворал так опасно, что уже составил духовное завещание. Все это наводило печаль и уныние, которые лишь изредка разгоняла мимолетная надежда на свободу, на возвращение в милую отчизну. Не обошлось без видений и бесовских прельщений. Не раз приводятся у Дьяментовского сведения о чудесных явлениях на небесах: один прочел стихи на лазурном своде, другой видел саблю с метлой; однажды особенно взволновала поляков луна, которая представилась им кровавой. Другого рода происшествия всецело приписывали нечистому духу: внезапный страшный шум, неожиданный крик, произвольное перемещение предметов и беспричинное их падение.

В такой обстановке жизнерадостная Марина провела около двух лет. Первое ошеломление, вызванное московскими событиями, прошло. В долгом и скучном уединении, в состоянии неизвестности и надежд, конечно, многое переварилось в ее головушке. Ей овладела несбыточная мечта, подогреваемая отцом, – увидеть Дмитрия живым и вместе с ним восстановить свои попранные права.

Пока поляки томились в Ярославле, о них заботились в Польше и Риме. Сандомирская воеводша просила заступничества у папского нунция. Павел V уговаривал Сигизмунда III вступиться за Марину и ее отца. Двое сыновей Мнишека, Николай и Сигизмунд, оставшиеся в Польше, приехали в Рим, чтобы поддержать в папской курии уверенность в том, что Дмитрий жив. Польский король, со своей стороны, хлопотал об освобождении пленных поляков. Между Москвой и Варшавой велись переговоры, происходил обмен грамотами и послами.

Но Шуйский все еще проявлял неуступчивость. Воротившись в Москву из-под Тулы, он посчитал свое положение вполне упрочившимся для того, чтобы дать себе отдых и подумать о личной жизни. Вскоре он женился на княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, с которой был обручен еще при жизни Дмитрия. Однако новые тревоги не дали ему понежиться в жениной постели. На окраинах Московского государства, как грибы, повырастали самозваные царевичи. В Астрахани объявился какой-то царевич Август, называвший себя сыном Грозного от Анны Колтовской – одной из жен сластолюбивого царя; потом там же обнаружился царевич Лаврентий, сын убитого отцом царевича Ивана (на самом деле у Грозного и его сына детей с такими именами не было). На Украине явилось целых восемь сыновей царя Федора Ивановича (известного своим мужским бессилием). Впрочем, вся эта нечисть сгинула так же быстро, как и появилась.

Зато тень Дмитрия обрела наконец кровь и плоть.

Глава 3

Освобождение

Новый Дмитрий появился в Северской земле, в Стародубе.

Прошлое этого самозванца, видимо, навсегда останется тайной, так как в распоряжении историков нет ничего, кроме противоречивых слухов. По одним известиям, он носил фамилию Богданов и был литвин, служивший у Дмитрия секретарем, бежавший после смерти царя в Могилев и изгнанный оттуда за покушение на честь жены приютившего его протопопа; по другим – некрещеный еврей, по третьим – крещеный (вторая и третья версии получили хождение после бегства самозванца из Тушина, где якобы нашли Талмуд, разные книги и рукописи на еврейском языке); говорили также, что это сын князя Курбского; признавали в нем коренного стародубца поповича Матюшку Веревкина, учившего детей грамоте вначале в Шклове, потом в Могилеве, или хохла, которого отыскал в Киеве какой-то поп Воробей, или чеха из Праги, одного из телохранителей Дмитрия. В свете описанных выше усилий сандомирского воеводы и его жены воскресить зятя довольно убедительно звучит утверждение одного современника, что самозванец был подослан из Самбора.

Как бы то ни было, очевидно, что самозванец был только орудием в руках противников Шуйского – главным образом поляков, поддерживавших Дмитрия (в Кракове или Ватикане наверняка могли бы сделать лучший выбор). Его внешность и манеры служили лишь жалкой пародией на человека, за которого он себя выдавал. Поляки Мартин Стадницкий и Маскевич свидетельствуют, что эта темная личность была «грубых и дурных нравов» и даже внешне «мало походила на покойного».

Первые сведения о его появлении в Московском государстве подтверждают этот отзыв.

Объявившись в Стародубе в компании некоего подьячего Алексея Рукина, самозванец поначалу назвался дядей Дмитрия, Андреем Нагим; сам Дмитрий, по его словам, шел за ним следом. Между тем Рукин отправился в Путивль, где объявил, что Дмитрий уже находится в Стародубе. Путивльские бояре и дворяне вместе с ним выехали в Стародуб. Не найдя там царя, они вплотную приступили к царскому «дяде» с вопросом: «Где Дмитрий?» Самозванец отвечал, что не знает. Тогда путивльцы с охотниками из Стародубцев повязали Рукина и в присутствии мнимого Нагого стали бить его кнутом, пытая, где Дмитрий. Не стерпев муки и не зная, как выкрутиться, подьячий указал на своего товарища: «Вот Дмитрий Иванович, он стоит перед вами и смотрит, как вы меня мучите. Он вам не объявил о себе сразу, потому что не знал, рады ли вы будете его приходу». Самозванец от неожиданности оторопел, но быстро сообразил, что еще немного и кнут загуляет по его спине. Нахмурив брови, он замахнулся на бояр и дворян палкой:

– Ах вы, б… дети, разве не узнаете своего государя?

Услышав этот грозный окрик, путивльцы и стародубцы повалились к его ногам и закричали:

– Виноваты, государь, не признали тебя – помилуй нас! Рады служить тебе и живот свой положить за тебя!

Под рукой у Лжедмитрия немедленно оказалось около 3000 человек, а его самого окружили поляки. Первое место среди них занимал некий Николай Меховецкий, ветеран польских рокошей против королей, который у Дмитрия «занимал не последнее место» и прекрасно «знал тайны покойного». Он-то и обучил самозванца его новой роли, причем так хорошо, что ему будто бы иногда удавалось вводить в заблуждение даже бывших товарищей Дмитрия. Рассказывали, что один бернардинский монах, якобы живший в Самборе с Дмитрием в «одной келье» и долгое время уверявший, что война против Шуйского была «несправедливой», так как новый Дмитрий не настоящий царь, после личной встречи с самозванцем был так «околдован», что с этих пор совершенно уверовал в его истинность – «тот, а не иной».

Равным образом долго не доверял самозванцу некий Тролебчинский из роты князя Рожинского, который совершал поход на Москву вместе с Дмитрием. Решив уличить Лжедмитрия, Тролебчинский в разговоре с ним однажды завел речь об этом походе, представив события в извращенном виде. Но самозванец во всем поправил его, восстановив достоверность событий. Тролебчинский удивился и сказал, что во всем польском войске он был один, которого нельзя было убедить в том, что самозванец «тот самый» царь, но теперь «Дух Святой меня осенил». Впрочем, какой дух «околдовывает» людей и заставляет их принимать черное за белое, хорошо известно.

Главные усилия самозванца были направлены на то, чтобы заручиться поддержкой поляков, так как большинство местного населения, способного носить оружие, ушло из Северщины вместе с Болотниковым. Уже в июле 1607 года он разослал в Польшу множество писем к «ротмистрам земли Литовской и воинам их» с призывом собираться под его знаменами. В этих письмах он рассказывал, как ему вначале пришлось укрыться в Литве, а теперь он возвратился к себе на родину, чтобы покарать своих врагов. Всем, кто придет к нему, Лжедмитрий обещал платить вдвое и втрое против королевского жалованья.

Шляхта не осталась глуха к этим призывам. Один за другим потянулись в Стародуб паны: мозырский хорунжий пан Будило со своим отрядом, пан Самуил Тышкевич с 700 гусарами и 200 пехотинцами, пан Валентин Валевский с 500 всадниками и 400 пехотинцами, паны Хруслинский, Хмелевский, Рудницкий с отрядами польской вольницы. Самыми значительными лицами в стане самозванца были князь Адам Вишневецкий и князь Роман Рожинский – они привели с собой по нескольку тысяч человек. В основном это был самый бедовый народ – беглые преступники, проигравшиеся и пропившиеся шляхтичи, только и способные размахивать саблей, неоплатные должники, скрывавшиеся от своих заимодавцев, и молодцы, которым было все равно, на чьей службе сложить головы. Прибыл в Стародуб и очередной сын царя Федора Ивановича с донскими и запорожскими казаками, числом до трех тысяч. Все это воронье слетелось на окраину Московского государства с одной целью – поживиться.

Глава 4

Встреча в Тушине

Лжедмитрий не поспел на выручку Болотникову – к началу его похода Тула сдалась. К тому же он не сумел поладить со своими польскими наемниками. Зимовать он ушел в Орел.

Несмотря на истории про шляхтичей и монахов, осеняемых в присутствии самозванца Святым Духом, никто из поляков всерьез не считал его царем, тем более что, в отличие от Дмитрия, самозванец давал много обещаний, но у него совсем не было денег. Неспособная к дисциплине шляхта отменила всякое командование, превратив лагерь Лжедмитрия в неуправляемый табор. Всякий подчинялся только своему пану, да и то, если находил это нужным. Кое-что значило только имя князя Романа Рожинского, потомка великого князя литовского Гедимина, 30-летнего красавца богатырского сложения, не признававшего над собой никакого господина, – типичного польского королька того времени. Рожинский готов был поддерживать самозванца на условиях возвращения денег, затраченных на содержание своего 4-тысячного отряда, и предоставления ему прав главнокомандующего. Меховецкий в свою очередь всячески настраивал самозванца против гонорового князя. Дело дошло до взаимных грубостей. Однажды во время переговоров с Рожинским Лжедмитрий сказал его представителям:

– У меня есть достаточно поляков, которые ничего не требуют, к тому же я знаю, что вы сомневаетесь во мне.

– Теперь не сомневаемся, – возразили посланцы князя. – Истинный Дмитрий умел лучше обходиться с ратными людьми!

Эти слова заставили лжецарька призадуматься. В конце концов он согласился на личное свидание с князем. Правда, в последнюю минуту он попытался увильнуть, но Рожинский самовольно ворвался в приемную палату и заявил, что не уйдет, пока не выйдет тот, кто ему нужен. Самозванец был вынужден протискиваться к своему «трону» сквозь свиту князя, которая и не подумала дать ему дорогу. Рожинский соблаговолил коснуться губами грубой лапы самозванца, но в остальном вел себя с ним как господин со слугой. Все вопросы были улажены согласно его желанию. Меховецкий потерял свое влияние и был отстранен.

Эта уступчивость не прибавила авторитета самозванцу среди поляков. Во время смотра, устроенного для него Рожинским, шляхтичи громко требовали денег и, не стесняясь, обсуждали, тот ли этот царь или не тот. Лжедмитрий попытался обуздать их средством, которое так хорошо срабатывало на русских. Приняв грозный вид, он закричал:

– Молчать, б… дети!

Но поляки тотчас завопили еще громче, засверкали сабли, и самозванцу пришлось искать спасения в бегстве. Его дом был оцеплен солдатами Рожинского. В отчаянии самозванец до полусмерти накачался водкой. Только усилиями князя Адама Вишневецкого и других панов удалось спасти нализавшееся величество от грозившей ему расправы.

Отныне характер движения против Шуйского изменился. Если ранее это было восстание обманутых русских людей в защиту законного царя Дмитрия Ивановича, то теперь оно превратилось в военное предприятие польской аристократии против России. Позже к польской струе примешался мощный казацкий поток.

Лжедмитрий пытался заручиться поддержкой Сигизмунда III. В феврале 1608 года он отправил в Краков своего приближенного, еврея Арнульфа Калиевого, наделенного всеми полномочиями для ведения переговоров. Самозванец соблазнял короля обещанием в благодарность за помощь выплачивать полмиллиона злотых ежегодно.

Однако его посол был встречен весьма холодно – опыт убеждал короля быть осторожнее. На сейме порешили пока что не признавать ни Шуйского, ни самозванца московским государем. На настроение Сигизмунда не повлиял и обширный мемориал, присланный по этому делу Юрием Мнишеком из Ярославля. Воевода писал, что верит в спасение Дмитрия, и советовал королю возобновить договор, заключенный с Дмитрием в 1604 году.

Тем не менее с наступлением весны дело самозванца пошло успешно. Имя Дмитрия и на этот раз действовало безотказно – города сдавались один за другим. Полякам не нужно было применять силу – все дело делали грамоты Лжедмитрия, поджигавшие крепости лучше всякой артиллерии. Эти грамоты призывали русский народ, с одной стороны, отступиться от Шуйского, с другой – не верить самозваным царевичам, ловить их, бить кнутом и сажать в тюрьму до царского указа. «Ведомо мне учинилось, – писал самозванец, – что грехов ради наших и всего Московского государства объявилось в нем еретичество великое: вражьим наветом, злокозненным умыслом, многие стали называться царевичами московскими». Для примера он велел убить одного такого неудобного родственника, «сына» Федора Ивановича, находившегося в его лагере с шайкой казаков.

Разбив войско Шуйского под Волховом, самозванец двинулся прямо к Москве, надеясь, что и она сдастся так же легко, как остальные города. 1 июля он подошел к Первопрестольной. Поляки в восхищении смотрели на огромный город, сиявший бесчисленными куполами. Однако Москва казалась вымершей – ни единой живой души не было видно на ее стенах. Никто не торопился и открывать ворота.

Вначале поляки разбили лагерь в подмосковном селе Тайнинском, где находился царский дворец, служивший местом остановки при выезде государей из столицы или въезде в нее. Здесь выяснилось, что некоторые русские из войска самозванца сочувствуют москвичам. Ночью пушкари заклепали орудия и попытались бежать в Москву. Их изловили и посадили на кол.

На следующий день паны сочли выбранное место неудобным для лагеря и отошли на запад, к селу Тушино, в восьми верстах от Москвы. Рожинский смелым налетом разбил превосходящее его по численности московское войско воеводы Скопина-Шуйского, пытавшееся преградить ему путь. После этого поляки спокойно расположились в Тушине. С этих пор москвичи стали звать самозванца Тушинским вором, навсегда закрепив за ним это имя в истории.

Шуйский вновь оказался в затруднительном положении и переменил свое отношение к пленным полякам. Он уже не думал о выгодном мире с Польшей, а заботился только о том, чтобы сейм признал его законным московским государем. Теперь ярославские узники нужны ему были для того, чтобы обличить самозванца, – кому же лучше всех было сделать это, как не сандомирскому воеводе и его дочери!

Уже в мае с пленниками стали обращаться более снисходительно, улучшили их содержание и всячески обнадеживали возможностью скорого освобождения. 22 мая 1608 года последовал приказ готовиться к отъезду в Москву. Три дня спустя Юрий Мнишек с Мариной, родней и 110 спутниками, преимущественно женщинами, детьми и прислугой, спешно выехал в столицу. 162 шляхтича остались в Ярославле, ободренные обещаниями воеводы позаботиться об их участи.

Из других городов в Москву везли князя Константина Вишневецкого, Тарлов и Стадницких.

В Москве пленников уже ожидали польские послы – князь Друцкий-Соколинский и пан Витовский. Переговоры шли трудно, стороны обвиняли друг друга в провоцировании резни 17 мая 1606 года и разных злокозненных замыслах. Наконец удалось заключить перемирие на три года и одиннадцать месяцев. Шуйский обещал возвратить свободу всем пленным полякам и не позже 8 октября доставить их к польской границе; Юрий Мнишек обещал, что не будет называть Тушинского вора своим зятем и не выдаст за него замуж свою дочь; Марине воспрещалось пользоваться титулом московской царицы. Сигизмунд III обязывался отозвать Адама Вишневецкого, Рожинского и других «вельмож и ротмистров» из тушинского лагеря. Кроме того, по требованию Шуйского, Юрий Мнишек отослал от своего имени письмо к Рожинскому с увещеваниями оставить Вора. Это послание не произвело никакого впечатления. Да и сам воевода был столь податлив лишь потому, что желал как можно быстрее развязать себе руки. В Ярославле он уже вступил в переписку с Вором, который любезно пересылал его письма в Самбор и утешал воеводшу. Мнишек без колебаний признал Вора Дмитрием.

Расчеты Шуйского не оправдались. Поляки продолжали толпами прибывать в тушинский лагерь. Этому способствовала беспокойная обстановка в самой Речи Посполитой. В июне 1608 года там закончился рокош Зебжидовского. Гордый пан прибыл в Краков и просил прощения у короля. Но другие мятежники составили новую конфедерацию и продолжали смуту. Положение их было крайне шатко, и они ожидали помощи из Москвы – от второго Дмитрия, так как первый Дмитрий, как мы помним, охотно поддерживал врагов Сигизмунда. Эти-то мятежные ротмистры и вели свои отряды в Тушино. Ежемесячно туда приходило не менее тысячи поляков.

В сентябре на тушинской сцене появилось новое действующее лицо – усвятский староста Ян Петр Сапега, один из влиятельнейших польских вельмож. Однако он предложил свои услуги Вору совсем по другой причине. Сапеги были верными сторонниками Сигизмунда III, и молодой Ян уже успел отличиться на королевской службе. Окончив свое образование в Италии, он вернулся в Польшу под знамена Замойского и Ходкевича и доказал свою храбрость в войнах со шведами и турками. Во время рокоша Зебжидовского он твердо держал сторону короля и снарядил за свой счет две роты – гусарскую и казачью. Однако, как и любой другой польский вельможа, усвятский староста вел вполне независимую личную политику. Сапеги издавна владели огромными землями в Смоленской области, которых лишились после того, как Смоленск отошел к России. Получить эти земли назад они могли только в случае новой войны Речи Посполитой с Москвой. Родственник Яна, литовский канцлер Лев Сапега, придерживался такого же взгляда и настойчиво убеждал короля начать войну с Шуйским и отобрать Смоленск. Но руки у Сигизмунда были связаны рокошем и войной со шведами за Лифляндию. Зато Яну Петру Сапеге, после повинной Зебжидовского, ничто не мешало отправиться добывать родовые владения. Впрочем, еще больше этого авантюриста манила возможность помахать саблей и поискать благосклонности Фортуны – этой самой волшебной и загадочной из дам, предоставляющей своим избранникам возможность все испытать и на все дерзать.

