Ширли Джексон

Мы всегда жили в замке

Shirley Jackson

WE HAVE ALWAYS LIVED IN THE CASTLE

© Shirley Jackson, 1962

© Перевод. Е. Елистратова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

1

Меня зовут Мэри-Кэтрин Блэквуд. Мне восемнадцать, и я живу с сестрой по имени Констанс. Я часто думала – будь удача хоть немного на моей стороне, я могла бы родиться оборотнем, ведь мои средние пальцы на руках одинаковой длины. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Я не люблю мыться; и собак, и шум. Люблю свою сестру Констанс, Ричарда Плантагенета и бледную поганку, смертельно ядовитую Amanita phalloides. Всех прочих членов моей семьи давно нет в живых.

В последний раз, когда я бегло просматривала библиотечные книги на кухонной полке, срок их сдачи вышел пять с лишним месяцев назад. Интересно, какие книги бы я выбрала, зная, что это в последний раз, что именно этим книгам суждено остаться на нашей кухонной полке навсегда. Мы редко переставляли предметы; семейство Блэквуд никогда не отличалось склонностью к переменам. Нам вполне хватало мелких и малозначащих объектов вроде книг, цветов и ложек, куда важнее было ощущение незыблемости того, что было собственностью Блэквудов. Мы всегда возвращали предметы на их законное место. Мы подметали пол под столами, стульями, кроватями, стирали пыль с картин и ламп, выбивали ковры; но оставляли вещи там, где они были. Так, черепаховая шкатулка на туалетном столике моей матери никогда не сдвигалась больше, чем на долю дюйма. Блэквуды всегда жили в этом доме, неизменно соблюдая заведенный порядок вещей. Когда очередной Блэквуд приводил в дом жену, ее вещам отводилось строго определенное место, и таким образом дом полнился и обрастал новым имуществом, мало-помалу превращаясь в твердыню, способную противостоять целому миру.

Эти книги я принесла домой в последнюю пятницу апреля. Пятницы и вторники были тяжелыми днями, потому что мне приходилось выходить в деревню. Должен же был кто-то ходить в библиотеку и в продуктовый магазин. Констанс никогда не покидала пределов сада, а о дяде Джулиане не могло идти и речи. Следовательно, отнюдь не гордыня дважды в неделю влекла меня в деревню, а простая потребность в книгах и пище. Зато, возможно, именно гордыня понуждала меня заходить выпить кофе у Стеллы, прежде чем вернуться домой. Я говорила себе, что нужно сохранять достоинство, и заходила в кафе, хотя мне ужасно хотелось бежать домой. С другой стороны, я ведь знала, что Стелла увидит меня, проходящую мимо, и, наверное, решит, будто я не зашла, потому что струсила. А вот этого я решительно не могла допустить.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – всегда говорила Стелла, протирая стойку мокрой тряпкой. – Как дела?

– Спасибо, очень хорошо.

– А Констанс, как она?

– Спасибо, очень хорошо.

– А он-то как?

– Лучше не бывает. Черный кофе, прошу вас.

Если в кафе входил кто-нибудь еще и присаживался за стойку, я с напускной неторопливостью бросала свой кофе и уходила, кивнув на прощание Стелле.

– Всего хорошего, – машинально бросала она вслед, когда за мной закрывалась дверь.

Книги я выбирала очень тщательно. Разумеется, у нас дома тоже были книги; в кабинете отца книжные полки занимали целых две стены. Однако я любила сказки и книги по истории, а Констанс нравились книги о еде. Дядя Джулиан ни разу не брал книг в руки, но он любил смотреть, как читает Констанс. Вечерами, перебирая свои бумаги, он, бывало, то и дело поворачивал голову, чтобы взглянуть на Констанс, и удовлетворенно кивал.

– Что ты читаешь, дорогая? Отраднейшее из зрелищ: женщина с книгой!

– Моя книга называется «Искусство кулинарии», дядя Джулиан.

– Восхитительно.

Разумеется, в присутствии дяди Джулиана нам никогда не удавалось толком посидеть в тишине, но я не помню, чтобы мы с Констанс хоть раз открыли библиотечную книгу из тех, что стояли сейчас на нашей кухонной полке. Я отправилась в библиотеку в одно прекрасное апрельское утро. Сияло солнце, и все кругом обманчиво сулило скорую весну, столь неуместную в этой убогой деревне. Помню, как я стояла на крыльце библиотеки и прижимала к груди книги, улучив минуту, чтобы полюбоваться нежной зеленью ветвей на фоне неба. «Вот бы, однако, вернуться домой, шагая прямо по небу, а не по деревенской улице!» – в который раз думала я. Сойдя с библиотечного крыльца, я могла бы сразу перейти улицу и по той стороне дойти до продуктовой лавки, но это означало, что мне придется идти мимо универсального магазина и сидящих перед магазином мужчин. В нашей деревне мужчины всегда оставались молодыми и предавались сплетням, зато женщины быстро превращались в седых усталых старух, которым только и оставалось, что стоять в молчании и дожидаться, когда их мужчины поднимутся и пойдут домой. Я могла бы выйти из библиотеки и пойти по этой стороне улицы, пока не окажусь напротив продуктового, и уж тогда перейти; этот путь был куда лучше, однако он вел мимо почты и дома Рочестеров, а возле него высились горы ржавых жестянок, разбитых машин, пустых газовых баллонов, старых матрацев, унитазов и ванн, которые натащило домой и, как я сильно подозреваю, обожало семейство Харлер.

Дом Рочестеров был самым красивым зданием в деревне и некогда мог похвастать библиотечной комнатой, отделанной панелями каштанового дерева, бальным залом на третьем этаже и буйными кустами роз вдоль веранды; там родилась наша мать, и теперь дом по праву должен был бы принадлежать Констанс. Как всегда, я решила, что будет безопаснее пройти мимо почты и дома Рочестеров, пусть даже мне не хотелось видеть дом, где родилась наша мать. Эта сторона улицы по утрам обычно бывала безлюдной, поскольку находилась в тени. После продуктового магазина мне, чтобы попасть домой, в любом случае придется идти мимо универсального магазина. А проходить мимо него два раза – было для меня слишком тяжелым испытанием.

Сразу за пределами деревни, на Хилл-роуд, на Ривер-роуд и Олд-Маунтин, люди вроде Кларков или Каррингтонов выстроили себе новые красивые дома. Чтобы добраться до Хилл-роуд и Ривер-роуд, им приходилось проезжать деревню насквозь по главной улице, являющейся также главным шоссе штата. Однако дети Кларков и мальчики Каррингтонов ходили в частные школы; еда прибывала на кухни Хилл-роуд из других деревень и из города; корреспонденция доставлялась с деревенской почты на машине – по Ривер-роуд и вверх по Олд-Маунтин, хотя те, кто жил на Олд-Маунтин, отправляли свои письма в других деревнях, а жители Ривер-роуд и вовсе ездили стричься в город.

Но вот что меня всегда озадачивало. Люди, живущие в своих грязных убогих домишках вдоль главного шоссе или на окраине, на Крик-роуд, всегда улыбались, кивали и приветливо махали руками, когда мимо проезжал кто-нибудь из Кларков или Каррингтонов. Если Хелен Кларк заходила в продуктовую лавку Элберта – к примеру, чтобы купить банку томатного соуса или фунт кофе, по рассеянности забытые кухаркой, – все вокруг желали ей доброго утра и сообщали, что «сегодня погода заметно улучшилась». Дом Кларков был новее, чем дом Блэквудов, но уж никак не красивее. Наш отец привез в дом пианино – первое пианино, которое видели в городке. Каррингтоны владеют бумажной фабрикой, зато Блэквудам принадлежит вся земля между шоссе и рекой. Шепарды с Олд-Маунтин подарили нашей деревне ратушу с белыми стенами, остроконечной крышей, зеленой лужайкой и пушкой, установленной прямо у входа. Ходили было разговоры о том, что надо бы разделить деревню на районы, снести лачуги на Крик-роуд да отстроить заново – под стать красивой ратуше, – но в итоге никто не пошевелил и пальцем; может быть, они думали, что Блэквуды вдруг начнут ходить на собрания. В ратуше жители деревни получали лицензии на охоту и рыбалку, и раз в год Кларки, Каррингтоны и Шепарды посещали собрания, торжественно голосуя за то, чтобы смести с главной улицы свалку, которую натащили Харлеры, да убрать скамьи от универсального магазина. И каждый год прочие жители радостно хоронили это разумное начинание большинством голосов. От ратуши уходила налево Блэквуд-роуд – моя дорога домой. Она огибала большим кольцом землю Блэквудов, каждый дюйм которой был огорожен сетчатым забором, воздвигнутым еще моим отцом. Большой черный камень неподалеку от ратуши отмечал начало тропинки, и здесь я отпирала калитку, запирала ее за собой и шла через лес. Вот я и дома.

Жители деревни всегда нас ненавидели.

Я играла, отправляясь за покупками. Я представляла себе детские игры, где доска делилась на маленькие квадратики, и каждый игрок делал ход в соответствии с числом, выпавшем на игральном кубике. Игрока всегда подстерегали опасности вроде «пропустить один ход», или «отступить на четыре квадрата», или «вернуться в начало», а еще маленькие радости, например, «передвинуться вперед на три квадрата» или «бросить кубик еще раз». Библиотека была точкой старта, а черный камень желанной целью, до которой надо было добраться. Я должна была спуститься по одной стороне Мейн-стрит, пересечь ее и подняться по другой ее стороне, пока не поравняюсь с черным камнем, и это означало, что я выиграла. Сегодня я начала хорошо, с большим запасом энергии, по безлюдной стороне Мейн-стрит; возможно, день окажется хорошим – весенним утром случалось и везение, жаль, что нечасто. Если сегодня удача будет мне сопутствовать, позже я совершу маленькое жертвоприношение в виде какой-нибудь драгоценности – просто из благодарности.

Сделав глубокий вдох для храбрости, я отправилась в дорогу, не глядя по сторонам. Мне нужно было нести продуктовую сумку и библиотечные книги; я следила, как ступаю по земле, переставляя одну за другой ноги, обутые в старые коричневые туфли моей матери. Я чувствовала, что за мной наблюдает кто-то, сидя у окна почты – мы не получали почту, у нас не было телефона; шесть лет назад мы поняли, что ненавидим и то и другое; однако вынести этот мимолетный взгляд из окна мне было вполне по силам. За мной следила старая мисс Даттон, которая никогда не таращилась в открытую, как другие, а только подсматривала сквозь жалюзи или из-за края шторы. Я ни разу не поглядела на дом Рочестеров. Было невыносимо думать, что там родилась моя мать. Иногда я гадала, знает ли семейство Харлер, что живет в доме, который должен был принадлежать Констанс. Они не слышали, как я иду мимо, потому что в их дворе стоял вечный грохот сокрушаемого молотком старого металла. Возможно, Харлеры думали, будто нескончаемый шум отгонит демонов. Или, может быть, у них был такой особый музыкальный слух, что они находили приятным металлический лязг. Возможно, внутри дома Харлеров была та же свалка рухляди, что и снаружи, и Харлеры жили, сидя в старых ванных, и ели свой обед с щербатых тарелок, которые вместо стола ставили на остов древнего «Форда», гремя жестянками и перекликаясь утробными голосами. Перед обиталищем Харлеров тротуар всегда пересекала полоса грязи.

Далее следовало пересечь улицу («пропусти один ход»), чтобы очутиться прямо перед продуктовым магазином. На обочине дороги я всегда застывала в нерешительности, чувствуя себя беззащитной и выставленной напоказ, пока мимо летели машины. Почти весь транспорт, что двигался по Мейн-стрит, все эти грузовики и легковушки проезжали нашу деревню по шоссе насквозь, и водителям вряд ли приходило в голову смотреть на меня. Зато я легко распознавала местные машины – по быстрому, злобному взгляду из-за руля – и всегда гадала, что случилось бы, сойди я с обочины на проезжую часть. Может быть, мгновенный, почти неосознанный рывок машины в мою сторону? Просто для того, чтобы как следует напугать. Или увидеть, как я в ужасе отскакиваю? А затем смех, смех со всех сторон. Из-за шторы на почте, со стороны мужчин перед универмагом и женщин, выглядывающих из дверей продуктовой лавки. Вот злорадствовали бы они все, наблюдая, как Мэри-Кэтрин Блэквуд спасается из-под колес машины! Иногда я, чтобы перейти на ту сторону, проходила лишние пару или даже тройку поворотов только потому, что ловила момент, когда на дороге в обоих направлениях не будет машин.

На середине улицы я вышла из тени и очутилась на ярком слепящем апрельском солнце. К июлю асфальт от жары сделается мягким и мои ноги станут вязнуть в нем, отчего путь через дорогу станет еще опаснее («Мэри-Кэтрин Блэквуд попала под машину, пытаясь вытащить увязшую в асфальте ногу» – что означало бы «вернуться на старт»), а дома начнут казаться еще безобразнее. Все в городке было выдержано в едином духе, и стиль блюли очень строго; люди будто нуждались в уродстве и питались им. Казалось, что дома и магазины были понатыканы в пренебрежительной спешке, лишь бы дать кров убогим; а особняки Рочестеров или Блэквудов – и даже здание ратуши – были перенесены сюда по чистому недоразумению из какой-то далекой и прекрасной страны, где люди жили в согласии с красотой. А может быть, эти красивые дома были взяты в плен – в наказание Рочестерам или Блэквудам с их черными сердцами? – и гнили в городке, точно в тюрьме. Наверное, медленно пожирающая эти дома плесень была печатью безобразия своих обитателей. Магазины, выстроившиеся вдоль Мейн-стрит, были выкрашены в неизменный серый цвет. Их владельцы жили тут же, над магазинами, в строгом ряду квартир на вторых этажах, которые глядели на улицу столь же строгим рядом окон; бесцветные занавески придавали им безжизненный вид. Попадая в наш городок, любая яркая вещь быстро теряла свою душу. Этому упадку городок был обязан отнюдь не Блэквудам; просто такова была природа здешних жителей, и наша деревня оказалась для них просто идеальным местом.

Идя вдоль ряда магазинов, я всегда думала о плесени. О черной, как горелое дерево, плесени, которая мучительно пожирала дома изнутри, заставляя корчиться в муках. И мне не было жаль нашей деревни; так ей и надо.

Для продуктового магазина у меня был припасен список покупок. Его составляла Констанс, каждый вторник и четверг, перед тем, как я выходила из дому. Людей очень раздражал тот факт, что у нас всегда было полно денег, чтобы покупать все, что нам хотелось. Разумеется, мы давно забрали свои деньги из банка, и я знала, что они распускают слухи, будто деньги эти спрятаны в нашем доме. Как будто бы золотые монеты были свалены кучами на полу, а я, Констанс и дядя Джулиан сидим за крепко запертыми дверями все вечера напролет, забыв про библиотечные книги, и играемся с золотом, хватая монеты целыми пригоршнями, пропуская их между пальцами, пересчитывая и выстраивая столбиками, чтобы тут же рассыпать, глумясь и отпуская неприличные шутки. Думаю, в городке было немало завистливых душонок, алчущих наших золотых, да только они были трусами, и Блэквуды внушали им страх. Когда я доставала из сумки список покупок, я также доставала и кошелек, чтобы Элберт, бакалейщик, знал – деньги я принесла, поэтому он не мог отказаться меня обслуживать.

Не важно, сколько народу собиралось в продуктовой лавке – меня-то всегда обслуживали немедленно. Мистер Элберт или его бесцветная жадная супруга поспешно выбирались из того угла, где они прятались в своем магазине, чтобы продать мне все, что я хотела. Иногда, во время школьных каникул, если им помогал старший сын, они бежали на подмогу мальчишке – чтобы обслужить меня поскорее. А однажды какая-то маленькая девочка, явно чужая в городе, подошла ко мне слишком близко, и миссис Элберт оттолкнула ее так грубо, что девчонка вскрикнула, после чего последовала минута гробовой тишины; все, кто был в лавке, выжидали, пока миссис Элберт не наберет в грудь побольше воздуха и не задаст коронный вопрос – «что-нибудь еще?». Я всегда стояла неподвижно и прямо, как струна, когда ко мне приближались дети, потому что боялась их. Боялась, что они могут до меня дотронуться, и тогда их мамаши ринутся на меня, точно стая когтистых коршунов. Вот картина, которая всегда была в моем мозгу – птицы, клином бросающиеся с неба, атакующие, терзающие мою плоть острыми, как бритва, когтями. Сегодня мне нужно было купить для Констанс целую кучу всего, и я обрадовалась, когда увидела, что в магазине нет детей, да и женщин немного. Еще одна удача, подумала я, и сказала мистеру Элберту:

– Доброе утро.

Он кивнул в ответ; не мог же он совсем не поздороваться со мной, и все-таки женщины в магазине уставились во все глаза. Я повернулась к ним спиной; но чувствовала, что они застыли там, сзади, кто с консервной банкой, кто с полупустым пакетиком печенья или головкой салата в руках. Ждали, пока я не уйду, не растворюсь за дверью магазина, чтобы вновь заговорить да заняться, наконец, своими делами. Где-то там, сзади, была миссис Донелл; я заметила ее, когда заходила сюда. Интересно, подумала я – меня всегда занимал этот вопрос, – не пришла ли она нарочно, когда узнала, что я направляюсь в бакалею, потому что она всегда пыталась что-то сказать. Одна из тех немногих, кто норовил со мной заговаривать.

– Цыпленка для жарки, – сказала я мистеру Элберту, и его жадная жена открыла холодильник в дальнем углу магазина, вытащила цыпленка и стала заворачивать. – Ногу ягненка, не очень большую, – продолжала я. – В первых числах весны дядя Джулиан всегда требует жареную баранью ногу. – Зря я это сказала, конечно, зря. По магазину пронесся общий вздох, все равно, как если бы они закричали. Я могла бы заставить их разбежаться перепуганными кроликами – подумала я, – если бы сказала, чего хочу на самом деле. Но они все равно столпились бы снаружи, за витриной, и продолжили бы меня разглядывать.

– Лук, – вежливо сказала я мистеру Элберту. – Кофе, хлеб, муку. Грецкие орехи и сахар; сахар у нас почти весь вышел. – За моей спиной послышался тихий нервный смешок, и мистер Элберт бросил быстрый взгляд поверх моего плеча, а потом уставился на гору пакетов, которые успел собрать на прилавке. Через минуту миссис Элберт принесет заказанные мною курицу и мясо, уже завернутые в бумагу, и положит рядом со всем прочим. Поэтому я обернусь только когда буду готова покинуть магазин.

– Две кварты молока, – продолжала я, – полпинты сливок, фунт масла. – Харрисы перестали привозить нам молочные продукты шесть лет назад, и теперь мне приходилось носить масло и молоко из бакалеи.

– И дюжину яиц. – Констанс забыла включить яйца в список, но дома осталось всего два яйца.

– Коробку арахисового печенья, – закончила я; сегодня вечером дядя Джулиан будет болтать и рассыпать крошки над бумагами, а потом ляжет спать с липкими пальцами.

– И то правда, у Блэквудов всегда был отличный стол. – Это был голос миссис Донелл, она, похоже, стояла прямо у меня за спиной. Кто-то захихикал, кто-то зашипел «тише». Я ни разу не обернулась; достаточно уже было чувствовать, как они все столпились у меня за спиной. Не хватало еще смотреть в их плоские серые лица и ненавидящие глаза. Хоть бы вы все сдохли, подумала я. Жаль, нельзя сказать это вслух! Как говорила Констанс – «никогда не давай им понять, что ты их боишься. Если будешь обращать внимание, станет только хуже». Наверное, это правда, однако мне хотелось, чтобы они сдохли. Я была бы рада в одно прекрасное утро зайти в бакалею и увидеть, как все они, даже Элберты и дети, лежат на полу и умирают, корчась и крича от боли. А я бы бросилась к полкам, набивая сумку всем, что душе угодно, переступая через лежащие на полу тела. Может быть, еще и пнула бы миссис Донелл перед тем, как идти домой. Я не стыдилась подобных фантазий; жаль только, что они не сбудутся. «Это неправильно, что ты их ненавидишь, – говорила Констанс. – Ненависть лишь делает тебя слабее». Но я все равно их ненавидела и не понимала, зачем им вообще понадобилось существовать на свете.

Мистер Элберт собрал все мои покупки на прилавке и теперь ждал, глядя в пространство мимо меня.

– Это все на сегодня, – сообщила я.

Не взглянув на меня, он начал писать цены на листке бумаги, производя подсчет, потом сунул листок мне, чтобы я могла убедиться, что он меня не обсчитал. Я взяла за правило внимательно проверять счет, хотя мистер Элберт ни разу не ошибся; не в моих силах было сделать им гадость, но я старалась, как могла. Продуктовая сумка была забита доверху, еще одна стояла рядом; оставалось только дотащить их до дома, и никак иначе. Никто и никогда не предлагал мне помощь. Да я бы, разумеется, и не приняла ничьей помощи.

«Пропустить два хода». Библиотечные книги, да еще покупки – я шла медленно. Предстояло пройти по тротуару мимо универсального магазина и зайти в кафе к Стелле. Я остановилась в дверях продуктового, стараясь отыскать в себе хоть какую-нибудь спасительную мысль. За моей спиной началось движение, покашливание – они снова были готовы начать привычную болтовню, а в глубине магазина Элберты наверняка закатывали глаза к потолку от несказанного облегчения. Я сделала суровое лицо. Итак, сегодня я буду думать про то, как мы будем обедать в саду. Мои глаза были открыты как раз настолько, чтобы видеть, куда я иду – коричневые туфли моей матери на ногах, – но внутренним взором я видела, как накрываю стол зеленой скатертью, как несу желтые тарелки и белую миску с клубникой. Желтые тарелки, думала я, чувствуя, как мужчины провожают меня взглядами. Дядя Джулиан получит отличное яйцо всмятку, в которое покрошит жареный хлеб. И надо сказать Констанс, чтобы накинула шаль ему на плечи; в конце концов, самое начало весны. Не надо было смотреть, чтобы видеть, как они скалятся и жестикулируют; как было бы хорошо, если бы они все сдохли, а я прошла бы по их трупам. Они редко заговаривали непосредственно со мной, обращаясь все больше друг к другу. «Во-он одна из девчонок Блэквуд, – услышала я, как издевательски протянул один из них. – Одна из девчонок Блэквуд с фермы Блэквудов». «Беда с этими Блэквудами, – подхватил кто-то другой, достаточно громко, чтобы мне было слышно. – Беда с этими бедными девчушками». «Отличная там ферма, – говорили они. – Отличная земля. На такой земле можно здорово разбогатеть. Если у тебя в запасе сто лет и три головы и тебе без разницы, что выращивать, – тогда точно разбогатеешь. Да, эти Блэквуды не зря стерегут свою землю под надежным замком!» «Можно здорово разбогатеть». «Бедные девочки Блэквуд». «И никак не узнаешь, что там растет, на земле Блэквудов».

Я иду по их трупам, думала я. А теперь мы завтракаем в саду, и у дяди Джулиана шаль на плечах. Проходя здесь, я всегда держу сумки с покупками крепче; помню, как в одно ужасное утро выронила сумку. Яйца разбились, молоко пролилось, а я судорожно подбирала все, что было можно, под их вопли, твердя про себя, что не стану спасаться бегством. Запихивая кое-как в продуктовую сумку жестяные банки, коробки и рассыпавшийся сахар, я заклинала себя не убегать.

В тротуаре перед кафе Стеллы была трещина, точно указующий перст; эта трещина всегда тут была. Другие заметные ориентиры в городе были сделаны во времена, которые я уже помнила; например, отпечаток ладони Джона Харриса в бетонном основании ратуши или первые буквы имени сына Мюллеров на библиотечном крыльце; когда строили ратушу, я ходила в третий класс школы. Но трещина в тротуаре напротив заведения Стеллы была всегда, как всегда была и сама Стелла. Помню, как переезжала эту трещину на роликах и как старалась не наступать на нее, чтобы не рассердить маму, как неслась мимо на велосипеде и мои волосы развевались за спиной; в те времена жители городка еще не ненавидели нас в открытую, хотя отец говорил, что они все нищеброды. Мама однажды сказала, что видела эту трещину, когда девочкой жила в Рочестер-хаус, поэтому трещина наверняка была и в те дни, когда мать вышла замуж за отца и переехала жить на ферму Блэквудов. А я думаю, что трещина эта, как указующий перст, уже торчала на своем месте, когда городок только строился – из серой, побитой погодой древесины, и уродливые люди со злыми лицами были перенесены сюда из каких-то невообразимых далей и засунуты в эти серые дома – живите!

Стелла купила кофеварку и установила мраморную стойку – на деньги по страховке после смерти мужа; но в остальном, насколько я помню, заведение оставалось таким, каким было всегда. Бывало, мы с Констанс забегали сюда после школы, чтобы потратить несколько центов, и каждый день покупали газету – отнести домой для отца, который читал ее по вечерам. С некоторых пор мы больше не покупаем газет, но Стелла по-прежнему продает их, вместе с журналами, грошовыми леденцами и серыми открытками с изображением городской ратуши.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – сказала Стелла, когда я села за стойку, поставив на пол сумки с покупками. Иногда, мечтая о том, чтобы все жители городка взяли да умерли, я думала, что могла бы пощадить Стеллу, потому что она единственная умудрялась сохранить хоть какое-то подобие цвета. Стелла была округлая и розовая и, надевая яркое платье в цветочек, некоторое время оставалась яркой, прежде чем слиться с грязно-серым окружением. – Как дела сегодня? – спросила она.

– Очень хорошо, спасибо.

– А Констанс Блэквуд, как у нее дела?

– Очень хорошо, спасибо.

– А он-то как?

– Лучше не бывает. Черный кофе, прошу вас. – На самом деле я предпочла бы кофе с сахаром и сливками, потому что черный кофе ужасно горький. Однако, поскольку я заходила сюда исключительно из гордости, мой заказ был чисто символическим.

Если к Стелле заходил кто-то еще, я вставала и спокойно уходила, но бывали очень неудачные дни. Вот и в это утро Стелла едва успела поставить на стойку мой кофе, как в дверях мелькнула тень. Стелла подняла голову и сказала:

– Доброе утро, Джим.

Она подошла к другому концу стойки, ожидая, что он там и сядет, дав мне возможность уйти незамеченной. Но это был Джим Донелл, и я сразу поняла, что сегодня мне не повезло. У некоторых обитателей нашей деревни были настоящие лица; я их знала и могла ненавидеть каждое по отдельности. Среди них как раз и были Джим Донелл и его жена, потому что их ненависть была искренней. Прочие ненавидели нас тупо, просто по привычке. Они бы держались дальнего края стойки, где стояла Стелла, однако Джим Донелл направился прямиком туда, где сидела я, и поставил стул рядом. Ближе было просто некуда, и я понимала, что он вознамерился испортить мне сегодняшнее утро.

– Поговаривают, – начал он, раскачиваясь на стуле из стороны в сторону и буравя меня пристальным взглядом. – Поговаривают, что вы уезжаете.

Мне не нравилось, что он сидит так близко ко мне. Стелла направилась к нам, идя вдоль стойки с внутренней стороны. Хоть бы она сказала ему пересесть, чтобы я могла встать и уйти. И чтобы мне при этом не надо было бы силой прокладывать себе путь.

– Говорят, вы уезжаете, – торжественно повторил он.

– Нет, – ответила я, потому что он ждал ответа.

– Забавно, – сказал он, переводя взгляд с меня на Стеллу и обратно. – Я мог бы поклясться, что кто-то говорил мне, что вы скоро уедете.

– Нет, – сказала я.

– Кофе, Джим? – спросила Стелла.

– Кому бы это понадобилось выдумывать такую историю, а, Стелла? Кому бы это могло взбрести в голову сказать мне, будто вы уезжаете, а вы и не собирались? – Стелла покачала головой, но я видела, что она прячет улыбку. Еще я видела, как мои руки вцепились в лежащую на коленях бумажную салфетку и отрывают уголок. Я заставила руки лежать смирно и мысленно пообещала себе, что буду добрее к дяде Джулиану каждый раз, когда увижу крошечный обрывок бумаги.

– Ума не приложу, откуда берутся сплетни, – продолжал Джим Донелл. Вероятно, придет день, когда Джим Донелл умрет. Вероятно, внутри Джима уже зреет гниль, которая его убьет. – Ты слышала, чтобы в нашей деревне кто-нибудь распускал сплетни просто так? – спросил он у Стеллы.

– Оставь ее в покое, Джим, – сказала Стелла.

Дядя Джулиан был уже немолод. И он умирал. Как ни прискорбно, он умирал наяву, в отличие от Джима Донелла, Стеллы или всех прочих. Бедный старый дядя Джулиан умирал, и я решила твердо взять себе за правило быть с ним ласковее. У нас будет пикник на лужайке. Констанс принесет его шаль и набросит ему на плечи. А я буду валяться на траве.

– Я никого не трогаю. Правда, Стел? Никого. Я просто хочу узнать у мисс Мэри-Кэтрин Блэквуд, отчего все в городе твердят, будто она и ее старшая сестрица собираются вскоре нас покинуть. Уехать. Чтобы поселиться где-то в другом месте. – Он помешивал свой кофе. Краем глаза я видела, как крутится его ложечка. Круг, еще круг и еще один; мне захотелось смеяться. Было нечто исключительно глупое в том, как вертелась ложечка Джима, пока сам он продолжал говорить. Интересно, заткнется ли он, если я протяну руку и схвачу его дурацкую ложечку? Весьма вероятно, рассудила я, весьма вероятно, что он выплеснет свой кофе мне в лицо.

– Уезжаете куда подальше, – уныло бубнил он.

– Оставь, – сказала Стелла.

Отныне, когда дядя Джулиан затеет рассказывать одну из своих историй, я буду слушать очень внимательно. Я уже несу домой арахисовое печенье, и это хорошо.

– И вот тут я ужасно расстроился, – сказал Джим Донелл. – Подумать только, мы потеряем одно из старейших семейств города! Действительно, печально. – Он крутанулся на своем стуле, потому что в дверях появился еще кто-то; а я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Разумеется, я не повернулась, чтобы взглянуть, кого там принесло, но Джим произнес – «Джо», и я поняла, что это Данхэм, плотник.

– Джо, слыхал что-нибудь подобное? Вся деревня только и судачит, будто Блэквуды уезжают, но вот тут сидит мисс Мэри-Кэтрин Блэквуд, которая утверждает, что ничего подобного нету.

Последовала небольшая пауза. Я знала, что Джо хмурится, глядя то на Джима, то на Стеллу, то на меня; обдумывает то, что услышал, взвешивает каждое слово и прикидывает, что бы все это означало.

– Вот как? – сказал он наконец.

– Послушайте, вы, оба, – начала Стелла, но Джим Донелл продолжал говорить, сидя ко мне спиной и вытянув ноги так, что я не могла встать и выйти на улицу.

– Только нынешним утром я говорил нашим жителям, как это плохо, когда уезжают старые семьи. Хотя ты можешь справедливо заметить, что целая куча Блэквудов уже убралась куда-то. – Он засмеялся и хлопнул ладонью по стойке. – Убралась! – повторил он. – Деревня теряет свой стиль, когда уходят такие примечательные люди. Можно подумать, – медленно произнес он, – что мы их отсюда выжили.

– Так и есть, – сказал Данхэм и расхохотался.

– Подумать только, как они живут в своем прекрасном старинном поместье, с забором, собственной дорожкой и прочими стильными штуковинами! – Джим всегда говорил и говорил до тех пор, пока не выбьется из сил. Уж если Джиму Донеллу было, что сказать, он повторял это раз за разом и на все лады. Наверное, потому, что у него было очень мало мыслей, вот и приходилось выжимать все, до последней капли. Кроме того, он полагал, что будет смешнее, если несколько раз повторить; я знала, что он может продолжать в том же духе, пока не убедится, что его больше никто не слушает. И я дала себе зарок: никогда не думай одну мысль дважды. Мои руки спокойно лежали на коленях. Я живу на Луне, твердила я себе. У меня хорошенький домик на Луне, где я живу одна.

– Что ж, – сказал Джим Донелл; от него воняло. – Я всегда смогу сказать, что знавал Блэквудов. Впрочем, мне-то они ничего такого не делали, так что нечего и вспомнить. Всегда безупречно вежливы со мной. С другой стороны, – продолжал он со смехом, – я ни разу не получал от них приглашения к обеду. Нет, ничего такого.

– Ну, с меня хватит, – сказала Стелла, и в ее голосе послышались резкие ноты. – Иди и задирай кого-нибудь другого, Джим Донелл!

– Неужели я задираюсь? Так ты думаешь, будто я ждал от них приглашения? Ты думаешь, что я тронулся умом?

– А я, – подхватил Данхэм, – смогу рассказывать, как однажды чинил им сломанную ступеньку, только денег за это так и не получил.

Что правда, то правда. Констанс отправила меня к нему, чтобы сказать, что мы не станем платить за необструганную доску, криво приколоченную поперек ступеньки, если предполагалось, что он аккуратно обрежет торцы и ступенька будет как новая. Когда я вышла и сказала ему, что мы отказываемся платить, он оскалился, сплюнул, схватил молоток, вырвал доску вместе с гвоздями и швырнул на землю. «Чините сами», – сказал он мне. Забрался в свой грузовик и уехал. И вот теперь припомнил:

– Мне так и не заплатили!

– Так это, верно, по недосмотру, Джо. Ты просто поезжай туда и скажи мисс Констанс Блэквуд. А уж она проследит, чтобы ты получил то, что причитается. И на всякий случай, если они пригласят тебя к обеду, так скажи – нет, спасибо, мисс Блэквуд!

Данхэм заржал.

– Меня-то они точно не пригласят, – сказал он. – Я починил им ступеньку, а они мне так и не заплатили.

– Забавно, – сказал Джим Донелл, – они чинят дом и все такое, а сами все это время собирались уносить ноги.

– Мэри-Кэтрин, – сказала Стелла, подходя туда, где я сидела, и останавливаясь напротив меня с внутренней стороны стойки. – Уходи. Иди домой. Просто встань со стула и уходи. Пока ты здесь, только и жди скандала.

– Чистая правда, – сказал Джим Донелл. Стелла взглянула на него, и он убрал ноги, чтобы дать мне пройти. – Вы только свистните, Мэри-Кэтрин, и мы все придем, чтобы помочь вам собраться. Только свистните, Меррикэт.

– А от меня можете передать своей сеструхе, – начал было Данхэм, но я бросилась к выходу. Поэтому все, что я услышала, находясь в дверях, так это смех. Этих двоих и Стеллы.

Мне нравился мой лунный домик, я установила в нем камин, а снаружи устроила садик (что сможет прижиться на Луне? Надо спросить у Констанс). Я собиралась накрыть к обеду в лунном саду. Все предметы на Луне были очень яркими и необычных цветов. Я решила, что мой домик должен быть голубым. Я смотрела, как двигаются мои маленькие ноги в коричневых туфлях, шаг за шагом, слегка размахивая сумкой с продуктами. Я сходила к Стелле, и теперь мне оставалось лишь пройти мимо ратуши, где не будет никого, кроме тех, кто выдавал лицензии на собак, или тех, кто высчитывал, какие штрафы содрать с водителей, проезжавших через город по шоссе, да еще тех, кто рассылал счета за воду, канализацию и мусор и запрещал прочим жителям сжигать листья или ловить рыбу; но все эти люди будут скрыты где-то в недрах ратуши и заняты общественным трудом. Мне нечего их бояться, если, конечно, не надумаю ловить рыбу в неподходящий сезон. Я стала думать, как буду ловить алых рыбок в лунных реках, и увидела, что мальчики Харрис бегают по своему двору, орут и ссорятся с полудюжиной других мальчишек. Я увидела их только тогда, когда миновала угол ратуши. Еще можно было вернуться назад и пойти другим путем, вверх по главному шоссе до ручья, перейти на другой берег – и вот она, дорожка, ведущая прямиком к нашему дому. Но было поздно, и в руках у меня были сумки с покупками. Да и переходить вброд грязный ручей в маминых туфлях было противно. И я думала, что живу на Луне, и шла очень быстро. Они увидели меня сразу же; а я представляла, как они гниют изнутри и корчатся в муках и вопят. Я мечтала, что они будут валяться на земле у моих ног, визжа и сгибаясь пополам.

– Меррикэт, – хором завопили они. – Меррикэт, Меррикэт! – И выстроились вдоль забора.

Интересно, подумала я, неужели этому научили их родители. Джим Донелл, Данхэм и грязнуля Харрис регулярно муштровали своих отпрысков, обучая их с любовью и заботой, чтобы детский визг был одинаковой высоты и тональности. Как иначе могла добиться подобной слаженности целая орава детей?

«Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!

Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду!

Меррикэт, сказала Конни, а теперь ложись поспать!

Я могу твой гроб поглубже на погосте закопать!»