Ян Петр Сапега

Отряд Яна Сапеги состоял из 1500 человек при нескольких орудиях. Собравшиеся вокруг него паны составили акт конфедерации, объявив, что идут против Василия Шуйского, во славу настоящего царя, вынуждаемые к этому тяжкой неволей своих собратьев, а также обидой, нанесенной правому делу ясновельможной Марины, великой царицы московской, которую изменнически лишили престола и заточили в тюрьму. Их истинные цели содержались в заключительной части документа, где паны заявляли, что если в течение десяти недель они не получат от «царя» обещанного жалованья, то въедут в пределы Северской и Рязанской земель и обратят доходы с них в свою пользу.

Смоленский воевода Шеин пытался преградить путь небольшому отряду Сапеги, но полякам удалось пробиться. Вяземский воевода Иван Бегичев уже приветствовал Сапегу, а горожане снабдили его съестными припасами и даже извинялись, что не могут дать больше, так как ограблены казаками и московскими войсками.

28 августа, когда Сапега достиг Царева Займища, тот же Бегичев сообщил ему, что царица Марина с родственниками находится поблизости, задержанная отрядом тушинцев. Разведка подтвердила, что сандомирский воевода с дочерью и значительной группой поляков остановился в деревне Любенице, всего в четырех верстах от лагеря Сапеги.

Дело обстояло следующим образом. 2 августа отпущенные поляки покинули Москву. К ним присоединились бывшие послы при Дмитрии, Николай Олесницкий и Александр Гонсевский, которых сопровождал ксендз отец Каспер Савицкий, автор дневника, посвященного этому путешествию. Шуйский опасался, что сандомирский воевода завернет в Тушино, поэтому приставил к полякам стражу из 500 всадников. В то же время, чтобы предупредить возможные попытки Вора перехватить по пути Мнишеков, их повезли не через Смоленск, а окольными путями – через Тверь, болотистыми, лесистыми местами, где нередко приходилось с топором в руке прокладывать себе дорогу.

6 августа путники уже приближались к Волге, как вдруг разведка донесла, что объявилась погоня из Тушина. Московская охрана хотела свернуть и переждать опасность. Между поляками по этому поводу возникли разногласия. Гонсевский с королевскими послами, иезуиты и некоторые шляхтичи одобряли намерение русских. Но Олесницкий настаивал на скорейшей переправе через Волгу. Его поддержали сандомирский воевода и большинство шляхтичей. Целых два дня прошло в бесплодных препирательствах. Наконец стороны окончательно разошлись. 8 августа Гонсевский и его спутники поехали дальше обходным путем и благополучно добрались до Переславля, где встретили 5-тысячное московское войско. Иная участь ждала Олесницкого, Юрия Мнишека и их спутников. 11 августа они переправились через Волгу. Здесь их догнала московская охрана и упрашивала не ехать в Смоленск. Олесницкий и Мнишек стояли на своем. Стража не решилась применить насилие, и поляки продолжили путь.

Вор узнал об их отъезде уже 3 августа – не исключено, что Юрий Мнишек каким-то образом ухитрился предупредить его. Из Тушина была выслана погоня – отряды панов Валевского, Зборовского и князя Василия Масальского. После переправы через Волгу, нарочно или нет, Олесницкий и Мнишек двигались медленно. Тушинцам ничего не стоило догнать их, разгромить московскую охрану и увести путников на ночлег в Любеницу.

Что касается ответственности за этот захват, то тут показания разнятся.

На сейме 1611 года Юрий Мнишек рассказывал следующее: на них напало 3-тысячное войско, посланное тушинским Дмитрием, побило челядь, захватило некоторых женщин, обращалось с пленниками жестоко и, чтобы заманить всех в Тушино, клялось, что там находится истинный Дмитрий. Их насильно довезли до Царева Займища, где обнаружился отряд Сапеги. Но Сапега не смог освободить пленников, а только взял их под свою охрану. Так они все оказались в Тушине.

Тушинец Мархоцкий в своих записках подтверждает факт насилия – поляки Зборовского и Валевского якобы с оружием в руках принудили Мнишеков ехать в Тушино.

Однако подозрительно, что Юрий Мнишек, зная об опасности, упрямо шел ей навстречу – такое поведение было совсем не в характере сандомирского воеводы. Еще более веская улика – его предыдущая переписка с Вором. Что касается пребывания Мнишека в Тушине, то Сигизмунд III позднее говорил о нем папскому нунцию Симонетте, что воевода сидел там, ожидая у моря погоды, и обвинял Мнишека в желании выдать свою дочь за самозванца.

Мнишек же на упомянутом сейме толковал свое поведение в Тушине совершенно иначе: выдавал себя за бесстрашного обличителя Вора, уверял, что всеми силами пытался выбраться из Тушина, освободить дочь и, бежав в Польшу, отдаться на монаршую волю. Если послушать его, могло показаться, что воевода готов променять все Московское государство на укромный уголок в Польше! При всем том оправдывать Марину он не брался и порицал дочь за то, что в своих письмах она называла Вора истинным Дмитрием. Но когда были пущены в оборот эти письма – до или после свидания с Вором в Тушине, – воевода не уточнял, хотя именно этот вопрос имеет решающее значение.

Вернемся, однако, к известным фактам.

31 августа воевода с дочерью двинулись назад к Москве, теперь уже под охраной Сапеги и тушинцев. Сапега при всяком случае воздавал Марине царские почести, под Можайском устроил для нее смотр своих рот. С этих пор он сделался как бы ее паладином и покровителем. Он говорил с ней о Дмитрии и уверял, что она вскоре соединится со своим супругом. Марина была весела и от счастья распевала песни, сидя в карете.

1 сентября в селе Добром посланец из Тушина привез ей письма от Вора. Радость Марины увеличилась еще более. Но уже на следующий день она узнала правду.

По рассказу шляхтича Мархоцкого, князь Василий Масальский, подъехав к ее карете, сказал:

– Вы, Марина Юрьевна, песенки распеваете, – оно бы кстати было, если бы вы в Тушине нашли вашего мужа. На беду, там уже не тот Дмитрий, а другой.

От этих слов Марина расплакалась, с ней случилась истерика. А князь Масальский, страшась мщения тушинцев, бежал с дороги в Москву, к Шуйскому.

Согласно другому современнику, Конраду Буссову, Марина услышала истину из уст одного шляхтича, который был арестован за это и посажен на кол.

Как бы то ни было, несомненно, что она узнала правду перед самым приездом в лагерь Вора и что сам отец должен был наконец объяснить ей, в чем дело, и приготовить к той роли, которую ей предстояло сыграть.

Склонить ее к обману и бесчестью оказалось нелегко. Когда 11 сентября отряды Сапеги и Зборовского подъехали к Тушину, Марина снова билась в истерике и кричала, что ни за что не поедет дальше. Сапеге пришлось остановиться в версте от Тушина, на Москве-реке. Сам Вор, опасаясь разоблачения, не выехал ей навстречу, сказавшись больным. Вместо него встречать Марину был отправлен князь Рожинский и другие польские вельможи. Она была с ними так же несговорчива, как с Сапегой. Везти ее в лагерь насильно не решились, чтобы не испортить сцену нежной встречи влюбленных супругов.

Но Вор желал во что бы то ни стало столковаться о цене и условиях своего признания Мнишеками. Оставив на время Марину, Рожинский обратился к ее отцу.

В тот же день благородный пан воевода уже приветствовал Вора как своего зятя и законного царя. В сделке участвовали Сапега и Олесницкий, которые тоже поехали в Тушино и были приглашены к Вору на пир. Трапеза вполне соответствовала вкусам хозяина. Сначала была подана кваснина (кислый хлеб), затем прочие яства, не особенно замысловатые, приготовленные кое-как; за столом было неопрятно, кушанья носили прямо из кухни. Изобилия не было ни в чем, из напитков довольствовались одним медом. Во время обеда Вор богохульствовал и несколько раз пил здоровье короля и всего польского воинства.

Вору не пришлось долго уговаривать ни Мнишека, ни других. Воевода, не задумываясь, продал свою дочь. 15 сентября состоялась сделка. Мнишек выговорил себе 300 000 рублей и 14 городов в Северской земле – разумеется, после восшествия Вора на престол[1]. Олесницкий, вероятно в награду за посредничество, получил город Белый.

Чтобы окончательно обломать Марину, все же пришлось еще потрудиться. Когда на следующий день Вор сам приехал в лагерь Сапеги, она встретила его неприветливо и не выразила никакой радости. Рассказывали, что она даже выхватила нож и воскликнула: «Лучше умереть!» Кажется, уговоры отца действительно внушали ей отвращение, и она стала относиться к нему враждебно. Во всяком случае, когда воевода через несколько месяцев покинул Тушино, он не простился с дочерью и не благословил ее. Такое поведение вряд ли было следствием обычной семейной размолвки. Увещевания нежного родителя были подкреплены убеждениями одного иезуита, который уверял Марину, что признанием Вора она совершит высокий подвиг во имя Церкви.

Марина Мнишек

Марина сдалась. Правда, преодолеть свое омерзение к Вору она так и не смогла, и выговорила себе право не делить с ним супружескую постель. 17 сентября отряд Сапеги под распущенными знаменами доставил ее в Тушино. Там на виду у всех Вор и Марина бросились друг к другу в объятия, громко благодаря Бога за то, что он дал им соединиться вновь. Однако ее долгие препирательства с нежно любимым супругом не укрылись, конечно, от внимания тушинцев и отнюдь не способствовали всеобщему энтузиазму. Позже Мнишек утверждал, что какой-то иезуит или бернардинец тайно повенчал их, с оговоркой, что сделано это было в плену и поневоле.

Падение совершилось.

Мы не знаем, как произошел в душе Марины этот переворот. Несомненно, женская слабость и дочерняя покорность сыграли в нем не последнюю роль. По силам ли было ей идти против всех, могла ли она в одиночку отстаивать свои права (что было бы, конечно, честнее и, вероятно, не раз приходило ей в голову)? Но также несомненно, что немалую, если не решающую роль в ее поведении играло высокомерие и безумное честолюбие. Гонор подталкивал ее отстаивать свой титул московской царицы несмотря ни на что. Но где найти силы, средства для достижения этой цели? Где деньги, без которых ничего нельзя было сделать? Где войско, которое могло бы победить ее врагов? Все это было у Вора, и, лишенная всего, она бросилась туда, где для нее светил хоть какой-то луч надежды. Поведение Марины еще раз подтвердило ту истину, что гонор – не истинная гордость, а прикрытие ее отсутствия. Согласившись запятнать себя сделкой с Вором, она перестала быть законной московской царицей и сделалась соучастницей обмана русского народа, тушинской воровкой, коронованной шлюхой, кочующей по рукам самозванцев. Марина была не «игрушкой судьбы», как она любила называть себя впоследствии, а жертвой собственного непомерного честолюбия.

Глава 5

Тушинская царица

Олесницкий откланялся Вору 19 сентября и уехал в Польшу. Вместе с ним Тушино покинули Павел Мнишек, Сигизмунд Тарло и многие другие освобожденные Шуйским поляки, большей частью женщины.

Между тем надежды Вора на сдачу Москвы не оправдались, а штурмовать столицу он не решался. Рожинский предложил блокировать Москву и уморить ее голодом. До сих пор тушинцы контролировали подходы к городу со стороны Смоленска и Твери; дороги на Калугу и Тулу прикрывать не было необходимости – там Шуйский не мог рассчитывать на поддержку; оставалось отрезать Москву от севера и востока – Ярославля, Суздаля, Коломны, Рязани, Казани, Нижнего Новгорода.

Осенью Сапега с 10 000 поляков и казаков обложил Троице-Сергиеву лавру. Штурмом монастырь взять не удалось, осажденные с успехом взорвали подведенный под стены подкоп. Однако, несмотря на неудачу тушинцев под Троицей, весь север – Ростов, Переславль, Юрьев-Польский, Суздаль, Ярослав, Углич, Владимир, Муром, Устюжна, Вологда, Псков, Великий Новгород – объявил о своем признании Дмитрия.

Из Москвы в тушинский лагерь хлынул поток перебежчиков. Дорогу показала родня Романовых – князья Алексей Сицкий и Дмитрий Черкасский. За ними последовали князь Дмитрий Трубецкой, князья Засекины, князь Федор Барятинский и многие другие бояре. Некоторые боярские семьи, желая застраховаться на обе стороны, поступали так: отец оставался в Москве, сын ехал в Тушино. Появились так называемые «перелеты» – люди, кочующие из одного стана в другой. Московские приказы почти опустели – подьячие подались к Вору. В конце концов защиту столицы пришлось взять на себя простым горожанам и беженцам из областей, захваченных тушинцами.

Пока было тепло, Тушино представляло собой нечто вроде огромного табора, раскинувшегося под открытым небом. Сюда ежедневно прибывали новые отряды поляков – вооруженные короткими палашами и длинными копьями грозные гусары, с крыльями у седел, покрытых звериными шкурами, а также закованные в броню латники. Шумной ордой подвалили 40 000 запорожцев во главе с атаманом Иваном Заруцким; своими красными шароварами, длинными черными киреями (куртками), высокими бараньими шапками они придавали Тушину вид восточного базара. Москвичей можно было отличить по колпакам, высоким воротникам и длинным рукавам, собранным в складки. Осаждавшие сами не знали, сколько их было, но числом они уже едва ли не превосходили 100-тысячное население Москвы.

Марине было неуютно в этой толпе, где ей оказывали мало почтения. Даже Сапега стремительно терял рыцарские повадки. Так, однажды он явился к ней нетрезвым, просидел у ней полчаса и за это время так напился, что на обратном пути свалился с лошади и расшиб голову. Если подобным образом бесчинствовал ее покровитель, можно себе представить, как вели себя другие тушинцы! А из бывших спутниц и спутников при ней оставались только трое – брат Станислав, бернардинец отец Антоний из Львова и фрейлина Варвара Казановская.

С наступлением зимы в Тушине начали тысячами вырастать дома (на Руси в то время складывали деревянные дворцы за несколько недель, избу собирали за день). На окрестные города и деревни наложили повинность – доставлять в Тушино срубы для изб; капитаны и ротмистры получали сруба три и устраивались с полным удобством. Казаки, как некогда в Кромах, рыли землянки, которые больше походили на погреба, – так обильно были они напичканы награбленным добром. Рядом с избами солдат вырос богатый посад, где жили и держали лавки с товарами три тысячи торговцев. Для лошадей строили из хвороста и соломы загоны. Из Литвы, Полыни и со всей Московской земли в Тушино стекались распутные женщины, иных привозили с собой сами вояки, третьих захватывали, чтобы получить выкуп (среди последних бывали такие разбитные бабы, которые после выкупа их отцами и мужьями сами вновь прибегали в развеселое Тушино).

Возникло любопытное и едва ли не единственное в истории явление – город осаждал город.

Еды и вина было в достатке, недоставало одного – денег. Вор был щедр в своих обещаниях и, по словам Мархоцкого, «как в Евангелии, всех равнял по службе, хотя бы кто пришел позднее всех», но платить войску было нечем. Дань, разверстанная по городам Северской земли, не приносила больших доходов – до сих пор наемники получили всего· 30 злотых, а долг Вора войску составлял огромную цифру в 14 миллионов злотых. Шляхтичи попытались взять дело в свои руки. Завладев канцелярией, они разослали от имени «царя» указы по северным городам с требованием платить дань деньгами и съестными припасами. Эти указы в каждый город развозили новые баскаки – один поляк и один русский. Вор воспротивился такому самоуправству, посягающему на его карман. Он тайно разослал другие указы, в которых советовал своим подданным не уплачивать этих податей и даже «потопить» их «взыскателей». Письма эти сделались известны в лагере, и шляхта пришла в страшное негодование. Всеми делами окончательно завладел князь Рожинский. Он помыкал Вором как хотел, а о спину князя Адама Вишневецкого, также посягавшего на первенство, обломал свой костыль, которым был вынужден обзавестись после тяжелого ранения в ногу.

Гнев шляхты распространился и на Юрия Мнишека. Его подозревали в том, что он завладел значительной суммой, взятой в Пскове. Воевода смог уехать из Тушина лишь после того, как полностью рассчитался со шляхтичами. 17 января 1609 года он покинул лагерь со свитой из 150 донцов. «Царь и воинство» проводили его. Марина, как мы знаем, пребывала с отцом в ссоре. Мнишек ехал хлопотать за Вора перед королем. Через неделю вслед за ним в Варшаву отправились посланники от польских конфедератов, находившихся в Тушине, чтобы оправдать перед королевской милостью свое пребывание в Московском государстве вопреки монаршей воле и убедить Сигизмунда не чинить им никаких препятствий в войне с Шуйским. Вместе с поляками поехал посол Вора, его секретарь Федор Нехороший-Лопухин, – предложить королю и всей Речи Посполитой «вечную дружбу и прочную, искреннюю любовь». Марина в личном письме к отцу просила поддержать усилия этого посла.

Но Сигизмунд III уже не доверял Дмитриям, что бы они ему ни сулили. Он задумал воспользоваться смутой в Московском государстве гораздо более выгодным для себя образом. Поэтому Вор вскоре узнал, что его посланцем «пренебрегли и даже не выслушали его». Лопухин должен был ни с чем вернуться в Тушино.