Я делала вид, будто не говорю на их языке; наш лунный язык был мягким и текучим, и мы пели в звездном сиянии, глядя сверху вниз на высохший, истлевший мир; я уже наполовину миновала забор.

– Меррикэт, Меррикэт!

– Где старушка Конни – дома, варит обед?

– Не выпить ли тебе чаю?

Странно быть внутри себя. Идти быстрым упругим шагом вдоль забора, уверенно, но без лишней спешки переставляя ноги одну за другой – они могут заметить, если я начну торопиться! Быть внутри себя и знать, что они на меня смотрят; я спряталась глубоко, но все-таки слышала их и видела краешком глаза. Вот бы они все повалились замертво на землю.

– Поглубже на погосте закопать!

– Меррикэт!

Когда я проходила мимо, на крыльце появилась мать мальчиков Харрис. Наверное, вышла посмотреть, чего они так разорались. Минуту она стояла там, наблюдая и слушая, и я остановилась, глядя на нее, всматриваясь в ее тупые выцветшие глаза. Я знала, что мне нельзя с ней говорить, но понимала, что все равно сделаю это.

– Неужели вы не можете заставить их замолчать? – спросила я ее в тот день. Я задавалась вопросами: есть ли в этой тетке хоть что-нибудь доброе, к чему можно воззвать? Бегала ли она хоть раз по траве или любовалась цветами? Испытывала ли радость или любовь? – Неужели нельзя заставить их прекратить?

– Дети, – сказала она, всем своим видом выражая злобное торжество. – Не надо обзывать даму.

– Конечно, ма, – смиренно сказал один из мальчиков.

– И отойдите подальше от забора. Не обзывайте даму.

И я пошла дальше, а они продолжали визжать и вопить, пока эта женщина стояла на крыльце и хохотала в голос.

«Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!

Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду!»

Пусть их языки обуглятся в огне, пусть их глотки сгорят вместе с вырывающимися оттуда криками, пусть в животах их разверзнется адское пламя, словно от тысяч пожаров.

– Прощай, Меррикэт, – кричали они, когда я дошла до конца забора. – И не торопись возвращаться!

– Прощай, Меррикэт, и передай наш горячий привет Конни.

– Прощай, Меррикэт! – Но я уже была возле черного камня, и вот она, калитка, откуда начиналась наша тропинка.

2

Мне пришлось поставить на землю сумки с продуктами, чтобы открыть замок на воротах. Это был простейший висячий замок, сломать который было под силу любому ребенку. Однако на воротах висела табличка, которая гласила – «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». Поэтому никто не имел права здесь ходить. И ворота, и надпись, и замок были делом рук нашего отца, когда он решил перекрыть тропинку. Прежде тропинкой пользовались все желающие, чтобы срезать путь из деревни до перекрестка на шоссе, где останавливался автобус. Наша тропинка позволяла выгадать добрую четверть мили, если пройти мимо парадной двери нашего дома. Но маме не нравилось видеть чужаков у нашей двери, и первое, что пришлось сделать отцу, когда он привез ее жить в Блэквуд-хаус, – перекрыть тропинку и огородить забором все владения Блэквудов, от шоссе до самого ручья. Другим концом тропинка упиралась во вторую калитку – я редко туда ходила. На этой калитке также был висячий замок и табличка «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». Как говорила мама, «шоссе построили для всех, но моя дверь – только моя».

Все, кто приходил нас повидать – разумеется, по приглашению, – пользовались подъездной дорожкой, что шла от шоссе прямо к нашей парадной двери. В детстве я лежала в спальне в задней части дома и представляла себе, что место, где сходились подъездная дорожка и тропинка, – это перекресток миров. К нашему крыльцу прибывают хорошие люди – чистые, богатые, разодетые в атлас и кружева. Те, кто имел право нас навестить. А по тропинке туда-сюда снуют людишки из деревни – вертясь, крадучись, чуть что подобострастно уступая дорогу. Они не войдут в дом, успокаивала я себя раз за разом, лежа в своей темной комнатке, на потолке которой тени от деревьев рисовали причудливый узор. Им больше не разрешается сюда входить; тропинка перекрыта навечно. Иногда я стояла с нашей стороны забора, прячась за кустами, и наблюдала, как жители деревни топают по шоссе, чтобы добраться до автобусной остановки. Насколько мне известно, никто и никогда не пытался воспользоваться нашей тропинкой с тех пор, как отец закрыл ее для посторонних.

Переставив сумки с покупками внутрь забора, я снова тщательно заперла ворота и проверила замок – исправен ли? Теперь я в безопасности, раз за моей спиной был накрепко запертый замок. Тропинка тонула в глухой тени; с тех пор, как отец раз и навсегда отказался от мысли сделать наши земли прибыльными, он позволил деревьям, кустам и диким цветам расти, как им вздумается. Поэтому наши владения, за исключением луга и сада, густо заросли, и никто не знал здешних тайных троп, кроме меня. Сейчас, шагая по тропинке – легкой походкой, ведь я была дома, – я знала каждый поворот и была уверена в каждом шаге. Констанс могла бы назвать все растения в округе. Но мне было довольно того, что я знала, где что растет и что любое дерево или куст может стать для меня надежным убежищем. На тропинке не было других следов, кроме моих собственных, в направлении деревни и обратно. За поворотом я могла бы увидеть отпечаток ноги Констанс – иногда она выходила навстречу и поджидала меня; но в основном ее следы были в саду и в доме. Сегодня Констанс вышла к самому краю сада, и я увидела ее, как только миновала поворот; она стояла, за ее спиной виднелся озаренный солнечным светом дом. Я побежала ей навстречу.

– Меррикэт, – с улыбкой сказала мне Констанс. – Смотри, как далеко я зашла сегодня.

– Слишком далеко, – ответила я. – Этак ты скоро пойдешь за мной в деревню.

– Может быть, если ты так думаешь.

Конечно, я знала, что она меня дразнит, и все же по спине прошел холодок. Однако я рассмеялась.

– Тебе это не понравилось бы, – сказала я ей. – А сейчас, возьми-ка у меня часть пакетов, лентяйка ты эдакая. И где мой кот?

– Отправился ловить бабочек, потому что ты припозднилась. Ты купила яйца? Я забыла тебе сказать.

– Конечно. Давай накроем к обеду на лужайке.

Когда я была маленькой, я думала, что Констанс сказочная принцесса. Бывало, я пыталась нарисовать ее портрет, с длинными золотистыми волосами и такими синими глазами, какие только можно было изобразить с помощью цветного карандаша. И ярко-розовые пятна на каждой щеке. Эти рисунки всегда меня удивляли, потому что сестра и в самом деле выглядела так; даже в худшие времена она была вся такая бело-розово-золотистая, и, казалось, никакие обстоятельства не заставят ее потускнеть. Она всегда была самой большой драгоценностью моего мира. Я шла за Констанс по мягкой траве, мимо цветов, за которыми она ухаживала; из цветочных зарослей вышел Иона, мой кот, и пошел за мной.

Констанс стояла в дверях парадного входа и ждала, пока я вслед за ней не поднимусь по ступенькам. Я поставила сумки с покупками возле стола в прихожей и заперла дверь. Мы не будем ею пользоваться до самого полудня, потому что наша жизнь в основном была сосредоточена в задней части дома, на лужайке и в саду, куда не ступала нога никого из посторонних. Наш дом так и продолжал смотреть на шоссе и деревню, а мы прятались за его суровым, негостеприимным фасадом. Мы хорошо заботились о нашем доме, и все же обитаемыми были только комнаты в задней его части – кухня, спальни и маленькая теплая комнатка при кухне, где жил дядя Джулиан. А за домом рос любимый каштан Констанс, широко простиралась чудесная лужайка с цветами, которые сажала Констанс, за ними – огород, за которым ухаживала Констанс, а еще дальше – тенистые деревья на берегу ручья. Когда мы сидели на лужайке позади дома, нас никто и ниоткуда не видел.

Я вспомнила, что собиралась быть добрее к дяде Джулиану, когда увидела, как он возится со своими бумагами за огромным старым письменным столом в кухонном уголке.

– Ты позволишь дяде Джулиану арахисовое печенье? – спросила я у Констанс.

– Только после обеда, – ответила Констанс. Она осторожно доставала продукты из пакетов; любая еда была для нее драгоценностью, и она всегда дотрагивалась до продуктов со смиренным почтением. Мне не дозволялось ей помогать; мне не разрешалось готовить еду или собирать грибы, хотя я иногда приносила овощи с огорода или яблоки со старых яблонь.

– У нас будут оладьи, – сообщила Констанс, едва ли не нараспев, ведь она разбирала и раскладывала по местам съестное. – Дядя Джулиан получит яйцо всмятку с маслом, оладушек и небольшой пудинг.

– Вкуснотища, – сказал дядя Джулиан.

– Меррикэт может съесть что-нибудь постное, что-нибудь сдобное и что-нибудь соленое.

– Иона поймает мне мышку, – сказала я коту, сидящему у меня на коленях.

– Я всегда так радуюсь, когда ты возвращаешься из деревни, – сказала Констанс. Она оторвалась от своего занятия, чтобы взглянуть на меня и улыбнуться. – Разумеется, это отчасти потому, что приносишь в дом еду. Но еще и потому, что очень скучаю без тебя.

– Я всегда счастлива вернуться из деревни домой, – сказала я.

– Неужели все так плохо? – Она быстро дотронулась до моей щеки одним пальцем.

– Тебе и знать не стоит.

– Однажды я пойду туда. – Уже второй раз сестра заговаривала о том, чтобы выйти за пределы наших владений, и я опять похолодела.

– Констанс, – подал голос дядя Джулиан. Подняв со стола клочок бумаги, он изучающе уставился на него и нахмурился. – Похоже, у меня нет сведений, выкурил ли ваш отец свою обычную сигару в саду тем утром.

– Уверена, что выкурил, – ответила Констанс. – Твой кот ловил рыбу в ручье, – сказала она мне. – Он пришел весь в грязи. – Она свернула продуктовую сумку и положила к другим сумкам в выдвижной ящик. Потом поставила библиотечные книги на полку, где им суждено остаться навсегда. Нам с Ионой полагалось сидеть в углу и не путаться под ногами, пока Констанс будет хлопотать на кухне. Было исключительно отрадно наблюдать, как она грациозно двигается, купаясь в солнечном свете, и ласково дотрагивается до продуктов.

– Сегодня день Хелен Кларк, – напомнила я. – Тебе не страшно?

Она с улыбкой повернулась ко мне.

– Нисколько, – ответила она. – Думаю, мне становится лучше. И сегодня я испеку маленькие пирожные с ромом.

– И Хелен Кларк завопит от радости и проглотит их все.

Даже сейчас мы с Констанс вращались в обществе, принимая немногочисленных знакомых, которые подъезжали к нашему дому на машинах. Хелен Кларк пила у нас чай по пятницам. Миссис Шепард, миссис Райс или старая миссис Кроули время от времени заезжали по воскресеньям, по пути из церкви, чтобы сообщить, что «нам бы очень понравилась служба». Все они считали своим долгом появляться у нас, хотя мы никогда не наносили ответных визитов; высиживали положенные несколько минут, а иногда привозили цветы из своего сада, или книги, или песню, которую Констанс могла бы попробовать исполнить, подыгрывая себе на арфе. Соблюдали исключительную вежливость в разговоре, немного смеялись и никогда не забывали пригласить нас к себе, хоть и знали, что мы все равно не придем. Они были почтительны с дядей Джулианом, терпеливо выслушивали его болтовню, звали нас покататься на их автомобилях и осыпали заверениями в дружбе. В разговоре друг с другом мы с Констанс всегда отзывались о них по-доброму, потому что эти дамы искренне думали, будто их визиты доставляют нам радость. Они никогда не ходили по нашей заветной тропинке. Они выходили в сад, если Констанс предлагала им черенок с розового куста или приглашала полюбоваться удачным сочетанием цветов на новой клумбе. Но им никогда не предлагали выйти за пределы четко очерченных границ. Они шли через сад, выходили к своим машинам через дверь парадного и уносились прочь по подъездной дорожке через главные ворота. Несколько раз заезжали мистер и миссис Каррингтон, чтобы посмотреть, как у нас дела, ведь некогда мистер Каррингтон и наш отец были очень хорошими друзьями. Они никогда не заходили в дом и не пробовали никаких закусок, но подъезжали к парадному и, не выходя из машины, болтали с нами несколько минут. «Как вы тут поживаете?» – всегда спрашивали они, глядя то на меня, то на Констанс. «Как вы тут справляетесь одни? Может, вам что-нибудь нужно? Или мы можем чем-нибудь помочь? Так как же вы тут поживаете?» Констанс всегда приглашала их в дом, поскольку нас воспитывали в строгом убеждении, что очень невежливо держать гостей у порога, однако Каррингтоны никогда не заходили в дом.

– Интересно, – сказала я, думая о Каррингтонах. – Может быть, Каррингтоны привезли бы мне коня, если бы я попросила? Я могла бы кататься по лугу верхом на коне.

Констанс обернулась и долго смотрела на меня, слегка нахмурив брови.

– Ты не будешь их просить, – наконец проговорила она. – Мы никогда никого не просим. Помни это.

– Я хотела тебя подразнить, – ответила я. – Кстати, на самом деле я хочу крылатого коня. Мы могли бы прокатить тебя до Луны и обратно – мы с моим конем.

– Помню, раньше ты мечтала о грифоне, – ответила она. – А теперь, мисс Лентяйка, беги и накрывай на стол.

– Тем последним вечером они жутко ссорились, – сообщил дядя Джулиан. – «Я этого не потерплю, – сказала она. – Я этого не вынесу, Джон Блэквуд», а он ответил: «У нас нет выбора». Разумеется, я подслушивал возле двери, но пришел слишком поздно, чтобы услышать, из-за чего они ссорились. Полагаю, это из-за денег.

– Они нечасто ссорились, – заметила Констанс.

– Они неизменно были очень вежливы друг с другом, если ты, племянница, подразумеваешь именно это, когда говоришь, что они «не ссорились». В высшей степени неудачный пример для остальных. Мы с моей женой предпочитали орать друг на друга.

– Иногда не верится, что прошло шесть лет, – сказала Констанс. Я взяла желтую скатерть и вышла на лужайку, чтобы начать накрывать на стол. За моей спиной Констанс продолжала говорить с дядей Джулианом: – Иногда мне кажется, что я отдала бы все на свете, чтобы они все снова были с нами.

Когда я была маленькой, я верила, что вырасту, стану высокой и смогу дотянуться до верхней перекладины окон в маминой гостиной. Это были летние окна, потому что на самом деле наш дом задумывался как летний. Отец установил отопление лишь потому, что у семьи не было возможности переезжать на зиму в какой-нибудь другой дом. По праву нам бы следовало жить в деревне, в доме Рочестеров, но он был давно для нас потерян. Окна в гостиной были от пола до самого потолка, и достать до верха я не могла. Мама говорила гостям, что занавески из голубого шелка на окнах достигали четырнадцати футов в длину. Два таких высоких окна были в гостиной и еще два в столовой напротив. Снаружи они казались узкими и надменными, но внутри гостиная была очень красивая. Из дома Рочестеров мама привезла с собой стулья с золочеными ножками; ее арфа также находилась здесь, и комната сияла зеркальными отражениями и бликами хрустальных граней. Мы с Констанс пользовались этой комнатой только, когда к нам на чашку чая приезжала Хелен Кларк, но всегда содержали ее в идеальном порядке. Стоя на лестнице-стремянке, Констанс мыла оконные стекла. А еще мы стирали пыль с фигурок дрезденского фарфора, стоящих на каминной полке. Тряпкой, надетой на палку, я осторожно проводила по белой и вычурной, словно свадебный торт, лепнине под самым потолком: я смотрела вверх, вглядываясь в белоснежные фрукты и листья, пятилась, тщательно протирая купидонов и завитки лент. У меня неизменно кружилась голова, и я смеялась над Констанс, когда та ловила меня, не давая упасть. Мы натирали полы и зашивали мельчайшие дырочки в розовой парчовой ткани, которой были обтянуты диваны и кресла. Поверх каждого высокого окна шел позолоченный ламбрекен, а вокруг камина – золотой орнамент в виде завитков; еще в гостиной висел мамин портрет. «Я не могу видеть свою чудесную гостиную в беспорядке» – так говаривала мама. Поэтому нас с Констанс сюда не пускали. Зато теперь именно мы поддерживали в ней шик и блеск.

Наша мать всегда сервировала чай для гостей на низком столике сбоку от камина, поэтому именно там Констанс накрывала свой стол. Она сидела на розовом диване, а сверху с портрета на нее взирала мама, а я сидела на своем стульчике в углу и наблюдала. Мне разрешалось приносить чашки с блюдцами, передавать сэндвичи и пирожные, но только не разливать чай. Я ненавидела принимать пищу, когда на меня смотрели посторонние, так что свою чашку чая я пила потом, на кухне. В тот день, когда Хелен Кларк приехала выпить у нас чаю в последний раз, Констанс накрыла на стол как обычно, поставив чудесные чашечки тонкого розоватого фарфора, которыми всегда пользовалась мама, и два серебряных блюда – одно с маленькими сэндвичами, второе с особыми ромовыми пирожными. Два ромовых пирожных дожидались меня на кухне, на тот случай, если Хелен Кларк съест все те, что были на столе. Констанс тихо сидела на диване; она никогда не ерзала на месте, и ее руки всегда были спокойно сложены на коленях. Я ждала возле окна, высматривая Хелен Кларк, которая всегда являлась в точно назначенный час.

– Тебе страшно? – спросила я у Констанс.

– Нет, – ответила она, и я, не оборачиваясь, по тону ее голоса поняла, что сестра совершенно спокойна.

Я увидела, как машина сворачивает на нашу подъездную дорожку. А потом увидела, что в машине не один человек, а двое.

– Констанс, – сказала я. – Она привезла еще кого-то!

На минуту Констанс застыла, а потом ответила твердо:

– Думаю, все будет хорошо.

Я обернулась и взглянула на сестру. Она была спокойна.

– Я отошлю их прочь, – сказала я. – Ей следует понимать, что к чему.

– Нет, – возразила Констанс. – Я и правда уверена, что все будет хорошо. Ты, главное, присматривай за мной.

– Но я не допущу, чтобы ты пугалась.

– Рано или поздно, – сказала сестра, – рано или поздно, но мне придется сделать первый шаг.

Я похолодела.

– Я хочу отослать их прочь.

– Нет, – сказала Констанс. – Ни в коем случае.

Машина остановилась перед домом, и я вышла в прихожую, чтобы отворить дверь, которую я заранее отперла, потому как невежливо отмыкать замок перед гостями. Выйдя на крыльцо, я увидела, что дело вовсе не так плохо, как я сперва предполагала. Хелен Кларк привезла с собой отнюдь не незнакомку, а маленькую миссис Райт, которая как-то раз уже приезжала к нам и напугалась больше всех. Она не очень страшна для Констанс, однако Хелен Кларк не должна была никого привозить, не предупредив меня.

– Добрый день, Мэри-Кэтрин, – сказала Хелен Кларк, обходя машину кругом и направляясь к крыльцу. – Чудесный весенний день, не правда ли? Как поживает дорогая Констанс? Я привезла Люсиль. – Вот бесстыдница! Как будто так и заведено, каждый день привозить малознакомых людей повидаться с Констанс! Мне было противно ей улыбаться. – Вы ведь помните Люсиль Райт? – продолжала она, и бедняжка миссис Райт пропищала тоненьким голоском, что ужасно хотела приехать к нам еще раз. Я придерживала дверь, пока они входили в переднюю. Пальто на них не было, потому что день выдался теплым, но Хелен Кларк достало здравого смысла помедлить минуту. – Скажи дорогой Констанс, что мы приехали, – сказала она мне, и я понимала, что она дает мне время предупредить Констанс, кого именно привезла с собой.

Так что я проскользнула в гостиную, где сестра тихо сидела на диване, и сказала:

– Это миссис Райт, та самая, испуганная.

Констанс улыбнулась.

– Первый шаг комом, – сказала она. – Меррикэт, все будет хорошо.

В прихожей Хелен Кларк показывала миссис Райт нашу лестницу, рассказывая известную историю насчет резьбы и вывезенной из Италии древесины. Когда я вышла из гостиной, она поглядела на меня и сказала:

– Мэри-Кэтрин, эта лестница – одно из чудес нашего графства. Печально, что приходится прятать ее от людских глаз. Пойдем, Люсиль.

Они обе прошли в гостиную. Констанс полностью владела собой. Она встала с дивана, улыбнулась и сказала, что рада их видеть. По природе своей будучи бестактной, Хелен Кларк умудрилась превратить простое действие – войти в гостиную и сесть – в затейливый балет для трех танцоров. Не успела Констанс договорить, как Хелен Кларк подхватила миссис Райт и отправила ее, точно крокетный мяч, в угол комнаты, где та плюхнулась на маленький и неудобный стульчик, на который садиться явно не намеревалась. Сама же Хелен Кларк направилась к дивану, где сидела Констанс, едва не перевернув по дороге чайный столик. Хотя в комнате было полно свободных стульев, не считая второго дивана, она, наконец, уселась в неприятной близости от Констанс, которая не выносила, чтобы кто-то, кроме меня, сидел рядом с ней.

– Ну вот, – сказала Хелен Кларк, раскинувшись на диване. – Я рада видеть вас снова.

– Как мило, что вы нас принимаете, – сказала миссис Райт, подавшись вперед. – Какая красивая лестница.

– Отлично выглядишь, Констанс. Ты работала в саду?

– В такой чудесный день трудно усидеть в доме, – рассмеялась Констанс; она держалась просто отлично. – Это такое захватывающее удовольствие, – обратилась она к миссис Райт, сидящей в дальнем углу гостиной. – Возможно, вы тоже увлекаетесь садоводством? Эти первые теплые весенние деньки просто созданы для того, чтобы ухаживать за садом.

Констанс говорила чуть больше и чуть быстрее, чем надо, но никто этого не замечал, кроме меня.

– Я и вправду люблю сад, – выпалила миссис Райт. – Я и вправду просто обожаю сад.

– А как поживает Джулиан? – спросила Хелен Кларк, не дав миссис Райт толком договорить. – Как поживает старина Джулиан?

– Спасибо, очень хорошо. Он намеревается выйти к нам и попить с нами чаю.

– Вы знакомы с Джулианом Блэквудом? – поинтересовалась Хелен Кларк у миссис Райт, и миссис Райт, покачав головой, начала было:

– Разумеется, я бы хотела с ним познакомиться, я столько о нем слышала…

И осеклась.

– Он несколько… эксцентричен, – сказала Хелен Кларк, улыбаясь Констанс так, будто открывала страшную тайну. А я задумалась. Если «эксцентричный» означает то, что написано в словаре, то есть «отклонение от нормы», то самой эксцентричной особой здесь была сама Хелен Кларк, куда более эксцентричной, чем дядя Джулиан, с ее неуклюжими движениями и непредсказуемыми расспросами. Да еще имеет наглость привозить к чаю посторонних! Дядя Джулиан жил себе спокойно, следуя четко заданному плану, и никому не мешал. Ей не следовало вешать на людей неподходящие ярлыки, подумала я, вспомнив, что решила быть добрее к дяде Джулиану.

– Констанс, ты всегда была одной из моих ближайших подруг, – продолжала она, и я удивилась. Неужели она не видит, как Констанс прямо-таки съежилась от ее слов? – Я хочу дать тебе маленький совет; и помни, что это чисто по-дружески.

Должно быть, я догадалась, о чем она будет говорить, потому что вся похолодела. Судьба этого дня зависела от того, что скажет сейчас Хелен Кларк. Сидя на низеньком стульчике в углу, я пристально всматривалась в Констанс и ждала, что она сейчас встанет и убежит, не желая слышать слова, которые вот-вот будут произнесены. Однако Хелен Кларк продолжала как ни в чем не бывало:

– Сейчас весна. Ты молода, ты красива, и у тебя есть право быть счастливой. Возвращайся назад в мир.

Всего лишь месяц назад, когда еще стояла зима, подобные слова заставили бы Констанс спасаться бегством. Сейчас же я видела, что сестра слушает и улыбается, в нерешительности качая головой.

– Ты слишком долго несешь свое покаяние, – сказала Хелен Кларк.

– Я хотела бы устроить небольшой званый завтрак… – начала миссис Райт.

– Ты забыла про молоко; я пойду и принесу. – Я встала, обращаясь прямо к Констанс, и она растерянно оглянулась на меня, едва ли не с удивлением.

– Спасибо, дорогая, – сказала она.

Я вышла из гостиной в прихожую, затем на кухню. Утром кухня была солнечной и счастливой; сейчас, когда меня сковал страх, она показалась мне мрачной. Похоже, после долгого отречения Констанс вдруг пришла к выводу, что это возможно – взять и выйти обратно в мир. Сейчас до меня дошло, что за один-единственный сегодняшний день эта тема затрагивается уже в третий раз; а три раза – это уже всерьез. Мне стало нечем дышать; меня опутала проволока, а голова стала такой большой, что могла взорваться. Я побежала к задней двери и распахнула ее, чтобы глотнуть воздуха. Мне хотелось бежать; я снова была бы в порядке, если бы добежала до самого края наших владений и обратно, но Констанс была в гостиной, наедине с этими женщинами, и мне нужно было торопиться к ней. Пришлось довольствоваться тем, что я вдребезги разбила молочник, который дожидался на столе; это был мамин молочник, и я оставила осколки на полу, чтобы Констанс их увидела. Я взяла старый молочник, который не подходил к чашкам; мне разрешали наливать молоко, поэтому я наполнила молочник и понесла его в гостиную.

– …делать с Мэри-Кэтрин? – услышала я голос Констанс, а потом она обернулась и улыбнулась мне, пока я стояла в дверях. – Спасибо, дорогая, – сказала Констанс и посмотрела на молочник, а потом снова на меня. – Спасибо, – повторила она, а я поставила молочник на поднос.

– Для начала ничего особенного, – сказала Хелен Кларк. – Согласна, поначалу будет неловко. Однако визит к одному-двум старинным друзьям или, может быть, день, проведенный в торговом центре в городе, – сама знаешь, в городе вас никто не узнает.

– Скромный завтрак? – с надеждой произнесла миссис Райт.

– Мне нужно подумать. – Казалось, Констанс была и смущена, и озадачена. Или ей хотелось рассмеяться? Хелен Кларк кивнула головой.

– Тебе понадобится новая одежда, – сказала она.

Я выбралась из своего угла, чтобы взять у Констанс чашку чая и отнести ее миссис Райт. Принимая чашку, рука миссис Райт дрожала.

– Спасибо, дорогая, – сказала миссис Райт. Я видела, как дрожит чай в ее чашке; в конце концов, это был всего лишь второй ее визит в наш дом.

– Сахар? – предложила я ей. Не могла с собой справиться; с другой стороны, надо же быть вежливой.

– Ах, нет, – сказала она. – Нет, спасибо. Не надо сахару.

Я смотрела на нее и думала, что сегодня она специально оделась для того, чтобы приехать к нам. Мы с Констанс никогда не носили черное, однако миссис Райт, похоже, сочла черное уместным, и сегодня на ней было простое черное платье с ниткой жемчуга. Я вспомнила, что раньше она тоже надевала черное; воплощение хорошего вкуса, подумала я, только не в гостиной нашей матери. Я вернулась к Констанс, взяла блюдо с ромовыми пирожными и отнесла блюдо миссис Райт; это тоже не было хорошим тоном, сначала ей полагалось взять сэндвич. Но я хотела сделать ей гадость, если уж она вырядилась в черное в гостиной нашей матери.

– Их испекла сестра сегодня утром, – сказала я.

– Спасибо, – ответила она. Ее рука замерла над блюдом. Потом она выбрала пирожное и осторожно примостила его на край блюдца. Я подумала, что вежливость миссис Райт граничит с истерикой, и сказала:

– Прошу вас, возьмите два. Все, что приготовлено моей сестрой, изумительно вкусно.

Хелен Райт ела сэндвичи, протягивая руку мимо Констанс, чтобы взять еще один, и еще один. Она бы не вела себя так в каком-нибудь другом месте, решила я, только у нас. Ей безразлично, что о ее манерах подумает Констанс или подумаю я; она полагает, будто мы и без того счастливы ее видеть. Убирайся вон, заклинала я про себя. Убирайся, уноси ноги. В мою голову закралась мысль, не держит ли Хелен Кларк специальную одежду для визитов в наш дом. «Вот это, – в мыслях своих я слышала ее слова и видела, как она выворачивает содержимое своего гардероба, – нет смысла выбрасывать это. Сгодится, чтобы навестить дорогую Констанс». Я мысленно начала одевать Хелен Кларк: поставила ее в купальнике на заснеженном берегу, а потом забросила высоко в колючие ветви дерева в легком платье с розовыми оборками, которые застревали, тянулись и рвались в клочья; она путалась в ветвях и вопила, а я едва сдерживала смех.

– Почему бы не пригласить кого-нибудь сюда? – говорила тем временем Хелен Кларк. – Кого-нибудь из старинных друзей – многие хотели поддерживать дружбу с тобой, дорогая Констанс, – кого-нибудь из старинных друзей, как-нибудь вечерком. К ужину? Нет, – поправилась она. – Наверное, не к ужину. Не сразу.

– Я бы сама… – снова начала миссис Райт; она осторожно поставила на столик свою чашку чая и маленькое пирожное с ромом.

– Хотя почему бы и не к ужину? – продолжала вопрошать Хелен Кларк. – В конце концов, иногда приходится делать решительный шаг.

Я тоже решила высказаться. Констанс не смотрела на меня, она смотрела только на Хелен Кларк.

– Почему бы не пригласить сюда кого-нибудь из добрых жителей деревни? – громко спросила я.

– Боже правый, Мэри-Кэтрин, – сказала Хелен Кларк. – Ты меня просто испугала. – Она рассмеялась. – Не припомню, чтобы Блэквуды когда-нибудь общались с деревенскими.

– Они нас ненавидят, – сказала я.

– Я не слушаю сплетни и надеюсь, что и ты тоже. И еще, Мэри-Кэтрин, ты не хуже меня знаешь, что на девять десятых все это лишь плод твоего воображения. И если ты хоть немного постараешься быть приветливой, против тебя не будет сказано ни слова. Боже правый! Признаю, что когда-то недопонимание все-таки имело место, однако ты раздула это до невообразимых размеров.

– Люди всегда сплетничают, – подхватила миссис Райт.

– Я никогда не скрывала, что была близкой подругой семьи Блэквуд, и вовсе не стыжусь этого. Тебе нужно сблизиться с людьми своего круга, Констанс. Они не сплетничают о нас.

Жаль, что они такие скучные; я решила, что у Констанс сделался несколько усталый вид. Когда они, наконец, уберутся, я буду расчесывать Констанс волосы, пока она не заснет.

– Сюда едет дядя Джулиан, – предупредила я Констанс. Я услышала мягкий шорох инвалидного кресла-коляски в коридоре, поэтому встала, чтобы открыть дверь.

Хелен Кларк спросила:

– Неужели ты полагаешь, что людям действительно будет страшно сюда приезжать?

Дядя Джулиан остановился в дверях. Чтобы составить нам компанию за чаем, он надел щегольской галстук и отмыл лицо так, что оно стало розовым.

– Страшно? – спросил он. – Приезжать сюда? – Сидя в своем кресле, он поклонился миссис Райт, а затем Хелен Кларк. – Мадам, – сказал он. – Мадам. – Я знала, что он все равно не помнит, как их зовут, равно как и того, видел ли он их обеих раньше.

– Хорошо выглядите, дядя Джулиан, – поприветствовала его Хелен Кларк.

– Страшно сюда приезжать? Простите, что повторяю ваши слова, мадам, но я просто поражен! В конце концов, мою племянницу признали невиновной в убийстве. Какая может быть опасность в том, чтобы приехать сюда?

Миссис Райт судорожно вцепилась в свою чашку, однако сумела затем спокойно сложить руки на коленях.

– Можно сказать, что опасность таится везде, – продолжал дядя Джулиан. – Опасность отравиться, разумеется. Моя племянница может порассказать вам о самых неожиданных опасностях – о садовых растениях, в которых таится такой смертельный яд, что куда там змеям! Или об обычных травах, которые способны рассечь вам живот, мадам, не хуже, чем самый острый клинок. Моя племянница…

– Какой чудесный сад, – решительно воскликнула миссис Райт, обращаясь к Констанс. – Ума не приложу, как вы с ним управляетесь.

Хелен Кларк твердо сказала:

– Джулиан, все это давным-давно забыто. Никто больше не думает об этом.

– Достойно сожаления, – сказал дядя Джулиан. – В высшей степени увлекательное дело, одна из немногих настоящих тайн нашего времени. Моего времени, в частности. Дело моей жизни, – сказал он, обращаясь к миссис Райт.

– Джулиан, – перебила Хелен Кларк. Миссис Райт казалась загипнотизированной. – Есть такая штука – хороший вкус, Джулиан!

– Вкус, мадам? А вы когда-нибудь пробовали мышьяк? Я-то могу рассказать, как это бывает: один лишь миг потрясенного неверия, а потом мозг вдруг осознает, что…

Вероятно, секунду назад бедняжка миссис Райт прикусила бы язык, прежде чем затронуть эту тему. Но теперь она воскликнула:

– Вы хотите сказать, что помните?

– Помню. – Вздохнув, дядя Джулиан радостно закивал головой. – Возможно, – с жаром продолжал он, – возможно, вы не знакомы с этой историей? Может быть, мне стоит…

– Джулиан, – сказала Хелен Кларк, – Люсиль не хочет слушать эту историю. И вам не следовало спрашивать.

Я подумала, что миссис Райт как раз-таки жаждет ее послушать, мы с Констанс переглянулись. Мы обе сохраняли исключительно серьезный вид, как приличествовало при обсуждении подобной темы, однако я знала, что сестру, как и меня, переполняет веселье. Как хорошо было слышать оживленную болтовню дяди Джулиана, который почти все время сидел в одиночестве.

И миниатюрная бедняжка миссис Райт – как ни пыталась она побороть соблазн – больше не могла сдерживаться. Она заикалась и заливалась краской, но дядя Джулиан был еще тот искуситель, а любопытство так присуще человеческой натуре, что миссис Райт не могла ему сопротивляться.

– Все произошло прямо в этом доме, – произнесла она с благоговением в голосе.

Мы все молчали, разглядывая ее с любезным сочувствием, и она прошептала:

– О-о, прошу прощения…

– Разумеется, прямо в этом доме, – сказала Констанс. – В столовой. Мы как раз ужинали.

– Семья собралась к вечерней трапезе, – сказал дядя Джулиан, с наслаждением проговаривая каждое слово. – Никто не подозревал, что это будет в последний раз.

– Мышьяк в сахарнице, – подхватила миссис Райт, окончательно забыв о приличиях.

– Я взял оттуда сахару. – Дядя Джулиан погрозил ей пальцем. – Я сам взял оттуда сахару, посыпать ежевику. К счастью, – он мягко улыбнулся, – вмешалась судьба. Кого-то из нас в тот день она неумолимо провела к вратам смерти. Кто-то, невинный и ни о чем не подозревающий, невольно сделал последний шаг к забвению. А кто-то взял слишком мало сахару.

– Я никогда не ем ягод, – сказала Констанс, пристально глядя на миссис Райт, и торжественно продолжила: – И почти никогда и ничего не посыпаю сахаром. Даже теперь.

– На суде это было очень серьезным доказательством против нее, – добавил дядя Джулиан. – То есть то, что она не ела сахар. Однако моя племянница никогда не любила ягоды. Даже ребенком, бывало, отказывалась их есть.

– Прошу вас, – не выдержала Хелен Кларк. – Право же, это переходит все границы. Просто невыносимо слушать, как вы рассуждаете о таких вещах. Констанс! Джулиан! Что о вас подумает Люсиль?

– Да нет, ничего такого, – запротестовала миссис Райт, воздевая руки.

– Я не стану здесь сидеть, если вы скажете еще хоть слово, – продолжала Хелен Кларк. – Констанс следует думать о будущем; копаться в прошлом ей совершенно ни к чему. Бедняжка и без того достаточно настрадалась.

– Разумеется, мне их не хватает, – сказала Констанс. – Когда они все ушли, жизнь сильно изменилась. Но я вовсе не считаю себя пострадавшей.

– В некотором смысле, – гнул свое дядя Джулиан, – мне исключительно, просто невероятно повезло. Это была сенсация, отравление века, а я взял, да и выжил. У меня сохранились все газетные вырезки. Я близко знал и жертв, и обвиняемую, как только мог знать близкий родственник, живущий с ними под одной крышей. У меня есть исчерпывающие записи обо всем, что произошло. С тех пор я так и не поправился.

– Я сказала, что не хочу об этом говорить, – воскликнула Хелен Кларк.

Дядя Джулиан осекся. Взглянул на Хелен Кларк, потом на Констанс.

– Разве это не произошло на самом деле? – спросил он через минуту, сунув пальцы в рот.

– Разумеется, это было на самом деле, – улыбнулась ему Констанс.

– У меня есть газетные вырезки, – неуверенно произнес дядя Джулиан. – У меня есть заметки, – сказал он, обращаясь к Хелен Кларк. – Я все записал!

– Это было ужасно! – Миссис Райт так и подалась вперед, сгорая от любопытства, и дядя Джулиан повернулся к ней.

– Ужасно, – согласился он. – Кошмарное происшествие, мадам. – Он начал маневрировать в своем кресле, чтобы оказаться спиной к Хелен Кларк. – Не хотите ли осмотреть столовую? – спросил он. – Роковой стол? Как вы понимаете, я не давал показаний на суде; тогда, как и сейчас, состояние моего здоровья не позволяло выслушивать грубые расспросы посторонних. – Он быстро кивнул в сторону Хелен Кларк. – Я отчаянно хотел занять место на свидетельской трибуне. Льщу себе мыслью, что мое выступление пошло бы ей на пользу. Но, в конце концов, ее ведь все равно оправдали.

– Разумеется, ее оправдали, – поспешно сказала Хелен Кларк. Она потянулась за своей сумочкой и раскрыла ее у себя на коленях в поисках перчаток. – Никто об этом больше не вспоминает. – Она поймала взгляд миссис Райт, готовая встать и уйти.

– А столовая? – робко улыбнулась миссис Райт. – Только одним глазком?

– Мадам. – Дядя Джулиан умудрился изобразить любезный поклон, сидя в своем инвалидном кресле, и миссис Райт поспешно вскочила, чтобы распахнуть перед ним дверь. – Только нужно пройти через переднюю, – сказал дядя Джулиан, и она пошла вслед за ним. – Я готов уважить скромное женское любопытство, мадам; я с первого взгляда понял, что вы сгораете от желания увидеть место трагедии; она произошла в этой самой комнате, и мы до сих пор ужинаем здесь каждый вечер.

Мы слышали его отчетливо. Должно быть, сейчас он объезжал кругом наш обеденный стол, а миссис Райт наблюдала за ним, стоя в дверях.

– Вы заметили, что наш обеденный стол имеет круглую форму. Он слишком велик для прискорбно малого числа уцелевших членов семьи, но нам не хотелось менять обстановку. В конце концов, своего рода памятник! В свое время любая из газет дорого заплатила бы за фото нашей столовой! Когда-то мы были большой семьей, как вы помните, большой и счастливой семьей. Разумеется, у нас были мелкие разногласия, и не все из нас были наделены благословенным даром терпения; я даже вынужден признать, что у нас бывали ссоры. Ничего серьезного: муж с женой, сестра с братом не всегда понимали друг друга.

– Тогда почему она…

– Именно, – сказал дядя Джулиан. – Вот ведь загадка, не так ли? Мой брат, как глава семейства, естественно, сидел во главе стола. Вот здесь, окна у него за спиной, а перед ним графин. Джон Блэквуд гордился своим столом, своей семьей и тем положением, что занимал в мире.

– Она его не знала, – сказала Хелен Кларк, сердито поглядев на Констанс. – Я отлично помню вашего отца.

Лица выцветают в памяти, подумала я. Интересно, узнала бы я миссис Райт, если бы встретила ее в деревне? Интересно, а как поступила бы миссис Райт? Прошла бы мимо меня на улице? Вероятно, она такая трусиха, что вообще не смотрит на лица. Ее чашка чаю и маленькое ромовое пирожное так и оставались на столе нетронутыми.

– И я была доброй подругой твоей матери, Констанс. Вот почему я считаю возможным открыто говорить с тобой, для твоего же блага. Твоя мать хотела бы…

– Моя невестка, мадам, была очень деликатной женщиной. Вы видели ее портрет в гостиной и могли оценить изящную линию подбородка. Женщина, рожденная для трагедии, хотя временами несколько глуповатая. Справа от нее, за этим вот столом, сидел я сам; тогда я был моложе и отнюдь не инвалид. Беспомощным калекой я стал именно с той ночи. Напротив меня сидел мальчик, Томас; вы знали, что когда-то у меня был племянник, а у моего брата – сын? Конечно, вы читали о нем. Ему было десять, и силой характера он во многом напоминал своего отца.

– Он взял сахару больше всех, – заметила миссис Райт.

– Увы, – сказал дядя Джулиан. – Далее, слева и справа от моего брата, его дочь Констанс и моя жена Дороти, которая оказала мне честь, согласившись связать свою судьбу с моей, хотя я не думаю, что она могла предвидеть такую жестокую шутку, как мышьяк в ее ежевике. Еще одной из дочерей, моей племянницы Мэри-Кэтрин, за столом не было.

– Она сидела у себя в комнате, – сказала миссис Райт.

– Большая девочка, двенадцати лет, была отправлена спать без ужина. Но нам нет нужды о ней вспоминать.

Я засмеялась, а Констанс сказала Хелен Кларк:

– Меррикэт вечно была у них в немилости! Бывало, с подносом в руках я поднималась к ней по лестнице черного хода после того, как отец покидал столовую. Она была проказливым, непослушным ребенком.

Она улыбнулась мне.

– Нездоровая среда, – сказала Хелен Кларк. – Ребенка следует наказывать за проступки, но ребенок должен знать, что его все равно любят. Лично я никогда не потерпела бы распущенности. А теперь нам действительно пора.

Она снова начала натягивать перчатки.

– …жаркое из молодого ягненка, под мятным желе, мята из огорода Констанс. Молодой картофель, зеленый горошек, салат, опять-таки из огорода Констанс. Я помню все точно, мадам. Это мои любимые блюда и по сей день. Разумеется, я также все тщательно записал – о том обеде в частности и о том роковом дне в целом. Вы сразу поймете, что тут все вращается вокруг моей племянницы. Лето было в самом начале, ее огород процветал – насколько мне помнится, погода в том году стояла прекрасная. С тех пор такого лета у нас не было; впрочем, может быть, я просто старею? Мы всецело полагались на Констанс по части угощений, на них она была великая мастерица; разумеется, я не имею в виду мышьяк.

– Да, ягоды ежевики были ключевым моментом, – вставила миссис Райт хриплым голосом.

– Какая же у вас память, мадам! Все-то вы помните, ничего не упустите. Вижу, вам не терпится спросить, зачем ей понадобилось подсыпать мышьяк. Моя племянница неспособна на подобное коварство. К счастью, ее адвокат сказал на суде то же самое. У Констанс под рукой целая куча смертельно ядовитых веществ. Есть из чего выбрать; и ей даже не нужно выходить из дому. Достаточно подать к столу соус из болиголова, близкого родственника петрушки. Если его съесть, он вызывает немедленную смерть через паралич. Она могла бы приготовить мармелад из изящного дурмана или вороньего глаза, приправить салат листочками бархатистого бухарника Holcus lanatus, столь изобильного синильной кислотой. У меня на этот счет все записано, мадам! Смертельно ядовитый паслен является родственником томата; кому бы из нас достало осторожности отказаться, если бы его предложила Констанс в виде маринада с пряностями? И не забывайте, что есть еще грибное царство; сколько там видов, и съедобных, и обманок! Мы все очень любили грибы – моя племянница готовит омлет с грибами, вам бы его попробовать, мадам, для пущей убедительности – а ведь обычная поганка…

– Ей не следовало заниматься готовкой, – суровым тоном заявила миссис Райт.

– Разумеется, вот в чем корень проблемы. Ей решительно не следовало бы заниматься готовкой, если она намеревалась уничтожить всех нас посредством яда; а мы, в своей слепоте и наивности, поощряли ее занятие кулинарией. Однако ее оправдали. Не только по части преступления, но и преступных намерений.

– А почему миссис Блэквуд не готовила сама?

– Прошу вас. – Голос дяди Джулиана слегка дрогнул. Я не могла его видеть и все же знала, каким жестом сопровождает он сейчас свои слова. Наверняка поднял ладонь и улыбается теперь поверх растопыренных пальцев. Очень галантный жест, типичный для дяди Джулиана; я видела, как он делает так, разговаривая с Констанс. – При таком раскладе я предпочту мышьяк, – добавил дядя Джулиан.

– Мы должны ехать домой, – сказала Хелен Кларк. – Ума не приложу, что нашло на Люсиль. Я же говорила ей, пока мы ехали сюда, чтобы она не затрагивала эту тему.

– В этом году я собираюсь заготовить дикой земляники, – сказала мне Констанс. – Я заметила целую лужайку дикой земляники в дальнем конце сада.

– Очень бестактно с ее стороны, да еще она заставляет меня ждать!

– …сахарница в буфете, тяжелая, литого серебра. Это семейное наследие, мой брат ценил ее очень высоко. Полагаю, вам не терпится узнать про эту сахарницу – неужели мы до сих пор ею пользуемся? Вы имеете полное право спросить – выбросили ли мы ее содержимое? Хорошо ли отмыли? Могу удовлетворить ваше любопытство прямо сейчас. Моя племянница Констанс вымыла ее прежде, чем до нее добрались врач или полиция. Скажете, что это был не самый удачный момент, чтобы мыть сахарницу? Прочие блюда все еще были на столе, но племянница отнесла сахарницу на кухню, высыпала из нее содержимое и тщательно оттерла ее посредством щетки и кипятка. Любопытное действие.

– В ней был паук, – сообщила Констанс, обращаясь к заварочному чайнику. Кусковой сахар к чаю подавался в небольшой сахарнице, расписанной розами.

– В ней был паук, так она сказала. Вот что она сказала полиции. Вот почему она ее вымыла.

– Хорошо, – сказала миссис Райт. – Может, оно и так, только она могла бы выдумать более убедительную причину. Даже если там действительно был паук – то есть вы же не станете мыть – я хочу сказать, вы просто выбрасываете паука, вот и все.

– Какую причину вы могли бы придумать, мадам?

– Ну, я же никого еще не убивала, так что не знаю – то есть не знаю, что бы я сказала. Наверное, первое, что пришло бы в голову. Наверное, она просто была очень расстроена.

– Уверяю вас, приступы были ужасные. Говорите, вы никогда не пробовали на вкус мышьяк? Очень неприятно. Мне очень жалко их всех. Лично я мучился ужасными болями несколько дней кряду; не сомневаюсь, что Констанс выказала бы мне живейшее сочувствие, да только до нее было не добраться. Ее сразу же арестовали.

Голос миссис Райт набрал силу, когда она заговорила, оживляясь словно против собственной воли.

– Я все время думала – с тех самых пор, что мы сюда переехали, – вот было бы отлично встретиться и выяснить, что же произошло на самом деле. Потому что, разумеется, остается один вопрос, тот самый, на который никто так и не смог ответить. Конечно, я не предполагала обсуждать это с вами, однако посмотрите-ка. – Судя по звуку, один из стульев в гостиной передвинули; миссис Райт явно собралась устроиться со всеми удобствами. – Во-первых, – сказала миссис Райт. – Она купила мышьяк.

– Чтобы травить крыс, – обратилась Констанс к заварочному чайнику. Потом обернулась и улыбнулась мне.

– Чтобы травить крыс, – повторил дядя Джулиан. – Кроме того, мышьяк любят использовать для набивки чучел, но моя племянница вряд ли может похвастать навыками в таксидермии.

– Она приготовила обед и накрыла на стол.

– Признаюсь, что такого от нее не ожидала, – сказала Хелен Кларк. – Она казалась такой тихой и скромной.

– Констанс наблюдала, как они мрут вокруг нее, точно мухи – прошу прощения, – но вызвала врача только тогда, когда было слишком поздно. Она вымыла сахарницу.

– В ней был паук, – сказала Констанс.

– Она сказала полиции, что эти люди заслужили смерть.

– Она была не в себе, мадам. Вероятно, ее слова были истолкованы неверно. У моей племянницы доброе сердце; кроме того, в тот момент она думала, что я среди них и, хотя я заслуживаю смерти – мы все ее заслуживаем, не так ли? – вряд ли моя племянница была бы столь категорична.

– Она заявила полиции, что это исключительно ее вина.

– Послушайте-ка, – сказал дядя Джулиан. – Думаю, что она ошиблась. Абсолютно точно, что она сначала решила, что это все случилось из-за приготовленных ею блюд. Но чтобы брать всю вину на себя? Тут она переусердствовала. Я бы предостерег ее от подобной линии, посоветуйся она со мной. Выглядело это попыткой вызвать жалость.

– Но самый главный вопрос, на который нет ответа, – зачем? Зачем ей было это делать? Ну, разумеется, если мы не решим, что Констанс одержима маниакальной идеей убивать…

– Вы же знакомы с ней, мадам!

– Знакома? Я? О-о, боже мой, да. Я совершенно забыла. Кажется, у меня не укладывается в голове, что эта хорошенькая молодая девушка на самом деле… ну да. У вашего массового убийцы, мистер Блэквуд, должен быть повод, пусть даже какой-нибудь извращенный, надуманный – ах, боже мой! Она такая очаровательная девочка, ваша племянница; я так к ней прониклась, давно со мной такого не случалось. Однако если она все же страдает манией убийства…

– Я ухожу. – Хелен Кларк встала и решительно сунула сумочку под мышку. – Люсиль, – сказала она, – я ухожу. Мы слишком засиделись, это переходит рамки приличий. Уже шестой час.

Миссис Райт в полном смятении выскочила из столовой.

– Мне так неудобно, – сказала она. – Мы заболтались, и я потеряла счет времени. Ах, господи. – Она подбежала к своему стулу, чтобы взять сумочку.

– Вы не сделали ни глотка чаю, – заметила я, потому что мне хотелось посмотреть, как она покраснеет.

– Благодарю, – сказала она. Посмотрела на свою чашку и залилась краской. – Все было очень вкусно.

Дядя Джулиан остановил свою коляску ровно в центре комнаты, удовлетворенно сложив руки на груди. Он взглянул на Констанс; затем с выражением сдержанного достоинства перевел взгляд в угол потолка.

– До свидания, Джулиан, – коротко попрощалась Хелен Кларк. – Констанс, прошу прощения, что засиделись, это непростительно. Люсиль?

У миссис Райт был вид ребенка, который знает, что его неминуемо накажут, но о хороших манерах она не забыла.

– Спасибо, – сказала она Констанс; она протянула было руку, но быстро одумалась. – Я замечательно провела время. До свидания, – сказала она дяде Джулиану. Они вышли в переднюю, и я вышла вслед за ними, чтобы запереть дверь, когда они уйдут. Хелен Кларк завела машину прежде, чем бедная миссис Райт успела толком в нее сесть. Последнее, что я от нее слышала, так это краткий вскрик, когда машина рванула по подъездной аллее. Когда я вернулась в гостиную, меня все еще разбирал смех. Я подошла к Констанс и поцеловала.

– Миленькое чаепитие, – сказала я.

– Эта невозможная тетка! – Констанс опустила голову на изголовье кушетки и рассмеялась. – Дурно воспитанная, претенциозная, глупая. Не возьму в толк, зачем она до сих пор сюда таскается.

– Она хочет тебя исправить. – Я взяла чашку миссис Райт вместе с ромовым пирожным и поставила на чайный поднос. – Бедняжка миссис Райт, – заметила я.

– Ты над ней издевалась, Меррикэт.

– Может быть, совсем чуть-чуть. Ничего не могу с собой поделать, когда люди так трясутся от страха. Всегда хочется напугать их еще больше.

– Констанс? – Дядя Джулиан развернул коляску и очутился лицом к сестре. – Как я себя вел?

– Превосходно, дядя Джулиан. – Констанс встала, подошла к нему и ласково погладила его старую голову. – Тебе даже не понадобились твои записки.

– Это было на самом деле? – спросил он.

– Конечно, на самом деле. Я отвезу тебя в твою комнату, и ты сможешь взглянуть на газетные вырезки.

– Думаю, не прямо сейчас. День прошел превосходно, однако я, кажется, несколько устал. Я посплю до ужина.

Констанс выкатила коляску в коридор, а я двинулась следом с чайным подносом в руках. Мне разрешалось уносить грязную посуду, но не мыть ее, поэтому я поставила поднос на кухонный стол и стала смотреть, как Констанс составляет тарелки возле раковины, чтобы позже вымыть, убирает с пола осколки разбитого молочника и достает картофелины, чтобы начинать готовить обед. Под конец мне пришлось-таки задать вопрос; эта мысль целый день заставляла меня содрогаться.

– Ты сделаешь то, о чем она говорила? – спросила я сестру. – То, о чем говорила Хелен Кларк?

Констанс не стала делать вид, будто не понимает. Она стояла, глядя на свои руки, занятые работой, а потом слабо улыбнулась.

– Не знаю, – просто сказала она.

3

Наступали перемены, но никто этого не знал, кроме меня. Впрочем, возможно, что Констанс подозревала; я замечала, как она частенько стоит в своем саду, но смотрит не вниз – на свои растения и не назад – на наш дом, а туда, вдаль, в сторону деревьев, за которыми скрывалась ограда. Иногда она долго, с любопытством разглядывала подъездную дорожку, словно представляя себе, как идет по ней до самых ворот. Я наблюдала за ней. Утром субботы, после того, как Хелен Кларк заезжала на чай, Констанс смотрела на дорогу три раза. Дяде Джулиану нездоровилось после того, как он утомился за чаем, и он лежал в постели в своей теплой комнатке при кухне, выглядывал в окно у изголовья кровати и время от времени звал Констанс, чтобы она обратила на него внимание. Даже Иона был явно не в себе. Он, как говорила мама, «накликал ураган» и не мог толком спать; кот не находил себе покоя все эти дни, когда на нас неотвратимо надвигались перемены. Вдруг вскакивал посреди глубокого сна, поднимал голову, будто прислушиваясь к чему-то. В следующий же миг, вскочив сразу на все четыре лапы, быстро потягивался и бросался вверх по ступенькам; вихрем проносился по кроватям, в дверь и обратно, туда-сюда, вниз по лестнице, через переднюю, на стул в столовой и вокруг стола, через всю кухню и вон из дома, в сад. Здесь он замедлял бег, ступал неспешно, останавливался, чтобы облизать лапу, или почесать ухо, или посмотреть, что делается при свете дня. Ночью мы слышали топот его лап; чувствовали, как он крадется по нашим ногам и вдруг стремительно уносится прочь, «накликая ураган».

Все предзнаменования сулили перемены. Проснувшись утром субботы, я подумала, что слышала, как они меня зовут; они требовали, чтобы я встала – так я решила прежде, чем пробудилась окончательно и вспомнила, что все они давно мертвы. Констанс никогда не требовала, чтобы я вставала. Когда я оделась в то утро и спустилась на первый этаж, она ждала меня, чтобы накормить завтраком, и я сказала ей:

– Мне показалось, что сегодня утром я слышала, как они меня зовут.

– Завтракай поскорее, – сказала она. – Сегодня нас опять ожидает чудесный день.

Утром после завтрака мне всегда предстояла работа – если, конечно, не нужно было идти в деревню. Утром среды я всегда обходила изгородь. Мне необходимо было убедиться, что она цела, что проволока не порвалась и что ворота надежно заперты. Я сама могла выполнить мелкий ремонт: связать концы проволоки там, где она порвалась, или натянуть там, где она провисла. Было отрадно осознавать каждую среду с самого утра, что мы в безопасности на всю следующую неделю.

В воскресенье по утрам я проверяла свои охранные талисманы. Коробку с серебряными долларами, зарытую у ручья, куклу, закопанную на широком поле, и книгу, прибитую к стволу сосны в роще. Пока они на своих местах, ничто не сможет навредить нам. Я всегда закапывала в землю всякие предметы, даже когда была маленькой. Помню, как расчертила поле на квадраты и в каждом зарыла по какому-то предмету, чтобы трава росла высокой-высокой, вместе со мной. Так у меня всегда будет место, где я смогу прятаться. Шесть голубых стеклянных шариков я закопала однажды на дне ручья, чтобы река за пределами наших владений пересохла. «Вот клад, который ты сможешь зарыть», – бывало, говорила мне Констанс, когда дарила мне, маленькой девочке, монетку или яркую ленточку. Я закапывала все свои молочные зубы, когда они выпадали один за другим; надеюсь, в один прекрасный день из них вырастут драконы. Вся наша земля была густо удобрена моими подношениями, всеми этими шариками, моими младенческими зубами, цветными камушками. Думаю, все они уже превратились в драгоценности, которые, прячась под земной поверхностью, объединялись в туго натянутую волшебную сеть, никогда не теряющую своей защитной силы.

По вторникам и пятницам я ходила в деревню, а в четверг – этот день был наделен для меня особой силой – я забиралась на большой чердак и надевала их одежду.

По понедельникам мы убирались в доме. Констанс и я, заходя в каждую комнату со швабрами и тряпками, осторожно ставили на место каждую безделушку, с которой стирали пыль, никогда не нарушая идеального угла, образуемого черепаховым гребнем, который некогда принадлежал нашей матери. Каждую весну мы отмывали дом и наводили лоск – чтобы хватило на весь следующий год, и все же каждый понедельник мы прибирались; ведь в их комнатах оседала тончайшая пыль, а мы не могли допустить даже ничтожной пылинки. Время от времени Констанс пыталась привести в порядок комнату дяди Джулиана, но дядя Джулиан не любил, когда его беспокоили, и держал свои вещи там, где считал нужным, поэтому Констанс приходилось довольствоваться тем, что она мыла его медицинские колбы и меняла постельное белье. Меня в комнату дяди Джулиана не допускали.

Утром субботы я помогала Констанс. Мне не разрешали брать в руки ножи, но, когда Констанс работала в саду, на моем попечении находились садовые инструменты, и уж они-то у меня были начищены до блеска. Иногда я приносила большие корзины с цветами или овощи, которые собрала Констанс, чтобы превратить в консервы. Съестным был битком набит огромный погреб нашего дома. Все женщины семьи Блэквуд делали запасы и испытывали особенную гордость, отправляя в наш погреб очередную банку. Тут можно было найти банки варенья, сваренного еще нашими прабабушками, и ярлычки на них, подписанные изящным старомодным почерком, выцвели и сделались почти нечитаемыми; соленья и маринады, приготовленные сестрами деда, и овощи нашей бабушки. Даже мама успела оставить после себя шесть банок яблочного желе. Констанс трудилась всю жизнь, внося собственный вклад в пополнение запасов нашего погреба. Бесчисленные ряды ее банок бросались в глаза, они были здесь самыми красивыми и просто светились изнутри. «Я прячу в земле клады, а ты точно так же прячешь еду», – иногда говорила я ей. «Еда берется из земли, и ее нельзя там оставлять, чтобы она сгнила; с ней нужно что-то делать», – не раздумывая, отвечала она. Все женщины семьи Блэквуд собирали пищу, которую давала земля, и сохраняли ее. Разноцветные банки с вареньями и соленьями, овощами и фруктами – густо-малиновые, янтарные и изумрудные – стояли рядами в нашем погребе и будут стоять там вечно; своего рода поэма, которую сложили женщины семьи Блэквуд. Каждый год Констанс, дядя Джулиан и я лакомились вареньем или маринадами, приготовленными Констанс, но не смели прикасаться к тому, что принадлежало другим; Констанс сказала, что мы умрем, если осмелимся их тронуть.

В это субботнее утро я намазала на хлеб абрикосовый джем. Я представила, как Констанс варит и заботливо бережет его для меня, чтобы я могла им лакомиться в одно прекрасное солнечное утро, не подозревая, что перемены наступят прежде, чем я успею прикончить баночку.

– Меррикэт, лентяйка ты эдакая, – сказала мне Констанс, – хватит мечтать. Доедай свой тост; сегодня мне нужна твоя помощь в саду.

Она собирала поднос для дяди Джулиана. Налила горячее молоко в расписанный желтыми ромашками кувшин, нарезала аккуратные квадратики хлеба для тостов, тонких, горячих и совсем крошечных. Если кусочки пищи казались слишком крупными и их было трудно глотать, дядя Джулиан так и оставлял их на тарелке нетронутыми. По утрам Констанс всегда относила поднос дяди Джулиана к нему в комнату, потому что ночами он мучился и иногда просто лежал в темноте и ждал, пока блеснет первый луч солнца и появится утешительница Констанс с подносом в руках. Бывали ночи, когда сердце у него прихватывало особенно сильно, он мог принять одну таблетку сверх положенного и тогда все утро лежал сонный и одурманенный и не хотел пить горячее молоко, но хотел удостовериться, что Констанс возится на кухне рядом с его спальней или в саду, где он мог ее видеть, лежа на своей высокой подушке. Если же утро выдавалось для него по-настоящему добрым, Констанс привозила его позавтракать на кухню, и он сидел за своим старым письменным столом в углу, рассыпая крошки на свои записки и читая газетные вырезки за едой.

– Если судьба меня пощадит, – говорил он Констанс, – я сам напишу книгу. Если же нет, проследи, чтобы мои записки попали к какому-нибудь надежному цинику, который не станет слишком рьяно докапываться до правды.

Я хотела быть добрее к дяде Джулиану, поэтому надеялась, что в это прекрасное утро он с удовольствием позавтракает, а потом выедет на своей коляске в сад и посидит на солнышке.

– Может быть, сегодня распустится какой-нибудь тюльпан, – заметила я, бросая взгляд сквозь распахнутую в сад дверь кухни туда, где ярко сияло солнце.

– Думаю, не раньше завтрашнего дня, – ответила Констанс, а таких вещах она никогда не ошибалась. – Надень сапоги, если пойдешь гулять; в лесу, должно быть, еще сыро.

– Грядут перемены, – сказала я.

– Это всего лишь весна, глупышка, – возразила Констанс и взяла со стола поднос для дяди Джулиана. – Не убегай, пока я не вернусь; нам предстоит работа.

Констанс открыла дверь в комнату дяди Джулиана, и я услышала, как она желает ему доброго утра. Когда дядя Джулиан поздоровался в ответ, его голос был как у старика; я поняла, что он нездоров. Значит, Констанс придется просидеть возле него весь день.

– Твой отец дома, малыш? – спросил он у нее.

– Нет, сегодня его нет, – ответила Констанс. – Давай я принесу тебе еще одну подушку. День сегодня чудесный.

– Да, он человек занятой, – сказал дядя Джулиан. – Принеси мне карандаш, дорогая; хочу сделать пометку. Он очень занятой человек.

– Выпей горячего молока. Это поможет тебе согреться.

– Ты не Дороти. Ты моя племянница Констанс.

– Пей молоко.

– Доброе утро, Констанс.

– Доброе утро, дядя Джулиан.

Я решила, что выберу три слова, исключительной защитной силы. Пока эти великие слова не произнесут вслух, никаких перемен не случится. Я написала первое слово – «МЕЛОДИЯ» – ручкой ложки на абрикосовом джеме на моем тосте и быстро сунула тост в рот. На одну треть спасена. Констанс вышла из комнаты дяди Джулиана с подносом в руках.

– Сегодня ему нездоровится, – сказала она. – Он почти ничего не съел и чувствует себя разбитым.

– Будь у меня крылатый конь, я могла бы полететь с ним на Луну; там ему было бы гораздо удобнее.

– Попозже я вывезу его на солнышко и, может быть, приготовлю ему питье из взбитых желтков с горячим молоком.

– На Луне так безопасно!

Он бросила на меня отсутствующий взгляд.

– Одуванчики, – сказала она. – И редиска. Сегодня я хотела поработать в огороде, но не хочу оставлять дядю Джулиана одного. Надеюсь, что морковка… – Она в раздумье постучала пальцем по столу. – Ревень, – сказала она.

Я отнесла грязные тарелки и составила их в мойку. Я решала, каким же будет мое следующее заветное слово. Почему бы не «ГЛОСТЕР»? Это сильное слово; по-моему, оно вполне подойдет, хотя с дяди Джулиана вполне станется его ляпнуть. Ни одно слово не могло считаться безопасным, когда дядя Джулиан открывал рот.

– Почему бы не испечь пирог для дяди Джулиана?

Констанс улыбнулась.

– Хочешь сказать, почему бы не испечь пирог для Меррикэт? Хочешь пирог из ревеня?

– Мы с Ионой не любим ревень.

– Но у него такой красивый цвет; на любой полке банка с вареньем из ревеня самая красивая.

– Тогда осчастливь полку. А мне сделай пирог из одуванчиков.

– Глупышка Меррикэт, – сказала Констанс. Сегодня на ней было голубое платье; солнечный свет и оконная рама расчертили кухонный пол квадратиками, а за окном сад начинал обретать краски. Иона сидел на ступеньке и умывался, а Констанс начала напевать, пока мыла тарелки. Я была в безопасности на две трети. Оставалось найти последнее волшебное слово.

Потом дядя Джулиан снова заснул, и Констанс решила улучить пять минут, чтобы сбегать в огород и сорвать первое, что попадется под руку. Я сидела на кухне и прислушивалась, что делается у дяди Джулиана, чтобы позвать Констанс, если он вдруг проснется. Но когда Констанс вернулась, в его комнате было тихо. Я ела крошечные сладкие морковинки; тем временем Констанс вымыла овощи и отложила в сторону.

– У нас будет весенний салат, – объявила она.

– Мы едим времена года. Сначала мы съедаем весну, потом лето и осень. Мы ждем, пока что-нибудь не вырастет, и съедаем.

– Глупышка Меррикэт, – повторила Констанс.

В двадцать минут двенадцатого – по нашим кухонным часам – Констанс сняла фартук, заглянула в комнату дяди Джулиана и ушла, как всегда, наверх в свою комнату дожидаться, пока я ее не позову. Я подошла к двери парадного, отперла и распахнула как раз в тот момент, когда машина доктора свернула на нашу подъездную дорожку. Доктор, как всегда, спешил; остановил машину и взбежал по ступенькам.

– Доброе утро, мисс Блэквуд, – сказал он, проходя мимо меня в переднюю. К тому времени, как доктор дошел до кухни, он успел снять пальто и собирался бросить его на спинку одного из кухонных стульев. Не удостоив взглядом ни меня, ни кухню, прошел сразу к дяде Джулиану. Но потом, открыв дверь его комнаты, он разом сделался вежлив и тих. – Доброе утро, мистер Блэквуд, – почти весело воскликнул он. – Как дела сегодня?

– Где старый дурак? – спросил дядя Джулиан, как спрашивал всегда. – Почему не приехал Джек Мейсон?

Именно доктора Мейсона вызвала Констанс в ту ночь, когда они все умерли.

– Сегодня доктор Мейсон не смог приехать, – ответил доктор, как отвечал всегда. – Я доктор Леви. Приехал осмотреть вас вместо доктора Мейсона.

– Я бы предпочел Джека Мейсона.

– Я постараюсь помочь, чем смогу.

– Всегда говорил, что переживу старого дурака. – Дядя Джулиан тоненько рассмеялся. – Зачем вы притворяетесь? Джек Мейсон умер три года назад.

– Мистер Блэквуд, – сказал доктор, – с вами приятно иметь дело. – Он тихо затворил дверь. Я подумала, что моим третьим волшебным словом может стать «наперстянка», но оно показалось мне слишком легким, любой может его произнести, и я, наконец, остановилась на слове «ПЕГАС». Я взяла из буфета стакан и отчетливо произнесла в него мое третье слово. Потом налила в стакан воды и выпила всю до дна. Дверь комнаты дяди Джулиана открылась, и доктор на минуту задержался на пороге.

– Не забудьте, – сказал он. – Я приеду вас осмотреть в следующую субботу.

– Шарлатан, – сказал дядя Джулиан.

Доктор с улыбкой повернулся, его улыбка резко погасла. Теперь он снова спешил. Схватил пальто и побежал по коридору. Я пошла за ним, и к тому времени, как я добралась до входной двери, он уже сбегал вниз по ступенькам.

– До свидания, мисс Блэквуд, – крикнул он. Не оборачиваясь ко мне, сел в машину и рванул с места, набирая и набирая скорость, пока не добрался до ворот и не вырулил на шоссе. Я же, заперев дверь парадного, подошла к основанию лестницы.

– Констанс? – позвала я.

– Иду, – ответила она сверху. – Уже иду, Меррикэт.

С течением дня дяде Джулиану стало лучше, и он сидел на теплом послеполуденном солнышке, сложив на коленях руки и слегка задремывая. Я лежала возле него на мраморной скамье, на которой любила сидеть когда-то наша мама, а Констанс, стоя на коленях, возилась в грязной земле, погрузив в нее руки почти по локоть, будто сама стала растением; она месила эту землю, пропускала ее меж пальцев и хватала растения за корни.

– Прекрасное было утро, – сказал дядя Джулиан, и слова сыпались и сыпались из него, одно за другим. – Чудесное солнечное утро, и никто из них не догадывался, что это было их последнее утро. Она спустилась вниз первой, моя племянница Констанс. Я проснулся и услышал, как она возится на кухне – тогда я спал наверху; в те дни я мог подниматься наверх и спал с моей женой в нашей комнате – и я решил, вот какое чудесное утро, кто бы мог подумать, что оно станет для них последним. Потом я услышал племянника – нет, это был мой брат; брат спустился вслед за Констанс. Я слышал, как он насвистывал. Констанс?

– Да?

– Что за мотив всегда насвистывал мой брат, как всегда, мимо нот?

Констанс подумала, не отнимая рук от земли, потом стала тихо напевать, а я обмерла.

– Ну, конечно. У меня никогда не было слуха; я могу вспомнить, как люди выглядели, что говорили и что делали, но вот что пели – никогда. Это был мой брат, вот кто спустился вслед за Констанс, и ему, разумеется, никогда не было дела, если он разбудит кого своим шумом и насвистыванием. Никогда ему не было дела, что я, может быть, еще сплю – хотя вышло так, что я уже не спал. – Дядя Джулиан вздохнул; поднял голову и с любопытством оглядел наш сад. – Он не догадывался, что это его последнее утро на земле. Наверное, если бы догадывался, вел бы себя потише. Я слышал его на кухне с Констанс, и я сказал жене – она тоже не спала; ее он тоже разбудил своим шумом – я сказал жене, что ей лучше одеться; в конце концов, мы живем под одной крышей с братом и его женой, и мы не должны забывать показывать им, как мы их любим и горим желанием помочь, чем можем; оденься, говорю я, и иди на кухню к Констанс. Она сделала, как я ей велел; наши жены всегда делали то, что им велели, хотя в то утро моя невестка нежилась в постели допоздна; вероятно, у нее-то как раз было предчувствие, вот и решила понежиться напоследок, пока можно. Я слышал их всех. Я слышал, как сошел вниз мальчик. Я подумывал встать и одеться. Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– Ты же знаешь, в те дни я мог одеваться сам, хотя это был последний день. И я мог ходить куда хотел, и одеваться, и есть сам, и мне не было больно. В те дни я хорошо спал, как и полагается сильному мужчине. Я был немолод, но силен, и я хорошо спал и мог одеваться сам.

– Хочешь, я принесу плед и укрою тебе колени?

– Нет, спасибо, дорогая. Ты всегда была мне хорошей племянницей, хотя есть основания заподозрить, что ты была непослушной дочерью. Моя невестка сошла вниз прежде меня. На завтрак у нас были блинчики, маленькие, тонкие и круглые блинчики, и брат съел глазунью из двух яиц, и моя жена – хотя я не поощрял ее чревоугодие, поскольку мы жили с братом и его семьей, – взяла щедрую порцию колбасок. Домашние колбаски, которые приготовила Констанс. Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– Думаю, я позволил бы ей съесть еще больше, если бы знал, что это ее последний завтрак. Теперь, когда я об этом думаю, меня удивляет, что никто не заподозрил, что это их последнее утро; иначе они не пожалели бы колбасок для моей жены. Брат иногда делал замечания насчет того, что мы съели, я и моя жена. Он был человек справедливый и никогда не урезал порции, если мы не брали слишком много. В то утро он следил, как моя жена берет колбаски, Констанс! Я видел, что он следит за ней. Мы брали поменьше, чтобы ему угодить. Он ел блинчики, яичницу и колбасу, но я чувствовал, что он собирается устроить выговор моей жене, Констанс. Мальчик же просто объедался. Я рад, что в тот день у нас был особенно вкусный завтрак.

– На следующей неделе я могу сделать для тебя колбаски, дядя Джулиан. Думаю, колбаски не повредят твоему здоровью, если ты съешь совсем чуть-чуть.

– Брат никогда не жалел для нас еды, если мы ели слишком много. Моя жена помогла вымыть посуду.

– Я была ей очень благодарна.

– Возможно, она могла бы делать гораздо больше, как я теперь понимаю. Она развлекала мою невестку, чинила нашу одежду и по утрам помогала мыть тарелки, но мне кажется, что брат думал, что она могла бы делать гораздо больше. После завтрака он пошел повидаться по делу с одним человеком.

– Он хотел выстроить беседку. У него был план построить беседку, увитую виноградом.