Одновременно Марина старалась заручиться поддержкой Ватикана. В начале 1609 года в Рим под видом исполнения религиозного обета выехал один из приближенных Марины, некто Абрам Рожнятовский, имевший при себе рекомендательное письмо, в котором Марина писала: «Искренне признаем, что все победы, одержанные до сих пор нашими войсками, и все полученные выгоды следует приписать лишь благости Божией и молитвам Вашего Святейшества…». Впрочем, это было не больше чем обычная любезность. Все ее письмо, написанное словно по кальке писем Дмитрия, лишено и следов раболепия – Марина писала слогом законной государыни. Подобное послание с просьбой участия и содействия получил и новый нунций в Польше Франциск Симонетта, сменивший Клавдио Рангони. Однако времена легковерия Ватикана давно миновали. В папской канцелярии на письмо Марины была наложена резолюция: «Не нуждается в ответе».

А звезда Вора уже начала меркнуть. Высокие подати возмутили против него северные города, увидевшие, что полякам придется давать столько, сколько они захотят с них брать. Еще большее негодование вызывали разбойничьи действия тушинских шаек, посланных за продовольствием, – многие из них так увлекались грабежом, что обратно в лагерь не возвращались. Убийства, насилия, оскорбления православных святынь сделались повсеместными. Поляки резали скот, насиловали женщин и девочек, которые, не стерпев бесчестья, топились; другие убегали от насильников в леса и замерзали там или умирали от голода; шляхтичи устраивали в церквах конюшни, кормили собак в алтарях, шили себе штаны из священнических риз и, напившись пьяными, приказывали монахиням петь срамные песни и плясать. В устных преданиях жителей Вологодской губернии еще и в XIX веке сохранялась память о польских панах, безжалостных и ненасытных; там показывали курган, насыпанный над телами их жертв.

Не отставали от поляков казаки. Во Владимирской земле атаман Наливайко, по свидетельству Сапеги, собственноручно зарезал 93 человека. Рожинский повесил этого зверя, но таких атаманов по всей стране были десятки, если не сотни. Народ быстро разуверился, что в Тушине сидит настоящий Дмитрий. Восстания вспыхнули в Галиче, Костроме и Вологде. Карательные отряды без труда разбивали повстанцев, но, несмотря на это, движение росло и ширилось.

Денег у Вора стало еще меньше. Он сделался весьма «жалобен» и оправдывался перед шляхтой:

– Если б я и хотел, то неоткуда мне взять денег на уплату жалованья вашим благородиям, потому что вы все взяли у меня из рук! Мне самому еле хватает на пищу!

11 февраля он даже пытался бежать из Тушина и сделал необходимые приготовления – одни лошади были оседланы, другие навьючены. Однако Сапега проведал об этом и предотвратил побег.

Марине тоже стало неуютно в Тушине. Ей не оказывали должного уважения и обрекали на лишения. Вор помыкал ею. Мучительные удары по самолюбию наполняли ее сердце ожесточением.

Уже разлука с отцом стала казаться ей несчастьем. Заливаясь слезами, она письменно просила у него прощения, обещала следовать его советам. «Я нахожусь в печали, – писала она в январе, – как по причине вашего отъезда, так и потому, что простилась с вами не так, как хотелось; я надеялась услышать из уст ваших благословение, но, видно, я того недостойна. Слезно и умиленно прошу вас, если я когда-нибудь, по неосторожности, по глупости, по молодости или по горячности, оскорбила вас, простите меня и пошлите дочери вашей благословение. Как будете писать его царской милости, помяните и обо мне, чтоб он оказывал мне любовь и уважение, а я обещаю вам исполнить все, что вы мне поручили, и вести себя так, как вы мне повелели». В марте она жалуется на такое свое убожество, которое не позволяет ей даже снарядить курьера в Польшу.

А Юрий Мнишек словно забыл о ее существовании. Вскоре и Вор начал жаловаться, что тесть ему не пишет. В августе Марина напоминала отцу: «Исполняя свой долг, не пропускаю ни одного случая, чтобы осведомиться в своем письме относительно здоровья вашего, милостивый мой господин и отец. Уже за это время я выслала более десяти писем, на которые не получила никакого ответа». Мысленно она часто переносилась в Самбор, тосковала о семейном круге, напоминала отцу, как они вместе пили старое вино и лакомились вкусными лососями. Ответа не было. Видимо, Мнишек, сообразив, что дело Вора проиграно, не захотел гневить Сигизмунда сношениями с дочерью и бросил ее на произвол судьбы. А Марина с девичьим легкомыслием все просила отца выслать ей «черного бархату узорчатого двадцать локтей» – видно, за Вором совсем обносилась. Вместе с тем, несмотря на свое бедственное положение, не забывала о самборских бернардинцах – слала им в подарок для большого алтаря самборской церкви серебряное паникадило, само собой украденное в каком-нибудь уездном храме…

За жалобными словами этой полузабытой, полузаброшенной женщины скрывались железная воля и бешеное честолюбие. Она не желала поступиться ничем из своих неотъемлемых, как она считала, прав. Письма отцу подписывала: «Carowa»[2].

Еще нагляднее этот дух проявился в ее письмах королю Сигизмунду. Положение Марины осложнилось после осады королем Смоленска, так как Сигизмунд напал на страну, которую Марина считала своим владением. При этом король выступил не только против Шуйского, но и против Вора. Марину он, кажется, хотел привлечь как свою подданную, не давая, впрочем, никаких обещаний.

На такое намерение указывает сам выбор послов. В Тушино поехали родственник Марины, Станислав Стадницкий, каштелян перемышльский, прозванный Ангелом (в противоположность другому Станиславу Стадницкому – Дьяволу, воевавшему на стороне конфедератов), и родственник ее фрейлины, Мартын Казановский. Именно они уведомили Марину о вступлении Сигизмунда в московские пределы и передали ей письмо короля. Сигизмунд предлагал ей Саноцкую землю и доходы с самборской экономии взамен на отречение от прав на Московскую державу в его пользу. Марина гордо отвергла сделку. А в личном письме к Сигизмунду она писала, что все невзгоды проходят, когда за правое дело вступается Бог: «Кого осеняет Бог, тот не утрачивает сияния. Солнце не перестает быть ясным, когда его закрывают темные тучи. И я, хотя меня свергли с престола изменники и лжесвидетели, – все же императрица». В каждой строчке ее письма Сигизмунду внушалась мысль, что и над ним есть Господин.

Глава 6

Развал в Тушине

Московское государство стремительно расползалось на лоскуты. Вот уже и Сапегу величали «великим государем» – и таких государей на Руси было не менее дюжины. Образцами такого распада в миниатюре служили две русские твердыни – Троице-Сергиева лавра и Москва. Обе сопротивлялись Вору, в обеих царил хаос, и, несмотря на героическую оборону, ни та, ни другая не выдвинула героев, способных объединить вокруг себя силы сопротивления.

Троицкие воеводы, Григорий Борисович Долгорукий и Алексей Иванович Голохвастов, враждовали между собой, «ни о чем не думали и пьянствовали целыми днями»; архимандрит Иоасаф прославился главным образом своими чудесными видениями, но осажденные напрасно ждали чудес и умирали от цинги, польских ядер и пуль. Единственным подлинным чудом была самоотверженность безымянной толпы монахов и крестьян, отстоявшей лавру от врагов.

Еще более безотрадное зрелище представляла Москва. Имя Шуйского здесь ничего не значило. По выражению современника, царем играли, как ребенком. Шуйский ожидал спасения то от молитв и молебнов, то от колдуний и гадалок; он то казнил изменников (бояр, впрочем, никогда не трогал), то объявлял, что москвичи могут служить кому желают. Горожане бегали в Тушино, целовали там крест Вору и возвращались в Москву за царевым жалованьем. Купцы охотно торговали в лагере Вора, а в Москве денег в оборот не пускали, вздували цены на хлеб, отчего вскоре в городе возникла острая нужда в припасах.

17 февраля огромная толпа недовольных ворвалась в Кремль.

– Князь Василий не люб нам на царстве! – раздавались крики. – Из-за него льется кровь, и земля не умирится, пока он будет на царстве. Его одна Москва выбрала, а мы хотим другого царя!

За царя Василия вступился патриарх Гермоген, который сам постоянно с ним не ладил, но считал себя обязанным стоять за законную власть.

– До сих пор Москва всем городам указывала, – возразил он бунтовщикам, – а ни Новгород, ни Псков, ни Астрахань и никакой другой город не указывал Москве. А что кровь льется, то это делается волей Божьей, а не хотением вашего царя.

Потом был раскрыт заговор боярина Колычева, имевший целью убить Шуйского. Заговорщиков казнили, но царю постоянно доносили, что с ним хотят покончить то на Николин день, то на Вознесенье… Народ врывался к нему во дворец и кричал: «Чего еще нам дожидаться! Разве голодной смертью помирать?»

25 февраля 1609 года была сделана другая попытка свергнуть «боярского царя», причем руками самих бояр. Именитые люди князь Роман Иванович Гагарин, Григорий Федорович Сумбулов и Тимофей Васильевич Грязной с тремястами сообщниками положили низложить царя, «глупого и бесчестного пьяницу и развратника». Впрочем, заговор не встретил поддержки. Бояре схватили патриарха Гермогена во время богослужения в Успенском соборе и потащили его на Лобное место, добиваясь, чтобы он освободил народ от присяги Шуйскому. По дороге патриарха били и поносили бранными словами, но тот продолжал оставаться «твердым как алмаз». В это время Шуйскому удалось собрать в Кремле верные ему войска. Бунт утих сам собой, никаких казней не последовало. Побежденные заговорщики благополучно удалились в Тушино, и никто не думал задерживать их. Москва держалась не столько своими силами, сколько благодаря ослаблению тушинцев, вынужденных воевать с восставшими областями.

Договор о перемирии с Польшей не соблюдался. Шуйский не освободил к сроку всех пленных поляков и не выслал в Польшу послов для ратификации договора. Нарушением условий перемирия явились и переговоры, которые царь Василий затеял со Швецией, так как по договору с Сигизмундом он обязался не помогать врагам Речи Посполитой ни деньгами, ни войском.

Правда, в данном случае свои услуги настойчиво предлагал сам шведский король Карл IX. Швеция воевала с Польшей за Лифляндию и искала союзников в этой войне. Впрочем, прежде чем предложить союз Шуйскому, Карл ограбил его, захватив врасплох города Орешек (Нотебург) и Кексгольм, и убеждал новгородцев перейти в шведское подданство в обмен на восстановление былых вольностей.

28 февраля 1609 года его усилия увенчались успехом. За смехотворную помощь против поляков – 5-тысячный шведский отряд, который царь Василий к тому же обязался содержать за свой счет, – Карл получил в вечное владение Ижорскую землю. Россия оказалась окончательно отрезанной от Балтики. Лекарство, которым Шуйский хотел себе помочь, оказалось едва ли не опаснее самой болезни, ибо теперь Карл торопил начальника вспомогательного отряда Делагарди под предлогом помощи утвердиться в Новгороде.

Верные Шуйскому войска возглавлял молодой воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, племянник царя (прозвище Скопа, данное одному из его предков, означает хищную птицу – небольшого сокола). Дмитрий, как мы знаем, назначил его своим мечником и поручил ему привезти мать в Москву. Скопин-Шуйский и Делагарди, также молодой, отважный генерал, отлично сдружились; последний даже не раз прибегал к содействию русского воеводы для усмирения своих наемников, которых называл «бесчестными плутами». Однако первое время им было трудно выработать общий план действий.

В Польше сочли себя больше не связанными договором о перемирии. Все громче раздавались голоса за то, чтобы вернуть Речи Посполитой утраченные земли. Кроме канцлера Льва Сапеги, воспользоваться удобным случаем королю предлагали Олесницкий и Гонсевский, уверявшие Сигизмунда, что война с Москвой «принесет вам лично и народу нашему великую славу». Многие повятовые сеймики были настроены весьма воинственно. В Пинске местная шляхта требовала «всеми силами отомстить им (русским. – С. Ц.) за оскорбление его королевского величества и всей Речи Посполитой, за пролитие крови братьев наших, за избиение и пленение их, ограбление их имущества и вообще за поношение, какого наш народ никогда ни от кого не переносил».

Впрочем, Сигизмунд долгое время не решался возглавить партию войны. На сейме в январе 1609 года он даже не поднял этот вопрос. Он был всецело поглощен успокоением страны после рокоша Зебжидовского, к тому же на севере продолжалась война со Швецией за Лифляндию, на юге волновались татары, и главное – государственная казна была пуста. А Сигизмунд хотел, чтобы поход на Москву стал его личным предприятием. Польская конституция предусматривала такое раздвоение личности государя: чтобы вести войну, королю вовсе не обязательно было обращаться к сейму, так как армия находилась на королевской службе; вопрос о ней вставал только тогда, когда на ее содержание требовались деньги из бюджета. Если же от плательщиков податей не требовались новые расходы, депутатам сейма было все равно, куда пошлют посполитое войско: ведь солдаты и существуют для того, чтобы воевать. Поэтому вся проблема для Сигизмунда сводилась, в сущности, к деньгам.

Первым делом Сигизмунд по привычке обратился за ними в Ватикан, но папа предложил ему вместо денег свои молитвы (40 000 талеров король получил из Рима только в 1613 году, когда его дело уже было проиграно). Король был вынужден довольствоваться своими личными средствами. Ему представлялось, что их будет достаточно, ибо, судя по известиям из Московии, поход не должен был потребовать больших усилий. Сигизмунд решил не мобилизовывать польских ополчений, а ограничиться теми немногими войсками, которые были у него под рукой. Командовать этими войсками король поручил гетману Станиславу Жолкевскому, старому, заслуженному воину. Жолкевский не одобрял этой войны, но он был поляк до кончиков ногтей, и притом поляк своего времени – он не смог устоять против авантюры, возглавляемой самим королем.

План Сигизмунда состоял прежде всего в том, чтобы овладеть Смоленском – предметом давних споров между Москвой и Речью Посполитой. Лев Сапега и другие советники уверяли короля, что город плохо укреплен, а его жители только и мечтают о том, чтобы передаться полякам. Жолкевский этому не верил. В Люблине он сделал последнюю попытку отговорить короля от войны. Сигизмунд, казалось, уже и сам колебался, но затем заявил, что поскольку о походе «извещен почти весь мир», то он «решился поддерживать и закончить это предприятие».

В сентябре 1609 года польская армия осадила Смоленск.

Смоленский воевода Шеин принял королевских послов приветливо, угощал их, но на требование сдать город ответил:

– Следовало бы вашему королю подумать о перемирных годах!

1 октября, в день, когда в польский лагерь прибыл Сигизмунд, запылали смоленские посады, подожженные самими русскими, – таким образом Шеин давал понять, что добровольной сдачи не будет.

Смоленск представлял собой грозную крепость. Его высокие крепкие стены с 38 башнями протянулись в окружности на семь верст, многочисленный гарнизон увеличился вдвое благодаря притоку крестьян, спасавшихся от поляков. Осажденные молились чудотворным иконам, которые в случае неудачи вешали вниз головой, а о сдаче и речи не заводили. Между тем польское войско уступало смоленцам в численности, из осадной артиллерии у Сигизмунда было лишь с десяток пушек и несколько мортир; банды шляхетской вольницы мешали снабжению польского лагеря, уводя награбленный скот не под Смоленск, а в Польшу, где продавали его. Поляки надолго завязли под непокорным городом.

А тем временем польское войско в Лифляндии, давно не получавшее жалованье, составило конфедерацию и направилось в королевские поместья в Литве, чтобы таким способом принудить Сигизмунда к уплате жалованья.

В Тушине известие об осаде Смоленска вызвало бурю негодования. Как! Король собирается воспользоваться их кровавыми трудами! «Воинство, – повествует тушинец пан Будило, – отчаявшись в своем деле, которое обратилось в прах с появлением короля, с этих пор не пожелало ни работать, ни повиноваться своим вождям». В течение месяца только и совещались о том, как бы обеспечить себя королевским жалованьем, так как было очевидно, что продолжение осады Москвы на свой страх и риск, без подчинения королю, пахнет государственной изменой. Возник раскол. Наиболее отчаянно действовали польские конфедераты – они решили прямо потребовать от Сигизмунда, «чтобы он удалился из московских владений», и поклялись друг другу не оставлять Вора до тех пор, пока он не овладеет престолом и не уплатит им обещанного жалованья. Сапега со своим отрядом примкнул к конфедератам, но лишь для того, чтобы успешнее влиять на них. Однако запорожцы отправили послов к Сигизмунду, «принося себя в польское подданство», а слуги в тушинском лагере кричали, что они не будут служить «против короля, своего государя». Заколебались и многие поляки.

Мархоцкий, посланный конфедератами под Смоленск, дерзко заявил, что если королевское войско не уйдет назад в Польшу, то «в таком случае ни короля государем, ни братьев братьями, ни родину родиной мы считать не будем!». Но его грозная тирада не произвела никакого впечатления. Паны посмеивались и над ним, и над конфедератами, и над Вором, их государем. Между прочим, конфедератских послов спросили: правда ли, что Марина сочеталась браком с тушинским Дмитрием? Послы отвечали, что делать это ее величеству было незачем, так как с нее вполне достаточно одного венчания, совершенного папским нунцием в присутствии короля!

Как видим, тушинцы умели отвечать не только впопад, но и с удалью. Тем не менее их отпустили ни с чем, предупредив, что «кто не почитает государя, тот оскорбляет родину… Те же, кто оскорбляют родину и закон, преступают границы свободы…».

Для дальнейших переговоров в Тушино поехало уже упомянутое посольство Станислава Стадницкого, который от имени короля предложил тушинцам помощь, но только в том случае, если Вор – «тот самый» Дмитрий. Рожинский в своем ответе был откровенен, но настаивал на своих притязаниях. Теперь конфедераты требовали, чтобы король удовлетворился Смоленском и Северской землей, а им помог бы посадить Вора на царство да выплатил 20 миллионов злотых за труды. Стадницкий развел руками – такую огромную сумму может добыть не «королевство Польское, а только испанский флот». Переговоры зашли в тупик.

Положение Вора было самое унизительное и невыносимое. Никто не сомневался, что он обманщик. Рожинский не стеснялся в обращении с ним. Когда Вор попытался узнать у князя, зачем приехали королевское комиссары, то услышал в ответ:

– А тебе, б… сын, что за дело? Они ко мне приехали, а не к тебе. Черт тебя знает, кто ты таков! Довольно мы пролили за тебя крови, а пользы не видим!

Для подкрепления своих слов Рожинский замахнулся на него своим костылем. Вор в ужасе прибежал к Марине и кинулся ей в ноги:

– Гетман выдаст меня королю! Я должен спасаться – прости!

Эта сцена произошла 27 декабря 1609 года. Через несколько дней Вору «непременно захотелось прокатиться под Москву». Хотя, заподозрив неладное, поляки старались помешать этой поездке и даже самовольно заперли конюшню, Вору удалось уехать с 400 донцами и столькими же москвичами. Рожинский бросился вдогонку и вернул беглеца в лагерь.

Неудача не обескуражила Вора. Самыми преданными его приверженцами были донские казаки. 6 января 1610 года, переодевшись крестьянином, Вор незаметно пробрался из своего дома в казачий круг. Его положили в сани с навозом, укрыли рогожей, сверху на него сели несколько казаков – в таком виде его вывезли в Калугу. Была ли посвящена Марина в планы этого бегства, точно сказать нельзя. Во всяком случае, она осталась в тушинском лагере.

Добравшись до Калуги, Вор разослал оттуда грамоты к русским людям с призывом бить поляков, а их имущество свозить в Калугу.

Ярость тушинских поляков не знала пределов. Они кинулись в дом Вора, обыскали и разграбили его – «кто что схватил, то и уносил». На другой день собрался войсковой совет – на нем шляхтичи осыпали бранью князя Рожинского, говоря, что он вконец запугал «царя» своим пьянством. Все войско стояло в строю, время от времени порываясь в сторону повозок с казной Вора. Совещание продолжалось и на второй день. Рожинскому удалось оправдать себя, и шляхта несколько поугомонилась.

Не желая упускать такой случай, королевские послы не скупились на обещания. Помимо поляков, они обратились также к московским боярам, находившимся в тушинском стане, – князьям Трубецкому, Шаховскому, Долгорукому и другим. Самым влиятельным лицом среди них был ростовский митрополит Филарет Никитич Романов. Как мы помним, он был пострижен Годуновым в монахи; Дмитрий предложил ему снять насильный постриг, но Филарет отказался и получил от царя митрополичью шапку. После взятия Ростова поляками он попал в плен и был увезен в Тушино. Никаких обличений Вор от него не услышал. В благодарность он нарек Филарета патриархом, а тот с подобающим смирением принял этот сан. (В те годы церковная иерархия вообще пришла в полный упадок, ибо наряду с новым патриархом появилось также несметное количество «тушинских» епископов и архимандритов.)

Московские перебежчики после бегства Вора начали явно выражать свои симпатии Польше. Пользуясь этим, королевские послы вручили им письмо от Сигизмунда, в котором король заверял, что пришел не оскорблять русские законы и веру, а остановить пролитие христианской крови и сохранить русское государство и народ, ибо сами русские не могут позаботиться о себе, поскольку иссякло потомство их законных государей. Во время чтения этого письма тушинские бояре и духовные плакали от умиления и криками выражали свое одобрение. Спустя три дня тушинская «дума», атаман Заруцкий с казаками и касимовский хан Ураз-Мехмет с татарами объявили, что желают видеть на московском престоле «потомство» Сигизмунда и целовали крест его величеству королю. Они составили конфедерацию с польским войском, обязавшись «не склоняться ни к Дмитрию, ни к Шуйскому и вообще ни к одному из московских бояр».

Вор в Калуге уже словно сожалел о бегстве. Он вновь попытался войти в соглашение с панами. В его письме, присланном в Тушино, говорилось, что он уехал всего лишь на охоту и готов вернуться в лагерь при условии, «чтобы поляки вновь принесли ему присягу, а изменившая Москва была казнена». В Тушине это письмо публично сожгли.

31 января тушинские послы – московские бояре и духовные – получили аудиенцию у Сигизмунда в смоленском лагере. Встреча прошла торжественно. Король принял их, окруженный сенаторами и вельможами. Боярин Михаил Салтыков поцеловал королевскую руку и объявил о «покорности московского народа». Прочие высказывались в том же духе. В заключение дьяк Грамотин заявил от имени бояр и думных людей, что они желают иметь государем не Сигизмунда, поскольку тот правит обширным государством, требующим его постоянного присутствия, а его сына, королевича Владислава, в надежде, что «его величество король сохранит в целости и неприкосновенности Святую апостольскую церковь и веру по греческому обряду, а также старинные законы народа ни в чем не нарушит, прибавя к ним еще новые, наделив народ лучшими правами, которых до этого не бывало в государстве Московском» (речь, видимо, шла о вольности боярства). Сигизмунд обнадежил их в этом.

Марина после бегства Вора некоторое время надеялась, что ее особа привлечет наконец всеобщее внимание. Потом она ждала, что Сигизмунд сделает ей какое-нибудь предложение. 5 января она напоминала королю: «Если кем на свете играла судьба, то, конечно, мною: из шляхетского звания она возвела меня на высоту московского престола только для того, чтобы бросить в ужасное заключение; только лишь проглянула обманчивая свобода, как судьба ввергнула меня в неволю, на самом деле еще злополучнейшую, и теперь привела меня в такое положение, в котором я не могу жить спокойно, сообразно своему сану. Все отняла у меня судьба: остались только справедливость и право на московский престол, обеспеченное коронацией, утвержденное признанием за мною титула московской царицы, укрепленное двойною присягою всех сословий Московского государства. Я уверена, что ваше величество по мудрости своей щедро вознаградите и меня, и мое семейство, которое достигало этой цели с потерею прав и большими издержками, а это неминуемо будет важною причиною к возвращению мне моего государства в союзе с вашим королевским величеством».

Сигизмунд, однако, не вспомнил о ней. Узнав о признании тушинцами королевича Владислава, Марина решила предотвратить беду своим непосредственным вмешательством в события. В один из дней она показалась на улицах Тушина – бледная, в слезах и с распущенными волосами, – уговаривая своих «подданных» оставаться верными Вору. Успеха это представление не имело, тушинский «дворец» Марины опустел. 13 января она писала отцу: «Я, несчастная, будучи испытуема от Господа Бога такой заботой, не могу ничего придумать для своего облегчения и ничего хорошего не могу ожидать в таком смятении. Войско не согласно после ухода царя: одни хотят быть при царе, другие при короле. Если когда-либо мне грозила опасность, то именно теперь, ибо никто не может указать мне безопасное место для приличного и спокойного жительства, и никто не хочет посоветовать мне что-либо для моего блага».

Впрочем, если бояре бесповоротно отреклись от Вора, то у поляков было семь пятниц на неделе. Поскольку Сигизмунд не дал боярскому посольству никаких гарантий об уплате жалованья тушинским конфедератам, последние стали подумывать об уходе в Калугу. «В нашем лагере, – уверяет Мархоцкий, – большинство было таких, которые хотели поддерживать предприятие Дмитрия и отыскать его самого». В Калугу для переговоров с Вором поехал Януш Тышкевич. Он встретил очень хороший прием и вернулся с письмом Вора, в котором тот жаловался на козни Сигизмунда и обвинял Рожинского и московских бояр в намерении убить его. Лишь только «воинство приведет в Калугу его величество царицу», заверял Вор, он тотчас уплатит им по 30 злотых на коня.

Еще успешнее действовали интриги Марины, вновь воспрянувшей духом. Другой тушинец, Кобежицкий, свидетельствует: «Эта необыкновенно умная женщина обходила лагери польских рот, умоляла, обещала щедрые награды, в отдельные отряды посылала своих надежных поверенных и всякими средствами, не всегда согласными с женским целомудрием, так умела повлиять на настроение солдат, что отвлекла их от короля и укрепила в них преданность Дмитрию».

Яростно и слепо билась она о прутья клетки, в которой очутилась, не понимая, что выхода у нее, собственно, уже не было.

Ее поведение породило разброд в тушинском лагере и довело дело до междоусобицы. Казаки и татары попытались покинуть Тушино, чтобы присоединиться к Вору, но атаман Заруцкий, который в это время еще не связал свою судьбу с Марининой, донес об их намерении Рожинскому. Поляки ударили на беглецов, в жаркой схватке казаки и татары потеряли до 2000 человек, но все-таки пробились в Калугу. Вместе с ними ушли князья Трубецкой, Засекин и Шаховской.

Тучи сгустились над головой Марины, чьим проискам поляки приписали дезертирство казаков и татар. За ней зорко следили, а Рожинский был не прочь поскорее отослать ее Сигизмунду. Теперь и ей не оставалось ничего другого, кроме бегства в Калугу, где она еще могла отстаивать свои права. Об этом ее намерении Вора уведомил один поляк, выехавший из Тушина под предлогом заготовки капусты для лагеря и бежавший в Калугу.

В день перед побегом Марина написала тушинцам письмо, которое оставила в своем доме: «Не могу и дальше продолжать оставаться к себе жестокой, попрать, отдать на произвол судьбы… и не уберечь от окончательного несчастья и оскорбления себя и свой сан от тех самых людей, которым долг повелевает радеть обо мне и защищать меня. Полно сердце скорбью, что и на доброе имя, и на сан, от Бога данный, покушаются! С бесчестными меня ровняли в своих собраниях и банкетах, за кружкой вина и в пьяном виде упоминали! Тревоги и смерти полно сердце от угроз, ибо не только презирают мой сан, но и замышляли изменнически выдать меня и куда-то сослать и даже побуждали некоторых к покушению на мою жизнь!.. Теперь, оставшись без родителей, без родственников, без кровных, без друзей и без защиты, в скорби и мучении моем, препоручив себя всецело Богу, вынуждаемая неволей, я должна уехать к своему супругу, чтобы сохранить ненарушенной присягу и доброе имя и хотя бы пожить в спокойствии и отдохнуть в своей скорби… Посему объявляю это перед моим Богом, что я уезжаю для защиты доброго имени, добродетели, сана, – ибо, будучи владычицей народов, царицей московской, возвращаться в сословие польской шляхтенки и становиться опять подданной не могу…»

В конце письма с чисто женской логикой она заявляла: «Я знаю, что могу рассчитывать на вас, итак, я покидаю вас!»

В ночь на 23 февраля Марина, переодевшись в казацкое платье, в сопровождении пани Казановской, пажа и десятка казаков, тайно покинула Тушино. В пути количество казаков увеличилось до нескольких сотен. Но ей не повезло. В темноте она заблудилась и вместо Калужской дороги попала на Дмитровскую. Под Дмитровом беглецов изловила стража Сапеги, который в то время из-за приближения войска Скопина снял осаду Троицы и отошел ближе к Москве. В лагере Сапеги неожиданной гостье обрадовались и оказали торжественную встречу. Марина в гусарской форме вышла к войскам и «своей скорбной речью и лицом… взбунтовала много воинства». С Сапегой она заигрывала, и тот, даже в пьяном виде, не забывал величать свою хорошенькую подругу государыней, однако советовал ей на время укрыться в Польше, у родных.

– Мне ли, царице московской, в таком презренном виде явиться к моим родным! – с негодованием отвергла его совет Марина. – Я готова разделить с царем все, что Бог ни пошлет ему.

И в знак своей решимости она велела купить себе алый бархатный кунтуш, сапоги со шпорами, пару справных пистолетов и добрую саблю.

Вскоре ей пришлось признать, что совет Сапеги не был лишен известного смысла. Отряд князя Куракина из войска Скопина осадил Дмитров, и Марина попала из огня да в полымя. Но и тут она не пала духом. В одной из схваток, когда под напором русских поляки ослабели и дрогнули, Марина в воинской одежде кинулась на вал, ободряя оробевших:

– Стыдитесь, я женщина, а не теряю мужества!

Ее присутствие воодушевило поляков и позволило отбить приступ.

Все же ввиду значительного превосходства русского отряда в численности Сапеге пришлось оставить Дмитров. Он рассчитывал удержать Марину при себе, но она твердо заявила о своем намерении продолжить путь в Калугу. Сапега пробовал настаивать. Тогда Марина, видимо опасавшаяся ненароком очутиться в королевском лагере под Смоленском, пригрозила:

– Я не допущу, чтобы мной управляли! Со мной три сотни донцов. Если дойдет до ссоры, я буду сражаться.

Сапега уступил.

Марина уехала из Дмитрова вечером 7 марта. В дороге она попеременно сидела то в санях, то верхом на лошади. В Осипове ей встретился родной брат Станислав, который держал путь в смоленский лагерь. Он уговаривал ее ехать с ним, но Марина отказалась. Из короткой беседы с сестрой Станислав узнал только то, что она «обвенчалась с этим проходимцем, который узурпировал себе имя Дмитрия».

Однако этот проходимец был ее последней надеждой, и она торопилась как можно скорее увидеть его гнусную рожу. В Калугу она приехала ночью. Городские ворота были заперты, и Марина велела доложить о себе, что прибыл царский коморник, имеющий нужду немедленно видеть царя. Вор, догадавшись, кто этот коморник, тотчас велел открыть ворота, и несколько минут спустя юный воин в шлеме и с локонами до плеч ловко осадил коня у крыльца его дома.

Бегство Марины вызвало полный развал тушинского лагеря. В нем немедленно возникли раздоры. Рожинского обвиняли в том, что он «в своем высокомерии либо загубил ее (Марину. – С. Ц.), либо отправил в какую-нибудь пограничную крепость». Дошло до перестрелки сторонников короля и Вора на валах лагеря; Януш Тышкевич пытался из пистолета застрелить Рожинского в войсковом кругу.

Рожинский еще с месяц старался предотвратить распад войска, но с приближением Скопина разрешил ротмистрам идти «кому куда заблагорассудится». 16 марта тушинцы подожгли лагерь и расползлись в разные стороны. Часть казаков ушла к Вору в Калугу, некоторые подались под Смоленск к королю. Рожинский увел с собой к Волоку тысячи три поляков, московских бояр и Филарета. В Волоке после обильного Тушина поляки нашли «тесный и голодный лагерь». Под Иосифовым монастырем возникло новое междоусобие. В суматохе Рожинский упал с каменной лестницы монастыря, сильно расшибся и вскоре умер. После его смерти большая часть его отряда направилась под Смоленск, меньшая – в Калугу. Филарет и некоторые бояре предпочли вернуться в Москву с повинной.

Из всего огромного тушинского войска продолжал самостоятельно действовать только отряд Сапеги.

Глава 7

Крушение

В Калуге Марина жила вначале в монастыре, потом в построенном для нее и Вора дворце. Жизнь здесь протекала ровнее и спокойнее, чем в Тушине, и Марина действительно смогла «отдохнуть в своей скорби». В Калуге не было ни самонадеянного Рожинского, ни пагубных для нее с Вором сборищ шляхты, где громогласно посягалось на их «сан и доброе имя». Правда, калужский двор Вора состоял в основном из русских холопей-изменников и польско-казацко-татарского сброда, во главе которого стоял князь Григорий Шаховской, «всей крови заводчик», заклятый враг Шуйского, но с другой стороны, это и успокаивало Марину: примирение с ее врагами для этих забубенных головушек было так же невозможно, как и для нее самой. Наконец, она видела вокруг себя довольство и пиры, слышала всеобщую молву, что в Калуге честь и богатство, а в Тушине бедность и смерть, и чувствовала мстительную радость при известиях о бедствиях, постигших тушинский лагерь. Лелея новые честолюбивые мечты, она, быть может, уже стеснялась присутствием Вора и надеялась со временем объявить о его самозванстве; во всяком случае, она не упускала ни одной возможности выгодно противопоставить себя ничтожеству, с которым ей приходилось жить. Однажды Вор решил наказать служивших у него немецких наемников за потерю ими Иосифова монастыря, отбитого отрядом Сапеги, и велел побросать всех немцев в воду. Те в ужасе бросились к Марине. Она своей волей отсрочила исполнение приговора и пригласила Вора к себе.

– Знаю, чего она хочет! – заорал оскорбленный самозванец. – Она будет просить за поганых немцев – напрасный труд! Всех в воду сегодня же – или я не Дмитрий! А если она вздумает меня беспокоить, утопить и ее вместе с ними!

Тогда Марина сама отправилась к мужу и, преодолев свой гонор и отвращение, бросилась к ногам бродяги. Вор смягчился, изрек помилование, и спустя некоторое время красавец Георг Гребеберг, любимый коморник Марины, явился к немцам с радостной вестью:

– Радуйтесь и молитесь о здоровье царицы, будьте покорными детьми ее!

Между тем 22 марта Скопин со шведами совершил торжественный въезд в Москву и готовился идти освобождать Смоленск. Почти вся Русь снова покорилась царю Василию. Сигизмунд пытался кое-как поправить дело с помощью переговоров, послав в Москву своего стряпчего Слизня. Но Шуйский, возгордись, велел задержать посла в Можайске, передав Слизню, чтобы в Москву он не ездил, ибо если поедет, то себе же в убыток. Царь писал, что никаких переговоров с королем не хочет и пусть лучше его величество выйдет из московских пределов, так как чересчур набрался спеси от успехов.