– Мне жаль. Сейчас мы могли бы лакомиться джемом из собственного винограда. После его ухода мне становилось гораздо проще поддерживать беседу. Помню, что в то утро я занимал беседой наших дам, и мы сидели здесь, в саду. Мы говорили о музыке; моя жена была очень музыкальна, хотя никогда не училась играть ни на каком музыкальном инструменте. У моей невестки было очень мягкое туше[1]; всегда говорили, что у нее мягкое туше, и она обычно играла по вечерам. Не в тот вечер, конечно. В тот вечер она не могла играть. Но в то утро мы думали, что она сыграет вечером, как заведено. Ты помнишь, Констанс, что в то утро в саду я был особенно в ударе?

– Я полола овощную грядку, – ответила Констанс. – Я слышала, как вы все смеялись.

– Я был в ударе, и сейчас я счастлив, что смог их повеселить как следует. – Некоторое время он молчал, беспокойно сплетая и расплетая руки. Я хотела быть к нему добрее, но я не могла заставить его руки лечь спокойно, да и принести ему ничего не могла, поэтому я лежала смирно и слушала, как он говорит. Констанс разглядывала какой-то листик и хмурилась; тени мягко ложились на лужайку.

– Мальчик куда-то убежал, – наконец сказал дядя Джулиан печальным постаревшим голосом. – Мальчик куда-то убежал – кажется, ловить рыбу? Констанс?

– Он начал карабкаться на каштан.

– Помню. Разумеется, дорогая. Я помню все и очень отчетливо, и я все записал. Это было самое последнее утро, и я не хочу ничего забыть. Он забрался на каштан, на самую макушку, стал что-то кричать и бросать в нас прутики, пока моя невестка не сделала ему выговор в резкой форме. Ей не нравилось, что веточки путаются в ее волосах, моей жене это тоже не нравилось, хотя она никогда бы не заговорила первой. Я думаю, что моя жена была исключительно вежлива с твоей матерью, Констанс. Я бы не вынес, будь это иначе. Ведь мы жили в доме моего брата и ели его еду. Знаю, что брат вернулся домой к обеду.

– У нас были гренки с сыром, – заметила Констанс. – Все утро я работала в огороде, и мне нужно было приготовить что-то по-быстрому.

– Да, именно гренки с сыром. Я часто размышлял о том, почему мышьяк не положили в гренки с сыром. Интересный факт, и я в моей книге сделаю на него особое ударение. Почему же мышьяк не положили в гренки с сыром? Тогда бы они прожили на несколько часов меньше, но и дело закончилось бы куда быстрее. Констанс, из всех блюд, что ты готовишь, я исключительно не люблю только одно – гренки с сыром. Никогда не стал бы есть гренки с сыром.

– Я знаю, дядя Джулиан. Я никогда не готовила их для тебя.

– Гренки с сыром отлично подошли бы для мышьяка. Насколько мне помнится, вместо них я ел салат. На десерт был яблочный пирог, который оставался со вчерашнего ужина.

– Солнце садится. – Констанс встала и отряхнула руки от земли. – Я отвезу тебя в дом, иначе ты замерзнешь.

– Гренки – самое оно для мышьяка, Констанс! Странно, что тогда никто об этом не подумал. Как тебе известно, мышьяк не имеет вкуса, хотя могу поклясться, гренки очень даже имеют вкус. Куда ты меня везешь?

– В дом. Ты побудешь в своей комнате часок до ужина. А после ужина, если захочешь, я тебе поиграю.

– Я не могу позволить себе тратить время, дорогая. Мне нужно вспомнить и записать тысячу подробностей. Нельзя терять ни минуты! Мне больно думать, что я могу упустить какую-нибудь мелочь их последнего дня; моя книга должна быть полной. Думаю, что в целом они все приятно провели день, и, разумеется, хорошо, что они не догадывались, что он будет для них последним. Констанс, я, кажется, продрог.

– Через минуту ты будешь в своей теплой комнате.

Я медленно шла за ними, хотя мне не хотелось покидать сад, в котором сгущались сумерки. Вслед за мной шел Иона, ориентируясь на горевший в доме свет. Когда мы с Ионой вошли в дом, Констанс как раз закрывала дверь в комнату дяди Джулиана. Она мне улыбнулась.

– Он уже практически заснул, – тихо сказала она.

– Ты будешь обо мне заботиться, когда я сделаюсь такой же старой, как дядя Джулиан? – спросила я.

– Если все еще буду рядом, – ответила Констанс, и я похолодела. Я сидела в своем углу, держа на руках Иону, и наблюдала, как она двигается на ярко освещенной кухне, проворно, однако бесшумно. Через минуту она попросит меня накрыть на стол в столовой для нас троих. Потом, после ужина, наступит ночь, мы будем вместе сидеть на теплой кухне, под надежной охраной нашего дома, и снаружи никто и ничего не увидит, кроме полосы электрического света.

4

В воскресенье перемены стали на один день ближе. Я твердо решила не думать о трех волшебных словах и не впускать их в свой ум, однако ветер перемен дул так сильно, что их было не избежать. Перемены накрыли наше крыльцо, кухню и сад, точно густой туман. Я не собиралась забывать свои волшебные слова, это были «МЕЛОДИЯ», «ГЛОСТЕР» и «ПЕГАС», но я не желала впускать их в свой разум. Погода утром воскресенья была тревожной, и я подумала, что Иона, в конце концов, сумеет накликать на нас ураган. Солнце заливало кухню, но по небу быстро проносились облака, и, пока я завтракала, резкие порывы ветра то и дело проносились по кухне и вылетали вон.

– Надень сапоги, если пойдешь сегодня гулять, – сказала мне Констанс.

– Думаю, что дядя Джулиан не сможет сегодня сидеть в саду; ему будет слишком холодно.

– Чисто весенняя погода, – заметила Констанс и улыбнулась, глядя в сад.

– Констанс, я тебя люблю, – сказала я.

– И я тебя люблю, глупышка Меррикэт.

– Дяде Джулиану получше?

– Не думаю. Он съел свой завтрак, пока ты еще спала, и мне показалось, что он слишком утомился. Сказал, что ночью выпил лишнюю таблетку. Наверное, ему становится хуже.

– Ты за него боишься?

– Да. Очень.

– Он умрет?

– Знаешь, что он сказал мне сегодня утром? – Констанс обернулась и встала, прислонившись к раковине, и печально посмотрела на меня. – Он решил, будто я тетя Дороти, он взял меня за руку и сказал: «Как ужасно быть старым, просто лежать и думать – когда это произойдет?» Он очень меня напугал.

– Зря ты не позволила мне забрать его на Луну, – сказала я.

Я подумала, что дядя Джулиан был действительно очень счастлив, у него были Констанс и тетя Дороти, которые о нем заботились. И я дала себе зарок, что длинные тонкие предметы будут мне напоминать о том, что надо быть добрее к дяде Джулиану; сегодняшнему дню предстояло стать днем длинных тонких предметов, поскольку я уже нашла волос на своей зубной щетке, а еще нитка застряла в спинке моего стула, а еще я видела щепку, отлетевшую от ступеньки на заднем крыльце.

– Приготовь ему маленький пудинг, – предложила я.

– Наверное, я так и сделаю. – Она взяла длинный тонкий разделочный нож и положила на край раковины. – Или сварю ему чашку какао. И клецки к курице на обед.

– Я тебе нужна?

– Нет, Меррикэт. А теперь беги, только надень сапоги.

День был облачным, солнце то и дело скрывалось, и Иона перепрыгивал из тени в тень, явно следуя за мной. Когда я бежала, он тоже пускался бегом, когда я останавливалась, застывая на месте, он тоже останавливался, а потом двигался в сторону, делая вид, будто мы с ним вовсе не знакомы; потом садился и ждал, пока я не побегу снова. Мы пришли на широкое поле, которое сегодня напоминало собой океан, хотя я никогда не видела океана; трава колыхалась на ветру, по траве скользили тени облаков, а деревья вдали раскачивались туда-сюда. Иона исчез в траве, которая выросла и стала такой высокой, что я могла касаться ее ладонями при ходьбе, и совершал некие загадочные маневры; на минуту трава пригибалась под ветром, потом вдруг шла торопливой рябью, отмечая траекторию кошачьего бега. Заняв исходную позицию в углу поля, я начала пересекать его по диагонали к противоположному углу; дойдя до середины, я вышла прямо к камню, который отмечал место, в котором была зарыта кукла. Ее-то я могла найти с легкостью, хотя большинство прочих моих сокровищ были утеряны навсегда. Камень лежал, где ему полагалось лежать; значит, и куклу никто не потревожил. Я иду по зарытому кладу, думала я, и трава щекотала мои руки, а вокруг не было ничего, кроме длинной полосы поля с колышущейся на ветру травой и соснового леса вдали. За моей спиной был дом, а вдалеке, слева от меня, почти невидимая среди деревьев, скрывалась проволочная изгородь, которую построил мой отец, чтобы оградиться от чужаков.

Покинув длинное поле, я прошла между четырьмя яблонями, которые мы именовали «нашим фруктовым садом», и тропинка привела меня к ручью. Коробка с серебряными долларами, которые я зарыла на самом берегу, тоже была в целости и сохранности. Возле ручья, хорошо замаскированное, находилось одно из моих убежищ, которое я сама соорудила и часто использовала. Вырвала с корнями два или три небольших кустика и утоптала почву; вокруг были сплошные кусты и ветви деревьев, а лаз накрывала ветка, свисающая чуть не до земли. Особой необходимости держать это убежище в тайне не было, поскольку никто и никогда не приходил искать меня здесь, однако я любила лежать внутри с Ионой и знать, что меня в случае чего никогда не найдут. Из листьев и веток я сделала себе ложе, а Констанс дала мне одеяло. Листва вокруг и над моей головой была такой густой, что внутри было практически сухо. И вот в это воскресное утро я лежала здесь с Ионой, слушая его истории. Все кошачьи истории начинались так: «Это рассказала мне моя мать, которая была самой первой кошкой». Я лежала, прислонясь лбом к кошачьей голове, и слушала. Не будет никаких перемен, думала я, это всего лишь весна; зря я так перепугалась. Дни станут теплее, и дядя Джулиан будет сидеть на солнышке, и Констанс будет смеяться, работая в саду, и так будет всегда. Иона тем временем продолжал свое повествование («А потом мы запели! А потом мы запели!»), и листья шелестели над нами, и так будет всегда.

Возле ручья я отыскала змеиное гнездо и убила маленьких змеек, всех до единой. Не любила я змей, и Констанс никогда не просила меня этого не делать. Когда я была на пути к дому, мне попалось очень плохое предзнаменование, одно из самых плохих. Моя книга, прибитая к стволу сосны, упала на землю. Я решила, что гвоздь проржавел и книга – это была маленькая записная книжка отца, куда он заносил имена тех, кто был должен ему денег, и тех, кто, по его мысли, был ему обязан – теперь потеряла силу защитного талисмана. Перед тем как прибить книгу к дереву, я тщательно обернула ее плотной бумагой, однако гвоздь проржавел, и книга упала. Я решила, что лучше всего ее уничтожить, на случай, если на ней теперь злые чары, и принести что-нибудь взамен, чтобы прибить к дереву; мамин шарфик, например, или перчатку. Но было уже поздно, хотя тогда я этого еще не знала. Он уже направлялся к нашему дому! К тому времени, как я обнаружила книгу, он, вероятно, уже оставил свой чемодан на почте и расспрашивал встречных насчет дороги. Все что мы с Ионой знали, так это то, что проголодались, вот и побежали к дому и вместе с ветром ворвались на кухню.

– Ты забыла про сапоги? – спросила Констанс. Она пыталась хмуриться, но потом рассмеялась. – Глупышка Меррикэт!

– Иона не стал надевать сапоги. День был чудесный.

– Может быть, завтра мы пойдем по грибы.

– Но мы с Ионой хотим есть уже сегодня.

К этому времени он уже шел через деревню прямо к черному камню, а они все глазели на него, гадали да перешептывались, когда он проходил мимо.

Это был последний из наших чудесных неторопливых дней, хотя, как выразился бы дядя Джулиан, мы даже не подозревали об этом. Мы с Констанс пообедали, много смеялись и даже не догадывались, что в это время он пытается отпереть запертые ворота, всматривается вглубь тропинки и бродит по лесу, до поры до времени остановленный оградой нашего отца. Пока мы сидели на кухне, пошел дождь, и мы оставили дверь кухни открытой, чтобы видеть, как струи дождя прочерчивают косые линии в дверном проеме и поливают наш сад. Констанс радовалась, как радуется дождю любой хороший садовник.

– Скоро расцветут наши цветы, – сказала она.

– Мы ведь всегда будем жить здесь вместе, правда, Констанс?

– Но разве тебе не хочется уехать куда-нибудь, Меррикэт?

– А куда нам ехать? – спросила я. – Разве есть такое место, где нам будет лучше, чем здесь? Кому мы там нужны? Мир полон ужасных людей.

– А вот я иногда думаю. – Некоторое время она была серьезна, но потом повернулась ко мне и улыбнулась. – Не тревожься, моя маленькая Меррикэт. Ничего плохого не случится.

Должно быть, именно в эту минуту он нашел вход и зашагал по подъездной дорожке, ускоряя шаг под дождем, потому что у меня оставалась минута или две, прежде чем я его увидела. Я могла бы воспользоваться этой минутой или двумя и успеть сделать много всего. Могла бы каким-то образом предупредить Констанс, или придумать новое, более действенное волшебное слово, или толкнуть стол, забаррикадировав им дверь кухни. Но я только вертела в руке ложечку и смотрела на Иону, а когда Констанс поежилась, сказала:

– Я принесу тебе свитер.

Вот поэтому я и оказалась в передней, когда он поднимался по ступенькам. Я увидела его сквозь окно столовой, и на минуту меня пробил озноб, да так, что я не могла вздохнуть. Я знала, что парадная дверь заперта; об этом я подумала прежде всего.

– Констанс, – тихо позвала я, не двигаясь. – Снаружи человек. Дверь кухни, быстро! – Мне показалось, что она меня услышала, потому что на кухне раздались ее шаги, но в этот момент ее позвал дядя Джулиан, и Констанс пошла к нему, оставив без защиты сердце нашего дома. Я бросилась к двери парадного и закрыла ее собой, слыша за спиной его шаги. Он постучал, сначала тихо, затем громче, а я стояла, привалившись к двери, чувствуя, как дрожит дверь от его стука, и зная, что он уже рядом. Я уже знала, что он зло, потому что успела мельком увидеть его лицо, и он был воплощенное зло, один из тех, кто бродит вокруг дома, пытаясь пробраться внутрь, заглядывая в окна, дергая дверные ручки, вынюхивая и прихватывая что-нибудь на память.

Он постучал снова, потом позвал:

– Констанс? Констанс?

Что ж, они ведь все знали, как ее зовут. Они знали, как ее зовут, и как зовут дядю Джулиана, и какая у нее прическа, и какого цвета были те три платья, в которых ей приходилось появляться на суде, и сколько ей лет, и манеру ее разговаривать и двигаться. И когда им представлялась такая возможность, они заглядывали ей в лицо, чтобы увидеть, плачет ли она.

– Я хочу поговорить с Констанс, – сказал человек снаружи; так они всегда говорили.

Прошло много времени с тех пор, как они появлялись здесь в последний раз, но мне не забыть, что я тогда чувствовала. Сначала они стояли возле дома, ждали Констанс, чтобы просто на нее поглазеть.

– Послушайте, – кричали они, подталкивая друг друга локтями и тыча пальцами. – Ведь она там, эта самая, Констанс. А на убийцу не похожа, правда? – говорили они друг другу. – Послушайте, попробуйте сделать фотку, когда она снова появится. Давайте хотя бы нарвем цветов, – уговаривали они друг друга. – Прихватим камушек или еще что из сада, принесем домой, чтобы показать детям.

– Констанс? – позвал тот, что стоял снаружи. – Констанс? – Он постучал снова. – Я хочу поговорить с Констанс, – сказал он. – Мне нужно рассказать ей нечто важное.

Они всегда хотели сказать Констанс нечто важное, и какая разница, ломились ли они в дверь, или орали под окнами, или звонили по телефону, или писали свои жуткие злобные письма. Иногда они требовали Джулиана Блэквуда, но никогда не требовали меня. Меня отправили спать без ужина, меня не пустили в зал суда, и никто не хотел меня сфотографировать. Когда они глазели на Констанс в суде, я лежала на приютской кровати, смотрела в потолок, желала им всем сдохнуть и ждала, когда же придет Констанс и заберет меня.

– Констанс, ты меня слышишь? – позвал тот, снаружи. – Прошу, послушай меня хоть минуту!

Я подумала, что он вполне может слышать, как я дышу за дверью; я знала, что он станет делать дальше. Сначала отойдет от дома, приставив ладонь козырьком, чтобы защитить глаза от дождя, и будет рассматривать окна второго этажа – не мелькнет ли лицо? Потом пойдет в обход дома по тропинке, которой полагалось пользоваться только мне и Констанс. Найдет дверь черного хода, которую мы никогда не отпирали, и начнет стучать в нее, призывая Констанс. Иногда они уходили – если никто не открывал ни дверь парадного, ни дверь черного; это были те, кто несколько смущался своего присутствия здесь и жалел, что вообще пришел, потому что смотреть-то было совершенно не на что и они могли бы сберечь время или отправиться еще куда-нибудь – они обычно торопливо убирались прочь, когда понимали, что их никто не впустит и не покажет им Констанс. Но находились упрямцы, те, кому я желала сдохнуть и лежать мертвыми на нашей подъездной дорожке; они кружили вокруг дома, дергали дверные ручки и стучали в окна.

– Мы имеем право ее видеть, – кричали они, – она убила всех этих людей, разве нет?

Они подъезжали на своих машинах прямо к крыльцу и парковались. Большинство из них тщательно запирали свои машины и поднимали стекла окон, прежде чем начинать колотить в дверь и вызывать Констанс. Они устраивали пикники на нашей лужайке и фотографировали друг друга на фоне нашего дома, а их собаки бегали по нашему саду. Они царапали свои имена на стенах и на двери парадного входа.

– Послушайте, – сказал чужак, – вы должны меня впустить.

Я слышала, как он сходит с крыльца, и знала, что сейчас он смотрит наверх. Все окна были заперты. Дверь черного хода тоже заперта. Наученная опытом, я не пыталась подсмотреть сквозь узкие стеклянные панели по обеим сторонам двери; они всегда замечали даже малейшее движение внутри дома; стоит мне сейчас хотя бы прикоснуться к шторам в столовой, как он бросится к дому с воплем. – «Вон она, вон она!» Я навалилась на дверь парадного и представила, как открываю ее и вижу, что он падает замертво на нашей подъездной дорожке.

Он смотрел вверх, в непроницаемое лицо нашего дома, потому что мы всегда наглухо зашторивали окна верхнего этажа; оттуда он также не получит ответа, а мне нужно разыскать свитер для Констанс, чтобы она больше не мерзла. Путь наверх ничем не угрожал, но я хотела вернуться к Констанс, пока он дожидался снаружи, поэтому я побежала на второй этаж, схватила свитер со стула в комнате Констанс, побежала вниз и по коридору в кухню, а там сидел он, собственной персоной, на моем стуле.

– У меня же были три волшебных слова, – сказала я, прижимая к груди свитер. – Это «МЕЛОДИЯ», «ГЛОСТЕР» и «ПЕГАС», и мы были в безопасности до тех пор, пока эти слова не произнесут вслух.

– Меррикэт, – сказала Констанс; обернувшись, она с улыбкой посмотрела на меня. – Это наш двоюродный брат, наш кузен Чарльз Блэквуд. Я сразу же его узнала; он очень похож на папу.

– Отлично, Мэри, – сказал он, вставая. Теперь, внутри дома, он казался выше ростом. Выше и крупнее, подходя ближе ко мне. – Не хочешь поцеловать своего кузена Чарльза?

За его спиной дверь кухни была открыта нараспашку; он был первым, кто проник сюда, и это Констанс позволила ему войти. Констанс тоже встала; ей хватило ума не притрагиваться ко мне, но она ласково сказала: «Меррикэт, Меррикэт» – и протянула ко мне руки. Я была зажата в тиски, опутана проволокой и не могла вздохнуть; мне следовало спасаться бегством. Я бросила свитер на пол, выскочила за дверь и побежала к ручью, куда всегда ходила. Через некоторое время меня отыскал Иона, и мы лежали вместе, укрытые от дождя густым переплетением ветвей и листвы, властной и надежной кроной деревьев. Я смотрела на деревья и прислушивалась к мягкому шуму дождя. В нашем доме не было никакого кузена, никакого Чарльза Блэквуда, никакого чужака. Все это случилось из-за того, что с дерева упала книга; я пренебрегла своей обязанностью сразу же заменить ее, и наша оборонительная стена дала трещину. Завтра я найду какую-нибудь могущественную вещь и прибью ее к дереву. Когда опустились сумерки, я заснула под колыбельную Ионы. Ночью кот покинул меня, отправляясь на охоту, и я услышала сквозь сон, когда он вернулся и прижался ко мне, чтобы согреться.

– Иона, – пробормотала я, и он уютно замурлыкал. Когда я проснулась, клочья утреннего тумана порхали над ручьем и сворачивались клубком возле моего лица. Я лежала и смеялась, почти физически ощущая прикосновение тумана к своим векам и глядя вверх на деревья.

5

Когда я вошла в кухню, принеся с собой дыхание речного тумана, Констанс собирала поднос с завтраком для дяди Джулиана. Очевидно, в это утро дядя Джулиан чувствовал себя хорошо, потому что Констанс приготовила ему чай вместо горячего молока; должно быть, он проснулся рано и попросил чаю. Я подошла к сестре и обняла ее. Обернувшись, Констанс обняла меня в ответ.

– Доброе утро, малышка Меррикэт, – сказала она.

– Доброе утро, Констанс. Дяде Джулиану сегодня лучше?

– Гораздо, гораздо лучше. И после вчерашнего дождя будет сверкать солнце. И я хочу приготовить тебе на ужин шоколадный мусс, Меррикэт!

– Констанс, я тебя люблю.

– И я тебя люблю. А теперь скажи, что ты хочешь на завтрак?

– Блинчики. Такие маленькие, тонкие и горячие. И яичницу из двух яиц. Сегодня прилетает мой крылатый конь, я увезу тебя на Луну, и там мы будем есть розовые лепестки.

– Лепестки некоторых роз ядовиты.

– Только не на Луне. Правда, что ты умеешь сажать листья?

– Некоторые листья. Например, те, что покрыты волосками. Опускаешь их в воду, они дают корни; сажаешь их в землю, и из них вырастает растение. Разумеется, то же самое растение, с которого они были взяты, а не какое попало.

– Жаль. Доброе утро, Иона. Наверное, ты и есть лист, покрытый волосками.

– Глупышка Меррикэт.

– Мне нужен такой лист, чтобы из него выросло другое растение. Покрытое волосками.

Констанс рассмеялась.

– Дядя Джулиан вообще не получит свой завтрак, если я и дальше стану тебя слушать, – сказала она, взяв поднос и входя в комнату дяди Джулиана. – Вот и горячий чай, – сказала она.

– Констанс, дорогая! Похоже, нас ждет чудесное утро. Прекрасный день для работы.

– И для того, чтобы посидеть на солнце.

Иона сидел в дверном проеме, залитом солнечным светом, и умывал мордочку. Мне хотелось есть. Может быть, сегодня я проявлю свою доброту к дяде Джулиану, если воткну перо в то место на лужайке, где обычно стоит его кресло. Мне не разрешалось закапывать предметы на лужайке. На Луне мы носили перья в волосах и украшали рубинами руки. На Луне у нас были золотые ложки.

– Может быть, сегодня подходящий день, чтобы начать новую главу. Констанс?

– Да, дядя Джулиан.

– Не кажется ли тебе, что сегодня мне следует начать сорок четвертую главу?

– Конечно.

– Кое-какие из ранних страниц нужно поправить. Подобная работа никогда не заканчивается.

– Хочешь, я тебя причешу?

– Спасибо, мне кажется, что сегодня я смогу причесаться сам. В конце концов, мужчина должен сам заботиться о своих волосах. У меня нет варенья.

– Принести тебе?

– Нет, потому что я вижу, что уже съел весь хлеб. Мне хочется жареной печенки на ужин, Констанс!

– Хорошо, ты ее получишь. Унести поднос?

– Да, спасибо. А я пока причешусь.

Констанс вернулась на кухню и поставила поднос на стол.

– А теперь твоя очередь, Меррикэт, – сказала она.

– И Ионы.

– Иона давно позавтракал.

– Ты посадишь для меня листик?

– Как-нибудь на днях. – Констанс повернулась, прислушиваясь. – Он все еще спит, – сказала она.

– Кто спит? Я смогу наблюдать, как он растет?

– Кузен Чарльз все еще спит, – сообщила она, и мир вокруг меня вмиг растерял свои краски. Я видела Иону в дверях и Констанс возле плиты, но они оба выцвели. Меня сжало в тиски; вокруг стоял смертельный холод.

– Он был привидением, – сказала я.

Констанс рассмеялась, и ее смех доносился до меня словно из далекого далека.

– Значит, сейчас в папиной постели спит привидение, – сказала она. – И накануне оно плотно поужинало. Пока тебя не было, – добавила она.

– Мне снилось, что он приходил. Я заснула на земле, и мне снилось, что он приходил. Но потом, во сне, я его прогнала. – Мою грудь сжимало, как в тисках. Я снова смогу дышать, когда Констанс поверит мне.

– Мы проговорили почти всю ночь.

– Иди и посмотри, – сказала я. – Иди и посмотри; его там нет.

– Глупышка Меррикэт, – сказала она.

Я не могла убежать, я должна была помочь Констанс. Я схватила стакан и разбила его об пол.

– Теперь он уберется, – воскликнула я.

Констанс села за стол напротив меня. Лицо у нее было серьезное. Мне захотелось обойти стол кругом и обнять ее, но она все еще была бесцветная.

– Малышка Меррикэт, – тихо заговорила Констанс, – кузен Чарльз здесь. И он действительно наш кузен. Пока был жив его отец – его звали Артур Блэквуд, он был папиным братом, – кузен Чарльз не мог ни приехать, ни попытаться нам помочь, потому что отец ему не разрешал. Его отец, – продолжала она со слабой улыбкой, – думал о нас очень плохо. Он ведь отказался взять тебя на попечение на время суда, ты знала об этом? И он запретил даже упоминать наши имена в его доме!

– Тогда почему ты упоминаешь его имя в нашем доме?

– Потому что пытаюсь объяснить. Кузен Чарльз поспешил к нам сразу же, как только умер его отец, и хочет нам помочь.

– Чем он может нам помочь, Констанс? Мы ведь счастливы, не так ли?

– Очень счастливы, Меррикэт. Но, прошу, будь полюбезнее с кузеном Чарльзом!

Я смогла слегка перевести дух; все будет в порядке, кузен Чарльз – это призрак, но ведь призрак можно прогнать?

– Он уедет, – сказала я.

– Не думаю, что он собирается остаться тут навечно, – сказала Констанс. – Он приехал с визитом, только и всего.

Мне срочно нужно найти что-нибудь, какую-нибудь штуковину, чтобы на него воздействовать.

– Дядя Джулиан видел его?

– Дядя Джулиан знает, что он здесь. Но вчера ночью дяде Джулиану так нездоровилось, что он не мог выйти из комнаты. Я приносила ему ужин на подносе, чуть-чуть супа. И очень рада, что сегодня утром он попросил чаю.

– Сегодня нам нужно убирать в доме.

– Позже, после того, как проснется кузен Чарльз. И мне лучше всего убрать с пола разбитый стакан, пока он не сошел вниз.

Я наблюдала за ней, пока она сметала в совок осколки стекла; сегодня будет день яркого блеска, наполненный крошечными сверкающими предметами. Торопиться с завтраком смысла не было, потому что сегодня мне нельзя было уходить из дому, пока не закончится уборка. И я медлила, не спеша потягивая молоко и наблюдая за Ионой. Я не успела покончить с завтраком, как дядя Джулиан позвал к себе Констанс, чтобы она помогла ему сесть в коляску. Она вывезла его на кухню и усадила за стол, где лежали его бумаги.

– Я действительно решил приступить сегодня к сорок четвертой главе, – сообщил он, потирая руки. – Думаю, что начну с небольшого преувеличения, плавно переходящего в явную и возмутительную ложь. Констанс, дорогая?

– Да, дядя Джулиан?

– Я собираюсь сказать, что моя жена была красавицей.

Некоторое время мы молчали, озадаченные звуком шагов, что послышались на втором этаже. Прежде там всегда было тихо! И это расхаживание у нас над головами было очень неприятным! У Констанс была мягкая поступь, а дядя Джулиан вообще не ходил; а эти шаги были тяжелыми и даже зловещими.

– Это кузен Чарльз, – сказала Констанс, поглядев на потолок.

– Действительно, – согласился дядя Джулиан. Он аккуратно разложил перед собой листок бумаги и взял карандаш. – Я ожидаю массу удовольствия от общения с сыном моего брата, – сказал он. – Возможно, он сумеет пролить свет на некоторые подробности поведения своей семьи во время судебного процесса. Хотя, готов признаться, я записал где-то воображаемый разговор, который, возможно, у них состоялся… – Он схватил один из блокнотов. – Подозреваю, мне придется отложить работу над сорок четвертой главой.

Я взяла на руки Иону и пошла в свой угол, а Констанс вышла в коридор, чтобы встретить кузена Чарльза, когда он сойдет вниз по лестнице.

– Доброе утро, кузен Чарльз, – сказала она.

– Доброе утро, Конни. – Это был тот же голос, что и вчера вечером. Я забилась подальше в свой угол, а она ввела его в кухню. Накрыв ладонью свои бумаги, дядя Джулиан обернулся к двери. – Дядя Джулиан. Рад наконец познакомиться с вами.

– Чарльз. Ты сын Артура, но больше похож на моего брата Джека, который умер.

– И Артур тоже умер. Вот почему я здесь.

– Надеюсь, он умер состоятельным? Я был единственным из братьев, кому не досталось ни гроша.

– Ну, если хотите знать, дядя Джулиан, отец не оставил мне ничего.

– Какая жалость. Его-то отец оставил значительную сумму. Она была значительной при том даже, что ее пришлось разделить на нас троих. Я всегда знал, что моя доля обернется пшиком, но никак не ожидал подобного от брата Артура. Наверное, ваша матушка была расточительной женщиной? Я ее плохо помню. Припоминаю, однако, что моя племянница Констанс в ходе судебного разбирательства писала к дяде, но ответила именно его супруга, которая потребовала прекратить всякое сообщение между нашими семьями.

– Я хотел приехать раньше, дядя Джулиан.

– Надо полагать. Молодые люди всегда любопытны. И девушка, чье имя овеяно зловещей славой, как ваша кузина Констанс, представляется любому молодому человеку романтической героиней. Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– Я уже позавтракал?

– Да.

– Тогда я выпью вторую чашку чаю. Нам с этим молодым человеком нужно многое обсудить.

Я по-прежнему не могла его толком рассмотреть. Наверное, потому, что он был призраком; или потому, что он был очень высок. Его крупное круглое лицо, столь напоминавшее лицо нашего отца, поворачивалось то к Констанс, то к дяде Джулиану, улыбалось, открывало рот и говорило. Я забилась в свой угол как можно дальше. Но, наконец, это большое лицо повернулось и ко мне.

– А вот и Мэри, – сказало лицо. – Доброе утро, Мэри.

Я опустила голову, прикрываясь Ионой.

– Стесняется? – спросил он у Констанс. – Это нестрашно. Как правило, дети меня любят.

Констанс рассмеялась.

– Мы почти не видим людей, – ответила сестра. Констанс явно не испытывала ни смущения, ни неловкости; она как будто всю жизнь ждала, что приедет кузен Чарльз, как будто заранее знала, что станет делать и говорить. Можно подумать даже, что в доме ее жизни всегда была комната, готовая принять кузена Чарльза.

Он встал и подошел ко мне.

– Красивый котик, – сказал он. – У него есть имя?

Мы с Ионой посмотрели на него, и мне пришло в голову, что имя Ионы – самый безопасный вариант для начала разговора с ним.

– Иона, – сказала я.

– Иона? Он твой особенный любимец?

– Да, – сказала я. Мы посмотрели на него, Иона и я, не осмеливаясь ни сморгнуть, ни отвести взгляд. Большое круглое лицо было близко, оно по-прежнему напоминало лицо отца, и оно улыбалось.

– Мы станем добрыми друзьями, ты, я и Иона, – сказал он.

– Что вы будете на завтрак? – спросила у него Констанс и улыбнулась мне, ведь я сказала ему, как зовут Иону.

– Что дашь, – сказал он и наконец отвернулся.

– Меррикэт ела блинчики.

– Блинчики – это замечательно. Хороший завтрак в приятной компании в чудесный день; чего еще мне желать?

– Блинчики, – заметил дядя Джулиан, – почетное блюдо в нашей семье, хотя лично я редко их ем; здоровье позволяет мне только легчайшие и самые деликатные блюда. Блинчики подавались к завтраку в последний…

– Дядя Джулиан, – сказала Констанс. – Твои бумаги упали на пол.

– Позвольте, сэр, я их соберу. – Кузен Чарльз опустился на колени, собирая бумаги, а Констанс продолжала:

– После завтрака я покажу вам наш сад.

– Воспитанный молодой человек, – сказал дядя Джулиан, принимая свои бумаги из рук Чарльза. – Благодарю вас; сам я не в состоянии бегать по кухне и опускаться на пол, и я рад, что есть кто-то, кто может мне помочь. Полагаю, вы примерно на год старше моей племянницы?

– Мне тридцать два, – ответил Чарльз.

– А Констанс приблизительно двадцать восемь. Мы давно не праздновали дни рождения, однако ей точно двадцать восемь. Констанс, мне не следует так много болтать на пустой желудок. Где мой завтрак?

– Ты съел его час назад, дядя Джулиан. Сейчас я сделаю чашку чаю для тебя и напеку блинчиков для кузена Чарльза.

– Чарльз бесстрашный человек. Твоя стряпня хоть и соответствует самым высоким стандартам, все же таит в себе некоторую угрозу.

– Я не боюсь есть то, что готовит Констанс, – ответил Чарльз.

– Правда? – сказал дядя Джулиан. – Тогда я вас поздравляю. Я имел в виду угрозу, которую сытная пища вроде блинчиков несет для чувствительного желудка. А ваше замечание, я полагаю, относится к мышьяку.

– Садитесь и завтракайте, – прервала его Констанс.

А я смеялась, спрятав лицо в шерсть Ионы. Чарльзу потребовалась добрых половина минуты, чтобы взять в руку вилку. Он все время улыбался Констанс. Наконец, когда до него дошло, что все мы – Констанс, дядя Джулиан, Иона и я – смотрим на него, он наколол на вилку маленький кусочек блинчика и поднес ко рту; но заставить себя положить его в рот он уже не смог. Наконец он вернул вилку с блинчиком назад на тарелку и повернулся к дяде Джулиану.

– Знаете, я все думал, – начал он. – Может быть, пока я здесь, я мог бы что-нибудь для вас сделать – вскопать сад или, может быть, исполнить какие-нибудь поручения. Я не боюсь тяжелой работы.

– Вы поужинали здесь вчера вечером и наутро проснулись живым и здоровым, – сказала Констанс; я смеялась, хотя она неожиданно сердито взглянула на меня.

– Что? – спросил Чарльз. – Ах да. – Он посмотрел на свою вилку так, будто видел ее впервые. Наконец поднял ее и быстро сунул кусок блинчика в рот. Разжевал, проглотил и взглянул на Констанс. – Превосходно, – сообщил он, и Констанс просияла.

– Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– В конце концов, я решил, что не стану начинать сорок четвертую главу сегодня. Наверное, мне лучше вернуться к семнадцатой, в которой я вскользь упоминал о твоем кузене и его семье и их отношении к нам во время судебного разбирательства. Чарльз, ты прекрасный молодой человек. Мне не терпится выслушать твою историю.

– Это было так давно, – сказал Чарльз.

– Тебе следовало вести записи, – заметил дядя Джулиан.

– Я имел в виду, – объяснил Чарльз, – нельзя ли это забыть? Какой смысл вечно носиться с этими воспоминаниями?

– Забыть? – воскликнул дядя Джулиан. – Забыть?

– Это печальная и страшная история, и Констанс не пойдет на пользу, если люди будут продолжать болтать.

– Молодой человек, боюсь, вы отзываетесь о моей работе слишком пренебрежительно. Мужчина не должен относиться к своей работе легкомысленно. У мужчины должна быть работа, и он обязан ее делать. Помни об этом, Чарльз.

– Просто я хочу сказать, что не хочу говорить о Конни и том ужасном времени.

– Тогда я буду вынужден сочинять, воображать и прибегать к измышлениям.

– Я отказываюсь это обсуждать.

– Констанс?

– Да, дядя Джулиан? – У Констанс было суровое лицо.