Скопин купался в волнах народной любви. Москвичи открыто выражали желание видеть его на престоле. Его неоднократно величали царским титулом, а выборные люди Рязанской земли предложили ему короноваться (в ответ Скопин немедленно засадил их в тюрьму, но потом отпустил восвояси). Шуйский стал подозрительно коситься на своего племянника. А вскоре Скопин внезапно скончался. Народ, конечно, решил, что воеводу отравили. Молва обвиняла в его смерти брата царя, воеводу Дмитрия Шуйского, вечного неудачника на поле брани, завидовавшего славе освободителя Москвы. Поговаривали, что не обошлось и без участия самого царя. Смерть главнокомандующего внесла растерянность в московское войско. Дмитрий Шуйский, назначенный главным воеводой, не пользовался никаким авторитетом среди солдат; Делагарди отзывался о нем с презрением.

Распад тушинского лагеря побудил Сигизмунда вступить в переговоры с Вором. Самозванец в Калуге вновь собрался с силами. К нему присоединился даже Сапега. Марина отблагодарила своего рыцаря особым письмом, выразив надежду, что его прибытие, «хотя дела их были почти в упадке», обеспечит победу. «Поистине, – писала она, – не приписываем это ничему другому, как только милости Божией, что Он с помощью вашего благородия (чему люди будут удивляться) изволит исправить, или, вернее, благополучно кончить наше дело… В нашем сердце запечатлелись доблесть, верность и услуги, которые везде были и будут прославляемы за то, что ваше благородие выступили для защиты нашего правого дела».

«Только, – заклинала Марина, – оставайтесь верными до конца».

Вор в свою очередь обещал щедро вознаградить Сапегу и его воинство – конечно, потом. Оба они не подозревали, что усвятский староста прибыл в Калугу вовсе не для их спасения, а для того, чтобы склонить их к союзу с королем. Весь июнь он уговаривал Вора присоединиться к Сигизмунду и наконец добился успеха.

Однако новые обстоятельства изменили намерения Сигизмунда. Король уже не нуждался ни в Воре, ни в его помощи.

Дмитрий Шуйский двинул 30-тысячное войско к Смоленску. Вместе с русскими шел и Делагарди с 8000 наемников. Сигизмунд выслал им навстречу гетмана Жолкевского с частью армии. 23 июня противники встретились у деревни Клушино. Несмотря на то что поляков было не больше шести тысяч, гетман решил атаковать союзное войско.

На рассвете польская конница ударила на спящий лагерь союзников. Дмитрий Шуйский и Делагарди проявили удивительную беспечность. Зная о малочисленности отряда Жолкевского, они никак не ожидали нападения с его стороны и даже не выставили караулы. Оба командующих провели ночь, пируя за дружеской беседой. Делагарди с уважением вспоминал о Жолкевском – как гетман, однажды зимой захватив его в плен, подарил ему простую шубейку из рысьего меха – и выражал надежду в скором времени отплатить противнику за эту любезность с лихвою, так как в Московском государстве не было недостатка в роскошных соболях.

Внезапный лихой налет гусар привел русских в смятение. Особой охоты класть жизнь за царя Василия ни у кого не было. Московская конница сразу побежала. Однако пехотные полки наспех начали строиться: шведы встали на правом фланге под защитой изгородей, русские укрылись в гуляй-городе. По словам одного польского участника битвы, «толпа собралась несчетная, даже страшно было взглянуть на нее!». Безумные атаки польских кавалеристов захлебывались одна за другой; некоторые эскадроны возвращались на прежние позиции до двенадцати раз. Жолкевский бесстрастно наблюдал с холма за ходом битвы и только изредка с немой мольбой поднимал руки к небу.

Его молитвы были услышаны. Шведские наемники сражались хорошо только в том случае, если им платили. Чтобы заплатить шведам, Василий Шуйский нашел необходимую сумму, обобрав для этого ризницу Троице-Сергиевой лавры (летописец Авраамий Палицын считал это святотатство причиной его падения). Однако Делагарди попридержал выдачу этих денег с тем, чтобы раздать их после битвы и таким образом пополнить свой карман за счет убитых. И вот теперь наемники – поначалу маленькими кучками, а потом целыми батальонами во главе со своими офицерами, – стали покидать поле боя, а немцы вообще объявили Жолкевскому о том, что переходят на королевскую службу, и повернули копья против своих недавних соратников. При виде отступления и измены шведских и немецких наемников русские полки обратились в повальное бегство. Дмитрий Шуйский одним из первых бежал из лагеря, а для того, чтобы задержать погоню, приказал раскидать на видном месте ценные вещи: золотые кубки, серебряные чаши, дорогую одежду, соболей. Это средство и в самом деле помогло – поляки бросились грабить лагерь. Победителям досталась огромная добыча. «Когда мы шли в Клушино, – доносил Жолкевский королю, – у нас были только одна моя коляска и фургоны двух наших пушек; при возвращении у нас было больше телег, чем солдат под ружьем».

Потери поляков составили всего около 400 гусаров. Русские потеряли в этой битве больше 10 000 человек, у шведов пало более 1000. Дмитрий Шуйский бросил армию и бежал так быстро, что загнал коня, в каком-то болоте оставил сапоги и босой, на жалкой крестьянской кляче приехал в Можайск. Оттуда, достав сапоги и лошадь, он побежал еще быстрее, посоветовав жителям Можайска и не помышлять об обороне, а только просить у победителей «милости и сострадания».

Делагарди через несколько дней вступил в переговоры с Жолкевским, заключил с ним мир и увел свой отряд на север, где вскоре захватил Новгород.

Под впечатлением победы поляков под Клушином все новые русские города присягали польскому королю. Можайск, как и советовал главный воевода, сдался без сопротивления; его примеру последовали Волок-Ламский, Ржев, Погорелое Городище, Дмитров, Борисов, Осипов, еще недавно освобожденные Скопиным от тушинцев. Жолкевский беспрепятственно шел прямо на Москву, видимо и сам немало удивленный гостеприимством русских, повсюду встречавших его хлебом-солью.

В Москве народ бурлил, взволнованный грамотами гетмана, в которых Жолкевский от имени короля обещал Русской земле покой и тишину, если на московский престол сядет Владислав. Шуйский не смел выйти из Кремля и только изредка из окна пытался умиротворить толпу. Москвичи злорадно кричали ему:

– Ты нам уже не царь!

Постарался воспользоваться клушинской победой и Вор. В конце июля он вместе со своими полчищами и отрядом Сапеги занял Серпухов, Коломну и Каширу, подошел к столице и расположился лагерем в селе Коломенском.

В этой обстановке головы закружились. Князь Василий Голицын предлагал в цари себя, Филарет – своего сына Михаила Романова, московская чернь выкрикивала имя Вора, наконец, в этой мутной воде пытался удить рыбку и Сапега. Кое-кто в Москве кричал: «Да здравствует государь Иван Петрович!» (так на русский лад переделали имя Яна Петра). Усвятский староста действительно имел некоторые шансы. Сапеги происходили из старинного русского боярского рода. Католиками они стали вместе с другими литовскими панами только в конце XVI века. Сам Ян Сапега питал симпатии к вере предков и позже, в завещании, отказал православным церквам в своих литовских имениях весьма значительное имущество и даже пожелал, чтобы его отпели не в костеле, а в православном храме. Маскевич не сомневается в честолюбивых замыслах усвятского старосты и прямо пишет: «Тогда раздавались голоса, что сам пан Сапега хотел быть царем». Жолкевский был сдержаннее и писал королю, что, хотя Сапега, по-видимому, неискренен, «но я о нем, как о человеке такого происхождения, не могу подумать ничего худого», и добавлял, что только «дальнейшие события раскроют его намерения».

В самом деле, у Голицына и Сапеги хватило ума понять бесперспективность своих притязаний и вовремя отказаться от них. Вообще у каждого из претендентов было слишком мало сторонников в Москве, чтобы рассчитывать на безусловную победу, и только ненависть против Шуйского объединяла всех.

27 июля рязанский воевода Захар Ляпунов собрал у Арбатских ворот большую толпу дворян и боярских детей и повел их в Кремль сводить царя Василия с престола.

– Долго ли из-за тебя будет литься христианская кровь? – попытался усовестить царя Ляпунов. – Ничего доброго от тебя не видно. Земля наша вконец запустела, а ты правишь не по выбору всей земли. Сжалься над нами, положи свой посох, сойди с царства!

Шуйский взбеленился и, выхватив нож, который тогда всякий москвич носил на поясе, замахнулся на Ляпунова:

– Как ты смеешь говорить про меня такое, когда бояре мне того не говорят!

Но плечистый дюжий Ляпунов презрительно прикрикнул на развоевавшегося тщедушного старикашку:

– Василий Иванович, не замахивайся на меня, а то я тебя тут же и изотру!

Дворяне и боярские дети разняли их и, сказав: «Пойдем, объявим народу», вышли на Лобное место и зазвонили в колокол. Собрался народ, послали за патриархом и думными боярами. А так как толпа все прибывала, переместились в поле, за город. Там порешили отнять державу у Шуйского. Сторонники Голицына пытались выкрикнуть его на царство, но старейший князь Федор Мстиславский пресек эту попытку, заявив, что он «никого из своей братии бояр не желает видеть государем». Все бояре и князь Василий Голицын под одобрительные крики народа должны были целовать крест в том, что не будут добиваться царского венца.

Потом бояре отправились к царю и сказали:

– Вся земля бьет тебе челом: оставь государство, затем что тебя не любят и служить тебе не хотят.

Шуйскому не оставалось ничего другого, как подчиниться. Он положил свой царский посох и переселился из дворца в свой княжеский дом.

На другой день москвичи послали в Коломенское сказать:

– Мы уже свели своего царя! Сведите и вы своего!

Но приверженцы Вора встали в благородную позу:

– Дурно, что вы не помните крестного целования своему государю, а мы за своего помереть рады.

Тогда на всякий случай решили постричь Шуйского в монахи. Во время обряда Шуйский сопротивлялся и кричал: «Не хочу!» – так что Захару Ляпунову пришлось держать его за руки, чтобы он не отмахивался, а другой боярин, князь Тюфякин, как говорят, произносил за Василия обеты. Сразу после пострижения свергнутого царя одели в иноческое платье и отвели в Чудов монастырь. Власть перешла к Боярской думе в лице семи знатнейших бояр: Ф. И. Мстиславского, И. М. Воротынского, А. В. Трубецкого, А. В. Голицына, И. Н. Романова, Ф. И. Шереметева и Б. М. Лыкова. Началось правление так называемой Семибоярщины.

Жолкевский продолжал усиленным маршем двигаться к Москве, хотя бояре и послали к нему сказать, «что они в его помощи не нуждаются, и чтобы он к столице не приближался». 3 августа гетман подошел к столице, объявив, что если русские по-прежнему хотят выбрать царем Владислава, то он со своим войском поможет оборонить Москву от самозванца.

Думные бояре поняли, что перед ними стоит выбор: или Вор, или Владислав. В Боярской думе сидели представители старых княжеских родов. Сохранения и усиления своей власти они могли ожидать скорее от шляхетской Речи Посполитой, чем от Вора, за которого стояло неродовитое боярство и чернь. А между тем Вор спешил до подхода Жолкевского услышать от думы долгожданное признание себя московским государем. Бояре, как могли, затягивали переговоры и наконец, после прибытия гетмана, послали Вору грамоту, в которой говорилось, что пора уже перестать ему воровать в Московской земле и отправляться восвояси в Литву.

Жолкевский с благословения бояр двинулся на Коломенское, чтобы захватить Вора и Марину. Но какой-то изменник предупредил их. В страшной спешке, не успев ничего захватить с собой, Вор и Марина убежали обратно в Калугу.

Тогда Вор попытался умаслить Сигизмунда, обязавшись платить ему ежегодно после своего восшествия на престол 300 000 злотых и королевичу Владиславу – еще 100 000. Кроме того, он обещал королю своими силами вернуть Речи Посполитой Лифляндию и помочь Сигизмунду овладеть шведским престолом. Однако его посол встретил наихудший прием. Сигизмунд весьма неохотно согласился на аудиенцию и за ответом отослал посла к брацлавскому воеводе Потоцкому, который попросту разругал его.

В это время под Москвой шли переговоры Боярской думы с Жолкевским. Персона Владислава не вызывала у думы никаких протестов. Наоборот, сотни бояр подъезжали к полякам, приветствовали их, поздравляли и говорили, что в Московское государство «вернутся золотые годы, когда их государем будет его величество королевич». Русские нисколько не сомневались, что из 15-летнего Владислава выйдет настоящий москвитянин. По словам летописца, заняв трон Рюриковичей, «он возродится к новой жизни, подобно прозревшему слепцу», и выгонит из Русской земли, «как лютых волков», всех иноземцев – в том числе и поляков. Жолкевский оказался в затруднительном положении. Патриарх и бояре требовали, чтобы Владислав дал обязательство принять царский венец из рук патриарха (то есть причаститься по православному обряду и тем самым обратиться в православие), жениться на православной, не иметь сношений с папой римским и карать смертью русских подданных за переход в католичество.

В Жолкевском природное благородство подкреплялось трезвостью мысли. Он вовсе не желал порабощения своей родиной другого народа и не стремился к надругательству над религиозными чувствами русских и насильственному их окатоличиванию. Не согласившись без ведома Сигизмунда давать от имени королевича требуемые обещания, он в то же время заключил с думой договор, в котором уважительно отнесся к правам русского населения. Согласно ему, власть Владислава была ограничена Боярской думой и Земским собором. Владислав не имел права изменять народных обычаев, отнимать имущество, ссылать и казнить без думного постановления, ставить на должности иноземцев, ущемлять Церковь и духовенство и строить в Русской земле костелы и кирки. Включили статью о том, чтобы поймать Вора, а Марину как можно скорее отослать в Польшу. Наконец Жолкевский обязался от имени короля снять осаду Смоленска и освободить все занятые поляками области. Этот договор от имени всей земли подписали трое главнейших бояр: Федор Иванович Мстиславский, Василий Васильевич Голицын и Данила Иванович Мезецкий. Но то была ложь: выборных земских людей тогда в Москве не было.

Тем не менее в течение трех месяцев почти все Московское государство присягнуло Владиславу. В Москве присяга длилась семь недель, ежедневно в храмах целовали крест тысячи людей. Отказались присягнуть немногие города – Смоленск, Великий Новгород, Псков и области, захваченные Вором.

Вдруг 29 августа к Жолкевскому прибыл посол от Сигизмунда с наказом, чтобы гетман принимал присягу не на имя Владислава, а на имя самого короля! Однако Жолкевский не являлся образцом подданного, иначе он не был бы поляком. На свой страх и риск он не стал оглашать королевского послания, так как видел, что русским и само имя короля «было ненавистно». А чтобы присяга шла гладко, гетман ежедневно приглашал москвичей к себе на пиры и задаривал их. Самый последний москвич не ушел от него без подарка, так что за эти дни Жолкевский роздал все свое имущество. Мстиславский пригласил гетмана с полковниками на ответный пир, на котором поляки едва прикоснулись к московской стряпне; они угощались только французскими пирожными и жаловались, что им нечем напиться ввиду разнообразия предлагаемых напитков (видимо, они привыкли пить что-то одно до тех пор, пока не закружится голова). Подарками они тоже остались недовольны. Впрочем, подаренные хозяином Жолкевскому белый сокол и охотничья собака были оценены по достоинству; понравился полякам и устроенный для них бой с медведями.

Жолкевский попытался привести к присяге королю и отряды Вора. К Сапеге были отправлены послы. На войсковом собрании сапежинцы выразили радость по поводу того, что Москва покорилась Владиславу, но, заявили они, «памятуя славу народа нашего», они не хотят ни отступать от царя и царицы, ни заключать без их воли каких-либо договоров. Тогда обратились к Вору и Марине, предлагая им на выбор Самбор или Гродно. Вор ответил, что предпочитает «батрачить у крестьянина, нежели есть хлеб короля». Ответ Марины был еще более дерзок.

– Пусть король отдаст нам Краков, – сказала она, – тогда царь из милости оставит ему Варшаву.

Сапегу гетману удалось все же кое-как приручить.

Тем временем в Москве формировалось боярское посольство с тем, чтобы предложить царский венец Владиславу. Хотя главой посольства был назначен Филарет, туда вошли люди, угодные Василию Голицыну. «Это весьма беспокойная голова, – отзывался о князе современник, – нрав тиранский, сердце изменническое, а жизнь дурная, безбожная. Он хотел бы видеть себя поскорее царем». Голицын не оставил своих происков и, видимо, желал каким-нибудь образом расстроить переговоры. Так оно впоследствии и вышло.

17 октября боярские послы с огромной свитой из 5246 человек прибыли под Смоленск. Они встретили торжественный прием – король и все польское войско вышло им навстречу. Послов разместили напротив лагеря под Троицким монастырем.

22 октября им была дана аудиенция. Послы целовали королевскую руку и просили как можно скорее отпустить Владислава в Москву. Однако они оставались непреклонны в своих требованиях к обрусению королевича и выводу польских войск из московских пределов. Столковаться было тем труднее, что королю, и без того недовольному договором, заключенным Жолкевским, все время напоминали о его заверении, что он предпринял этот поход ради блага всей Речи Посполитой, а не для собственных династических выгод. Переговоры затянулись на два месяца: в ответ на просьбы поскорей прислать в Москву королевича поляки требовали поживее сдать им Смоленск – и так без конца. Это возмущало москвичей, и многие уже в ноябре вернулись в столицу, обвиняя поляков в нежелании прекратить войну.