– Это было на самом деле? Я же помню, что это было! – сказал дядя Джулиан, сунув пальцы в рот.

Поколебавшись, Констанс все же сказала:

– Конечно, дядя Джулиан, это произошло на самом деле.

– Мои записки… – Голос дяди Джулиана стал тише, и он указал пальцем на свои бумаги.

– Да, дядя Джулиан. Это произошло на самом деле.

Я рассердилась, потому что Чарльзу следовало быть добрым к дяде Джулиану. Я вспомнила, что сегодняшний день был объявлен днем сверкающих искр, и я подумала, что найду что-нибудь красивое и блестящее, чтобы положить рядом с коляской дяди Джулиана.

– Констанс?

– Да?

– Можно мне на улицу? Мне будет тепло?

– Думаю, что да, дядя Джулиан. – Констанс тоже опечалилась. Дядя Джулиан грустно качал головой над своими записками, вперед-назад, и даже бросил свой карандаш. Констанс пошла в комнату дяди Джулиана, принесла оттуда шаль и заботливо укрыла его плечи. Чарльз храбро поглощал блинчики и не поднимал головы; похоже, ему было безразлично, что он был совсем не добр к дяде Джулиану.

– Теперь мы поедем в сад, – спокойно сказала дяде Джулиану Констанс. – На солнышке будет тепло, в саду красиво, а на ужин ты получишь жареную печенку.

– Наверное, лучше не надо, – ответил дядя Джулиан. – Наверное, я просто съем яйцо.

Констанс покатила его к двери и осторожно спустила вниз по ступенькам. Чарльз оторвался от блинчиков и начал было вставать из-за стола, но Констанс отрицательно покачала головой.

– Я оставлю тебя в твоем любимом уголке, – сказала она дяде Джулиану, – где ты будешь у меня на глазах, а еще я буду махать тебе рукой каждые десять минут.

Мы слышали, как она разговаривает с дядей Джулианом всю дорогу, пока везла его в любимый уголок сада. Иона ушел от меня и сел в дверях, наблюдая за ними.

– Иона? – позвал Чарльз, и кот посмотрел на него. – Кузина Мэри меня не любит, – сообщил Ионе Чарльз. Мне не понравилось, как он разговаривает с Ионой, и не понравилось, как старательно Иона прислушивается к его словам. – Что же мне сделать, чтобы понравиться кузине Мэри? – продолжал Чарльз, и Иона быстро поглядел на меня, затем снова на Чарльза. – Итак, я приехал, чтобы проведать двух дорогих кузин, – сказал Чарльз, – кузин и старого дядюшку, которых я не видел много лет, а моя кузина Мэри мне грубит. Что ты об этом думаешь, Иона?

Над раковиной я видела сверкающие искорки – там набухала капля воды, готовая сорваться. Может быть, если я задержу дыхание до тех пор, пока капля не упадет, Чарльз уйдет. Но я знала, что этому не бывать; слишком это просто – задержать дыхание.

– Ну, что же, – продолжал втолковывать Ионе Чарльз. – Констанс-то меня любит, и это главное, правда?

Констанс показалась в дверях. Ждала, что Иона даст ей дорогу, но он не двинулся с места, и тогда она просто переступила через него.

– Еще блинчиков? – спросила она Чарльза.

– Нет, спасибо. Я пытаюсь подружиться со своей младшей кузиной.

– Она полюбит вас очень скоро. – Констанс смотрела на меня. Иона снизошел до того, чтобы умыться, а я наконец придумала, что сказать.

– Сегодня мы убираем в доме, – возвестила я.

Дядя Джулиан спал в саду все утро. Пока мы работали, Констанс то и дело подходила к окнам спальни, чтобы взглянуть на него, и иногда застывала с тряпкой в руках, будто забыв, что мы должны стирать пыль со шкатулки нашей матери, в которой хранились мамины жемчуга, ее сапфировый браслет и ее бриллиантовая брошь. Я выглянула в окно только однажды и увидела, что дядя Джулиан сидит, закрыв глаза, а рядом стоит Чарльз. Было очень неприятно думать, что Чарльз расхаживает и среди наших овощей, и под яблонями, и по лужайке, где спал дядя Джулиан.

– Сегодня мы пропустим отцовскую комнату, – сказала Констанс, – потому что там живет Чарльз. – А через некоторое время она продолжила, будто размышляя вслух: – Интересно, правильно ли будет, если я начну носить мамин жемчуг? Я никогда не носила жемчуг.

– Ее ожерелье всегда лежит в шкатулке, – сказала я. – Тебе придется открыть ее и взять.

– Впрочем, кому какое дело, – отмахнулась Констанс.

– Мне есть дело, если ты будешь красивой.

Рассмеявшись, Констанс сказала:

– Какая я глупая. С чего бы это мне захотелось надеть жемчуг?

– Жемчугу лучше оставаться в шкатулке, где ему самое место.

Чарльз закрыл дверь отцовской спальни, поэтому я не могла заглянуть внутрь, но я беспокоилась, уж не передвинул ли он мебель? Не положил ли шляпу, носовой платок или перчатку на туалетный столик возле отцовской серебряной щетки для волос? Не заглянул ли в шкаф или в ящики стола? Комната отца находилась в передней части дома, и я гадала – может быть, если Чарльз выглянет в окно и увидит лужайку, а за ней нашу подъездную дорожку, которая ведет на большую дорогу, ему захочется выйти на эту дорогу и убраться домой?

– Долго ли Чарльзу пришлось добираться до нашего дома? – спросила я у Констанс.

– Четыре или пять часов, кажется, – ответила она. – Он приехал на автобусе в деревню, а уж оттуда шел пешком.

– Значит, ему нужно четыре или пять часов, чтобы вернуться обратно домой?

– Полагаю, что да. Когда он уедет.

– Но сначала ему придется пешком идти в деревню?

– Если ты не отвезешь его на крылатой лошадке.

– У меня нет никакой крылатой лошадки, – сказала я.

– Ах, Меррикэт, – вздохнула Констанс. – Чарльз совсем неплохой человек.

Искры сверкали в зеркалах, и все эти бриллианты и жемчуга в маминой шкатулке с драгоценностями сияли в темноте. Констанс поднимала и опускала жалюзи в коридоре, когда подходила к окну, чтобы взглянуть на дядю Джулиана; за окном на ярком солнце быстро распускались молодые листья. Чарльз проник к нам в дом только потому, что колдовство развеялось. Если я смогу восстановить защиту вокруг Констанс, оставив Чарльза снаружи защитной оболочки, ему придется убраться из нашего дома. И нужно будет протереть все, к чему он прикасался.

– Чарльз – привидение, – сказала я, и Констанс снова вздохнула.

Я протерла тряпкой дверную ручку; по крайней мере, хоть здесь следов Чарльза не осталось.

Приведя в порядок комнаты наверху, мы спустились на первый этаж, вместе с нашими тряпками, совком для мусора, метелками и шваброй, точно парочка ведьм, которые возвращаются домой. В гостиной мы вытерли пыль со стульев с золочеными ножками, с арфы, и все засверкало, даже голубое платье мамы на портрете. Нацепив тряпку на швабру, я протерла пышную лепнину, которая так напоминала мне свадебный торт. Покачнулась, едва устояв на ногах, посмотрела вверх и представила, что потолок – это пол и что я вытираю пыль, деловито паря в пространстве, невесомая, сверху вниз глядя на свою швабру, пока комната не закружилась перед моими глазами, и я снова очутилась на полу, мечтательно глядя в потолок.

– Чарльз еще не видел эту комнату, – сказала Констанс. – Мама ею так гордилась; следовало сразу же привести Чарльза сюда!

– Можно мне сэндвичи на обед? Я хочу пойти к ручью.

– Меррикэт, однажды тебе все равно придется сесть за один с ним стол.

– Сегодня за ужином, обещаю.

Мы вытерли пыль в столовой: серебряный чайный сервиз и высокие деревянные спинки стульев. Каждые пять минут Констанс бегала на кухню, чтобы выглянуть в заднюю дверь и проверить, как там дядя Джулиан. А один раз я услышала, как она смеется и кричит:

– Осторожно, там грязь!

И я понимала, что она обращается к Чарльзу.

– Куда ты посадила его вчера вечером? – спросила я.

– На папин стул, – ответила она. – Он имеет полное право сидеть на нем, ведь он гость и просто вылитый наш отец.

– Сегодня за ужином он тоже будет на нем сидеть?

– Да, Меррикэт.

Я тщательно протерла отцовский стул, хотя в этом было мало толку, если Чарльз и дальше собирался на нем сидеть. Мне придется перечистить все столовое серебро.

Закончив уборку, мы вернулись на кухню. Чарльз сидел за кухонным столом, курил трубку и наблюдал за Ионой, который, в свою очередь, наблюдал за Чарльзом: было очень неприятно дышать дымом на нашей кухне и столь же неприятно было видеть, как Иона смотрит на Чарльза. Констанс вышла в сад, забрать дядю Джулиана, и мы слышали, как он кричит:

– Дороти? Дороти, я не спал!

– Я не нравлюсь кузине Мэри, – снова сказал Чарльз, обращаясь к Ионе. – Интересно, знает ли кузина Мэри, как я умею поквитаться с людьми, которым не нравлюсь? Тебе помочь с коляской, Констанс? Хорошо поспали, дядя Джулиан?

Констанс сделала сэндвичи нам с Ионой, и мы съели их на дереве; я сидела на нижней развилке, а Иона устроился на ветке возле меня, наблюдая за птицами.

– Иона, – сказала я ему, – ты больше не станешь слушать кузена Чарльза, – и кот уставился на меня вытаращенными от удивления глазами: с чего это я принимаю решения за него? – Иона, – объясняла я, – он всего лишь привидение. – Иона закрыл глаза и отвернулся.

Было очень важно найти правильный талисман, чтобы прогнать Чарльза. Несовершенная или неправильно использованная магия могли лишь навлечь на наш дом новые несчастья. Я подумала было о драгоценностях нашей матери, поскольку сегодняшний день был днем блестящих предметов, однако в пасмурный день они могли лишиться своей силы; кроме того, Констанс наверняка рассердится, если я вытащу их из шкатулки, где им полагается быть, к тому же она сама отказалась от мысли надеть жемчуг. Я подумала про книги, которые всегда обладали значительной защитной силой, однако ведь отцовская записная книжка свалилась же с дерева и впустила Чарльза! Возможно, книги не имеют силы против Чарльза. Я легла навзничь на древесный ствол и загадала магическое действие: если в течение трех дней Чарльз не уберется, я разобью зеркало в передней.

За ужином он сидел напротив меня, на стуле нашего отца, и его большое белое лицо заслонило серебряную посуду в буфете за его спиной. Сначала он смотрел, как Констанс нарезает кусочки курицы для дяди Джулиана и аккуратно раскладывает на тарелке; потом стал наблюдать, как дядя Джулиан кладет в рот первый кусочек и без конца перекатывает его во рту.

– Вот печенье, дядя Джулиан, – сказала Констанс. – Съешь мягкую серединку.

Констанс забыла и смешала мой салат с заправкой, но я все равно не стала бы есть, когда на меня смотрело это большое белое лицо. Иона, которому не разрешалось есть курицу, сидел на полу возле моего стула.

– Он всегда ест за одним столом с вами? – вдруг спросил Чарльз, кивком указав на дядю Джулиана.

– Когда хорошо себя чувствует, – ответила Констанс.

– Не представляю, как вы это выдерживаете…

– Вот что я скажу тебе, Джон, – внезапно обратился к Чарльзу дядя Джулиан. – Сейчас инвестиции совсем не то, что раньше, когда деньги делал наш отец. Он был человек практичный, но так и не понял, что времена изменились.

– С кем он говорит? – поинтересовался Чарльз.

– Он принимает вас за брата, за Джона.

Чарльз долго смотрел на дядю Джулиана. Покачал головой и занялся своей курицей.

– Слева от вас, молодой человек, стул моей покойной жены, – сказал дядя Джулиан. – Я очень хорошо помню, как она сидела здесь в последний раз, мы…

– Хватит об этом, – оборвал дядю Джулиана Чарльз и погрозил ему жирным от курицы пальцем. – Дядя, мы больше не будем об этом говорить.

Констанс была довольна, что я вышла к столу; она улыбалась мне каждый раз, когда я на нее смотрела. Она знала, что я не любила есть, когда на меня смотрят, поэтому убрала мою тарелку, чтобы позже я поела на кухне. Зато, как видно, она забыла, что не надо смешивать мой салат с заправкой.

– Сегодня утром я заметил, – сказал Чарльз, придвигая к себе блюдо с курицей и внимательно рассматривая каждый кусок. – Заметил, что на заднем крыльце сломана ступенька. Что, если я ее починю как-нибудь на днях? Заодно отработаю свое содержание.

– Было бы очень любезно с вашей стороны, – ответила Констанс. – Эта ступенька уже давно нам досаждает.

– И еще я хочу сбегать в деревню и раздобыть табаку для трубки, так что могу заодно купить все, что вам нужно.

– Но это я хожу в деревню по вторникам, – воскликнула я, пораженная до глубины души.

– Ты? – Сидя напротив, он смотрел на меня, его большое белое лицо повернулось прямо ко мне. Я сидела тихо; я помнила, что дорога в деревню – первый этап пути Чарльза назад домой.

– Дорогая Меррикэт, мне кажется, это очень хорошая мысль, если Чарльз не возражает. Мне всегда не по себе, когда ты уходишь в деревню. – Констанс засмеялась. – Я составлю для вас список, Чарльз, и дам деньги, и вы будете нашим мальчиком-посыльным.

– Вы держите деньги в доме?

– Разумеется.

– Не очень разумно.

– Они в отцовском сейфе.

– Тем не менее.

– Уверяю вас, сэр, – сказал дядя Джулиан, – я взял за правило тщательно изучать книги прежде, чем вынести окончательное решение. Меня просто так не обманешь.

– Значит, я отнимаю работу у маленькой кузины Мэри, – продолжил Чарльз, снова поглядев на меня. – Конни, тебе придется найти ей другое занятие.

Я придумала, что скажу ему, еще до того, как сесть за стол.

– Бледная поганка, Amanita phalloides, – обратилась я к нему, – содержит три разных яда. Во-первых, аманитин, самый сильный из трех, но действует он медленно. Затем фаллоидин, который действует сразу, и, наконец, фаллин, самый слабый, но способный растворять красные кровяные тельца. Первые симптомы появляются только через семь – двенадцать часов, в некоторых случаях не раньше двадцати четырех или даже сорока часов. Первичные признаки: страшные боли в животе, холодный пот, рвота…

– Послушай, – перебил меня Чарльз. Он положил курицу обратно на тарелку. – Прекрати это, – сказал он.

Констанс было смешно.

– Ох, Меррикэт, – сказала она, давясь смехом, – вот глупышка! Я учила ее, – продолжала она, обращаясь к Чарльзу, – что бывают грибы, которые растут возле ручья или в поле, и научила, как отличать ядовитые. Ох, Меррикэт!

– Смерть наступает через пять – десять дней после того, как их съели, – закончила я.

– Лично мне это не кажется забавным, – сказал Чарльз.

– Глупышка Меррикэт, – повторила Констанс.

6

Дом не стал безопаснее, хотя Чарльз покинул его и ушел в деревню: Констанс дала ему ключ от ворот. Раньше у каждого из нас был свой ключ; у отца, у нашей мамы, и все ключи висели на крючке за дверью кухни. Когда Чарльз отправился в деревню, Констанс протянула ему ключ – наверное, нашего отца, вручила также список покупок и деньги, чтобы за эти покупки заплатить.

– Разве можно держать деньги в доме, – сказал он, крепко сжимая деньги в руке, прежде чем извлечь бумажник из заднего кармана брюк. – Две одинокие женщины; нельзя держать деньги в доме вот так!

Я наблюдала из своего угла в кухне, не подпуская к себе Иону, пока в доме Чарльз.

– Уверена, что все записала? – спросил он у Констанс. – Терпеть не могу ходить дважды.

Я дождалась, пока Чарльз уйдет подальше – вероятно, он уже дошел до черного камня, – прежде чем сказать:

– Он забыл библиотечные книги.

Констанс внимательно посмотрела на меня.

– Мисс Злодейка, – сказала она. – Ты хотела, чтобы он их забыл.

– Откуда ему было знать про библиотечные книги? Он чужой в доме; он не имеет отношения к нашим книгам.

– Знаешь что, – сказала Констанс, заглядывая в кастрюлю, которая стояла на плите. – Думаю, мы скоро начнем собирать салат. В последние дни было так тепло.

– На Луне, – сказала я и замолчала.

– На Луне, – повторила Констанс, обернувшись ко мне с улыбкой, – салат у тебя бывает круглый год, кажется?

– На Луне у нас есть все. Зеленый салат, тыквенные пироги и бледная поганка. У нас есть растения с кошачьей шерстью и крылатые кони, которые умеют танцевать. Все замки надежные и не ломаются, и нет никаких привидений. На Луне дядя Джулиан мог бы поправиться, а солнце сияло бы каждый день. Ты бы надела мамино жемчужное ожерелье и пела, а солнце сияло бы и сияло все время.

– Жаль, я не могу отправиться на твою Луну. Я вот думаю, стоит ли печь имбирные пряники прямо сейчас? Если Чарльз припозднится, они остынут.

– Но я же здесь! Я их съем! – сказала я.

– Но Чарльз сказал, что любит имбирные пряники.

Я принялась строить на столе домик из библиотечных книг, поставив две вертикально и положив третью поперек.

– Старая ведьма, – сказала я, – у тебя пряничный домик!

– Неправда, – возразила Констанс. – У меня чудесный дом, где я живу с сестрицей Меррикэт.

Я рассмеялась в ответ; Констанс хлопотала над кастрюлей, и лицо у нее было перемазано мукой.

– А вдруг он вообще не вернется? – спросила я.

– Он должен вернуться; я пеку для него имбирные пряники.

Поскольку Чарльз взял на себя мои привычные вторничные обязанности, заняться мне было нечем. Я прикинула, не отправиться ли к ручью, но, с другой стороны, вдруг я вообще не найду этот ручей на своем месте, ведь я никогда не ходила туда утром вторника. А люди в деревне? Наверно, подглядывают краем глаза, не иду ли я по улице, подталкивая друг друга в бок, а потом разинут рты от изумления, когда увидят Чарльза? Может быть, вся деревня бросит свои дела, сбитая с толку – куда подевалась мисс Мэри-Кэтрин Блэквуд? Я захихикала, вспомнив про Джима Донелла и мальчишек Харрис. Наверное, бедняги сломали глаза, высматривая меня на дороге.

– Что смешного? – спросила Констанс, обернувшись.

– Я подумала, что ты можешь сделать пряничного человечка, я назову его Чарльзом и съем.

– Ох, Меррикэт, пожалуйста!

Я могла поклясться, что Констанс начинает сердиться, отчасти из-за меня, отчасти из-за имбирного печенья, и сочла благоразумным сбежать. Поскольку у меня выдалось свободное утро, но выходить на улицу мне не хотелось, я решила, что лучше поискать талисман против Чарльза, и пошла наверх. Аромат пекущегося имбирного печенья сопровождал меня до середины лестницы. Чарльз оставил дверь открытой, не нараспашку, но достаточно, чтобы просунуть внутрь руку.

Я толкнула дверь, она открылась шире, и я заглянула в комнату отца, в которой теперь жил Чарльз. Я заметила, он заправил постель; должно быть, мать его приучила. Его чемодан стоял на стуле, но был закрыт; на комоде, где всегда лежали вещи, принадлежащие отцу, теперь были вещи Чарльза. Я увидела его трубку, его носовой платок; вещи, которые Чарльз трогал и которыми осквернял комнату нашего отца. Один из ящиков зеркального комода был слегка выдвинут, и я снова подумала о том, что Чарльз роется в вещах отца. Я пересекла комнату на цыпочках, чтобы Констанс не услышала, что я здесь, наверху, и заглянула в открытый ящик. Чарльзу не понравилось бы, узнай он, что я пронюхала, как он разглядывал личные вещи нашего отца. К тому же, что-нибудь из этого ящика могло оказаться исключительно сильным талисманом, поскольку было отягощено чувством вины. Я не удивилась, когда поняла, что Чарльз рылся в драгоценностях; внутри ящика лежал кожаный футляр, в котором, как мне было известно, находились часы и золотая цепочка, а также запонки и перстень-печатка. Я бы не притронулась к драгоценностям матери, но Констанс ничего не говорила насчет папиных, даже не заходила сюда для уборки, и я подумала, что могу открыть футляр и кое-что взять. Да, часы были внутри, в собственном маленьком отделении; покоились на атласной подкладке и не тикали; рядом свернулась змейкой часовая цепочка. Я бы не притронулась к перстню-печатке; ощущение кольца на пальце всегда внушало мне мысль о западне, ведь кольцо не разомкнуть и из него не выбраться. Вот часовая цепочка мне понравилась; когда я ее вытащила, она скручивалась и обвивалась вокруг моей руки. Я осторожно вернула кожаный футляр на место, задвинула ящик, вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и унесла часовую цепочку к себе в комнату, где она снова свернулась на моей подушке, как спящая золотая змея.

Я собиралась зарыть цепочку в землю, но мне стало ее жаль – она и так слишком долго пробыла в темноте, лежа в своем кожаном футляре в ящике комода в отцовской спальне. Цепочка заслуживала того, чтобы ее повесили высоко, где она сможет сверкать на ярком солнце. Я решила прибить ее гвоздем к стволу дерева там, откуда упала книга. Констанс возилась на кухне с имбирными пряниками, дядя Джулиан спал у себя в комнате, Чарльз обходил один за другим магазины, а я лежала на кровати и играла с золотой часовой цепочкой.

– Так это же золотая часовая цепочка моего брата, – сказал дядя Джулиан, с любопытством наклоняясь вперед. – Я думал, она была на нем, когда его хоронили.

Протянутая вперед рука Чарльза дрожала; я ясно видела, как она дрожит на фоне желтой стены.

– На дереве, – сказал он, и его голос тоже дрожал. – Богом клянусь, я нашел ее прибитой гвоздем к дереву. Что творится в вашем доме?

– Не важно, – сказала Констанс. – Правда, Чарльз, это не важно.

– Не важно? Конни, эта штучка из чистого золота!

– Но она никому не нужна.

– Одно из звеньев расплющено, – сокрушался Чарльз; похоже, он был в трауре по цепочке. – Я мог бы ее носить; как можно обращаться с ценными вещами подобным образом, я вас спрашиваю? Мы могли бы ее продать, – сказал он Констанс.

– Но зачем?

– Я определенно думал, что его похоронили с ней, – сказал дядя Джулиан. – Он был не из тех, кто легко расстается с вещами. Полагаю, он так и не узнал, что ее с него сняли.

– Цепочка стоит денег. – Чарльз терпеливо втолковывал Констанс. – Это золотая часовая цепочка, которая, возможно, стоит кучу денег. Разумные люди не прибивают такие вещи к деревьям.

– Обед остынет, пока вы тут кричите.

– Я отнесу ее наверх и положу назад в футляр, где она лежала, – сказал Чарльз. Никто, кроме меня, не отметил того факта, что он знал, где цепочка лежала раньше. – Позже, – добавил он, глядя на меня, – мы выясним, как она попала на дерево.

– Ее туда повесила Меррикэт, – сказала Констанс. – Прошу вас, идемте обедать.

– Откуда ты знаешь? Про Мэри?

– Она всегда так делает. – Констанс с улыбкой взглянула на меня. – Глупышка Меррикэт.

– В самом деле? – спросил Чарльз. Он медленно обошел вокруг стола, не сводя с меня взгляда.

– Он был человеком исключительно самовлюбленным, – сказал дядя Джулиан. – Очень себя любил, но не отличался чистоплотностью.

В кухне было тихо. Констанс ушла в комнату дяди Джулиана, чтобы уложить его для послеобеденного сна.

– Куда пойдет бедная кузина Мэри, если сестра ее прогонит? – спрашивал Чарльз у Ионы, который слушал его очень внимательно. – Что станет делать бедная кузина Мэри, если Констанс и Чарльз ее не полюбят?

Не понимаю, почему мне показалось, что можно просто взять и попросить Чарльза уехать. Наверное, я решила, что его нужно попросить вежливо. Наверное, мысль об отъезде просто не приходила ему в голову; необходимо ее туда внедрить. Я решила, что нужно сделать это поскорее, пока он не успел осесть в доме так, что уже не выкорчевать. Дом уже пропах Чарльзом, его трубкой и лосьоном для бритья, и эхо его шагов день-деньской слышалось во всех комнатах. Его трубка обнаруживалась на кухонном столе, перчатки, кисет с табаком и бесчисленные коробки со спичками валялись в наших комнатах. Он ходил в деревню каждый день и приносил газеты, которые также оставлял повсюду, даже на кухне, где их могла увидеть Констанс. Искра, вылетевшая из его трубки, прожгла крошечную дырочку в розовой парче обивки стула в гостиной. Констанс пока не заметила ее, а я решила не говорить, в надежде, что оскорбленный дом сам отвергнет и исторгнет Чарльза.

– Констанс, – спросила я ее солнечным утром; кажется, Чарльз пробыл в нашем доме уже три дня, и я решилась задать вопрос. – Констанс, он говорил что-нибудь насчет отъезда?

Теперь Констанс сердилась все больше, когда я требовала, чтобы Чарльз уехал. Раньше она всегда слушала меня и улыбалась, и сердилась лишь тогда, когда мы с Ионой безобразничали. Но теперь она часто хмурилась, как будто я вдруг стала ей неприятна.

– Я же тебе говорила, – отвечала она, – сколько раз я тебе говорила, что не желаю больше слушать твои глупости про Чарльза. Он наш двоюродный брат, его пригласили пожить, и уедет он тогда, когда будет готов уехать.

– Дяде Джулиану от него делается хуже.

– Он просто пытается отвлечь дядю Джулиана от грустных воспоминаний. И я с ним согласна. Дяде Джулиану следует быть повеселее.

– Отчего ему веселиться, если он умирает?

– Я плохо исполняла свой долг, – сказала Констанс.

– Не понимаю, что это значит.

– Я прячусь здесь, – медленно заговорила Констанс, будто неуверенная, что правильно строит предложение. Она стояла возле плиты, освещенная солнцем, ее волосы и глаза ярко сияли. Но она не улыбалась, а медленно продолжала: – Я допустила, чтобы дядя Джулиан жил прошлым и в особенности снова и снова проживал тот самый ужасный день. Я допустила, чтобы ты бегала, как дикарка; когда ты в последний раз причесывалась?

Я не могла позволить себе злиться, в особенности злиться на Констанс. Но я хотела, чтобы Чарльз умер. Констанс нуждалась в защите сильнее, чем раньше; она пропала, если я разозлюсь и отвернусь от нее. Я осторожно начала:

– На Луне…

– На Луне, – повторила Констанс и неприятно рассмеялась. – Это все моя вина, – сказала она. – Я не понимала, как ошибалась, когда пустила наши дела на самотек, потому что мне хотелось спрятаться. Это несправедливо по отношению к тебе и дяде Джулиану.

– А Чарльз еще и чинит сломанную ступеньку?

– Дяде Джулиану следует находиться в клинике, где за ним будут ухаживать сиделки. А ты… – Вдруг она широко распахнула глаза, будто снова увидела прежнюю Меррикэт, и протянула ко мне руки. – Ох, Меррикэт, – сказала она и тихо рассмеялась. – Послушать только, я тебя браню! Как глупо с моей стороны.

Я бросилась к ней и обняла.

– Констанс, я тебя люблю!

– Ты добрая девочка, Меррикэт, – сказала она.

Вот тогда-то я ушла от нее и вышла в сад, чтобы поговорить с Чарльзом. Я заранее знала, что мне не понравится разговаривать с Чарльзом, но понимала – еще немного, и будет поздно разговаривать с ним вежливо, поэтому надо сделать это прямо сейчас. Сейчас, когда фигура Чарльза маячила в саду, даже наш сад показался мне чужим. Я видела, что он стоит под яблонями, и рядом с ним яблони кажутся маленькими и скрюченными. Я вышла из кухни и медленно направилась к нему. Я пыталась думать о нем благосклонно, впервые за все время, но стоило вспомнить, как ухмылялось его большое белое лицо за столом напротив меня, как наблюдало за мной и ловило каждое мое движение, как тут же мне хотелось наброситься на него с кулаками и бить, пока он не уйдет. Затоптать до смерти и смотреть, как он умирает на траве. Поэтому я подошла к Чарльзу, твердо решив быть вежливой с ним.

– Кузен Чарльз? – окликнула я, и он обернулся. Я подумала – вот бы увидеть, как он умирает! – Кузен Чарльз?

– Ну?

– Я решила вас попросить – пожалуйста, уезжайте!

– Ладно, – сказал он. – Ты попросила.

– Вы уедете?

– Нет, – ответил он.

Я не знала, что еще сказать. Я видела, что он нацепил отцовскую золотую часовую цепочку, с расплющенным звеном, и мне не нужно было смотреть, чтобы знать – у него в кармане часы нашего отца. Я подумала, что завтра он наденет перстень-печатку; может быть, заставит Констанс надеть мамино жемчужное ожерелье.

– Держитесь подальше от Ионы, – предупредила я.

– Между прочим, подумай, кто останется здесь через месяц? Ты, – не затыкался он, – или я?

Я побежала назад в дом, прямо в комнату отца, где схватила туфлю и стала колотить ею о зеркало над комодом, пока зеркало не пошло трещинами. Потом я пошла к себе и заснула у окна, положив голову на подоконник.

В те дни я помнила, что нужно быть добрее к дяде Джулиану. Меня печалило, что он все больше времени проводит в своей комнате, завтракает и обедает с подноса, и только изредка ужинает с нами в столовой под презрительным взглядом Чарльза.

– Может, ты сама будешь его кормить? – как-то раз спросил Чарльз у Констанс. – Еда валится у него изо рта.

– Я не нарочно, – отвечал дядя Джулиан, глядя на Констанс.

– Ему следует надевать детский слюнявчик, – со смехом заметил Чарльз.

Утром, пока Чарльз сидел на кухне и поглощал огромные порции картофеля и ветчины, яичницу и горячие бисквиты, пончики и поджаренный хлеб, дядя Джулиан дремал в своей комнате над горячим молоком. Иногда, когда он звал Констанс, Чарльз говорил:

– Скажи ему, что ты занята; ты не обязана бросаться к нему каждый раз, как он обмочится в постели; ему просто нравится, чтобы мы прыгали вокруг него.

Солнечным утром я всегда завтракала раньше Чарльза, и, если он спускался до конца завтрака, я уносила свою тарелку в сад и сидела на траве под каштаном. Однажды я принесла дяде Джулиану молодой лист каштана и положила его ему на подоконник. Я стояла снаружи, в солнечном свете, и смотрела, как он неподвижно лежит в темной комнате, и ломала себе голову, какое еще доброе дело сделать. Я думала о том, как он лежит там в одиночестве и видит сны, которые видят только старики. И я пошла на кухню и сказала Констанс:

– Ты испечешь дяде Джулиану на обед маленький мягкий кекс?

– Она сейчас слишком занята, – ответил Чарльз с набитым ртом. – Твоя сестра работает, как вол.

– Так ты испечешь? – настаивала я.

– Извини, – сказала Констанс. – У меня слишком много дел.

– Но дядя Джулиан умирает!

– Констанс слишком занята, – продолжал вмешиваться Чарльз. – Беги, играй.

Однажды я проследила за Чарльзом, когда он пошел в деревню. Я остановилась возле черного камня, потому что в этот день мне идти в деревню не полагалось, и смотрела, как он шагает по главной улице. Остановился, чтобы поболтать минуту со Стеллой, которая вышла на порог своего кафе погреться на солнце, и купил газету; когда я увидела, как он подсаживается на скамью к другим мужчинам, я развернулась и пошла домой. Если в следующий раз я пойду за покупками, Чарльз будет одним из тех, кто провожает меня взглядом, когда я прохожу мимо. Констанс работала в саду, а дядя Джулиан спал на солнышке в своем кресле. Когда я смирно присела на скамейку, Констанс спросила, не оборачиваясь:

– Где ты была, Меррикэт?

– Гуляла. Где мой кот?

– Думаю, – сказала Констанс, – что нам следует запретить тебе эти прогулки. Пора тебе вести себя поприличнее.

– Это «мы» подразумевает тебя и Чарльза?

– Меррикэт. – Констанс повернулась ко мне, садясь на корточки и сложив руки перед собой. – Я лишь недавно поняла, как жестоко заблуждалась, позволив тебе и дяде Джулиану прятаться тут вместе со мной. Нам следовало встретиться с миром лицом к лицу и попытаться жить нормальной жизнью. Дядя Джулиан все эти годы должен был находиться в клинике, где у него были бы сиделки и хороший уход. Нам следовало жить так, как живут обычные люди. А тебе следовало… – Она запнулась и беспомощно махнула рукой. – Тебе следовало знакомиться с мальчиками, – сказала она наконец и засмеялась, потому что даже ей эта мысль показалась смехотворной.

– У меня есть Иона, – парировала я, и мы обе рассмеялись. И дядя Джулиан внезапно проснулся и засмеялся – тоненьким, надтреснутым голосом.

– Я еще не видела таких глупышек, как ты, – сказала я Констанс и пошла поискать Иону. Пока я бродила, Чарльз вернулся в дом; он принес газету, бутылку вина себе на ужин и шарф нашего отца, которым я связала створки ворот, чтобы Чарльз, у которого хоть и был ключ, не смог вернуться.

– Я мог бы носить этот шарф, – раздраженно сказал он, и я услышала его голос из огорода, где нашла Иону, который спал в кружевных листьях молодого салата. – Вещь дорогая, и мне нравится расцветка.

– Это шарф отца, – ответила Констанс.

– Хорошо, что напомнила, – сказал Чарльз. – Как-нибудь на днях я бы хотел перебрать остальную его одежду. – Он замолк на минуту; я подумала, что он, вероятно, садится на мое место. Потом он продолжил как ни в чем ни бывало: – И пока я здесь, я хотел бы просмотреть бумаги вашего отца. Там может обнаружиться что-нибудь очень важное.

– Только не мои бумаги, – сказал дядя Джулиан. – Этот молодой человек и пальцем не тронет мои бумаги!

– Я даже не видел еще кабинет вашего отца. – Чарльз не обращал внимания на дядю Джулиана.

– Мы им не пользуемся. Практически ни к чему там не прикасаемся.

– Разумеется, кроме сейфа, – добавил Чарльз.

– Констанс?

– Да, дядя Джулиан.

– Я хочу, чтобы после меня мои бумаги взяла ты. Никто другой не должен к ним прикасаться. Ты меня слышишь?

– Да, дядя Джулиан.

Мне не разрешалось открывать сейф, где Констанс держала отцовские деньги. Мне разрешалось входить в кабинет, но я не любила кабинет и даже не прикасалась к ручке двери. Я надеялась, что Констанс не станет отпирать кабинет для Чарльза; в конце концов, он уже завладел и отцовской спальней, и отцовскими часами, и его золотой цепочкой, и его перстнем-печаткой. Я подумала, что быть демоном и призраком очень трудно даже для Чарльза; стоит на миг забыться, как тут же спадет маска, и все сразу все увидят и прогонят его прочь. Нужно соблюдать исключительную осторожность, чтобы каждый день говорить одним и тем же голосом, надевать одно и то же выражение лица, демонстрировать одни и те же манеры – нельзя упустить ни одной детали. Он должен быть все время начеку, чтобы себя не выдать. Я гадала, вернется ли он в свое истинное обличье, когда умрет? Похолодало, и Констанс должна была уже отвезти дядю Джулиана в дом. Тогда я оставила Иону спать на грядке с салатом и тоже вернулась. Когда я вошла на кухню, дядя Джулиан яростно ворошил бумаги на своем столе, пытаясь сложить их в стопку, а Констанс чистила картошку. Я слышала, как Чарльз ходит наверху, и на минуту кухня стала теплой, светлой и уютной.

– Иона спит на грядке с салатом, – сказала я.

– Ничто не радует меня больше, чем кошачья шерсть в моем салате, – весело откликнулась Констанс.

– Мне пора завести коробку, – возвестил дядя Джулиан. Он откинулся на спинку кресла и сердито уставился на свои бумаги. – Их нужно положить в коробку, сию же минуту. Констанс?

– Да, дядя Джулиан. Я найду тебе коробку.

– Если я уберу все мои бумаги в коробку и спрячу ее у себя в комнате, тогда этот страшный молодой человек не сможет их взять. Констанс, он страшный человек!

– Право же, дядя Джулиан, Чарльз очень добр.

– Он лжец. Его отец был лжец. Оба мои брата были людьми бесчестными. Ты должна его остановить, если он попытается взять мои бумаги; я не могу позволить ему испортить мои бумаги, и я не потерплю захватчиков. Ты должна ему сказать, Констанс! Он ублюдок.