А в Москве и без того было неспокойно. Дума негодовала на намерение Сапеги зимовать в Рязанской земле, а простые москвичи жаловались на грабежи поляков и казаков. В один из дней произошла стычка, в которой погибло около 300 мародеров. Когда московские послы прибыли в лагерь Сапеги мириться, настроены они были далеко не миролюбиво и к тому же изрядно подогреты вином. Захар Ляпунов даже замахнулся на усвятского старосту саблей: «Ты хочешь выдать нас царьку!» Смятение улеглось только после того, как Жолкевский уговорил Сапегу идти зимовать в Северскую землю.

Но и Семибоярщина испугалась этой вспышки народного гнева. Дума пригласила Жолкевского войти со своим войском в Москву. Жолкевский согласился, но это только подлило масла в огонь. Как только поляки показались под стенами Москвы, в городе раздался набат: бояре сдали столицу! Грозил разразиться общий мятеж. Дума спешно послала к Жолкевскому сказать, чтобы он повременил со вступлением в столицу, и гетман расположился в предместьях. Но вышло еще хуже. Новодевичий монастырь, выбранный Жолкевским для размещения своего штаба, на беду, оказался женским. Извиняться было поздно: монахини всполошились, Гермоген вознегодовал и, собрав москвичей, начал совещаться с ними, как бы нарушить крестное целование Владиславу. Положение усугублялось и недовольством самих поляков, нетерпеливо ждавших только одного: когда же они наконец доберутся до Кремля и его сокровищ. Жолкевскому было чрезвычайно трудно сдерживать своих солдат. Думные бояре старались утихомирить разбушевавшегося патриарха. «Если Жолкевский уйдет, кто спасет наши головы?» – кричал ему Иван Романов. Но поскольку Гермоген упрямо стоял на своем, Федор Мстиславский наконец грубо заявил ему, чтобы он шел прочь, ибо «прежде никогда не бывало, чтобы попы заведовали государственными делами».

После этого, в ночь на 10 октября, поляки тихо вошли в Москву, свернув знамена, чтобы москвичи не догадались об их малочисленности. Они разместились в самом сердце столицы – Кремле, Белом городе и Китай-городе. Эти части города имели мощные укрепления и артиллерию на стенах. Однако защищать их полякам было трудно. Стены Китай-города и Белгорода протянулись более чем на две версты, и малочисленное польское войско даже не могло выставить везде караулы. В то же время эти части Москвы были наиболее густо заселены, так что поляки потонули в море людей.

Однако благодаря Жолкевскому распрей и ссор поначалу не возникло. Гетман держал распущенных шляхтичей в железной узде, не потворствуя грабежам и насилиям. Для нарушителей дисциплины он учредил военный суд, куда попросил войти и думных бояр. Виновников бесчинств наказывали сурово и без промедления. Так, некий Блинский, арианский сектант, напившись, несколько раз выстрелил в икону Пресвятой Богородицы, висевшую на воротах Белгорода. По решению военного суда ему отрубили руки, а потом бросили его в костер, разведенный у места преступления. Другой шляхтич похитил боярскую дочь; по польским законам ему грозила смертная казнь, но бояре уговорили Жолкевского судить насильника по московским законам: похитителя лишь выдрали кнутом до полусмерти. Некто Тарновецкий, заспорив с попом, прибил его – буяну отсекли руку. Группу немцев – 27 человек, – из числа тех, которые изменили при Клушине, за ограбление церкви расстреляли. Эти меры временно примирили москвичей с присутствием в городе поляков. Гермоген успокоился и не призывал больше к нарушению присяги Владиславу. Жолкевскому даже одно время казалось, что он «обошел» патриарха и приобрел его «большую дружбу». Впрочем, пока Жолкевский оставался в городе, Гермоген действительно вел себя с ним довольно дружелюбно, несмотря на то что гетман продолжал квартировать у монахинь в Новодевичьем.

Вместе с тем Жолкевский вступился и за свергнутого царя, которому многие думные бояре приписывали волнения в народе и одно время даже обсуждали, не перебить ли для верности всех Шуйских. Гетман объявил, что король поручил ему беречь Василия Ивановича и не допускать над ним насилий. Он также не хотел признавать пострижения Шуйского и позволил ему носить мирское платье.

Устроив дела, Жолкевский уехал в смоленский лагерь с докладом королю. Его войско осталось в Москве под началом Гонсевского. С собой гетман взял и всех Шуйских.

Под Смоленском его ожидала пышная встреча – впервые победоносный польский герой представлял королю пленного московского царя и его братьев! В частной аудиенции Жолкевский пытался убедить Сигизмунда в том, что для блага династии и всей Речи Посполитой ему следует строго соблюдать заключенный в Москве договор с думой, но, как пишет гетман в мемуарах, он вскоре увидел, что «уши его величества короля были закрыты для убеждений». Сигизмунд с гневом отшвырнул подписанный гетманом договор с думой и заявил:

– Я не допущу, чтобы мой сын был на московском престоле.

В Москве между тем отъезд строгого Жолкевского немедленно породил напряженность между русскими и поляками. Теряя контроль над столицей, Гонсевский был вынужден ввести в городе осадное положение. Поляки и ночью держали лошадей оседланными, опасаясь внезапного нападения. Свой страх они вымещали на беззащитных мирных жителях, и эти насилия в свою очередь увеличивали ожесточение москвичей. В конце концов шляхта совершенно разнуздалась. Перестали чтить даже храмы. Многие годы спустя в церкви Святого Иоанна в Кремле народу показывали «отвращенную» икону Святого Николая: по преданию, взоры святого отвратились при виде чинимых чужеземцами поруганий святыни. Наконец поляки дорвались до кремлевской казны; началось беззастенчивое расхищение сокровищ. Правда, знаменитая казна Ивана Грозного в то время уже значительно оскудела. Жолкевский при ее осмотре был сильно разочарован, его поразила только груда золотой и серебряной посуды; впрочем, отделка этих вещей оставляла желать лучшего. Двенадцать фигур апостолов, вылитых из золота в человеческий рост, пустил на переплав в монеты уже Шуйский. Полякам досталась лишь такая же скульптура Христа, которой царь Василий коснуться не посмел, – теперь она была разбита на куски и поделена. Были разграблены дорогая посуда, золотые и серебряные изделия – все это пошло на переплавку в монеты для уплаты жалованья солдатам. Пощадили только знаки царской власти – многочисленные скипетры, короны, трон Ивана III из слоновой кости греческой работы, трон Ивана IV, украшенный 9000 драгоценных камней, трон Годунова, отделанный опалами, сапфирами, топазами и бирюзой, – подарок персидского шаха Аббаса. Их приберегли для коронации Владислава или Сигизмунда. Зато были растащены церковные украшения, вплоть до покровов на гробницах великих князей в Архангельском соборе. К сожалению, к святотатству и грабежу были причастны и многие москвичи. Если в церковь, подвергшуюся разграблению, впускали боярина, «он наполнял свои карманы и удирал».

Возмущением москвичей решил воспользоваться Вор. «Не спит этот самозванец, – жаловался польский очевидец событий. – Сидя в Калуге, он разными способами заманивает людей к себе». Почти всякий день в Москве ловили лазутчиков лжецарька. Вор затруднял подвоз продовольствия в Москву и даже готовил бунт в самой столице. Ему присягнули Суздаль, Владимир, Ростов, Галич, Юрьев-Польский, Казань и Вятка.

Все это убедило Сигизмунда в том, что Вор остается грозным соперником. Король издал универсал к калужанам, призывая их поймать самозванца и прислать его в королевский лагерь. Вновь начались переговоры с Сапегой, чтобы побудить его к нападению на Калугу.

Сапега в середине октября расположился лагерем около Мещовска. Его приближение так напугало Вора, что он собирался бежать на Дон, в Воронеж. Но эта последняя попытка бегства не удалась. Вор отбегался.

Прежде одним из его сторонников был Ураз-Мехмет, знатный татарин из Ногайской орды. В юности он попал в плен к русским, но ввиду «доблестей» его рода Иван Грозный пожаловал ему город Касимов и нарек касимовским царем. Во время Смуты Ураз-Мехмет вначале переметнулся в Тушино, а после бегства оттуда Вора объявил себя подданным Сигизмунда и приехал под Смоленск. Однако его сын, жена и мать остались верными Вору и последовали за ним в Калугу. Проведя несколько недель в королевском лагере, Ураз-Мехмет отправился в Калугу, чтобы убедить свою семью покинуть Вора. Он вновь вошел в доверие к Вору, а между тем уговаривал сына бежать вместе с ним к Сигизмунду. Но сын сдружился с Вором накрепко и донес на своего родителя. Тогда Вор пригласил Ураз-Мехмета на охоту и собственными руками убил его; тело касимовского царя было брошено в Оку. Чтобы отвлечь от себя подозрения, Вор объявил, что Ураз-Мехмет замышлял убить его, но не успел и скрылся неизвестно куда.

Татары не поверили ему. Особенно озлоблен на Вора был друг Ураз-Мехмета, крещеный мурза Петр Арасланович Урусов. Он открыто упрекал Вора в убийстве хана, за что был бит кнутом и некоторое время просидел в тюрьме. Но потом, по просьбе Марины, Вор простил Урусова и вновь приблизил к себе.

22 декабря Вору донесли об удачной стычке с поляками. Самозванец в этот день был очень весел, расслабился и допустил роковую ошибку. Выпив за обедом, по обыкновению, очень много, он велел заложить сани, чтобы прокатиться и поохотиться. С ним поехали 300 татар во главе с Урусовым и некоторые московские бояре с челядью. Вор беспрестанно кричал из саней, чтобы ему подавали вина; вокруг его саней слуги выпускали зайцев, охотники травили их, возвращались к саням с добычей и получали из рук Вора стакан водки.

Урусов решил, что наступил час расплаты. Среди общего шума он велел нескольким десяткам татар окружить бояр, а сам бросился на Вора. Не слезая с лошади, он выстрелил в него из пистолета и ранил в руку.

– Я научу тебя топить ханов и сажать мурз в темницу! – вскричал Урусов. Вытащив саблю, он отрубил Вору руку, а затем голову.

Татары, соскочив с коней, раздели тело Вора и изрубили в куски. Убили также некоторых бояр, остальным удалось уйти. Урусов с татарами сбежали, подавшись в Крым. Расчлененное тело Вора осталось лежать в залитых кровью санях посреди заснеженного поля.

Первым в Калугу прибежал любимый шут Вора Кошелев и рассказал о случившемся. Калужане не поверили ему, однако на всякий случай ударили в набат и всем городом отправились на место убийства удостовериться в смерти Вора. Найдя его тело, калужане ночью привезли сани с покойником в город. Марина, бывшая в то время на сносях, с воплем выбежала из дома, рвала на себе волосы, просила, чтобы ее убили вместе с мужем, и даже сама пыталась заколоться, но лишь легко ранила себя. Она сокрушалась не о Воре, а о себе, о своем безвозвратно погибшем величии. Потом она всю ночь, растерзанная, растрепанная, бегала по городу с факелом, призывая к мести. Однако калужане не вышли из своих домов. Тогда Марина кинулась к казакам Заруцкого. Надо сказать, что осенью она близко сошлась с этим лихим атаманом; возможно, уже тогда они стали любовниками. По словам современника, Марина поняла, что «его неугомонной голове хватало энергии и смысла на все, особенно если предстояло сделать что-нибудь злое». Действительно, Заруцкий возмутил казаков и к утру в городе не осталось ни одного живого татарина – все они, ни словом ни духом не ведая о заговоре Урусова, оказались заложниками его мести.

Вора похоронили с почестями в местной церкви. Через несколько дней Марина родила сына, которого нарекли Иваном. Калужане торжественно окрестили его по православному обряду в той же церкви, где похоронили Вора. У Марины вновь появилась охота жить. Она требовала присяги своему сыну как законному наследнику московского престола. Однако в городе уже разразилась междоусобица. Князья Трубецкой, Шаховской, Черкасский и боярин Бутурлин возмутили часть жителей, с тем чтобы целовать крест королевичу Владиславу. Другие ждали, что скажет Москва. Вокруг Марины быстро образовалась пустота. По словам Авраамия Палицына, «и остася сука с единем щенятем, к ней же припряжеся законом сатанинским поляк Ивашка Заруцкий, показуяся, яко служа ей и тому ея выблядку». К Марине приставили стражу, Заруцкий пытался бежать, «но мир не выпустил его».

Сапега, узнав о смерти Вора, подступил к Калуге, требуя присяги Владиславу и освобождения Марины. Калужане туманно известили его, что они целуют крест тому, кто будет на Москве царем, и не впустили в город.

Только теперь удостоверилась Марина в крушении своих надежд и, забыв обо всем другом, думала только о спасении своей жизни. «Освободите, освободите меня, ради бога! – заклинала она 30 декабря своего паладина Сапегу. – Мне осталось жить всего две недели! Вы пользуетесь доброй славой: спасите же несчастную. Избавьте, избавьте меня! Милость Божия будет вам вечной наградой».

Но энтузиазм ее паладина уже давно перегорел. Сапега постоял еще день под городом и отступил.

Призрак Дмитрия исчез навсегда. А в скором времени должна была сгинуть с лица Русской земли и заполнившая ее нечисть.

Глава 8

Пани Заруцкая

Под Смоленском продолжались переговоры с послами думы. Камнями преткновения по-прежнему были крещение Владислава и Смоленск. Сигизмунд настаивал на сдаче города. Посольство проявляло такую же несговорчивость, как и сама крепость. Послы отговаривались неимением подобных полномочий, и король отправил соответствующее требование в Москву. 3 января 1611 года дума прислала ответ: смоленскому гарнизону сдаться его величеству королю и вообще «дальше не препятствовать делу». Но ни послы, ни Шеин не подчинились думе, сославшись на то, что документ не подписан патриархом.

А король уже открыто выступал в качестве обладателя Московской державы и издавал всевозможные распоряжения от имени Владислава и своего собственного. Впрочем, в Москве действительно считалось, что Владислав уже царствует. В церквах за него молились, от его имени чинили суд и чеканили монету, бояре получали земли и награды. Мария Нагая, например, выпросила себе богатую область Устюжну Железнопольскую, и даже известный нам Маржерет сделался русским помещиком. Сигизмунд пытался назначать и членов Боярской думы! В Москве на это сильно гневались. Король сам отваживал от себя боярство – единственную тонкую прослойку московских людей, которая его поддерживала.

Пока был жив Вор, дума нуждалась в короле и поляках, чтобы удержать Москву в своих руках. Когда же после его смерти такая надобность отпала, в Москве и Рязанской земле немедленно возникло патриотическое движение. Прокопий Ляпунов (брат Захара, который находился в составе посольства под Смоленском) в Рязани призывал весь народ спасать отечество от поляков и Литвы с тем, чтобы служить тому царю, которого изберут, по Божьему соизволению, всей землею. Думным боярам он отправил грамоту с угрозой изгнать их из столицы как недругов. Патриарх Гермоген в Москве поддержал этот призыв. Летописцы передают, что по этому поводу между ним и боярином Салтыковым разыгралась бурная сцена: боярин схватился за кинжал, а престарелый патриарх поднял свой тяжелый пастырский крест. По сути своей движение это было не столько национальным, сколько религиозным, ибо слова «русский» и «православный» были, собственно, синонимами; переход в другую веру рассматривался законом как государственная измена и карался смертью. Поэтому русские люди отнюдь не отвергали напрочь Владислава, коль скоро он согласится принять крещение по православному обряду. Для родовитого боярства, помимо того, непреодолимым соблазном была польская вольность.

В Рязань стекались ратные люди из Ярославля и Нижнего Новгорода, из Суздаля и Мурома, Вологды и Поморья. Прокопий Ляпунов принимал к себе всех, лишь бы только увеличить свои силы. Вскоре рядом с ним очутились и Заруцкий с казаками, и Трубецкой с калужанами, и другие бывшие приверженцы Вора. Теперь они призывали присягать малолетнему сыну Марины, предусмотрительно крещенному ей в православие. Благодаря содействию Ляпунова Заруцкий наконец выехал с Мариной из Калуги и, оставив свою любовницу в Туле, присоединился к ополчению.

Пытался прицепиться к знамени Ляпунова и отряд Сапеги. Усвятский староста писал воеводе: «Знайте о нас, что мы люди вольные и не служим ни королю, ни королевичу…» – и далее разоритель Троице-Сергиевой лавры наставлял: «Поэтому вы должны действовать заодно с нами и защищать православную веру и святые церкви; а за вас… мы готовы жизнь положить». Но оказалось, что им трудно столковаться. Ляпунов не только требовал заложников в обеспечение верности усвятского старосты, но и настаивал, чтобы Сапега ушел от Москвы к Можайску – препятствовать подходу поляков к столице с запада. А Сапегу именно и тянуло в Москву! Стороны не смогли договориться, и, поскольку переговоры велись втайне, Сапега остался с королем, получив от него обещание, что «заслуги» его отряда будут приравнены к службе под королевским знаменем.

Ополчение 1611 года состояло, таким образом, из московских ратных людей – остатков армии Скопина, бывших тушинцев и казаков. Вследствие этого командование над ним распределилось между Прокопием Ляпуновым, князем Дмитрием Трубецким и Заруцким.