– Дядя Джулиан…

– В метафорическом смысле, дорогая! Оба моих брата брали в жены женщин исключительной силы характера. Это просто слово, которым пользуются мужчины – прошу прощения за то, что произнес его в твоем присутствии, – чтобы дать определение нежеланному ребенку.

Не отвечая, Констанс отвернулась и открыла дверь, которая вела к лестнице в погреб, к бесконечным рядам полок с припасами под нашим домом. Она молча спустилась по ступенькам, и мы с дядей Джулианом слышали, как Чарльз ходит наверху, а Констанс – внизу.

– Вильгельм Оранский был незаконнорожденным ублюдком, – сам себе сказал дядя Джулиан; он извлек листок бумаги и сделал пометку. Констанс выбиралась из погреба с коробкой, которую она отыскала для дяди Джулиана.

– Вот чистая коробка.

– Для чего? – спросил дядя Джулиан.

– Чтобы хранить твои бумаги.

– Этот молодой человек не должен прикасаться к моим бумагам, Констанс! Я не допущу, чтобы этот молодой человек копался в моих бумагах!

– Это я виновата, – сказала Констанс, поворачиваясь ко мне. – Ему следует находиться в клинике.

– Я положу мои бумаги в эту коробку, дорогая Констанс, если ты будешь так добра и передашь мне ее.

– Он счастлив здесь, – ответила я.

– Мне следовало все сделать по-другому.

– Будет очень нехорошо отправлять дядю Джулиана в клинику.

– Но мне придется, если я… – Констанс осеклась и снова вернулась к раковине и картошке. – Добавить грецких орехов в яблочный мусс? – спросила она.

Я сидела, не шелохнувшись, прислушиваясь к тому, что она чуть было не произнесла. Времени оставалось все меньше; оно сгущалось вокруг нашего дома и собиралось меня раздавить. Я подумала, что пришла пора разбить большое зеркало в передней, но тут раздались тяжелые шаги Чарльза, на лестнице, в коридоре и вот уже на кухне.

– Ну-ну, все в сборе, – сказал он. – Что у нас на ужин?

В этот вечер Констанс играла нам в гостиной, высокий изгиб ее арфы отбрасывал тень на портрет матери, и нежные ноты порхали в воздухе, будто цветочные лепестки. Она играла «За море на остров Скай», и «Утихни, мой Афтон», и «Я видел женщину», и прочие песни, которые, бывало, играла наша мать, но я не помню, чтобы хоть раз пальцы матери касались струн так нежно, а мелодия была столь легка. Дядя Джулиан не спал, он слушал и мечтал, и даже Чарльз не осмелился положить ноги на мебель, хотя дым его трубки клубился вокруг кремовой лепнины потолка, а сам он беспокойно расхаживал по комнате, пока Констанс играла.

– Мягчайшее туше, – сказал дядя Джулиан. – У всех женщин семьи Блэквуд было очень мягкое туше.

Чарльз остановился возле камина, чтобы выбить трубку о каминную решетку.

– Очень мило, – сказал он, возвращая на место одну из фигурок дрезденского фарфора. Констанс перестала играть, и он оглянулся на нее. – Дорогие вещицы?

– Не особенно, – ответила Констанс. – Но они очень нравились нашей маме.

Дядя Джулиан сказал:

– Я всегда больше всех любил «Шотландские колокольчики»; Констанс, дорогая, ты не сыграешь…

– На сегодня хватит, – оборвал его Чарльз. – Сейчас мы с Констанс хотим поговорить. Обсудить наши планы, дядя.

7

Четверг был для меня днем силы. Подходящий день, чтобы покончить с Чарльзом. Утром Констанс решила приготовить к обеду печенье с корицей; и это было очень плохо. Если бы кто-нибудь из нас знал заранее, мы бы сказали ей, чтобы не трудилась зря, потому что этот четверг должен был стать последним. Однако даже дядя Джулиан ничего не подозревал; утром он чувствовал себя немного лучше, и ближе к полудню Констанс привезла его на кухню, где витал запах пряностей и он мог продолжить укладывать свои бумаги в коробку. Чарльз взял молоток, разыскал гвозди и доску и теперь безжалостно колотил, прибивая доску поверх сломанной ступеньки. Через окно кухни я видела, что он делает это крайне неумело, и обрадовалась. Может быть, он разобьет молотком свой большой палец. Я оставалась на кухне, пока не убедилась, что все на некоторое время заняты, и пошла наверх в комнату отца, ступая тихо, чтобы Констанс не догадалась. Первым делом предстояло остановить отцовские часы, которые Чарльз завел снова. Я знала, что он не надел их, отправляясь чинить ступеньку, потому что на нем не было цепочки. Я нашла и часы, и цепочку, и перстень-печатку нашего отца на комоде рядом с табачным кисетом Чарльза и четырьмя коробками спичек. Мне не разрешали трогать спички, но я в любом случае не стала бы прикасаться к спичкам Чарльза. Я поднесла часы к уху и послушала, как они тикают. Я не могла вернуть часы в исходную точку, потому что Чарльз завел их два или три дня назад, но крутанула заводную головку назад до упора, пока не раздался тихий жалобный треск, и тиканье прекратилось. Убедившись, что Чарльз больше не сможет их завести, я осторожно вернула часы туда, где взяла; по крайней мере, одна вещь освободилась от злых чар, и я подумала, что наконец пробила брешь в прочном панцире его неуязвимости. Мне не стоило волноваться из-за цепочки – она уже была сломана, а перстень мне не нравился. Было невозможно полностью очистить от Чарльза все то, к чему он прикасался, но я предположила, что поменяю что-нибудь в комнате отца, а позже, может быть, и в кухне, и в гостиной, и в кабинете, и, наконец, в саду. Тогда демон Чарльз заблудится, лишившись знакомых примет, и будет вынужден признать, что это вовсе не тот дом, в который он некогда заявился, и уберется восвояси. Я быстро и почти бесшумно забрала некоторые вещи из комнаты с собой.

Еще ночью я притащила большую корзину с кусками коры, обломками веток, листьями, осколками стекла и какими-то железками, собранными в поле и в лесу. Иона убегал вперед и возвращался ко мне, радуясь нашей бесшумной ночной вылазке в то время, пока все спят.

В отцовской комнате я сняла книги с письменного стола и одеяло с кровати и разбросала там осколки стекла, железки, кору и палки. Я не могла отнести к себе то, что взяла в отцовской комнате, поэтому тихо поднялась по лестнице на чердак, где хранились все прочие их вещи. Я вылила кувшин воды в отцовскую постель – теперь Чарльз не сможет в ней спать. Зеркало над комодом уже было в трещинах – оно больше не будет отражать лицо Чарльза. Он не сможет найти книги или одежду и потеряется среди листьев и обломков веток. Я сорвала шторы и бросила их на пол. Теперь Чарльзу придется выглянуть на улицу, и он увидит подъездную дорожку и дорогу вдали.

Я с удовольствием осмотрела дело своих рук. Демон-призрак потеряется здесь с легкостью. Я вернулась к себе, легла в постель и стала играть с Ионой, а потом услышала, как внизу в саду вопит Чарльз.

– Это уже слишком, – кричал он, – это просто переходит границы.

– Что на этот раз? – спросила Констанс.

Она подошла к дверям кухни, и я услышала, как где-то внизу дядя Джулиан сказал:

– Скажи этому молодому идиоту, чтобы прекратил орать.

Я быстро выглянула в окно: сломанная ступенька явно оказалась Чарльзу не по силам, потому что и молоток, и доска валялись на земле, а ступенька была по-прежнему сломана. Чарльз шел по тропинке со стороны ручья и что-то нес в руках. Интересно, подумала я, что он отыскал на этот раз.

– Ты когда-нибудь видела нечто подобное? – кричал он; даже сейчас, подойдя совсем близко, он продолжал кричать. – Ты только погляди на это, Конни, только погляди.

– Кажется, это принадлежит Меррикэт, – сказала Констанс.

– Это не может принадлежать Меррикэт. Ничего подобного. Это ведь деньги!

– Я помню, – отозвалась Констанс. – Серебряные доллары. Помню, как она их закапывала.

– Должно быть, тут двадцать или тридцать долларов; это возмутительно.

– Она любит закапывать разные предметы.

Чарльз продолжал кричать, яростно тряся моей коробкой с серебряными долларами. Я ждала, что он вот-вот их рассыплет. Мне бы понравилось такое зрелище – ползающий по земле Чарльз, собирающий мои доллары.

– Это не ее деньги, – кричал Чарльз. – У нее нет права их прятать!

Я не понимала, каким образом он нашел коробку; не иначе, Чарльз и деньги сами нашли друг друга, невзирая на разделяющее их расстояние. Или, быть может, Чарльз завел привычку систематически перекапывать каждую пядь нашей земли.

– Это преступление, – продолжал кричать он, – преступление! У нее нет права их прятать.

– Но вреда-то никакого нет, – сказала Констанс. Я видела, что она озадачена; и где-то в недрах кухни стучал кулаком и призывал Констанс дядя Джулиан.

– Откуда ты знаешь, что это все? – Чарльз потрясал коробкой, точно важной уликой. – Откуда ты знаешь, что эта сумасшедшая девица не рассовала тут везде тысячи долларов так, что нам их никогда не найти?

– Она любит прятать разные предметы, – повторила Констанс. – Иду, дядя Джулиан.

Чарльз последовал за нею в дом, баюкая на руках коробку, словно ребенка. Я предположила, что смогу перепрятать коробку после того, как он уедет, но радости все равно было мало. Я поднялась на верхнюю площадку лестницы и наблюдала, как Чарльз идет по коридору в кабинет; очевидно, он собирался поместить мои серебряные доллары в отцовский сейф. Я осторожно, но быстро сбежала вниз по лестнице и пробежала через кухню.

– Глупышка Меррикэт, – сказала мне Констанс, когда я пронеслась мимо; она выкладывала печенье длинными рядами, чтобы остыло.

Я думала про Чарльза. Я могла бы превратить его в муху, бросить к пауку в паутину и наблюдать, как запертый в теле жужжащей умирающей мухи Чарльз беспомощно дергается, запутываясь еще сильнее. Я призывала бы к нему смерть до самого конца. Я могла бы прибить его к дереву и держать там до тех пор, пока он не врастет в ствол и древесная кора не закроет ему рот. Я могла бы зарыть его в яме, где моя коробка с серебряными долларами находилась в безопасности, пока не появился он. Если он окажется под землей, я смогу ходить по нему и притопывать ногой.

Он даже не потрудился забросать яму. Я представила, как он бродит здесь и вдруг замечает место, где покров травы нарушен; останавливается, чтобы ткнуть палкой, после чего начинает копать, как безумный, обеими руками, отплевываясь; наконец, изумленно ахает, обнаружив мою коробку с серебряными долларами, и хватает ее жадными руками.

– Не я тут виновата, – обратилась я к яме. Мне придется придумать, что бы тут закопать взамен моей коробки; вот бы это был Чарльз!

Его голова отлично бы смотрелась в яме. Я засмеялась, когда нашла круглый камень подходящего размера, нацарапала на нем лицо и засыпала землей.

– Прощай, Чарльз, – сказала я. – В другой раз не хватай то, что тебе не принадлежит.

Я провела у ручья час или около того; я сидела возле ручья, когда Чарльз, наконец, поднялся наверх и вошел в комнату, которая больше не принадлежала ни ему, ни нашему отцу. На минуту я забеспокоилась, что Чарльз побывал в моем убежище, но там все было в целости, значит, Чарльз сюда не добрался. Однако он находился в опасной близости, и это меня беспокоило, поэтому я выбросила траву и листья, на которых обычно спала, вытрясла одеяло и набросала свежих листьев и травы. Я вымыла плоский камень, на котором иногда обедала, и загородила вход более надежной веткой. Меня занимала мысль, что Чарльз может явиться повторно, в надежде найти новые серебряные доллары. Вдруг он захочет забрать шесть моих синих стеклянных шариков? Наконец я проголодалась и пошла назад к дому, и там на кухне был Чарльз и вопил, как резаный.

– Не могу поверить, – пронзительно верещал он, – просто не могу поверить!

Интересно, подумала я, долго ли он намерен вопить. Он уже накричался вдоволь, и теперь его голос делался все выше и тоньше; вероятно, если он не уймется, начнет пищать, как мышь. Я сидела на крыльце кухни рядом с Ионой и думала, что Констанс, чего доброго, рассмеется во весь голос, если Чарльз начнет на нее пищать. Однако ничего такого не произошло. Как только Чарльз увидел, что я сижу на крыльце, он на минуту умолк, а затем заговорил очень медленно, понизив голос.

– Итак, ты вернулась. – Чарльз не попытался ко мне подойти, но его голос словно надвигался на меня. Я на него не смотрела; я смотрела на Иону, который, в свою очередь, смотрел на Чарльза.

– Я пока не решил точно, как с тобой поступить, – продолжал он. – Но, что бы я ни сделал, ты запомнишь этот урок.

– Не пугай ее, Чарльз, – сказала Констанс. Ее голос мне тоже не понравился, потому что он казался чужим, и я знала, что она колеблется. – В любом случае это моя вина. – Вот так она теперь стала рассуждать.

Я подумала, что помогу Констанс; может быть, она даже посмеется.

– Amanita pantherina, – начала я, – исключительно ядовитый гриб. Зато Amanita rubescens отлично годится в пищу. Цикута, Cicuta maculata, это одно из самых ядовитых растений, если его сок принять внутрь. Индийская конопля, Apocynum cannabinum, в сущности, вообще не ядовита. Зато паслен…

– Прекрати, – сказал Чарльз, по-прежнему спокойно.

– Констанс, – продолжила я. – Мы пришли домой пообедать, Иона и я.

– Сначала ты должна объясниться с кузеном Чарльзом, – ответила Констанс, и я похолодела.

Чарльз сидел за кухонным столом, он отодвинул стул и развернул так, чтобы видеть меня в дверях. Дядя Джулиан сидел за своим столом и перебирал бумаги. Остывающее печенье было выложено рядами, и по кухне все еще витал аромат корицы и мускатного ореха. Я задумалась – не даст ли Констанс Ионе одно печеньице к ужину. Но, конечно, она так и не дала, ведь это был последний день.

– А теперь послушай, – сказал Чарльз. Он притащил сверху пригоршню сучьев и грязи, вероятно, чтобы Констанс убедилась, что они действительно были в комнате. А может быть, он собирался все это выбросить, пригоршня за пригоршней. Сучья и грязь были неуместны на кухонном столе, и я решила: вот, наверное, одна из причин, почему Констанс такая грустная – грязь на чистом столе. – А теперь послушай, – повторил Чарльз.

– Я не могу работать, пока этот молодой человек все время кричит, – пожаловался дядя Джулиан. – Констанс, скажи ему, пусть немного помолчит.

– И ты тоже, – спокойно сказал Чарльз. – Я достаточно натерпелся от вас обоих. Одна загадила мою комнату и закапывает в землю деньги, а второй даже не может запомнить, как меня зовут.

– Чарльз, – напомнила я Ионе. Ведь это я закопала деньги и помню его имя. А бедный дядя Джулиан ничего не смог бы закопать и не мог запомнить имя Чарльза. Я должна быть добрее к дяде Джулиану. – Ты дашь дяде Джулиану печенье с корицей на ужин? – спросила я Констанс. – И одно печеньице Ионе?

– Мэри-Кэтрин, – сказал Чарльз, – я даю тебе возможность объясниться. Зачем ты устроила этот погром в моей комнате?

Незачем было ему отвечать; он же не Констанс. Что бы я ему ни сказала, это могло придать демону сил и помочь снова захватить наш дом своей призрачной рукой. Я сидела на крыльце и забавлялась с Иониными ушами. Они дергались и прядали, когда я их щекотала.

– Отвечай мне, – заладил Чарльз.

– Сколько раз мне твердить, Джон, что я ничего об этом не знаю? – Дядя Джулиан с размаху шлепнул ладонью по стопке бумаг, отчего они разлетелись. – Это ссора между женщинами и меня не касается. Я не лезу в мелочные склоки и решительно советую тебе следовать моему примеру. Не дело достойным мужчинам бросаться угрозами и попрекать друг друга лишь из-за того, что женщины повздорили. Ты мельчаешь, Джон, мельчаешь.

– Заткнись, – к моему удовольствию, Чарльз снова кричал. – Констанс, – продолжал он, слегка сбавляя тон, – это ужасно. Чем скорее ты от всего этого избавишься, тем лучше.

– …не прикажет заткнуться мой собственный брат. Мы уедем из твоего дома, Джон, если ты так этого желаешь. Однако я прошу тебя подумать. Моя жена и я…

– Это я во всем виновата, – сказала Констанс. Мне показалось, что она вот-вот заплачет. Немыслимо, чтобы Констанс снова плакала, после того, что произошло за эти годы. Но меня сжимало тисками, меня бил озноб, и я не могла подойти к ней и обнять.

– Ты зло, – бросила я Чарльзу. – Ты привидение и демон.

– Какого черта?

– Не обращай внимания, – ответила Чарльзу Констанс, – не слушай глупости, которые болтает Меррикэт.

– Ты ужасный эгоист, Джон, возможно даже, негодяй и слишком любишь материальные блага. Иногда я спрашиваю себя, Джон, да джентльмен ли ты вообще.

– Сумасшедший дом, – обличительно воскликнул Чарльз. – Констанс, это же сумасшедший дом!

– Я уберу в твоей комнате, Чарльз, уберу немедленно. Не сердись. – Констанс бросила на меня отчаянный взгляд, но я была в тисках и не смотрела на нее.

– Дядя Джулиан. – Чарльз встал и подошел к столу, за которым тот сидел.

– Не трогай мои записи, – сказал дядя Джулиан, пытаясь загородить руками свои бумаги. – Держись подальше от моих записей, ублюдок.

– Что? – опешил Чарльз.

– Прошу прощения, – обратился дядя Джулиан к Констанс. – Неподходящее для твоих ушей слово, моя дорогая. Просто скажи этому молодому ублюдку, чтобы держался подальше от моих бумаг.

– Говорю тебе, с меня довольно. Я не собираюсь брать твои дурацкие записульки, и я не твой брат Джон.

– Разумеется, ты не мой брат Джон. В тебе не хватает полдюйма росту. Ты молодой ублюдок, и я хочу, чтобы ты вернулся к своему папаше, который, как ни прискорбно, приходится мне братом Артуром. И передай ему, что именно так я и выразился. Если хочешь, даже в присутствии твоей матери; у нее сильный характер, но на семью ей плевать. Это она захотела, чтобы отношения между нашими семьями прекратились. Поэтому я не возражаю, чтобы ты воспроизвел мои изысканные выражения в ее присутствии.

– Дядя Джулиан, все давно забыто! Констанс и я…

– Кажется, что это вы забываетесь, молодой человек, если говорите со мной в таком тоне. Я рад, что вы раскаиваетесь, однако вы отняли у меня слишком много времени. А теперь попрошу соблюдать строжайшую тишину.

– Не раньше, чем я разберусь с вашей племянницей Мэри-Кэтрин.

– Моя племянница Мэри-Кэтрин давным-давно мертва, молодой человек. Она не пережила потерю своей семьи; мне казалось, вам это известно.

– Что? – Чарльз в ярости обернулся к Констанс.

– Моя племянница Мэри-Кэтрин умерла в сиротском приюте, по недосмотру, когда ее сестру привлекли к суду за убийство. Но она почти не имеет отношения к моей книге, поэтому хватит о ней.

– Она сидит прямо перед вами. – Чарльз взмахнул руками, его лицо побагровело.

– Молодой человек. – Дядя Джулиан отложил карандаш и повернулся вполоборота, чтобы видеть Чарльза. – Кажется, я объяснил вам исключительную важность моего труда. Но вы считаете возможным постоянно меня перебивать. С меня достаточно. Или вы замолчите, или убирайтесь из комнаты.

Я смеялась над Чарльзом, и даже Констанс улыбнулась. Чарльз стоял и таращился на дядю Джулиана, а дядя Джулиан, перебирая свои бумаги, сказал сам себе:

– Исключительно непочтительный щенок. Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– Почему мои бумаги сложили в коробку? Мне придется их вытащить и снова сложить в нужном порядке. Неужели этот молодой человек трогал мои бумаги? Правда?

– Нет, дядя Джулиан.

– Мне кажется, он берет на себя слишком много. Когда он уезжает?

– Я не собираюсь уезжать, – сказал Чарльз. – Я остаюсь.

– Это невозможно, – объяснил дядя Джулиан. – У нас нет лишней комнаты. Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– На обед я хочу отбивную. Совсем небольшую, в меру прожаренную отбивную. И возможно, грибы.

– Да, – с облегчением сказала Констанс. – Мне пора начинать готовить. – Она как будто была счастлива заняться делом; подошла к столу, чтобы убрать листья и грязь, которые притащил Чарльз. Она смахнула их в бумажный пакет и выбросила пакет в мусорную корзину, а затем взяла тряпку и тщательно вытерла стол. Чарльз смотрел то на нее, то на меня, то на дядю Джулиана. Он явно был в замешательстве; никак не выходило у него сгрести в свои цепкие руки все, что он у нас видел или слышал. Отрадное это было зрелище, первые содрогания пойманного демона, и я очень гордилась дядей Джулианом.

Констанс улыбнулась Чарльзу, радуясь тому, что больше никто не кричит; она передумала плакать. Кроме того, она, похоже, тоже заметила, что демон пойман и корчится, потому что сказала:

– У тебя усталый вид, Чарльз. Иди и отдохни до обеда.

– Куда мне идти отдыхать? – спросил Чарльз. Он все еще злился. – Я не двинусь отсюда, пока мы не разберемся с этой девчонкой.

– С Меррикэт? Но зачем с ней разбираться? Я же сказала, что сейчас же наведу порядок.

– И ты даже не собираешься ее наказать?

– Наказать? Меня? – Я вскочила. Меня била дрожь. – Наказать? Хочешь сказать, отправить меня спать без ужина?

И я побежала. Я бежала, пока не очутилась среди травы на поле, в самом центре, где мне ничего не угрожало, и я сидела там, в высокой траве, которая скрывала меня с головой. Меня нашел Иона, мы сидели вместе, и нас никто не видел.

Мы сидели долго, но потом я встала, потому что поняла, куда мне надо идти. Я решила идти в летний дом. Я не была там шесть лет, но Чарльз замарал мой мир, и уцелел только летний домик. Я знала, что Иона за мной не пойдет. Кот не любил летний домик и, увидев, что я свернула на заросшую тропинку, как будто вспомнил, что у него есть дела поважнее, и прыснул в сторону, чтобы потом встретиться со мной где-нибудь в другом месте. Я помнила, что никто из нас не любил этот летний домик. Его задумал наш отец и даже хотел подвести к нему ручей, чтобы обустроить водопад, но древесину, камень и штукатурку поразила какая-то зараза, и дело не пошло. Однажды мама увидела, как в дверь заглядывает крыса, и с тех пор никакая сила не могла убедить ее пойти туда снова. А если наша мать отказывалась куда-то идти, не ходили и все остальные.

В окрестностях летнего домика я не закапывала ничего. Почва здесь была черная и влажная, и моим сокровищам здесь было бы неуютно. Деревья вплотную обступили дом и тяжело дышали на его крышу. Бедные цветы, которые когда-то были здесь посажены, либо погибли, либо выродились в долговязые и безвкусные одичавшие растения. Я стояла возле летнего домика и разглядывала это самое безобразное место на земле. Помню, как мама всерьез просила меня, чтобы я его сожгла.

Внутри было темно и сыро. Мне не хотелось сидеть на каменном полу, но больше было негде. Я вспомнила, что когда-то тут были стулья и, кажется, низенький столик, но теперь они пропали – то ли сгнили, то ли их унесли. Я села на пол и мысленно рассадила всех там, где им было положено сидеть, вокруг обеденного стола. Во главе стола сидел отец, напротив него мать. По одну руку от нее дядя Джулиан, по другую – наш брат Томас. Рядом с отцом сидели тетя Дороти и Констанс. Я сидела между Констанс и дядей Джулианом, на своем законном месте за столом, где сидела всегда. Мало-помалу до меня начали доходить обрывки их разговора:

– …купить книгу для Мэри-Кэтрин. Люси, разве Мэри-Кэтрин не нужна новая книга?

– Дорогой, у Мэри-Кэтрин должно быть все, что она пожелает. У нашей любимой дочери должно быть все, что ей нравится.

– Констанс, у твоей сестры нет сливочного масла. Пожалуйста, передай ей масло.

– Мэри-Кэтрин, мы тебя любим.

– Тебя никогда больше не будут наказывать. Люси, проследи, пожалуйста, чтобы нашу любимую дочь Мэри-Кэтрин больше никогда не наказывали.

– Мэри-Кэтрин никогда поступает дурно, поэтому ее не за что будет наказывать.

– Люси, я слышал о непослушных детях, которых в наказание отправляли спать без ужина. Это недопустимо в отношении нашей дочери Мэри-Кэтрин.

– Я совершенно согласна, дорогой. Мэри-Кэтрин никогда больше не будут наказывать. Никогда не отправят в постель без ужина. Мэри-Кэтрин никогда не позволит себе сделать нечто подлежащее наказанию.

– Нашу любимую, нашу дражайшую Мэри-Кэтрин нужно баловать и лелеять. Томас, отдай сестре свой ужин; ей наверняка захочется съесть побольше.

– Дороти, Джулиан! Прошу вставать, когда встает наша дорогая дочурка.

– Склоните же головы перед Мэри-Кэтрин, которая лучше всех на свете!

8

Я должна была вернуться к ужину, мне было жизненно необходимо сесть за стол с Констанс, дядей Джулианом и Чарльзом. Не укладывалось в голове, как это они будут сидеть за столом, ужинать, болтать и передавать друг другу блюда, а мое место будет пустым. Когда мы с Ионой прошли по тропинке, миновали ворота и вошли в сгущающиеся сумерки сада, я взглянула на наш дом со всей силой любви, что копилась в моей душе. Это был хороший дом, и скоро он снова станет чистым и счастливым. Я остановилась на минуту; Иона терся о мои ноги и тихо втолковывал мне что-то в крайнем удивлении.

– Я смотрю на наш дом, – объяснила я ему, и кот встал рядом со мной, подняв голову, чтобы взглянуть мне в лицо. Островерхая крыша четко выделялась на фоне неба, стены плотно смыкались, а темные окна блестели; это был хороший дом и почти чистый. В окнах кухни и столовой горел свет; наступило время ужина, и мне полагалось быть там. Я хотела быть в доме, чтобы дверь закрылась за моей спиной.

Вернувшись на кухню, я сильно удивилась, так как витавший в доме гнев чувствовался сразу. Как можно злиться так долго? Стоя на кухне, я отчетливо слышала его голос, который никак не мог успокоиться и сменить пластинку.

– …с ней нужно что-то делать, – бубнил он, – это просто не может так продолжаться.

Бедная Констанс, думала я, ей приходится слушать и слушать все это без конца да смотреть, как остывает еда. Иона вбежал в столовую прежде меня, и Констанс сказала:

– Вот она.

Стоя в дверях столовой, я осторожно заглянула внутрь. На Констанс было розовое платье, она очень красиво уложила волосы. Поймав мой взгляд, она улыбнулась, и я поняла, что ей надоели стенания Чарльза. Инвалидное кресло дяди Джулиана было придвинуто к самому столу, и я с сожалением увидела, что Констанс повязала салфетку ему под подбородок: как грустно, что дяде Джулиану ограничили свободу. Он ел мясной хлеб с горошком, который Констанс заготовила в один благоуханный летний день. Констанс нарезала мясной хлеб маленькими кусочками, и дядя Джулиан давил мясо и горошек тыльной стороной ложки, перемешивая, прежде чем попытаться отправить их в рот. Он не слушал Чарльза, однако тот продолжал бубнить:

– Итак, ты решила вернуться, правда? И давно пора, юная леди! Мы с твоей сестрой пытаемся решить, как преподать тебе урок.

– Умой лицо, Меррикэт, – мягко сказала Констанс. – И причешись. Нам не нравится, что ты садишься за стол неряхой; кузен Чарльз и без того уже сердит на тебя.

Чарльз указал на меня вилкой.

– Я также могу сообщить, Мэри, что с твоими фокусами покончено. Мы с твоей сестрой решили, что нам надоели твои прятки и прочие разрушительные и злобные выходки.

Мне не нравилось, что он тычет в меня вилкой, и мне не нравился звук его голоса, который все бубнил и бубнил. Пусть бы он наколол кусок еды на свою вилку, сунул бы в рот и подавился насмерть.

– Беги, Меррикэт, – сказала Констанс, – твой ужин остынет. – Она знала, что я не стану ужинать, сидя за этим столом, и что потом ей придется принести поднос с ужином для меня на кухню. Но я подумала, что она не хочет напоминать об этом Чарльзу, чтобы не дать ему еще одной темы для выговора. Улыбнувшись ей, я выбежала в коридор, а голос бормотал свое мне вслед. В нашем доме давно уже никто не говорил столько в один присест, понадобится много времени, чтобы вымести отсюда сорные слова. Я поднялась на второй этаж, громко стуча каблуками, чтобы они слышали, что я точно иду наверх. Однако, дойдя до верхней площадки, я сменила шаг. Теперь я кралась, как и Иона, который следовал за мной.

Констанс привела в порядок комнату, в которой он жил. Сейчас она казалась пустой, потому что Констанс только и сделала, что вынесла грязь. Ей нечего было поставить сюда взамен, потому что я все свалила на чердаке. Я знала, что ящики комода пусты, как и шкаф, как и книжные полки. Зеркало отсутствовало, и на комоде сиротливо лежали лишь сломанные часы и разбитая цепочка. Констанс сменила мокрое постельное белье, наверняка постелив сухое и перевернув матрас. Длинные шторы исчезли – отправились в стирку, наверное. И он успел поваляться на постели, потому что постель была смята, а его курительная трубка, которая еще дымилась, так и осталась лежать возле кровати. Я представила, как он лежал здесь, когда Констанс позвала его ужинать. Наверное, рыскал взглядом вокруг и рассматривал изменившуюся обстановку. Может, он надеялся отыскать что-то привычное, к примеру, угол шкафа за приоткрытой дверцей или включенная лампа под потолком? Надеялся, что они вернут ему все, как было. Жаль, что Констанс пришлось переворачивать матрас в одиночку, обычно ей помогала я. Но, может быть, он поднялся сюда и предложил помощь. Констанс даже принесла ему чистое блюдце для трубки, ведь в нашем доме не водилось пепельниц. Он все время искал, куда бы положить трубку, вот Констанс и принесла из кладовой несколько щербатых блюдец и отдала ему. Блюдца были розовые, с золотыми листочками вдоль ободка. Они были частью сервиза, такого старого, что я его и не помнила.

– Кто ими пользовался раньше? – спросила я у Констанс, когда она принесла блюдца на кухню. – И где чашки?

– Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь пользовался этим сервизом. Когда я появилась на этой кухне, его уже не было. Одна из прабабушек принесла его в качестве приданого, им вовсю пользовались, били все эти блюдца и чашки и потом заменяли другими. И наконец, убрали на верхнюю полку в кладовой. Только и осталось от него, что вот эти блюдца да три суповые тарелки.

– Тогда их место в кладовой, – сказала я. – Их не следует разносить по всему дому.

Но Констанс отдала блюдца Чарльзу, и теперь они жили в разлуке, вместо того чтобы достойно доживать свой век на полке в кладовой. Одно блюдце находилось в гостиной, второе в столовой и третье, как я полагала, в кабинете. Они оказались довольно крепкими, так как блюдце в спальне не треснуло, хотя на него и положили дымящуюся трубку. Уже с утра я знала, что найду здесь что-нибудь полезное: я смахнула блюдце с трубкой со стола в мусорную корзину, с мягким стуком упали они на газеты, которые Чарльз натащил в дом.

Меня беспокоили собственные глаза. Один глаз – левый – видел окружающий мир золотым, желтым и оранжевым, зато второй видел исключительно оттенки синего, серого и зеленого. Не иначе, как один глаз предназначался для дневного света, а второй – для ночного. Если бы все люди в мире видели разными глазами разные цвета, им бы пришлось изобретать великое множество новых цветов и оттенков. Я дошла до лестницы и собиралась спуститься в столовую, когда вспомнила, что мне нужно умыться и причесаться.

– Почему так долго? – пристал он, когда я заняла свое место за столом. – Чем ты там занималась так долго?

– Ты испечешь мне пирожное с розовой глазурью? – спросила я у Констанс. – С маленькими золотыми листочками по краю? Мы с Ионой собираемся устроить званый обед.

– Может быть, завтра, – сказала Констанс.

– После ужина нам предстоит долгий разговор, – продолжал Чарльз.

– Solanum dulcamara, – сказала я ему.

– Что? – спросил он.

– Ядовитый паслен, – ответила Констанс. – Чарльз, пожалуйста, пусть твой разговор подождет.

– С меня довольно.

– Констанс?

– Да, дядя Джулиан?

– Моя тарелка пуста. – Дядя Джулиан нашел на салфетке крошку мясного хлеба и отправил ее в рот. – Что мне съесть теперь?

– Может быть, тебе добавки, дядя Джулиан? Как приятно видеть, что у тебя замечательный аппетит.

– Сегодня мне значительно лучше. Давно я не чувствовал себя таким бодрым.

Я радовалась, что дядя Джулиан здоров, и знала, что он счастлив, потому что нагрубил Чарльзу. Пока Констанс нарезала кусочки мясного хлеба, дядя Джулиан посмотрел на Чарльза, и в его старых глазах заплясали злые огоньки. И я поняла, что сейчас он скажет ему что-нибудь неприятное.

– Молодой человек… – начал было он, но Чарльз внезапно обернулся в сторону коридора.

– Я чувствую запах дыма, – сказал он.

Констанс замерла, подняв голову, и посмотрела на дверь, ведущую на кухню.

– Неужели плита, – обронила она и убежала на кухню.

– Молодой человек…

– Определенно тянет дымом. – Чарльз встал и выглянул в коридор. – Как раз отсюда. – Интересно, с кем он разговаривает. Констанс на кухне, а дядя Джулиан обдумывает то, что хочет сказать. Я же его вообще не слушаю. – Здесь дым, – сказал Чарльз.

– Это не плита. – Констанс стояла в дверях кухни и смотрела на Чарльза.

Чарльз повернулся и подошел ко мне.

– Если ты сделала еще какую-нибудь… – начал он.

Я засмеялась – ясно, Чарльз боится идти наверх, чтобы отыскать источник дыма. А потом Констанс воскликнула:

– Чарльз, твоя трубка!

Тогда он развернулся и бросился наверх.

– Я сто раз его просила, – сказала Констанс.

– Начнется пожар? – спросила я ее, и вдруг наверху завопил Чарльз. Его крик в точности напоминал крик сойки в лесу. – Это Чарльз, – любезно пояснила я для Констанс, и она торопливо выскочила в коридор, глядя наверх.

– Что там? – спрашивала она. – В чем дело, Чарльз?

– Пожар, – кричал Чарльз, кубарем скатываясь вниз по ступенькам. – Беги! Беги! Весь ваш чертов дом в огне, – завопил он прямо в лицо Констанс. – А у тебя даже нет телефона.

– Мои записи, – сказал дядя Джулиан. – Я соберу свои записи и уберу в безопасное место. – Он оттолкнулся от края стола, приводя в движение инвалидное кресло. – Констанс?

– Беги, – сказал Чарльз, уже ломая замок в парадной двери, – беги, дурак.

– Молодой человек, в последние годы я как-то разучился бегать. Не вижу причин для истерики, у меня полно времени, чтобы собрать бумаги.

Наконец парадная дверь была открыта, и Чарльз обернулся на пороге, чтобы крикнуть Констанс.

– Не пытайся унести сейф, – выпалил он, – складывай деньги в сумку. Я вернусь и приведу помощь. Без паники. – И он побежал, а мы слышали его вопли – «пожар, пожар»! Чарльз бежал в деревню.

– Боже правый, – сказала Констанс едва ли не весело. Потом она взялась за спинку кресла дяди Джулиана, чтобы вывезти его в комнату за бумагами, а я пошла в коридор и поглядела наверх. Чарльз оставил открытой дверь в отцовскую комнату, и я видела, как внутри разгорается пламя. Огонь пойдет вверх, подумала я, и сожжет все их вещи на чердаке. Парадную дверь Чарльз также оставил нараспашку, и струя дыма сползла вниз по лестнице, вон из дома. Я не видела причины суетиться или с криком бегать вокруг дома, потому что пламя, кажется, никуда не торопилось. Я подумала, не закрыть ли дверь в комнату отца. Огонь окажется взаперти, исключительно в собственности Чарльза. Но, не успев подняться по лестнице, я увидела, как язык пламени дотянулся до ковра в коридоре. В отцовской комнате что-то тяжелое с грохотом падало на пол. Огонь пожирал все следы Чарльза, даже трубка его, должно быть, безвозвратно утеряна в пламени.