В Москве, раздраженной бесчинствами поляков, взрыв был неизбежен. Повод к нему дал один из польских ротмистров, Николай Косаковский, которому Гонсевский поручил втащить орудия на стену Китай-города. Чураясь тяжелой работы, Косаковский попытался перевалить ее на плечи находившихся рядом московских извозчиков. Завязалась ссора, перешедшая в драку, а потом в настоящее побоище, охватившее всю Москву. Поляки, по словам Маскевича, «быстро истребили купеческий народ в Китай-городе», но в Белгороде, где жили служилые люди, москвичи выкатили на улицы пушки и «жарили по нашим (т. е. по полякам. – С. Ц.)». На улицах стали стихийно возникать завалы, откуда по полякам вели прицельную стрельбу из пищалей. В то же время извне в город рвался передовой отряд ополчения под руководством князя Дмитрия Михайловича Пожарского. После неоднократных неудачных попыток овладеть Белым городом поляки подожгли его и заставили москвичей отступить.

Вечером думные бояре вышли к народу уговаривать помириться с поляками, но услышали в ответ:

– Вы жиды, как и Литва! Сейчас мы вас шапками закидаем и рукавами прогоним!

На другой день поляки для расширения огненного кольца, защищавшего их от ополченцев, зажгли Замоскворечье. Затем, когда со стороны Можайска к ним прибыло подкрепление – несколько свежих эскадронов пана Струся, – поляки напали на Пожарского, укрепившегося в пригороде. Ополченцы отступили; Пожарского, покрытого ранами, увезли в Троице-Сергиеву лавру. «Москве пришлось отступить перед огнем, – пишет Маскевич, – а мы шли за нею и до самого вечера поддерживали пожар».

Ночью пожар так разгорелся, что в домах было светло, «как и днем не бывает».

В последующие дни поляки отбили наступление полков Ляпунова и, возвратившись в столицу, устроили в ней резню, сопровождавшуюся повальным грабежом купеческих лавок, боярских домов, церквей и Кремля. Патриарх Гермоген был заключен под стражу на подворье Кириллова монастыря. Дума, следуя примеру предыдущих московских государей, по своему хотению назначавших и свергавших владык, лишила старца патриаршего сана, сорвала с него архиепископское облачение и одела в простую монашескую рясу. С этих пор Гермоген сделался живым символом национального сопротивления. Дряхлый, полуслепой, он сохранил несгибаемую силу духа, до самого своего конца проповедуя освободительную войну против поляков. Постепенно в глазах народа он приобрел черты мученика, апостола священной войны, обладающего даром пророчества, и одновременно былинного героя, единственного прочного столпа веры и отечества, одним своим словом двигающего рати и сокрушающего сонмы врагов.

Москва превратилась в пепелище, в жестокий мартовский холод люди разбредались по окрестным деревням, чтобы найти себе временный кров. На улицах столицы валялись неубранными тысячи трупов. Тем временем отряды ополчения продолжали стекаться к городу, и в понедельник на Пасхе 100-тысячное войско уверенно расположилось лагерем под стенами столицы. 6 апреля русские внезапным ударом заняли большую часть Белого города. В стычках с поляками особенно отличился Ляпунов, по словам летописца, «рычавший, аки лев».

В начале мая под Москвой появился Сапега. Он вновь завел переговоры с Ляпуновым, опять не столковался с ним, был разбит и присоединился к полякам. Но это подкрепление оказалось только в тягость – в полуразрушенном городе сапежинцы лишь увеличили количество ртов, которые надо было кормить. Поэтому Гонсевский постарался поскорее избавиться от незваного помощника, отослав его к Переславлю с поручением обеспечить снабжение польского гарнизона в Москве.

Москву продолжали удерживать всего каких-нибудь 3000 поляков, но все попытки выбить их из Китай-города и Кремля оканчивались неудачей. Тем не менее положение их было отчаянное, надеяться они могли только на помощь извне. Ополченцы понимали это и насмехались над осажденными: «Да, король пришлет вам 300 человек и одну кишку!» (К Москве приближался небольшой отряд королевской армии под предводительством Кишки, и русские обыгрывали его фамилию: kiszka по-польски означает «колбаса».) Другие остряки кричали полякам:

– Радуйтесь, пан Конецпольский приближается!

Между тем Смоленск продолжал удерживать под своими стенами основные силы королевской армии, несмотря на то что Сигизмунд «разрешил» его жителям присягать не ему, а Владиславу. А успехи ополченцев под Москвой сделали боярских послов еще более несговорчивыми. Поляки серьезно полагали, что князь Василий Голицын подбивает смоленцев к дальнейшему сопротивлению. «Посылает он в Смоленск, – жаловался один королевский придворный, – когда хочет и с чем ему заблагорассудится. Принимают его письма и его гонцов, а он нисколько этого не отрицает, только утверждает, что все это делается для блага его величества короля». Незадолго перед Пасхой Голицына, Филарета и других послов заманили в королевский лагерь и арестовали. К пасхальному столу король прислал им кусок говядины, старого жесткого барана, двух ягнят, козу, четырех зайцев, тетерева, четырех молочных поросят, четырех гусей и семь кур, извинившись, что не может лучше угостить их, поскольку Русская земля не слишком-то гостеприимна. Затем послов увезли в Варшаву и заточили в тюрьму.

Это грубое насилие не прибавило королю сторонников ни в Москве, ни в Смоленске. Всю весну и начало лета смоленцы отбивали непрерывные штурмы. Однако силы их слабели от болезней, главным образом от цинги, страшно опустошавшей ряды защитников города. Наконец в июле полякам удалось внезапным приступом овладеть участком стены. Они заминировали ее, взорвали, и королевское войско через пролом безудержным потоком хлынуло в город. Множество народу укрылось в соборной церкви. Когда поляки ворвались туда, они увидели архиепископа Сергия, в архиерейском облачении, молившегося перед распростертым у его ног народом. Поляки остановились, пораженные священным ужасом: молодой архиепископ, с ниспадающими на плечи белокурыми локонами, показался им самим Христом. Они пощадили собор, но в городе уже возник пожар, от которого взлетел на воздух городской арсенал. Взрыв был страшный, польский участник штурма вспоминал: «Ужасно было слышать и смотреть: не то землетрясение, не то молнии и громы, не то все это вместе». От взрыва соборная церковь рухнула и погребла под собой множество находившихся там людей.

В течение четырех часов Смоленск превратился в груду дымящихся развалин. Шеин с женой, сыном и несколькими десятками стрельцов заперся в одной из башен и яростно защищался. Вероятно, он искал смерти, но семья уговорила его сдаться. Попали в плен также архиепископ Сергий и другой воевода, Петр Горчаков. Поляки, потерявшие всего 30 человек убитыми, захватили в городе запасы продовольствия, которых, по словам польского участника штурма, было так много, «что скорее бы они заморили нас голодом, чем мы их».

Удовлетворенный Сигизмунд оставил в Смоленске гарнизон, распустил остальное войско и уехал в Вильно справлять триумф. Навстречу ему выехали все знатные паны, возле воздвигнутой в его честь триумфальной арки стояли иезуиты и виленские академики. Под звуки музыки и сверкание фейерверков король проследовал в Виленский замок, где ученики иезуитской коллегии разыграли перед ним нечто вроде драмы, представляющей взятие Смоленска.

В Варшаве Сигизмунд устроил себе торжественный «въезд» в стиле римских цезарей. Короля везла колесница, запряженная шестеркой лошадей. За ним в открытой, богато убранной коляске ехал Жолкевский, окруженный блестящей свитой; за гетманом в королевской карете везли Шуйского и его братьев. На бывшем царе был белый с золотом кафтан, а на голове высокая шапка из черно-бурой лисицы. Шуйский мрачно обводил красноватыми близорукими глазками ликующую толпу. За царем везли пленного Шеина со смолянами, князя Голицына и Филарета.

Русских провели по Краковскому предместью очень медленно, так что, когда их доставили в сенат, король с членами королевской фамилии встретил их, сидя на троне, в окружении сенаторов. Пленников собравшимся представил Жолкевский, произнесший длинную цветистую, со ссылками на римскую историю речь, суть которой сводилась к тому, что вот царь московский и его братья еще недавно владели царствами и распоряжались огромными армиями, а теперь они всего лишь обнищавшие, жалкие пленники, молящие его величество короля о пощаде и милосердии. Пока гетман ораторствовал, Василий Шуйский хранил безразличное спокойствие, но затем, когда Жолкевский кончил, он, сняв шапку, отвесил королю земной поклон и поднес его руку к губам. Дмитрий Шуйский также ударил челом королю, а третий Шуйский, Иван, перегнулся пополам аж трижды, словно простой холоп. Впрочем, Жолкевский смягчил их унижение, заявив, что привел Шуйских королю не в качестве пленников, а как живой пример превратности человеческой судьбы. Сигизмунд великодушно допустил Шуйских к своей руке. Затем вскочил Юрий Мнишек и завел речь об оскорблении Шуйским своей дочери, требуя правосудия. Но сенаторы почти не слушали воеводу, а, напротив, с состраданием глядели на пленников. Василию Шуйскому и его братьям оставили все привезенное ими имущество, прибавили к нему подарки и разместили в Гостынском замке[3]. Голицына и Филарета отправили в Мариенбургский замок.

Вместе с Сигизмундом триумф справляла вся католическая Европа, как будто речь шла о победе над турками, а не над христианским государством. 7 августа в Риме служили благодарственный молебен, после которого папа даровал богомольцам отпущение грехов, а иезуиты зажгли аллегорический фейерверк, изображавший белого орла Польши, одним прикосновением обращавшего в пепел черного орла Московии. Итальянский художник Долабелла подарил Сигизмунду две свои картины, изображавшие взятие Смоленска и унижение Шуйских.

26 сентября 1611 года в Варшаве собрался сейм, на котором о завоевании Московии говорили, как о деле решенном. «Глава государства и все государство, армия и ее начальники – все в руках короля», – заявил один сенатор при шумном одобрении зала.

Сигизмунду и панам сенаторам и в голову не приходило, что, хотя они и овладели Смоленском, но потеряли все Московское государство.

На этом сейме Юрию Мнишеку пришлось оправдываться за себя и свою дочь (суть его оправданий уже была изложена выше). Таково было последнее появление сандомирского воеводы на исторической сцене. 16 мая 1613 года, в годовщину рокового дня, который отнял у Марины московскую корону, а у него – возможность запустить свою лапу в московскую казну, воевода окончил свое земное существование.

Тем временем в Москве ополченцы сжимали кольцо вокруг осажденных поляков. Русским удалось овладеть стенами Белгорода. «С тех пор, – пишет Маскевич, – очень уж страшен и силен становился наш неприятель. Но хуже всего было то, что у нас людей становилось все меньше, а у Москвы собиралось все больше».

Однако разнородная стихия первого ополчения и отсутствие у русских единоначалия позволили полякам удержаться в столице.

Любой триумвират в конце концов порождает Цезаря. Так случилось и на этот раз. Из трех вождей ополчения первое место формально занимал князь Трубецкой как представитель удельного княжеского рода, но фактическим руководителем и душой ополчения был Прокопий Ляпунов. Смелый, способный, прямодушный и гордый, он многих восстановил против себя. С особенной ненавистью к нему относились казаки Заруцкого, так как рязанский воевода заставил атамана подписать соглашение, по которому всякий ополченец, занимавшийся грабежом, подлежал немедленной казни. Неграмотный Заруцкий предоставил Ляпунову подписать договор за себя, однако и не думал его выполнять. Вскоре случилось, что 25 донцов были застигнуты во время совершения разбоя и брошены в воду. Казаки в лагере пришли в ярость. Они вызвали Ляпунова в свой круг, набросились на него и изрубили. Заруцкий не участвовал в убийстве, но и не препятствовал ему. В это время, вероятно, рядом с ним находилась и Марина.

Иван Мартынович Заруцкий был сыном крестьянина из деревни Заруды под Тарнополем. Мальчиком он был взят в плен татарами и уведен в Крым, где провел долгие годы. Затем ему удалось бежать на Дон, к казакам. Там он быстро выдвинулся среди них, и, конечно, не тихим нравом. Казаки выбрали его атаманом. Заруцкий был смел, хитер, коварен, удачлив (до поры до времени, разумеется). Во время службы у Вора он, по словам Жолкевского, «будучи старшим над донцами, усердно исполнял, если надо было кого-нибудь обезглавить, утопить, убить». Уже тогда он проявил недюжинные организаторские способности: в Тушине Вор поручил ему заведовать разведкой, стражей и доставкой продовольствия и подкреплений.

В декабре 1609 года Заруцкий переметнулся к Сигизмунду, участвовал в клушинской битве, но поскольку «его не так уважали, как он на то надеялся, то он обиделся» (Мархоцкий). В августе того же года он вновь был у Вора.

Где-то с этого времени и началась его связь с Мариной. Заруцкий мог нравиться ей как мужчина, – по выражению Мархоцкого, атаман был «красив и пропорционален», но главную роль в их сближении сыграли политические расчеты Марины, которая, как уже говорилось, возможно, искала подходящую замену Вору. Заруцкий же, видимо, всегда смотрел на Марину как на случайную связь, в какой-то мере выгодную. Во всяком случае, атаман нисколько не походил на благородного Андрея Бульбу, готового ценой жизни завоевать сердце прекрасной ковенской воеводзянки.

После убийства Ляпунова первенство в ополчении перешло к Заруцкому. Началось «казацкое правление», оставившее по себе самую горькую память, поскольку казаки соперничали с поляками в разорении страны. Заруцкий и Марина провозгласили наследником русского престола малолетнего Ивана и потребовали всеобщей присяги на его имя. Марина с сыном разместилась в Коломне, а шайки казаков рассыпались по Русской земле, свирепствуя над людьми и глумясь над святынями.

Воспользовавшись смертью Ляпунова, поляки в Москве вернули себе утраченные позиции. Сапега возвратился из-под Переславля и отбил у русских стены Белгорода. К счастью, дальнейшее наступление поляков захлебнулось. Войско усвятского старосты настолько распустилось от вольной, разгульной жизни, что все в нем зависело от желания «панов солдат». Часть ротмистров вместе со своими отрядами, бросив все, уехала в Польшу. Оставшиеся постановили на сходе оставаться под Москвой до 15 сентября и, если до этого времени им не выплатят королевского жалованья, составить конфедерацию, уйти в Польшу и Литву и «там получать за свои заслуги в столовых имениях его величества короля».

В довершение всего Сапега тяжело заболел и 14 сентября, за день до назначенного срока, скончался, так и не дождавшись от Сигизмунда денег и не успев стать явным мятежником. Его смерть оказалась настоящим бедствием для поляков. Сапежинцы распались на ряд мародерствующих шаек, помощи от которых осажденным полякам ждать уже не приходилось.

Зато наконец-то ими было получено известие о походе на Москву гетмана Ходкевича с многочисленным войском. Гетман, однако, не спешил. Лето прошло, а о нем не было ни слуху ни духу. Поляки же, оставшись после распада отряда Сапеги без подвоза продовольствия, совсем оголодали и «необыкновенно обнищали». На одном пиру, данном Гонсевским «панам воинам», лучшими блюдами были заплесневелые сухари с хреном, каша с перцем, квас и вода. Однако вскоре и эти продукты попали в разряд деликатесов. Поляки ели ворон, собак, кошек, крыс, ремни и сапоги; наконец дошло до людоедства. Однажды к военному судье пану Александру Ровницкому пришли солдаты, жалуясь на нестерпимый голод. У самого Ровницкого тоже не было ни крошки. Но солдаты стали угрожающе роптать, и тогда пан судья «дал им двух пленных, потом трех». Тащили в Кремль и трупы русских, убитых во время вылазок. Своих пока еще не трогали.

По всей Русской земле росло негодование не только против поляков, но и против «казачества и казачьих воевод», чтобы «не давать казакам дурна никакого делать». Патриотическое воодушевление русских людей в основе своей продолжало оставаться религиозным. Освобождение отечества начиналось с сокрушения о своих грехах, потому что выпавшие стране испытания представлялись заслуженной карой за грехи всего народа. Духовенство всеми силами поддерживало этот благочестивый настрой. Оно требовало от русских людей покаяния, многодневных постов, стремилось ободрить свою паству молебнами о спасении отечества и рассказами о чудесных видениях и грозных для врагов знамениях. После смерти в начале 1612 года патриарха Гермогена средоточие духовных сил народа переместилось из Москвы в Троице-Сергиеву лавру, откуда архимандрит Дионисий рассылал по городам и весям грамоты с призывом освободить столицу и спасти веру и государство.

Свет и на этот раз засиял с востока. Герои и богатыри на Руси, казалось, уже перевелись; зато нашлись два обычных человека, робко и даже как будто неохотно выступившие из безликой растерявшейся массы русских людей, – и лишь для того, чтобы после своего беспримерного подвига снова раствориться в ней. Эти двое – русский мужик и русский служилый человек – явили редчайший пример бескорыстного служения отечеству, и, видимо, не случайно их, и только их, изображением потомки решили украсить Красную площадь.

В октябре 1611 года в нижегородской земской избе выборные люди собрались потолковать о бедственных временах. Присланное недавно в Нижний послание Гермогена уведомляло о новой опасности, грозящей православной вере – решении Заруцкого и Марины посадить на престол «воренка», – и привело нижегородцев в уныние. «Верно, не будет нам избавления, а надо чаять еще большей гибели!» – таков был общий глас.

Тут встал земский староста и торговый человек Козьма Захарьич Минин-Сухорук и заговорил. Нижегородцы знали его за деятельного и практичного человека, правда не брезгавшего взятками, – словом, он был добросовестный староста в духе своего времени. А тут он завел речь о странных вещах – сказал, будто ему трижды явился преподобный Сергий, призывая послужить родине. С недоверием и изумлением смотрели нижегородцы на своего старосту. Стряпчий Иван Биркин и вовсе не поверил ему:

– Врешь! Ничего ты не видел!

Но грозный взгляд, брошенный «духовидцем» в его сторону, заставил его умолкнуть. А Минин продолжал:

– Православные люди, похотим помочь Московскому государству, не пожалеем животов наших, да не токмо животов – дворы свои продадим, жен, детей заложим. Дело великое! Но мы свершим его, если Бог поможет.

Не сразу удалось ему расшевелить нижегородцев, но на другой день жертвенный порыв охватил весь город. Люди отдавали последнее ради спасения веры и отечества. Минина единодушно выбрали старшим человеком.

Потом стали думать, кому ударить челом быть их воеводой, чтобы этот военачальник был искусен в ратном деле и прежде не обвинялся в измене, и, по совету Минина, остановились на князе Дмитрии Михайловиче Пожарском, который в это время залечивал раны в своей вотчине Линдехе, в Суздальском уезде. Пожарские происходили из стародубских князей Суздальской земли. К тому времени они уже принадлежали к «захудалым» княжеским родам, и первая половина жизни князя Дмитрия Михайловича прошла вполне тихо и незаметно. Безупречной нравственностью он не отличался, и при Годунове его фамилия значилась в списках доносчиков, которых царь Борис во множестве расплодил вокруг трона; зато Пожарского не видали ни в Тушине, ни под Смоленском, и даже после Клушина он остался верным царю Василию. Впоследствии он сражался рядом с Ляпуновым, а ранение избавило его от предосудительной близости с Заруцким. Выдающимися воинскими подвигами князь не блистал, на его счету было несколько удачных стычек с воровскими шайками.

Пожарский вначале отказался принять должность главного воеводы, ссылаясь на неспособность, но после настоятельных просьб нижегородцев сдался, с искренней скромностью выразив сожаление, что нет князя Василия Голицына, которому он охотно уступил бы первое место. Со своей стороны, он предложил Минина в распорядители войсковой казной, и тот в свою очередь долго отказывался, а затем, вздохнув, принял эту должность. Дело он повел круто, железной рукой. Вся Нижегородская земля была обложена пятой деньгой на нужды ополчения – то есть каждый житель должен был отдать в войсковую казну пятую часть имущества. Поблажки не давали ни боярам, ни церквам, ни монастырям. Неимущих насильно продавали в кабалу и взимали налог с их хозяев.

По другим городам Пожарский и Минин разослали грамоты, в которых говорилось: «Будем над польскими и литовскими людьми промышлять все как один, сколько милосердый Бог помощи даст. О всяком земском деле учиним крепкий совет, а на государство не похотим ни польского короля, ни Маринки с сыном». На московский престол предлагалось выбрать всей землей, «кого нам Бог даст». С этого времени Пожарский и Минин стали представлять единственную национальную и, следовательно, законную власть в Русской земле.

Нижегородские грамоты читали повсюду на народных сходках и потом, следуя примеру нижегородцев, собирали деньги и рати и высылали под руку главного воеводы, князя Пожарского. К движению присоединилось и некоторое число «добрых» казаков. Центром сбора ополчений стал Ярославль.

Осажденные в Москве поляки всю зиму терпели жестокий голод. В январе они писали Ходкевичу, что были бы рады сражаться и дальше, «если б им не изменяли силы и не замирал пульс». Между тем войско Ходкевича, по мере продвижения к Москве, таяло на глазах, солдаты дезертировали целыми эскадронами, возвращались в Польшу и вознаграждали себя за верную службу захватом королевских и частных имений. Сигизмунд вновь выехал в Смоленск, но вместо войска с собой он привез только свою воинственную супругу, королеву Констанцию, огромное количество придворных дармоедов и нескольких ксендзов.

Приближение грозы чувствовали и Марина с Заруцким. Они пытались натравить на Россию персидского шаха, но, по счастью, их гонец был перехвачен людьми Пожарского. Князь Трубецкой открыто отложился от казаков и звал ярославское ополчение скорее прибыть под Москву. Тогда Заруцкий с Мариной запятнали себя новым, но отнюдь не последним злодейством: они подговорили какого-то казака Стеньку убить Пожарского. Покушение не удалось. Стенька бросился на князя с ножом из толпы народа, но, видимо, вследствие многолюдства и толчеи промахнулся и только порезал ногу своему сообщнику, казаку Роману. Схваченный и допрошенный, Стенька во всем сознался. Пожарский велел отвезти его под Москву для обличения Заруцкого, но тот, не дожидаясь разоблачения, убежал в Коломну к Марине. Большинство бывших с ним казаков перешло под начало князя Трубецкого.

В июле ополчение Пожарского и Минина медленно двинулось к Москве. В каждом крупном городе ополченцы останавливались и подолгу молились в местном соборе или монастыре. 14 августа Пожарский был еще в Троице, а Трубецкой настойчиво звал его поторопиться, так как Ходкевич уже вплотную приблизился к столице. Через неделю Пожарский прибыл под стены Москвы. Заруцкий и Марина оставили Коломну, напоследок обчистив город, и на несколько месяцев поселились в Михайлове.

Земское ополчение встало вдоль Белгородской стены, сосредоточив основные силы у Арбатских ворот для отражения войск Ходкевича. 22 августа на западе показались клубы пыли: это шло польское войско. Под началом гетмана оставалось всего несколько тысяч человек, зато его сопровождал огромный обоз с продовольствием для осажденных.

Тем не менее поначалу перевес оказался на стороне поляков. Ходкевич беспрепятственно переправился через Москву-реку у Девичьего Поля, отогнав казачьи отряды Трубецкого. В то же время обессиленный польский гарнизон, у которого «замирал пульс», сделал удачную вылазку, загнав в реку часть войск Пожарского. Конница Ходкевича дошла уже до Тверских ворот, но здесь московские стрельцы, спрятавшись за обгорелыми печами разрушенного Земляного города, стали так удачно поражать поляков из пищалей, что те поворотили коней, а польский гарнизон подался назад в Кремль. Ходкевич расположился лагерем у Донского монастыря. Весь следующий день ни та ни другая сторона не возобновляли сражения.

На рассвете 24 августа гетман предпринял новую попытку пробиться в Кремль через Замоскворечье. Двигаться приходилось сквозь развалины, к тому же казаки Трубецкого вырыли здесь множество рвов и засели в них со своими длинными меткими ружьями. Польским гусарам пришлось спешиться и перетаскивать тяжелые возы через рвы, одновременно расчищая себе путь. Поляки все же добрались до Пятницкой улицы. Здесь казачья голытьба, призвав на помощь преподобного Сергия, всем скопом насела на них. Полуголые, босоногие, плохо вооруженные казаки, словно слепни, облепили тяжеловооруженные эскадроны гусар. В это время Минин с тремя сотнями московских дворян ударил в тыл полякам и смял две литовские роты. В этом бою у него на глазах погиб племянник. В полдень поляков отогнали от центра города и захватили 400 возов с припасами. Кроме того, гусары потеряли почти всех лошадей: у Ходкевича оставалось не более 400 всадников. Гетман отошел к Воробьевым горам, а оттуда, обнадежив осажденных скорой помощью, без боя ушел в Польшу.

Для поляков, запертых в Кремле и Китай-городе, наступили судные дни. Они еще бодрились и на предложение сдаться ответили бранью и насмешками: виданное ли дело, чтобы благородные шляхтичи сдавались скопищу мужиков, голытьбы, торгашей и попов! Называя русский народ наиподлейшим в свете, их благородия выкапывали из земли полусгнившие трупы и пожирали их; при этом возникали споры, кому воспользоваться мясом покойника – родственникам или его сослуживцам? Живые, по свидетельству очевидцев, в горячечном бреду бросались друг на друга с саблями, видя в товарищах лишь плоть, годную для употребления в пищу. Никогда – ни до, ни после – древняя русская твердыня не видала более диких и ужасных сцен. «Я многих видел таких, – рассказывает участник осады пан Будило, – которые грызли землю под собой, свои руки, ноги, тело; а что хуже всего, они хотели бы умереть и не могли; они камни и кирпичи кусали, прося Господа Бога, чтобы они сделались хлебом, но откусить не могли».

22 октября Трубецкой захватил Китай-город, где русские люди с ужасом и омерзением обнаружили множество чанов, наполненных человеческим мясом. Поляки ушли в Кремль, просидели там еще четверо суток и 26 октября сдались, выговорив себе пощаду. Правда, когда они, побросав оружие, вышли через кремлевские ворота, казаки нарушили крестное целование и многих перебили, но те поляки, которые сдались войскам Пожарского, уцелели все до единого – их разослали по дальним городам и заточили в тюрьмы.

Следующей весной выборные люди всей Русской земли избрали на царство Михаила Федоровича Романова. Смута в Московском государстве закончилась.

Глава 9

Конец Марины

Заруцкий с Мариной и после своего поражения не прекратили бесчинствовать и сеять зло. Они были люди конченые и сознавали это. В течение всей осени и зимы 1612–1613 годов казаки Заруцкого сражались с отрядами Пожарского и опустошали Рязанскую землю. Новый царь Михаил Федорович выслал против них воеводу князя Ивана Никитича Одоевского с сильным войском. Московская рать разбила Заруцкого в Рязанской земле и, преследуя его, добила под Воронежем. Убедившись, что Москва окончательно потеряна для него, Заруцкий тешил себя последней химерой: он задумал создать в низовьях Волги казацкое государство и управлять им от имени малолетнего сына Марины; Марина же советовала ему утвердиться на Украине, поближе к Польше.

С помощью ногайских татар Заруцкий овладел Астраханью, которая лишь недавно была присоединена к Московскому государству. Одоевский не решился сразу идти в столь далекий поход и собирал силы. Готовился к новой схватке и Заруцкий. К нему стекалась казацкая вольница, ногайский князь Иштерек обещал весной идти вместе с ним осаждать Самару, а сам атаман готовил караван судов, чтобы двинуться вверх по Волге.

Марина жила в астраханском кремле вместе с несколькими оставшимися при ней поляками. Все они были священниками: отец Антоний из Львова, иезуит Николай Мело и кармелит Ян-Фаддей. Для них она устроила домовую церковь, посвященную Богоматери. Таким образом, в татарском городе, посреди казацкого окружения, образовался маленький католический мирок.

Заруцкий атаманствовал в Астрахани в обычном своем духе: отрубил голову местному воеводе Хворостинину, казнил кого ни попало, не разбирая ни сана, ни пола, ни возраста, выкрал из Троицкого монастыря серебряное паникадило, из которого отлил себе стремена, и, кажется, выдавал себя за Дмитрия, поскольку от того времени сохранилась грамота на имя «государя царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея Руссии, и государыни царицы и великой княгини Марины Юрьевны всея Руссии, и государя царевича и великого князя Ивана Дмитриевича всея Руссии». Что касается личных распоряжений самой Марины, то документально известно лишь одно: «Маринка же к заутреням в колокола рано благовестить и звонить не велела, боясь приходу (т. е. бунта. – С. Ц.), а говорит она, от звону-де сын полошается». Она кончала тем, чем кончают все политические честолюбцы – страхом.

Весной 1614 года от Одоевского и из самой Москвы – от царя, думы и духовенства – пришла увещательная грамота к казакам, астраханцам, князю Иштереку и супругам Заруцким: в ней Марина называлась «еретицею богомерзкой, латынской веры, люторкой, прежних воров женою, от которой все зло Российскому государству учинилось». Да и сама она уже вряд ли думала о московском престоле, о своих прежних честолюбивых мечтах, и, сказав себе: «Танцуй, душа, без кунтуша, ищи пана без жупана», пустилась во все тяжкие. Она привыкла быть участницей ежедневных попоек Заруцкого в окрестностях Астрахани и боялась только одного: как бы ей не попасть в гарем персидского шаха, который уже справлялся через своих послов, «какова она лицом и сколько хороша… и горячи ли у нее руки».

Познав прелести казацкого правления Заруцкого, астраханцы на Вербной неделе 1614 года «учинили с ним рознь». Заруцкий с Мариной и 800 казаками должен был запереться в кремле. Отсюда озлобленный атаман до 12 мая громил посад из пушек, а когда в этот день к городу подошел передовой отряд Одоевского под началом стрелецкого головы Василия Хохлова, Заруцкий со своими спутниками тайно утек из кремля и на стругах спустился вниз по Волге, думая убежать морем. Однако какой-то казак Гришка «высмотрел, как едет вор Ивашка Заруцкий с Маринкою, а с ними его воры…».

Одоевский тотчас выслал погоню. Бывшие с Заруцким казаки разбежались по камышам, но местонахождение самого атамана и Марины оставалось неизвестным до 11 июня, когда один стрелец донес, что они ушли на Яик. Отряды Одоевского обшарили местность и обнаружили, что Заруцкий с Мариной скрываются на Медвежьем острове, в казачьем таборе, где «всем владеют казаки, атаман Треня Ус со товарищи, а Ивашке Заруцкому и Маринке ни в чем воли нет, а Маринкин сын у казаков…». Вот к чему привело Марину ее ненасытное властолюбие – теперь она во всем зависела от какого-то Трени Уса «со товарищи»!

Башня Марины Мнишек в Коломне

24 июня стрельцы осадили казаков, которые и не подумали защищать беглецов. На другой день Треня Ус «со товарищи» объявил, что целует крест царю Михаилу Федоровичу, повязал Заруцкого и Марину и выдал их вместе с малолетним Иваном головами.

Пленников доставили в Астрахань, а оттуда порознь выслали в Москву. Страже строго наказали в случае нападения воровских людей Марину с сыном «побить до смерти», а живых никак бы не выдавать.

Жалкой пленницей въехала Марина во второй раз в Москву, где восемь лет назад ее встречали с такой пышностью и великолепием.

Здесь история набрасывает покров на ее дальнейшую судьбу. Заруцкий умер в Москве на колу, 4-летнего сына Марины повесили. Что касается самой Марины, достоверно известно лишь то, что она умерла, но каким образом и где – об этом сохранились одни противоречивые предания. Летописец коротко замечает, что «Маринка умре на Москве». Однако в Коломне существует предание, согласно которому Марина была сослана сюда, содержалась в заточении в одной из башен, где и умерла «с тоски по воле». Польские хроникеры того времени убеждены, что ее задушили или утопили. Самборские бернардинцы считали, что Марину утопили в проруби вместе с отцом Антонием, а ее сына московское правительство передало Сигизмунду; он стал воспитанником иезуитской школы, но всю жизнь прозябал в безвестности. Во всяком случае, этот разнобой в свидетельствах современников отлично отражает глубокое равнодушие и забвение, которыми было окружено имя Марины в конце ее жизни.

Такова была судьба знаменитой шляхтенки и московской царицы Марины Мнишек, испытавшей все – от царского величия до кандалов и темниц, поменявшей под видом супружеской верности трех мужей и в течение нескольких лет заставившей говорить о себе людей на огромном пространстве от Самбора до Яика и от Новгорода до Исфагана. В народной памяти она осталась «Маринкой, безбожницей и еретицей», колдуньей, умевшей обращаться в сороку. В одной песне о Гришке Расстриге поется:

А злая жена его, Маринка-безбожница,

Сорокою обернулася,

И из палат она вон вылетела…

Пушкин был более великодушен, видя в Марине «самую странную из всех хорошеньких женщин, ослепленную только одной страстью – честолюбием, но в степени энергии бешенства, какую трудно и представить себе».

Волею обстоятельств, а еще более собственной волей Марины каждая ее победа оборачивалась поражением Русской земли, и русский народ ради сохранения своей свободы и независимости должен был желать гибели этой женщины – как-никак законной московской царицы. В судьбе Марины личность и история в очередной раз сошлись в непримиримом, трагическом поединке.

И, помня об этом, не будем «патриотически» торжествовать над поражением злой, надменной и несчастной женщины, а скажем с нашей русской незлобивостью, которая отнюдь не сродни беспамятству: Бог ей судья.

Примечания

1

Наследники Мнишека на протяжении десятилетий настойчиво требовали от московских государей погашения долга. Еще Петр I, желая сохранить добрые отношения с Польшей во время Северной войны, признал договор сандомирского воеводы с Вором, но предложил по нему всего 6000 дукатов. Наследники Мнишека приняли эту подачку, оговорив за собой право на получение остальной суммы долга.

2

Царица (польск.).

3

Там они и скончались (за исключением Ивана Шуйского, который вначале присягнул Владиславу, а потом вернулся в Россию). Гробы с их прахом были доставлены в Москву 23 года спустя, по просьбе царя Михаила Федоровича.

Content

Сергей Цветков
Царевич Дмитрий. Тайна жизни и смерти последнего Рюриковича. Марина Мнишек

Царевич Дмитрий. Тайна жизни и смерти последнего Рюриковича

Часть первая Спасенный царевич

I. Незаконнорожденный

II. Угличский царевич

III. Правление Годунова

IV. Неведомый кто-то

V. Три Дмитрия

VI. Лжедмитрий или Дмитрий?

VII. Политика, любовь и вера

VIII. Москва стоит мессы

IX. Последние приготовления

X. Победы и поражения

XI. Путь свободен

Часть вторая. Царь всея Руси

I. Въезд в Москву

II. Воцарение

III. Щедроты и долги

IV. Сватовство

V. Троны качаются

VI. Приезд Марины

VII. Бракосочетание

VIII. Последние дни

IX. Смерть

Марина Мнишек. Исторический очерк

Глава 1 Тень Дмитрия

Глава 2 Жив или не жив?

Глава 3 Освобождение

Глава 4 Встреча в Тушине

Глава 5 Тушинская царица

Глава 6 Развал в Тушине

Глава 7 Крушение

Глава 8 Пани Заруцкая

Глава 9 Конец Марины

Примечания