– Дядя Джулиан собирает свои бумаги, – рядом со мной появилась Констанс с шалью дяди Джулиана в руках.

– Нам нужно выйти на улицу, – сказала я. Я знала, что Констанс напугана, поэтому я добавила: – Мы можем спрятаться на крыльце, в тени винограда.

– А мы только на днях отмыли весь дом. – Констанс начало трясти, словно от гнева. – Он не имел права гореть. – Я за руку вывела ее наружу. Как раз в тот миг, когда мы бросили последний взгляд внутрь дома, нашу подъездную дорожку осветили огни, нас оглушил омерзительный вой сирен и слепящий свет пригвоздил к двери. Констанс прижалась ко мне, пряча лицо, но Джим Донелл первым выскочил из пожарной машины и взбежал по ступеням крыльца.

– Прочь с дороги! – Он пробежал мимо нас и исчез в доме. Я толкнула Констанс под сень виноградных зарослей, густо оплетавших крыльцо, где она забилась в самый угол. Крепко держась за руки, мы вместе смотрели, как здоровенные мужские ножищи вламываются в наш дом, таща за собой шланги, грязь, сумятицу и опасность. На подъездной дорожке вспыхнули новые огни, стремительно приближаясь к крыльцу, и стена дома показалась тусклой, белесой, бессовестно выставленной напоказ. Стоял невыносимый шум, но даже в нем я отчетливо различала голос Чарльза, который и не думал замолкать.

– Вытащите сейф из кабинета! – кажется, в тысячный раз крикнул он.

Дым уже валил из парадного входа, клубился между ломившимися в дом мужскими фигурами.

– Констанс, – прошептала я, – Констанс, не смотри на них.

– Они меня видят? – пролепетала она в ответ. – Кто-нибудь смотрит?

– Они все смотрят на пожар. Сиди тихо.

Я осторожно выглянула из-за ветвей. Почти у самого дома, впритык, стояла длинная вереница автомобилей и деревенская пожарная машина. Все население деревни было здесь, они глядели, запрокинув головы. Я смотрела на эти смеющиеся и испуганные лица, и кто-то совсем рядом с нами крикнул:

– А где женщины и старик? Кто-нибудь видел их?

– Я их предупредил, – отозвался Чарльз откуда-то издалека. – С ними все в порядке.

Я подумала, что дядя Джулиан достаточно хорошо двигался на коляске, чтобы выехать через заднюю дверь, но огонь, казалось, не дотянулся ни до кухни, ни до комнаты дяди Джулиана; все мужские крики и суета со шлангами ограничивались крыльцом да ближайшими спальнями наверху. Но, даже если бы я могла оставить Констанс одну, в дом через парадный вход не попасть – для этого пришлось бы спуститься с крыльца, на виду у всех, в ярком свете их машин.

– А дядя Джулиан испугался? – спросила я шепотом.

– Скорее, рассердился, – ответила Констанс. – Тяжеловато будет отмыть переднюю, – вздохнула она после небольшой паузы. Я была рада, что она думает о доме, позабыв про людей в нашем саду.

– А Иона? – спросила я. – Где он?

Я видела ее слабую улыбку в тени винограда.

– Он тоже рассердился, – сказала Констанс. – Он выбежал через заднюю дверь, когда я везла дядю Джулиана за его записями.

Значит, все мы в безопасности. Занятый своими бумагами, дядя Джулиан мог вообще забыть про пожар, а Иона почти наверняка наблюдал за происходящим с какого-нибудь дерева. Когда они потушат устроенный Чарльзом пожар, я отведу Констанс назад в дом, и мы начнем уборку заново. Констанс понемногу успокаивалась, хотя к дому подъезжали все новые машины, и чужие ноги без конца топтали наш порог. Невозможно было узнать хоть кого-нибудь из них, кроме Джима Донелла, в его «командирской» каске. Такие же безымянные лица смотрели на горящий дом и смеялись.

Я попыталась мыслить здраво. Дом горел, внутри бушевало пламя, но Джим Донелл и безымянные мужчины в шлемах и дождевиках на удивление расторопно уничтожали огонь, пожирающий наш дом. Огонь, в котором виноват Чарльз. Победную песнь пламени наверху заглушали голоса; это были голоса мужчин в доме и гул толпы снаружи, да еще далекий рокот и гудки машин на подъездной дорожке. Рядом со мной стояла притихшая Констанс и иногда выглядывала на входящих в дом мужчин, но чаще закрывала лицо руками. Мне показалось, что она напугана, хотя сейчас никакая опасность ей не угрожала. Время от времени один из голосов перекрывал остальные; то отдавал приказы Джим Донелл, то кричал кто-то из зевак.

– Зачем тушить? Пусть себе горит! – громко смеялась женщина.

– Достаньте сейф из кабинета внизу! – Это был Чарльз, благополучно затесавшийся в толпу.

– Пусть себе горит! – настаивала женщина, и один из мужчин с потемневшим от сажи лицом, мотавшийся в дом и обратно, повернулся к толпе, помахал рукой и ухмыльнулся.

– Мы пожарники, – прокричал он в ответ, – мы обязаны тушить пожар!

– Пусть горит, – не унималась женщина.

Дым был везде, густой и безобразный. Иногда я вглядывалась в лица, но их было не различить. Жуткие клубы дыма валили из двери парадного. Вдруг в доме раздался ужасный треск, голоса загомонили, быстро и настойчиво, а лица тех, кто был снаружи, просияли от радости; дым и разинутые рты!

– Достаньте сейф, – орал Чарльз, точно безумный. – Двое или трое, достаньте же сейф из кабинета; дом все равно не спасти.

– Пусть себе горит, – кричала женщина.

Я была голодна, я хотела ужинать; долго ли он будет гореть, гадала я, прежде чем они потушат его и уберутся, а мы с Констанс зайдем в дом. Один или двое мальчишек из деревни поднялись на крыльцо и теперь стояли в опасной близости к нам с Констанс, но они заглядывали в дом, не обращая внимания на крыльцо. Поднимались на цыпочки и тянули шеи, чтобы видеть, что происходит там, куда бежали пожарные и тянулись шланги. Я устала; я мечтала, чтобы все это поскорее закончилось. Вдруг до меня дошло, что огонь затухает, лица на лужайке таяли в наступающей темноте, и общий тон голосов в доме изменился. Теперь голоса в доме звучали увереннее, не столь отрывисто, скорее, удовлетворенно; а голоса снаружи притихли, явно разочарованные.

– Пожар стихает, – сказал кто-то.

– Все под контролем, – добавил другой голос.

– Однако ущерб значительный. – Послышался смех. – Да уж, теперь-то это не дом, а помойка.

– Его нужно было спалить давным-давно.

– И их самих вместе с домом.

Они говорят о нас, подумала я. Обо мне и о Констанс.

– Послушайте, их видел кто-нибудь?

– Увы, не повезло. Пожарные выгнали их из дома.

– Да, не повезло.

Огонь почти погас. Теперь люди стояли в потемках, их лица съежились и потускнели, еле различимые в свете фар. Я увидела, как в толпе сверкнула улыбка, где-то еще взметнулась рука, а голоса продолжали переговариваться с сожалением.

– Почти все закончилось.

– Отличный был пожар.

На крыльцо вышел Джим Донелл. Его узнали все, из-за громадного роста и каски с надписью «командир».

– Послушай, Джим, – крикнул кто-то. – Почему вы не дали ему сгореть?

Он поднял обе руки, добиваясь тишины.

– Ребята, пожар остановлен, – объявил он.

Обеими руками он взялся за «командирскую» каску и снял ее. Все смотрели, как он медленно спускается по ступеням крыльца, идет к пожарной машине и кладет каску на переднее сиденье. Потом Джим нагнулся, задумчиво пошарил рукой по земле и, наконец, под пристальным взглядом толпы, взял в руку камень. В гробовой тишине он медленно повернулся, поднял руку и запустил камнем прямо в высокое окно гостиной нашей матери. Разразился громовой смех, покатился лавиной; сначала мальчишки на нашем крыльце, потом мужчины и, наконец, женщины с маленькими детьми; все они в едином порыве надвинулись на наш дом.

– Констанс, – позвала я ее, – Констанс!

Но она закрыла лицо руками.

Брызнуло осколками второе окно, на сей раз изнутри, и я поняла, что его сокрушила лампа, которая всегда стояла в гостиной возле стула Констанс.

Все смешалось, но самым страшным был смех. Я видела, как одна из фигурок дрезденского фарфора летит и разбивается о перила крыльца, а другая падает целехонькой и катится по траве. Я слышала нежный жалобный стон – они покончили с арфой Констанс; потом громкий хруст – они сокрушили стул о стену.

– Послушайте, – донесся откуда-то голос Чарльза. – Кто-нибудь, ребята, помогите мне вытащить сейф!

Потом, среди всеобщего смеха, кто-то затянул:

– Меррикэт, Меррикэт, выпить чаю тебе надо!

Это был тот стишок, он делался все настойчивей и навязчивей. Я на Луне, думала я. Пожалуйста, я хочу быть на Луне. Потом я услышала, как бьются тарелки, и в следующую секунду поняла, что мы стоим под высокими окнами столовой, а на нас надвигается толпа.

– Констанс, – сказала я. – Нам нужно бежать. – Она покачала головой, закрывая лицо руками.

– Еще минута, и они нас найдут. Пожалуйста, дорогая Констанс! Бежим со мной!

– Я не могу, – выдавила она, и прямо в окне столовой запели:

– Меррикэт, сказала Конни, а не хочешь ли поспать?

Я рванула Констанс за собой, и в следующий миг окно вылетело, наверное, в него запустили стулом, наверное, тем самым стулом в столовой, на котором сидел отец, а потом Чарльз.

– Быстрее же! – Я больше не могла сохранять спокойствие в этом шуме и грохоте. Схватив Констанс за руку, я бросилась к ступенькам. Мы вошли в полосу света, и Констанс набросила на лицо шаль дяди Джулиана, чтобы спрятаться от людей.

Из дверей парадного выбежала маленькая девочка с какой-то добычей, но мать поймала ее за подол платьица и шлепнула по рукам.

– Не бери эту гадость в рот! – закричала она, и девочка бросила на землю пригоршню печений с корицей, которые сегодня пекла Констанс.

– Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!

– Меррикэт, сказала Конни, а теперь ложись поспать!

– Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду!

Надо было бежать вниз по ступеням, в лес, спасаться. Это было недалеко, но лужайку ярко освещали фары машин. Я боялась, что Констанс поскользнется и упадет, перебегая полосу света, но мы должны были добраться до леса, и другого пути у нас не было. Мы задержались у ступенек, ни я, ни Констанс не решались идти дальше, но окна были разбиты, и в доме они швыряли об пол наши тарелки, наши стаканы, наше столовое серебро и даже кастрюли, в которых Констанс готовила еду. Наверное, они уже сломали и мой стульчик в углу кухни. В последнюю минуту, когда мы, замерев, стояли на крыльце, на подъездную дорожку влетела машина, за ней вторая. Они резко затормозили прямо перед крыльцом, и новый сноп света озарил нашу лужайку.

– Что здесь происходит, черт возьми? – громко сказал Джим Кларк, выскакивая из первой машины. С другой стороны машины стояла Хелен Кларк, буквально разинув рот и вытаращив глаза. С криком, расталкивая толпу, но не видя нас, Джим Кларк пробился к нашему крыльцу и вошел в дом. – Какого черта вы тут делаете? – без конца вопрошал он. Снаружи дома Хелен Кларк изумленно смотрела на наш дом, не замечая нас. – Чокнутые идиоты, – орал Джим, – чокнутые пьяные идиоты!

Из второй машины вышел доктор Леви и торопливо зашагал к дому.

– Вы тут все рехнулись, что ли? – крикнул Джим Кларк, и взрыв смеха был ему ответом.

– Выпить чаю тебе надо! – завопил кто-то в доме. Они снова засмеялись. – Надо разнести дом, кирпич за кирпичом! – предложил кто-то.

Доктор взбежал на крыльцо и оттолкнул нас, не глядя.

– Где Джулиан Блэквуд? – спросил он у женщины, которая появилась в дверях, и та ответила:

– На погосте, десять футов под землей.

Дальше тянуть было некуда. Я крепко сжала руку Констанс, и мы осторожно спустились с крыльца. Я не побежала сразу, потому что боялась, что Констанс упадет, поэтому я медленно вела ее вниз, ступенька за ступенькой. Заметить нас могла только Хелен Кларк, но та смотрела исключительно на дом. За спиной у меня орал Джим Кларк, прогоняя людей. И не успели мы добраться до нижней ступеньки, как многоголосая толпа вывалилась на крыльцо вслед за нами.

– Вон они, – закричал кто-то; кажется, это была Стелла. – Вон они, вон они, вон они. – И я побежала, но Констанс запнулась, и тогда они окружили нас. Толкали, смеялись и пытались подобраться ближе, чтобы лучше нас рассмотреть. Констанс закрывалась шалью дяди Джулиана, так что ее лица они не видели. Минуту мы с Констанс стояли, не шелохнувшись, ощущение людской толпы вокруг вдавило нас друг в друга.

– Втолкнем их обратно в дом да подожжем его снова!

– Мы навели там порядок, как вы, девочки, всегда хотели.

– Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!

Была одна страшная минута, когда я думала, что они возьмутся за руки и, распевая, начнут водить хоровод вокруг нас. Вдалеке я видела Хелен Кларк, она прижималась к боку машины, плакала и что-то говорила. Я точно знала, что именно она говорит, хоть и не могла расслышать ее сквозь шум:

– Я хочу домой. Пожалуйста, я хочу домой!

– Меррикэт, сказала Конни, а теперь ложись поспать!

Они не решались к нам прикоснуться. Если я поворачивалась, они отступали на шаг-другой. Один раз между чьими-то плечами я увидела Харлера, старьевщика. Он слонялся вокруг нашего крыльца, подбирал выброшенные вещи и складывал в кучу возле крыльца. Я немного подалась вперед, крепко держа за руку Констанс, и они отпрянули, тогда мы внезапно побежали в сторону деревьев. Но жена Джима Донелла и миссис Миллер преградили нам путь. Смеясь, они протягивали к нам руки, и мы остановились. Я повернулась, потянула за собой Констанс, и мы снова побежали, но Стелла и мальчишки Харрис со смехом бросились нам наперерез, мальчишки Харрис закричали: десять футов под землей.

И мы остановились. Тогда я повернула к дому и снова побежала, таща за собой Констанс, но там уже ждали бакалейщик Элберт и его жадная жена, они тянули к нам руки, чтобы схватить, и едва не танцевали от радости. Мы остановились; я бросилась в сторону, но перед нами встал Джим Донелл, и мы остановились.

– Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду, – очень вежливо произнес Джим Донелл, и они снова нас окружили, стараясь держаться на расстоянии. – Меррикэт, сказала Конни, а не хочешь ли поспать? – Смех перекрывал все, даже пение, даже крики и улюлюканье мальчишек Харрис.

– Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!

Одной рукой Констанс держалась за меня, второй закрывала лицо шалью дяди Джулиана. Я увидела, что людское кольцо вокруг нас разомкнулось, и мы снова побежали к деревьям, но там уже были мальчишки Харрис в полном составе, от смеха они валились на траву, и мы вновь застыли. Я снова повернулась, чтобы бежать к дому, но вперед выскочила Стелла, и мы замерли. У Констанс заплетались ноги, и я боялась, что мы упадем и они растопчут нас в своем диком танце. Поэтому я стояла смирно, я не могла допустить, чтобы Констанс упала им под ноги.

– Хватит, – сказал Джим Кларк с крыльца. Он сказал это негромко, но услышали все. – Довольно.

Последовала минута почтительного молчания, а затем кто-то сказал:

– На погосте, десять футов под землей. – И все снова засмеялись.

– Слушайте меня, – говорил Джим Кларк, теперь громче. – Слушайте. Джулиан Блэквуд умер.

Наконец они притихли. И в следующую минуту из толпы, что нас окружала, раздался голос Чарльза Блэквуда:

– Это она его убила?

И толпа начала пятиться, отступать от нас, медленно, маленькими шажками, пока мы с Констанс не оказались в центре большого пустого круга, и Констанс стояла на виду у всех, прижимая к лицу шаль дяди Джулиана.

– Это она его убила? – снова спросил Чарльз Блэквуд.

– Нет, не она, – ответил доктор, стоя в дверях нашего дома. – Джулиан умер, как я того ожидал, он и так протянул на удивление долго.

– А теперь спокойно расходитесь, – сказал Джим Кларк. Он брал их за плечи, подталкивал в спины, разворачивал к машинам и подъездной дорожке. – Уезжайте, живо, – продолжал он. – В этом доме покойник.

Было так тихо, несмотря на то что десятки ног шагали по траве и уезжали машины, что я услышала, как Хелен Кларк сказала:

– Бедный Джулиан.

Я сделала осторожный шаг в темноту, потянув за собой Констанс, чтобы следовала за мной.

– Сердце, – сообщил с крыльца доктор, и я сделала второй шаг. Никто не обратил на нас никакого внимания. Тихо хлопали дверцы машин, урчали моторы. Я оглянулась всего один раз. Доктор стоял на крыльце в окружении небольшой группы людей. Огни фар на подъездной дорожке развернулись в обратную сторону. Я почувствовала, как накрыла нас тень деревьев, и теперь действовала без промедления. Последний шаг – мы оказались в лесу. Увлекая за собой Констанс, я торопливо петляла среди деревьев, погружаясь в темноту. Вдруг я почувствовала, что под ногами у меня не трава лужайки, а мшистая почва лесной тропинки, и поняла, что деревья сомкнулись вокруг нас. Я остановилась и обняла Констанс.

– Все кончено, – говорила я ей, крепко держа в объятиях. – Все хорошо, – сказала я. – Теперь все хорошо.

Я умела находить путь хоть при свете дня, хоть в темноте. Еще я подумала – как хорошо, что я навела порядок в своем убежище и набросала свежей листвы, так что Констанс там понравится. Я укрою ее листьями, как дети в сказке, там ей будет тепло и безопасно. Может быть, я буду петь ей песни или рассказывать истории; буду приносить разноцветные фрукты и ягоды и воду в чашке из листьев. И однажды мы полетим на Луну. Я нашла лаз в свое убежище, провела Констанс внутрь, в угол, где были свежие листья и одеяло. Я мягко подталкивала ее, пока она не села. Забрала у нее шаль дяди Джулиана и укрыла ее. В углу раздалось тихое мурлыканье – Иона сидел здесь и дожидался меня.

Я замаскировала лаз ветками. Нас не увидят, даже если придут сюда с фонарями. Было не слишком темно, и я различала сгущение тени – там была Констанс. Когда я подняла голову, я увидела, как высоко в небе, между ветвями и листьями, сверкают две или три звезды.

Я вспомнила, что одна из фигурок дрезденского фарфора разбита, и вслух сказала, обращаясь к Констанс:

– Я положу яд им в еду и буду смотреть, как они умирают.

Констанс беспокойно шевельнулась – зашуршали листья.

– Так же, как ты сделала тогда? – спросила она.

Мы с ней никогда не говорили об этом. Ни разу за все шесть лет.

– Да, – ответила я после минутного молчания. – Так же, как сделала тогда.

9

Ночью приехала санитарная машина и забрала дядю Джулиана, но мне не давала покоя мысль, что они забыли его шаль, которой укрывалась спящая Констанс. Я видела, как огни санитарной машины сворачивают на нашу подъездную дорогу и сверху на машине горит маленькая красная лампочка. Я слышала далекие звуки, сопровождающие отъезд дяди Джулиана; это были голоса, которые переговаривались тихо и почтительно – ведь они находились в присутствии покойника, – и тихий стук открывающихся и закрывающихся дверей. Они звали нас, два или три раза. Может быть, хотели спросить нашего разрешения увезти дядю Джулиана, но звали вполголоса, и никто не пошел искать нас в лесу. Я сидела на берегу ручья и жалела, что не смогла быть добрее к дяде Джулиану. Дядя Джулиан полагал, что я давно умерла, а теперь и сам умер. Склоните же головы перед нашей возлюбленной Мэри-Кэтрин, подумала я, а не то все вы умрете.

Вода тихонько журчала в темноте, а я думала, во что превратился наш дом, в котором нам предстояло отныне жить. Пожар наверняка все уничтожил. Завтра утром мы вернемся и обнаружим, что шесть прошедших лет сгорели в огне и они ждут нас – расселись в столовой и ждут, когда Констанс принесет им ужин. Возможно, мы окажемся в доме Рочестеров, или поселимся в деревне, или на реке в доме-барже, или в башне на вершине холма. Может быть, получится уговорить пожар дать задний ход, покинуть наш дом и уничтожить деревню вместо него? Может быть, деревенские все уже мертвы? Может быть, деревня на самом деле – это огромная настольная игра с аккуратно нарисованными квадратами и я благополучно проскочила мимо квадрата, который гласил – «пожар; вернитесь в начало», и теперь была на последних финишных квадратах. Осталось сделать последний ход, и я дома.

Шерсть Ионы пахла дымом. Сегодня был день, когда на чай приезжала Хелен Кларк, но чая не будет, потому что нам сначала нужно отмыть дом, хотя сегодня и не предназначенный для уборки день. Жаль, что Констанс не сделала сэндвичей, чтобы поесть возле ручья. Интересно, вдруг Хелен Кларк все равно приедет на чай, хотя дом не готов? Я решила, что отныне мне наверняка не разрешат подавать чайные чашки.

Когда забрезжил рассвет, я услышала, как на куче листьев беспокойно заворочалась Констанс, и я залезла в убежище, чтобы быть рядом, когда она проснется. Она открыла глаза, сначала посмотрела вверх, на листву деревьев над головой, а уж потом на меня и улыбнулась.

– Наконец мы на Луне, – сказала я ей, и она улыбнулась.

– Я думала, что все это мне приснилось, – призналась Констанс.

– Это произошло на самом деле, – сказала я.

– Бедный дядя Джулиан.

– Ночью приезжали и забрали его, пока мы были здесь, на Луне.

– Мне здесь нравится, – заметила Констанс. – Молодец, что привела меня сюда.

В волосах у нее были листья, лицо перепачкано грязью, и Иона, который вошел в убежище вслед за мной, смотрел на нее удивленно: он никогда еще не видел, чтобы у Констанс было грязное лицо. Некоторое время она тихо сидела без тени улыбки. Посмотрев на Иону и поняв, что перепачкалась, она спросила:

– Меррикэт, что же нам теперь делать?

– Сначала мы должны вымыть дом, пусть даже сегодня не день уборки.

– Дом, – повторила Констанс. – Ох, Меррикэт!

– Я вчера осталась без ужина, – напомнила я ей.

– Ох, Меррикэт! – Она села, сбросила шаль дяди Джулиана и стряхнула с себя листья. – Ох, Меррикэт, бедное дитя, – сказала она. – Нам надо поторопиться. – И Констанс вскочила на ноги.

– Сначала тебе нужно умыться.

Констанс подошла к ручью, смочила носовой платок и стала оттирать лицо, а я тем временем отряхнула и сложила шаль дяди Джулиана. Сегодня утром все казалось не так. Раньше я никогда не трогала шаль дяди Джулиана. Я уже поняла, что правила изменились, и все же меня поразил тот факт, что я взяла в руки шаль дяди Джулиана. А еще я подумала, что попозже вернусь сюда, в убежище, уберу здесь все и положу свежие листья.

– Меррикэт, ты умрешь с голоду.

– Нам нужно смотреть в оба, – сказала я и взяла Констанс за руку, чтобы она не пустилась бегом. – Нам надо идти тихо и осторожно; вдруг кто-нибудь из них сидит там и ждет, пока мы появимся.

Я шла по тропинке первой, ступая как можно тише. Констанс и Иона следовали за мной. Констанс не умела ступать так тихо и осторожно, как я, но все же шла довольно бесшумно. Разумеется, Иону не было слышно совершенно. Тропинка должна была вывести нас из лесу и мимо огорода прямо к заднему двору нашего дома. Выйдя к кромке леса, я остановилась и стала всматриваться – не остался ли там кто. Сначала мы видели только сад и дверь кухни, которые выглядели как всегда. Но потом Констанс ахнула:

– Ох, Меррикэт! – Она даже застонала, а я примерзла к месту, потому что у нашего дома больше не было второго этажа.

Я помнила, что только вчера стояла здесь и с любовью смотрела на наш дом и думала, что он всегда был такой высокий, как самые высокие деревья. А сегодня дом заканчивался кухней, а выше, как в кошмарном сне, только черные головешки. Я видела часть оконной рамы, в которой еще держались разбитые стекла, и подумала, что это было мое окно, через него я смотрела на мир из своей комнаты.

Ни души, ни звука. Очень медленно мы с Констанс пошли к дому, пытаясь принять и его уродство, и разруху, и позор. Я заметила, что пепел разлетелся по всему огороду, теперь мне придется хорошенько промывать листья салата, как и помидоры, прежде чем я смогу их съесть. Огонь сюда не добрался, однако все вокруг – траву, яблони и мраморную скамью в саду Констанс – покрывал слой копоти; везде была грязь. Подойдя ближе к дому, мы увидели, что пожар не тронул первого этажа, удовлетворившись спальнями и чердаком. Констанс в нерешительности помедлила перед дверью кухни, хотя она открывала ее тысячи раз, и дверь наверняка помнила прикосновение ее руки. Поэтому Констанс взялась за щеколду и подняла ее. Казалось, дом вздрогнул, когда она открыла дверь, но кому теперь есть дело до лишних сквозняков? Констанс пришлось хорошенько толкнуть дверь, чтобы та подалась, но обгоревшие балки не собирались падать. Никакого внезапного обрушения, которого я втайне боялась, представляя, как дом в действительности оказался лишь прахом, рассыпавшимся от малейшего толчка.

– Моя кухня, – причитала Констанс, – моя кухня!

Она стояла в проеме дверей, озираясь. Я подумала – а что, если ночью мы все-таки ошиблись дорогой, заблудились и вернулись неправильно – нашли не тот лаз во времени, не ту дверь и не ту сказку! Констанс схватилась за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах, и повторила:

– Меррикэт, моя кухня!

– Мой стульчик уцелел, – сказала я. Двери мешал перевернутый набок кухонный стол. Я поставила стол на место, и мы вошли внутрь. Ужасное зрелище! Два стула были разбиты в щепки. Пол был засыпан битыми тарелками и стаканами, смятыми коробками со съестным и сорванной с полок бумагой. Они разбивали о стены банки с вареньем, сиропом и кетчупом. Раковину, в которой Констанс мыла тарелки, засы́пали битым стеклом доверху, похоже, специально били стакан за стаканом, один за другим, все, какие попались под руку. Вырвали ящики, в которых хранилось столовое серебро и кухонная утварь, и вдребезги разнесли их о стены и стол. Погнули и разбросали по всей кухне ложки, вилки и ножи, которые собирали в доме многие поколения женщин семьи Блэквуд. Скатерти и салфетки, которые женщины Блэквуд заботливо подшивали и бесконечно стирали да наглаживали, штопали да лелеяли, вытащили из буфета в столовой и втоптали в грязь на полу. Казалось, весь дом перевернули вверх дном, чтобы вытряхнуть наружу его богатства и тайные сокровища, которые теперь были порваны в клочья и замараны грязью. Я видела разбитые тарелки с верхних полок буфета, а под ногами у меня валялась наша маленькая сахарница с розами – ей отбили ручки. Констанс нагнулась и подняла серебряную ложку.

– Это же приданое нашей бабушки, – простонала она и положила ложку на стол. – Запасы! – вскликнула Констанс и повернулась к погребу. Дверь туда была закрыта, и у меня появилась надежда, что они ее не заметили. Или, по крайней мере, им не хватило времени туда спуститься.

Кое-как пробравшись среди мусора, Констанс открыла дверь и заглянула в погреб. Я подумала о красивых и стройных рядах банок с вареньями, представляя, как они лежат теперь кучей стекла вперемешку с липким содержимым, однако Констанс, спустившись на ступеньку-другую, успокоила меня:

– Нет, все в порядке, тут они ничего не тронули.

Констанс снова захлопнула дверь погреба, вернулась к раковине, вымыла руки и вытерла их посудным полотенцем, которое подняла с пола.

– Сначала тебе надо позавтракать, – сказала она.

Иона сидел на пороге и в разгорающемся свете дня с изумлением разглядывал кухню. Он взглянул на меня, видимо, решив, будто мы с Констанс устроили этот погром. Я заметила целую чашку, подняла ее и поставила на стол и решила поискать другие уцелевшие предметы. Я вспомнила, что одна из фигурок дрезденского фарфора благополучно улетела в траву, возможно, ей удалось спрятаться и спастись – я поищу ее попозже.

Все в беспорядке, все не по плану, сегодня все было не так, как в другие дни. Констанс спустилась в подвал и вернулась с полными руками всякой всячины.

– Овощной суп, – сказала Констанс, едва не напевая. – И клубничное варенье, и куриный суп, и маринованная говядина! – Она поставила банки на кухонный стол и медленно повернулась, внимательно разглядывая то, что было на полу. – Ага, вон она! – воскликнула Констанс, пошла в угол и подняла с пола небольшую кастрюльку. Затем, словно передумав, оставила кастрюлю и пошла в кладовую. – Меррикэт, – со смехом позвала она, – они не нашли муку в бочонке. И соль. И картошку.

Зато они нашли сахар. Под ногами скрипело, и пол ходил ходуном, как живой. Разумеется, подумала я, разумеется. Они ведь искали сахар и ужасно веселились. Наверное, бросали друг в друга пригоршни сахара и вопили: «Сахар Блэквудов, сахар Блэквудов, не желаете ли попробовать?»

– Но они добрались до полок в кладовой, – продолжала Констанс. – Там были крупы, приправы и мясные консервы!

Я медленно обошла кухню, глядя под ноги. Представляла, как они громят все, до чего могут дотянуться, потому что жестянки с едой были разбросаны и смяты, будто их подбрасывали к потолку, коробки с крупами, чаем и крекерами были растоптаны и старательно разорваны. Баночки со специями, все, как одна, были сброшены в угол целенькими, и мне показалось, что я чувствую пряный аромат печенья, которое пекла Констанс, а потом увидела его раздавленным в труху на полу.

Из кладовой вышла Констанс с буханкой хлеба в руках.

– Смотри, чего они не нашли, – сказала она. – А в леднике есть яйца, молоко и масло. – Поскольку захватчики не нашли дверь погреба, не нашли они и ледника, который там был, так что я обрадовалась, ведь они не разбили яйца.

Один за другим я отыскала три целых стула и поставила их на свои места – вокруг стола. Иона сидел в моем углу, на моем стульчике, и наблюдал за нами. Я выпила куриного супа из чашки с отбитой ручкой, а Констанс отмыла нож, чтобы намазать на хлеб масло. Тогда я еще не понимала, что больше мы не сможем жить как раньше. Вот, например, когда я нашла три стула и когда ела хлеб с маслом: то ли сначала я нашла стулья, а потом съела хлеб, то ли сначала был хлеб, то ли хлеб и стулья случились одновременно. Констанс вдруг бросила нож и побежала было к закрытой двери, которая вела в комнату дяди Джулиана, потом вернулась и слабо улыбнулась.

– Мне показалось, я слышу, как он проснулся, – пояснила она и села.

Мы еще не покидали пределов кухни. Мы до сих пор не знали, что осталось нам от дома и что ожидало нас за закрытыми дверями столовой и передней. Мы тихо сидели на кухне, радуясь стульям, куриному супу и солнечным лучам, которые струились в открытую дверь кухни, не решаясь идти дальше.

– Что они сделают с дядей Джулианом? – спросила я.

– Устроят похороны, – печально ответила Констанс. – Помнишь, как было с остальными?

– Я была в приюте для сирот.

– Мне разрешили пойти на похороны. Я помню. Дяде Джулиану тоже устроят похороны. Придут и Кларки, и Каррингтоны, и, разумеется, маленькая миссис Райт. Будут говорить друг другу, как им жаль. И станут высматривать, явились ли мы.

Я представила, как они высматривают нас, и поежилась.

– Они закопают его вместе с остальными.

– Я бы хотела закопать что-нибудь для дяди Джулиана, – объявила я.

Констанс не отвечала, глядя на собственные пальцы, такие длинные и неподвижно покоящиеся на краю стола.

– Дяди Джулиана больше нет, и остальных тоже, – сказала она. – Меррикэт, нашего дома почти нет. Все, что нам осталось, – это мы сами.

– Иона.

– Иона. И мы закроемся и спрячемся надежнее, чем прежде.

– Но сегодня день, когда на чай приезжает Хелен Кларк.

– Нет, – ответила Констанс. – Не сейчас. И не сюда.

Мы сидели на кухне тихо, как две мыши, оттягивая момент, когда нам придется пойти и осмотреть то, что еще осталось от нашего дома. Библиотечные книги по-прежнему стояли на полке нетронутыми, и я подумала, что никто не захотел портить эти книги – в конце концов, за порчу библиотечной собственности полагался штраф.

Похоже, что Констанс, которая всегда пританцовывала, теперь не желала даже шелохнуться. Оцепенев, она сидела за столом на кухне, вытянув перед собой руки, и не глядела по сторонам на весь этот разгром. Будто не верила, что вообще просыпалась сегодня утром.

– Мы должны отмыть дом, – нерешительно сказала я, и она улыбнулась.

Я поняла, что больше не могу сидеть и дожидаться:

– Я пойду и посмотрю.

Я встала и пошла к двери, ведущей в столовую. Застывшая Констанс наблюдала за мной. Я открыла дверь в столовую и едва устояла от смешанного запаха влаги, горелого дерева и опустошения. Наши высокие, во всю стену, окна были разбиты, и куски стекла лежали на полу. Они вытряхнули из буфета серебряный чайный сервиз и превратили его в набор уродливых, бесформенных предметов. Стулья также были разбиты – они швыряли их о стены и в окна. Пройдя столовую, я вышла в переднюю. Дверь парадного входа распахнулась настежь, и утреннее солнце расчертило пол передней квадратиками, согревая теплом и битое стекло, и клочья ткани. В следующую минуту я узнала в них шторы из гостиной, некогда четырнадцати футов в длину, которые наша мать сшила собственноручно. Снаружи не было никого. Стоя в открытом проеме дверей, я видела, что лужайка взрыта колесами машин и утоптана следами танцующих ног, и там, где вчера тянулись шланги, теперь остались лужи воды и жидкая грязь. На главном крыльце валялся мусор, и мне вспомнилась аккуратная куча частично сломанной мебели, которую прошлой ночью собирал Харлер, старьевщик. Интересно, не явится ли он сегодня с грузовиком, чтобы увезти все, что можно? Или Харлер сложил эту кучу лишь потому, что обожал горы всякого ломаного барахла и инстинктивно сгребал в кучи любое старье? Я ждала в дверях, чтобы удостовериться, что за мной никто не наблюдает, а потом сбежала по ступенькам в траву, где разыскала мамину статуэтку дрезденского фарфора, целую и невредимую, которая ловко спряталась в корнях кустарника. Я решила отнести статуэтку Констанс.

Она так и сидела неподвижно за столом кухни. Когда я поставила перед ней фарфоровую статуэтку, она некоторое время просто смотрела, а потом схватила ее обеими руками и прижала к щеке.

– Это я во всем виновата, – прошептала она. – Только я!

– Я тебя люблю, Констанс, – сказала я.

– И я тебя люблю, Меррикэт.

– А ты испечешь нам с Ионой тортик? С розовой глазурью и золотыми листочками по краям?

Констанс покачала головой, и я подумала, что она мне не ответит, но она вдруг встала с глубоким вздохом.

– Первым делом, – сказала Констанс, – я собираюсь отмыть кухню.

– А что ты будешь делать с ней? – спросила я, подушечкой пальца дотрагиваясь до статуэтки дрезденского фарфора.

– Верну ее на свое место, – ответила Констанс, и я последовала за ней, когда она открыла дверь в коридор, пересекла переднюю и вошла в гостиную. Передняя была замусорена меньше, чем комнаты, потому что тут нечего было ломать или бить, но и здесь валялись ложки и тарелки, которые они сюда выбросили. Мы вошли в гостиную, и я была потрясена, когда увидела мамин портрет, благосклонно взирающий на нас со стены, в то время как ее прекрасная гостиная лежала в руинах. Белоснежная лепнина, ни дать ни взять свадебный торт, стала черной от дыма и копоти; ее уже не отчистить! Разглядывать гостиную мне было еще больнее, чем столовую или кухню, потому что мы всегда содержали ее в чистоте, и наша мать очень ее любила. Интересно, кто именно перевернул арфу Констанс? Я вспомнила, как стонала арфа, когда ее опрокидывали на пол. Затканная розами парча обивки была теперь рваной и грязной, изуродованной следами ног, которые методично пинали стулья и диван. Окна оказались выбиты и здесь, а поскольку они сорвали шторы, нас отлично было видно с улицы.

– Наверное, нужно закрыть ставни, – предложила я, когда Констанс в нерешительности застыла в дверях. Я вышла на крыльцо через разбитое окно – никто еще не выходил на крыльцо подобным образом! – и обнаружила, что легко могу снять ставни с крючка. Ставни тоже были высокие, во всю длину окон; изначально предполагалось, что их должен закрывать человек с лестницей, когда в конце лета семья будет переезжать в городской дом. Однако столько лет прошло с тех пор, как эти ставни закрывались в последний раз, что крючки проржавели, и стоило лишь толкнуть тяжелые ставни, как крючки вылетели из стены. Мне хватило сил, чтобы свести обе половины, но я смогла дотянуться только до нижнего засова. Было еще два засова, высоко над моей головой; возможно, как-нибудь ночью я смогу добраться до них с помощью лестницы, однако пока удерживать ставни предстояло нижнему засову. После того как я закрыла оба высоких окна гостиной, я поднялась на крыльцо и вошла в дом, как положено – через дверь; я снова очутилась в гостиной, куда больше не проникал солнечный свет и где в темноте стояла Констанс. Она подошла к камину и поставила фарфоровую фигурку на каминную полку, под портретом нашей матери. На один краткий миг огромная темная комната вдруг стала прежней, как в былые времена, а в следующий – рассыпалась осколками, и уже навсегда.

Нам приходилось ступать очень осторожно – из-за разбитых вещей, что валялись на полу. Отцовский сейф так и остался лежать в дверях гостиной, и я рассмеялась. Даже Констанс улыбнулась, потому что сейф не смогли открыть, и даже утащить его оказалось делом неподъемным.

– Вот глупость, – сказала Констанс и дотронулась до сейфа носком туфли.

Нашей матери всегда льстило, когда люди восхищались ее гостиной, но теперь никто не смог бы подойти к окнам и заглянуть внутрь, и никто и никогда не увидит ее больше. Мы с Констанс закрыли за собой дверь в гостиную и больше не открывали. Констанс просто ждала внутри, возле двери парадного, пока я выйду на крыльцо снова и запру ставни на высоких окнах столовой. Когда я вошла в дом, мы закрыли и заперли дверь парадного; теперь мы были в безопасности. В передней царил полумрак; солнечный свет проникал сквозь две узкие стеклянные панели по обеим сторонам двери; сквозь стекло мы могли выглянуть наружу, но нас не мог видеть никто, даже если бы они прижались к стеклу самым носом – так темно было в передней. Над нашими головами закопченная лестница вела в черноту и в сгоревшие комнаты, над которыми – невероятно! – кое-где проглядывали крошечные пятнышки неба. До сегодняшнего дня крыша всегда прятала нас от неба, но я решила, что сверху нам ничто не угрожает, поэтому выбросила из головы всякие мысли о безмолвных крылатых созданиях, которые станут слетать с деревьев, усаживаться на наши сломанные и обгоревшие стропила и глядеть сверху. Я подумала, что неплохо бы забаррикадировать лестницу, перегородив ее чем-нибудь – к примеру, сломанным стулом. На лестнице, на полпути вниз, лежал матрас, мокрый и грязный; именно здесь стояли они со шлангами, стараясь отогнать и потушить огонь. Стоя у основания лестницы, я смотрела вверх и гадала – куда же подевался наш дом, его стены, его полы, его кровати и коробки с вещами, что были на чердаке. Сгорели и отцовские часы, и черепаховая шкатулка нашей матери. Я чувствовала дуновение ветра на щеке; он прилетел с неба, которое я видела сквозь дыры в крыше, но принес он запах гари и разрухи. Наш дом превратился в замок с башнями, открытый навстречу небу.

– Вернемся на кухню, – сказала Констанс. – Я не могу оставаться здесь больше.

Подобно детям, которые ищут ракушки, или двум старухам, что ворошат опавшие листья в парке в поисках случайной монетки, мы шаркали ногами по полу кухни, шаря в мусоре, пытаясь найти целые и пригодные к использованию предметы. Пройдя кухню поперек и по диагонали, мы собрали на кухонном столе небольшую коллекцию; на нас двоих этого хватало с лихвой. Там были две чашки с ручками и еще несколько без ручек; с полдюжины тарелок и три миски. Мы смогли спасти все невскрытые жестянки с продуктами, и баночки с приправами снова выстроились в аккуратный ряд на привычной полке. Мы собрали почти все столовое серебро; как сумели, выпрямили почти все ложки-вилки и разложили по привычным ящикам. Поскольку каждая невеста, входя в семью Блэквуд, привозила собственное столовое серебро, фарфор и белье, у нас всегда были дюжины ножей для масла, суповых половников и лопаточек для торта; самые красивые столовые приборы нашей матери хранились в специальном футляре в буфете, но они их нашли и разбросали по полу.

Одна из целых чашек была зеленой снаружи и бледно-желтой внутри, и Констанс решила, что эта чашка теперь будет моей.

– Я никогда не видела, чтобы ею кто-нибудь пользовался, – сказала она. – Наверное, ее привезла в дом какая-нибудь из наших бабушек или прабабушек; она была частью их приданого. И к этим чашкам полагались блюдца.

Чашка, которую выбрала Констанс, была белой, с оранжевыми цветами, а позже мы нашли тарелку с тем же узором.

– Вот тарелки-то я помню, – говорила Констанс, – когда я была маленькой, мы пользовались этим сервизом каждый день. А для особого случая был другой, белый с золотыми каемками. Потом мама купила новый фарфор, и бело-золотой сервиз стал повседневным, а эти цветастые тарелки отправились на полку в кладовой, к прочим разрозненным наборам. Все эти годы я ставила на стол мамин повседневный, кроме тех дней, когда на чай заезжала Хелен Кларк. Мы будем есть, как подобает благовоспитанным дамам, – сказала Констанс, – и пользоваться чашками, у которых есть ручки.

Когда мы собрали все, что хотели и чем могли пользоваться, Констанс принесла тяжелую метлу и смела все обломки в столовую.

– Теперь нам не придется на них смотреть, – сказала она. Констанс вымела дочиста переднюю и коридор, так что мы могли свободно выходить из кухни к двери парадного, не заходя в столовую. Мы закрыли все двери столовой и больше никогда их не открывали. Я вспомнила про маленькую статуэтку дрезденского фарфора, которая храбро продолжала стоять под портретом нашей матери в темной гостиной, и подумала, что мы никогда больше не вытрем с нее пыль. Прежде чем Констанс вымела тряпки, некогда бывшие шторами в гостиной, я попросила ее отрезать для меня кусок шнура, с помощью которого мы их задергивали, и она дала мне отрезок с золотой кисточкой на конце. Я подумала, что будет неплохо закопать его для дяди Джулиана.

Когда мы закончили и Констанс отскребла пол на кухне, наш дом снова стал новым и чистым; от двери парадного до кухни все было выметено и вымыто. Кухня лишилась слишком многих предметов и теперь казалась голой, однако Констанс расставила на полке чашки, тарелки и супницы, нашла мисочку для Ионы, чтобы дать ему молока, и мы снова были в безопасности. Дверь парадного была заперта, дверь кухни также была заперта на замок и на щеколду; мы как раз сидели за кухонным столом и пили молоко из двух уцелевших чашек, а Иона пил из своей мисочки, когда в дверь парадного постучали. Констанс убежала в погреб, а я задержалась ровно настолько, чтобы убедиться, что дверь кухни надежно заперта, и последовала за Констанс. Мы сидели в темноте на ступеньках погреба и прислушивались. Далеко-далеко кто-то беспрерывно колотил в дверь парадного, а потом голос позвал:

– Констанс? Мэри-Кэтрин?

– Это Хелен Кларк, – прошептала Констанс.

– Думаешь, она пришла на чай?

– Нет. Никогда больше.

Как мы и предполагали, Хелен Кларк двинулась в обход дома, продолжая звать нас. Когда она постучала в дверь кухни, мы затаили дыхание, и ни я, ни Констанс не могли пошевелиться, потому что верхняя половина кухонных дверей была стеклянная, и мы понимали, что Хелен Кларк может заглянуть внутрь. Но на ступеньках погреба мы были в безопасности, потому что отпереть дверь она не могла.

– Констанс? Мэри-Кэтрин? Вы там? – Хелен Кларк дергала ручку двери, словно ожидала, что дверь откроется; может, она надеялась застать дверь врасплох, чтобы проскользнуть в дом прежде, чем щелкнет замок. – Джим, – продолжала она, – я точно знаю, что они здесь. Я вижу, что они что-то готовят на плите. Вы должны открыть дверь, – крикнула она. – Констанс, выйди и поговори со мной; я хочу тебя увидеть. Джим, – сказала она, – они в доме; и я знаю, что они меня слышат.

– Не сомневаюсь, что они тебя слышат, – ответил Джим Кларк. – Тебя, наверное, слышно даже в деревне.

– Но я уверена, что прошлой ночью произошло недопонимание! Уверена, что Констанс расстроилась, и я обязана ей сказать, что никто не хотел ей зла. Констанс, выслушай меня, пожалуйста! Мы хотим, чтобы ты и Мэри-Кэтрин переехали к нам, пока мы не решим, что с вами делать. Уверяю, ничего нет страшного; мы все скоро об этом позабудем.

– Ты думаешь, она вломится в дом? – прошептала я Констанс, и Констанс молча покачала головой.

– Как думаешь, Джим, может быть, тебе взломать дверь?

– Разумеется, нет! Оставь их в покое, Хелен. Они выйдут, когда будут готовы.

– Но Констанс все воспринимает так серьезно! Уверена, что она сейчас напугана.

– Оставь их в покое.

– Как я могу оставить их в покое? Это для них хуже всего. Я хочу, чтобы они вышли оттуда, и я увезла бы их домой, где смогла бы о них позаботиться.

– Похоже, они не собираются выходить, – заметил Джим Кларк.

– Констанс? Констанс? Я знаю, что ты там, подойди и открой дверь!

Я начала думать, что было бы неплохо взять кусок тряпки или картона да закрыть стекла в кухонной двери; совсем ни к чему, чтобы Хелен Кларк заглядывала в дверь и видела, что на плите стоят кастрюли. Мы могли бы скрепить занавески кухонных окон булавками; возможно, если окна будут зашторены, мы сможем спокойно сидеть за столом, когда Хелен Кларк явится снова и начнет ломиться в дверь; нам не придется прятаться в погребе.

– Пойдем отсюда, – сказал Джим Кларк. – Они тебе не ответят.

– Но я хочу забрать их отсюда.

– Мы сделали, что могли. Мы приедем как-нибудь в другой раз, когда они будут более расположены к встрече.

– Констанс? Констанс, прошу тебя, ответь мне!

Вздохнув, Констанс раздраженно, но почти бесшумно побарабанила пальцами по перилам лестницы.

– Пусть бы она убралась поскорее, – прошептала она мне на ухо. – Не то суп выкипит.

Хелен Кларк звала нас снова и снова. Обошла дом, возвращаясь к машине, взывая к Констанс, словно мы сидели где-нибудь в лесу, высоко на дереве, или, напротив, под листьями салата или ждали случая выскочить ей навстречу из-за какого-нибудь куста. Наконец мы услышали вдалеке рокот мотора их машины и вышли из погреба. Констанс выключила плиту, а я побежала к двери парадного, чтобы убедиться, что они точно убрались и что дверь надежно заперта. Я видела, как их машина выруливает с нашей подъездной дорожки; мне казалось, что я до сих пор слышу, как Хелен Кларк зовет: «Констанс! Констанс!»

– Она точно хотела получить свой чай, – сказала я, обращаясь к Констанс, когда вернулась на кухню.

– У нас только две чашки с ручками, – заметила Констанс. – Здесь ей больше никогда не дадут чаю.

– Хорошо, что больше нет дяди Джулиана, не то одному из нас пришлось бы пользоваться битой чашкой. Ты собираешься вымыть комнату дяди Джулиана?

– Меррикэт. – Стоя у плиты, Констанс обернулась ко мне. – Что же мы будем делать?

– Мы привели в порядок дом. У нас есть еда. Мы спрятались от Хелен Кларк. Чего же нам еще?

– Где мы будем спать? Как станем узнавать, который час? Где возьмем одежду?

– Зачем нам знать, который час?

– Еда рано или поздно закончится, даже припасы в погребе.

– Мы можем спать в моем убежище у ручья.

– Нет. Там хорошо прятаться, однако тебе нужна настоящая постель.

– Я видела матрас на лестнице. Наверное, его взяли с моей же кровати. Мы можем стащить его вниз, вычистить и просушить на солнце. Один уголок у него обгорел.

– Хорошо, – сказала Констанс. Мы пошли к лестнице и неловко ухватили матрас за углы; матрас был неприятно мокрый и очень грязный. Совместными усилиями мы волочили его и тянули по коридору, увлекая за собой щепки и осколки стекла, и протащили через кухню, которую только что отмыла Констанс, к самой двери. Мы были очень осторожны, даже отперев дверь; я вышла первой, чтобы осмотреться по сторонам – нет ли кого? Мы выволокли матрас на лужайку и разложили на солнце возле мраморной скамьи нашей матери.

– Здесь раньше сидел дядя Джулиан, – сказала я.

– Сегодня ему бы хорошо здесь сиделось, на солнышке.

– Надеюсь, ему было тепло, когда он умер. Может даже, он на минуту вспомнил солнце.

– Его шаль была у меня; надеюсь, она ему была не нужна. Меррикэт, я хочу что-нибудь здесь посадить. Отметить место, где он сидел.

– А я хочу что-нибудь для него закопать. Что ты думаешь посадить?

– Цветок. – Констанс нагнулась и ласково коснулась земли. – Какой-нибудь желтый цветок.

– Будет забавно – цветок прямо посреди лужайки.

– Но мы-то с тобой будем знать, почему он тут; и никто из посторонних его не увидит.

– А я закопаю что-нибудь желтое, чтобы дяде Джулиану было тепло.

– Но сначала, ленивица Меррикэт, ты принесешь ведро воды и отмоешь дочиста матрас. А мне придется снова вымыть пол на кухне.

Мы будем очень счастливы, подумала я. Предстояло столько сделать, выработать новые правила для каждого дня, но я знала, что мы будем очень счастливы. Констанс все еще была очень бледна и печальна от того, что они устроили на нашей кухне. Но она оттерла каждую полку, без конца скребла и скребла щеткой стол, отмыла окна и пол. Наши тарелки снова гордо возвышались на своей полке, а пережившие погром жестяные банки и коробки с едой встали плотными рядами в кладовой.

– Я могла бы научить Иону приносить нам кролика для жаркого, – предложила я, и Констанс рассмеялась, а Иона посмотрел на нее невозмутимо.

– Этот кот всю жизнь питался сливками, ромовыми пирожными и яйцами с маслом, так что сомневаюсь, что он способен поймать хотя бы кузнечика, – сказала она.

– Вряд ли мне понравилось бы жаркое из кузнечика.

– Во всяком случае, прямо сейчас я начинаю печь луковый пирог.

Пока Констанс отмывала кухню, я отыскала тяжелую картонную коробку, которую аккуратно разделила на части. Теперь у меня были несколько кусков картона, чтобы закрыть стекла кухонной двери. Молоток и гвозди были в сарае с инструментами, куда их вернул Чарльз Блэквуд после того, как пытался починить сломанную ступеньку. Я начала прибивать куски картона поперек двери, и вскоре стекло полностью скрылось под картоном. Больше никто не сможет заглянуть внутрь! Я забила картоном крест-накрест оба кухонных окна, и в кухне стало темно, зато безопасно.

– Было бы лучше, если бы мы оставили окна грязными, – сказала я Констанс, но она была ошарашена.

– Я не смогла бы жить в доме с грязными окнами, – сказала она.

Когда мы закончили, кухня снова была исключительно чистой, но не сияла на солнце, и я знала, что Констанс недовольна. Она любила солнце, любила яркий свет, чтобы готовить на светлой и красивой кухне.

– Мы можем держать дверь открытой, – предложила я, – если будем все время начеку. Мы услышим, если к дому подъедет машина. Потом я выберу время, – продолжала я, – и подумаю, как бы выстроить баррикады вокруг дома, чтобы никто не смог обойти дом вокруг и пробраться к кухне.

– Не сомневаюсь, что Хелен Кларк вернется.

– Во всяком случае, она не сможет подглядывать.

День шел своим чередом; даже при открытой двери солнце лишь ненадолго осветило кухню, и Иона подошел к стоявшей у плиты Констанс, чтобы потребовать свой ужин. Кухня была теплой, чистой, уютной и такой знакомой. Было бы приятно устроить здесь камин, подумала я, тогда мы могли бы сидеть у огня. Но потом решила – нет; огня с нас уже достаточно.

– Я выйду и проверю, заперта ли дверь парадного, – сказала я.

Дверь парадного была заперта, и снаружи никого не было. Когда я вернулась на кухню, Констанс сообщила:

– Завтра я вычищу комнату дяди Джулиана. У нас осталось так мало места, что мы должны соблюдать чистоту везде.

– Ты будешь там спать? В кровати дяди Джулиана?

– Нет, Меррикэт. Я хочу, чтобы там спала ты. Это наша единственная кровать. Других кроватей у нас нет.

– Мне нельзя входить в комнату дяди Джулиана.

Некоторое время Констанс молчала, рассматривая меня с любопытством, а потом спросила:

– Даже теперь, когда дяди Джулиана нет?

– Кроме того, я ведь нашла матрас и почистила его, и он с моей кровати. Я хочу положить его на пол в моем углу.

– Глупышка Меррикэт. Во всяком случае сегодня нам обеим придется спать на полу. Матрас просохнет не раньше завтрашнего дня, а в кровати дяди Джулиана грязно.

– Я могу натаскать веток и листьев из моего убежища.

– На мой чистый пол?

– Тогда я принесу одеяло и шаль дяди Джулиана.

– Меррикэт, ты уходишь? Сейчас? Так далеко?

– Снаружи никого нет, – сказала я. – Почти стемнело, и я умею быть осторожной. Если кто-нибудь явится, закрой и запри дверь кухни; если я увижу, что дверь закрыта, то пережду возле ручья, пока опасность не минует. И я возьму с собой Иону, он меня защитит.

Всю дорогу до ручья я бежала; однако Иона был быстрее, и когда я добралась до убежища, он уже поджидал меня там. Было здорово пробежаться, и было здорово вернуться в наш дом, где дверь кухни была открытой, а внутри приветливо горел свет. Мы с Ионой вернулись, и я заперла дверь на замок и на щеколду; теперь можно было устраиваться на ночь.

– У нас хороший ужин, – сказала Констанс, разгоряченная и радостная после готовки. – Иди и садись за стол, Меррикэт. – Из-за закрытой двери кухни нам пришлось включить верхний свет, и тарелки на полке выстроились так красиво! – Завтра я попробую почистить столовое серебро, – продолжала Констанс. – И мы должны будем принести овощи с огорода.

– Салат засыпало пеплом, – сказала я.

– А еще, – продолжала Констанс, глядя на черные квадраты картона, которые закрывали стекла, – завтра я подумаю, из чего бы сделать шторы, чтобы не видеть этот картон.

– Завтра я забаррикадирую подступы к дому. Завтра Иона поймает для нас кролика. Завтра я сама буду тебе говорить, который час.

Вдалеке, перед домом, остановилась машина, но мы сидели тихо и только молча переглядывались. Вот теперь, подумала я, теперь-то мы проверим, насколько безопасно в доме. Я встала и убедилась, что дверь кухни закрыта на щеколду. Сквозь картон я не могла выглянуть наружу, поэтому была уверена, что и они не смогут заглянуть внутрь дома. В парадную дверь постучали, но у меня уже не было времени проверять, заперта ли она. Они стучали недолго, будто в уверенности, что в передней части дома нас все равно нет. Потом мы услышали, как они, спотыкаясь, пробираются в темноте вдоль стены дома. Я услышала голос Джима Кларка, а потом другой; я его узнала – это был голос доктора Леви.

– Ни черта не видно, – сказал Джим Кларк. – Темно, как в гробу.

– Вон там, в одном из окон, пробивается свет.

В котором же это, подумала я; в котором же из окон осталась щель?

– Они там, это точно, – подтвердил Джим Кларк. – Где им еще быть.

– Я всего лишь хочу убедиться, что они целы и здоровы; мне не нравится думать, что они заперлись там без медицинской помощи.

– Предполагается, что я заберу их к нам домой, – сказал Джим Кларк.

Они добрались до задней двери, их голоса раздавались прямо за дверью. Констанс протянула ко мне руку. Если выяснится, что они все-таки смогут заглянуть к нам в кухню, мы вместе побежим прятаться в погреб.

– Чертов дом весь заколочен досками, – заметил Джим Кларк, а я подумала – отлично, просто отлично! Я совсем забыла, что в сарае должны быть настоящие доски; почему-то я подумала только о картоне, который был слишком непрочен.

– Мисс Блэквуд? – позвал доктор, и кто-то из них постучал в дверь. – Мисс Блэквуд? Это доктор Леви.

– И Джим Кларк. Муж Хелен. Хелен очень беспокоится за вас!

– Вы целы? Здоровы? Вам нужна помощь?

– Хелен хочет, чтобы вы переехали к нам, она вас ждет.

– Послушайте, – сказал доктор, и я подумала, что он, наверное, стоит возле самой двери, едва не прижимаясь лицом к стеклу. Он говорил очень доверительным голосом и очень тихо. – Послушайте, никто не хочет вас обидеть. Мы ваши друзья. Мы приехали, чтобы вам помочь и убедиться, что у вас все в порядке. Мы не хотим вам досаждать. Поверьте, мы обещаем никогда не беспокоить вас впредь, только скажите, что вы целы и здоровы. Только одно слово!

– Неприлично заставлять других без конца за вас тревожиться, – вставил Джим Кларк.

– Только одно слово, – повторил доктор. – Только скажите, что у вас все в порядке.

Они ждали. Я слышала, как они дышат в наши стекла, пытаясь заглянуть внутрь. Мы сидели за столом напротив друг друга; Констанс слабо улыбнулась, и я улыбнулась в ответ. Мы приняли меры предосторожности; им нас не увидеть.

– Послушайте, – сказал доктор, слегка повышая голос. – Послушайте, похороны Джулиана завтра. Мы подумали, что вам может быть интересно.

– И уже целые горы цветов, – добавил Джим Кларк. – Вам бы понравились эти цветы, честное слово. Мы послали цветы, и Райты, и Каррингтоны тоже. Ручаюсь, вы бы изменили мнение о своих друзьях, если бы увидели, какие цветы мы прислали для Джулиана.

С чего бы нам менять мнение, если бы мы увидели, что за цветы они послали дяде Джулиану? Не сомневаюсь, что дядя Джулиан, засыпанный цветами с головы до пят, был совсем не похож на того дядю Джулиана, которого мы видели каждый день. Возможно, цветочная масса согреет мертвого дядю Джулиана; я пыталась представить, как он лежит мертвый, но могла только вспомнить, как он лежит спящий. Я представила, как Кларки, Каррингтоны и Райты осыпают целыми охапками цветов бедного дядю Джулиана, безнадежно мертвого.

– Вы же знаете, что ничего не выиграете, отталкивая старинных друзей. Хелен просила вам сказать…

– Послушайте. – Я слышала, как они налегают на дверь. – Никто не хочет вам досаждать. Только скажите, все ли у вас в порядке?

– И мы не собираемся больше приезжать, так и знайте. Есть предел терпению даже старинных друзей.

Иона зевнул. Констанс молча повернулась, очень медленно, и уставилась на свое место за столом. Взяла бисквит с маслом и молча откусила крошечный кусочек. Мне захотелось смеяться; пришлось зажать руками рот. Было очень забавно видеть, как Констанс ест бисквит в полном молчании, точно кукла, которая делает вид, что ест.

– К черту, – сказал Джим Кларк. Он ударил в дверь. – К черту, – повторил он.

– В последний раз прошу, – крикнул доктор, – мы же знаем, что вы здесь; в последний раз прошу вас просто сказать…

– Поехали отсюда, – сказал Джим Кларк. – Не стоит надрывать глотку.

– Послушайте, – не унимался доктор, и я подумала, что он говорит прямо в замочную скважину. – Когда-нибудь вам все равно потребуется помощь. Вы заболеете или ушибетесь. Вам наверняка потребуется помощь. Тогда не теряйте времени…

– Оставьте их в покое, – сказал Джим Кларк. – Идемте.

Я слышала их шаги в обход дома и думала, не пытаются ли они нас обмануть, делая вид, будто уходят, чтобы затем бесшумно вернуться и встать за дверью, дожидаясь. Я представила, как Констанс молча жует бисквит в доме, а Джим Кларк молча прислушивается снаружи; и по моей спине поползли мурашки. Наверное, мир лишился звуков навсегда. Потом перед домом заворчал мотор, и мы услышали шум отъезжающей машины. Констанс положила свою вилку на тарелку, и вилка слегка звякнула, а я снова обрела способность дышать и спросила:

– Как ты думаешь, куда они отвезли дядю Джулиана?

– В то же самое место, – рассеянно ответила Констанс. – В городе. Меррикэт, – вдруг сказала она, поднимая голову.

– Да, Констанс?

– Я хочу сказать, что очень виновата. Вчера вечером я поступила дурно.

Я сидела, не шелохнувшись, и мне было холодно. Я смотрела на нее и вспоминала.

– Я поступила очень дурно, – сказала она. – Я не должна была напоминать тебе, почему они все мертвы.

– Тогда не напоминай и сейчас. – Я хотела бы протянуть руки к Констанс, но руки мне не повиновались.

– Я хотела, чтобы ты забыла. Я совсем не хотела об этом говорить, никогда не хотела и теперь жалею, что сказала.

– Я положила яд в сахар.

– Знаю. И всегда знала.

– Ты никогда не посыпала еду сахаром.

– Нет.

– Поэтому я положила яд в сахар.

Констанс вздохнула:

– Меррикэт, мы больше никогда не станем говорить об этом. Никогда!

По моей спине гуляли мурашки, но Констанс ласково мне улыбнулась, и всё стало хорошо.

– Я люблю тебя, Констанс, – сказала я.

– И я тебя люблю, моя Меррикэт.

Иона сидел на полу и спал на полу, поэтому я подумала, что спать на полу будет не так уж трудно. Констанс следовало подложить под одеяло листья и мягкий мох, но не могли же мы снова пачкать пол на кухне. Я расстелила одеяло в углу, возле своего стула, потому что это место было мне знакомо лучше прочих. Иона вспрыгнул на стул и сидел там, глядя на меня сверху вниз. Констанс лежала на полу возле плиты; было темно, однако даже из своего угла я видела, как бледно ее лицо.

– Тебе удобно? – спросила я, и она рассмеялась.

– Я столько времени провела на этой кухне, – сказала она, – но ни разу не попробовала лечь на пол. Я так за ним ухаживала, что теперь он, кажется, принял меня с распростертыми объятиями.

– Завтра мы принесем салат.

10

Мало-помалу мы устраивали новый распорядок наших дней, которые складывались в счастливую жизнь. Утром стоило мне проснуться, как я тотчас же бежала в переднюю удостовериться, что дверь парадного заперта. Наша деятельность активнее всего протекала в самые ранние часы, потому что поблизости никого не было. Слишком поздно мы поняли, что к нам неминуемо набегут дети, раз ворота открыты, а тропинка открыта для прохода всех желающих. Однажды утром, когда я стояла возле двери парадного и выглядывала наружу через узкую стеклянную панель, я увидела, что на нашей лужайке играют дети. Возможно, их послали родители, чтобы разведать обстановку и убедиться, что по дороге можно ходить; но, может быть, дети просто не могут противиться соблазну играть где угодно. Казалось, они немного стеснялись, играя перед нашим домом, и переговаривались вполголоса. Я подумала, что они только делают вид, что играют, потому что детям полагается играть. Но, быть может, на самом деле их послали выследить нас и это не дети, а кто-то, переодетый детьми? Не очень-то убедительно, думала я, наблюдая за ними. Неловкие движения, и ни одного взгляда на наш дом, насколько я могла заметить. Интересно, скоро ли они заберутся на наше крыльцо и прижмутся маленькими лицами к нашим ставням, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь щели. Подошла Констанс, встала сзади и выглянула поверх моего плеча.

– Это дети чужаков, – сказала я ей. – У них нет лиц.

– У них есть глаза.

– Представь, что это птицы. Они нас не видят. Они еще не знают, не хотят верить, но они никогда нас больше не увидят.

– Полагаю, раз уж они пришли, они непременно придут сюда снова.

– Чужаки придут, но они не увидят нас в доме. А теперь, пожалуйста, дай мне позавтракать.

По утрам в кухне царил мрак, пока я не открывала дверь и не впускала солнечный свет. Тогда приходил Иона, садился на ступеньку и умывался, а Констанс готовила нам завтрак и напевала. После завтрака я садилась на ступеньку рядом с Ионой, пока Констанс мыла кухню.

Забаррикадировать боковые подходы к дому оказалось проще, чем я предполагала; в одну прекрасную ночь я все устроила с помощью Констанс, которая держала фонарь. По обеим сторонам дома имелось место, где деревья и кустарники росли почти вплотную к стене, прикрывая дом с тыла и сужая единственную тропинку, по которой можно было бы обойти дом и выйти к кухне. Из кучи, которую сложил на нашем переднем крыльце старьевщик Харлер, я вытаскивала предмет за предметом, все эти разбитые доски и мебель, и перегораживала тропинку в самом узком ее месте. Разумеется, эта преграда не была такой уж непреодолимой, и дети с легкостью могли перелезть через нее; однако любой, кто стал бы ее штурмовать, развалил бы доски и наделал бы столько шуму, что мы спокойно успели бы захлопнуть дверь кухни и накинуть щеколду. Я насобирала досок, которые валялись вокруг сарая, и грубо заколотила стеклянные панели кухонной двери, но решила не забивать ими боковые части дома – тогда все увидели бы, какой никудышный из меня строитель. Может быть, я лучше попытаюсь починить сломанную ступеньку, решила я.

– Над чем ты теперь смеешься? – спросила меня Констанс.

– Я думаю, что мы сейчас на Луне, но я представляла ее не совсем так.

– И все-таки мы здесь счастливы. – Констанс поставила завтрак на стол; там был омлет, поджаренный хлеб и ежевичное варенье, которое она сварила в одно благодатное лето. – Нам следует запасти как можно больше еды, – сказала она. – Мне не нравится думать, что огород стоит и ждет, чтобы мы пришли и собрали то, что там растет. И мне было бы спокойней, если бы в доме были запасы.

– Я сяду на крылатого коня и привезу тебе корицу и чабрец, изумруды и гвоздику, золотую парчу и капусту.

– И ревень.

Из огорода наши баррикады были хорошо видны, и мы решили оставлять дверь кухни открытой – в случае чего мы могли убежать в дом. Я взяла корзины, и мы набили их серыми от пепла листьями салата, редиской, помидорами и огурцами, затем дынями и ягодами. Обычно я ела овощи и фрукты еще влажными от росы или дождя; но я терпеть не могла есть что бы то ни было пополам с пеплом от сгоревшего дома. Ветер уже сдул большую часть грязи и сажи, и воздух в саду был свеж и чист, но земля впитала дым, и мне казалось, что он останется в ней навсегда.

Как только мы решили вопрос безопасности, Констанс открыла комнату дяди Джулиана и навела в ней чистоту. Сняла с его постели простыни и одеяло, постирала их в раковине на кухне и вынесла на солнце просушить.

– Что ты собираешься делать с бумагами дяди Джулиана? – поинтересовалась я, и Констанс задумалась, замерев над кухонной раковиной.

– Наверное, я сложу их в коробку, – сказала она наконец. – И наверное, отнесу в погреб.

– И будешь ее хранить?

– И буду ее хранить. Он бы порадовался, если бы знал, что к его бумагам относятся с уважением. И мне бы не хотелось, чтобы дядя Джулиан заподозрил, будто мы не сохранили его заметки.

– Я лучше пойду и посмотрю, заперта ли дверь парадного.

Дети частенько приходили на нашу лужайку и играли в свои глупые игры. На дом не смотрели, только неуклюже перебегали с места на место да неизвестно зачем хлопали друг друга по спине. Каждый раз, когда бы мне ни приходилось проверять, заперта ли дверь, я обязательно выглядывала на улицу, чтобы узнать, там ли дети. И очень часто я видела, как по нашей тропинке – по моей тропинке – идут посторонние люди. Я думала, что каждый из них решил пройтись по тропинке всего раз, просто для того, чтобы доказать, что по ней вообще можно ходить и перемещаться из одного места в другое. Но я не сомневалась, что некоторые – те, кто открыто ненавидел нас, – приходили сюда неоднократно.

Я погрузилась в мечты на весь долгий день, пока Констанс отмывала комнату дяди Джулиана; я сидела на пороге и смотрела в тихий и безопасный сад, а Иона спал возле меня.

– Смотри, Меррикэт, – позвала Констанс, выходя ко мне с охапкой одежды. – Смотри, два костюма дяди Джулиана, а еще его пальто и шляпа.

– Когда-то он ходил самостоятельно; так он нам говорил.

– Я очень смутно помню день, много лет назад, когда он отправился купить себе костюм. Кажется, тогда-то он и купил один из этих двух. И тот и другой практически новые.

– Что могло быть на нем в тот последний день, когда они еще были живы? Какой галстук он повязал к ужину? Ему наверняка понравилось бы, что мы помним.

Некоторое время Констанс смотрела на меня без улыбки.

– Вряд ли на нем мог быть один из этих костюмов; когда я потом приехала за ним в больницу, он был в пижаме и халате.

– Наверное, ему бы следовало надеть один из них сейчас.

– Скорее всего, его похоронили в одном из старых костюмов Джима Кларка. – Констанс направилась было в погреб, но остановилась. – Меррикэт?

– Да, Констанс?

– Ты понимаешь, что в нашем доме не осталось никакой одежды, кроме этих двух костюмов дяди Джулиана? Моя одежда полностью сгорела, и твоя тоже.

– И их одежда на чердаке.

– Сохранилось только это розовое платье, что на мне сейчас.

Я осмотрела себя.

– А на мне коричневое.

– И твое платье нужно постирать и заштопать; и удается же тебе так рвать одежду, Меррикэт!

– Я сотку себе наряд из листьев. Сегодня же. Вместо пуговиц будут желуди.

– Меррикэт, давай посерьезней. Нам придется носить одежду дяди Джулиана.

– Мне не разрешается прикасаться к вещам дяди Джулиана. Я сделаю подкладку изо мха, для холодных зимних дней, и шапку из птичьих перьев.

– Может быть, это хорошо для Луны, мисс Глупышка. На Луне ты можешь надеть меховой костюмчик, как у Ионы; мне все равно. Но здесь, в нашем доме, ты будешь носить одну из старых рубашек дяди Джулиана; может быть, и его брюки тоже.

– Или купальный халат и пижаму дяди Джулиана. Но нет, мне не разрешается прикасаться к вещам дяди Джулиана; я буду одеваться в листья.

– Но тебе уже можно. Я же сказала, что можно.

– Нет.

Констанс вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Наверное, это мне придется их надеть. Вот смеху-то будет. – Она рассмеялась, посмотрела на меня и вновь захохотала.

– Констанс? – спросила я.

Она повесила одежду дяди Джулиана на спинку стула и, все еще смеясь, пошла в кладовую. Я услышала, как выдвинулся один из ящиков. Поняв, что она хочет там найти, я тоже засмеялась. Потом Констанс вернулась и разложила передо мной несколько скатертей.

– Вот это тебе очень пойдет, моя элегантная Меррикэт. Смотри: понравилось бы тебе ходить в этой, с каймой из желтых цветов? А как тебе эта, в красивую красно-белую клетку? Боюсь, камчатное полотно[2] слишком жесткое, в нем будет неудобно. Кроме того, его несколько раз штопали.

Я встала и приложила к себе скатерть в красно-белую клетку.

– Можешь прорезать дыру для головы, – предложила я. Мне очень понравилась скатерть.

– У меня нет принадлежностей для шитья. Тебе придется просто подвязать ее на талии веревкой, или пусть свисает, как тога.

– Скатерть будет мне вместо плаща; кто еще носит камчатный плащ?

– Меррикэт, ох, Меррикэт. – Констанс бросила на пол скатерть, которую держала в руках, и крепко обняла меня. – Что я сделала с моей малышкой Меррикэт? – причитала она. – Дома нет. Еды нет. И скатерть вместо одежды. Что же я наделала!

– Констанс, – сказала я. – Я тебя люблю, Констанс.

– Скатерть вместо одежды, как у тряпичной куклы.

– Констанс. Мы будем очень счастливы, Констанс!

– Ох, Меррикэт, – обнимала она меня.

– Послушай меня, Констанс. Мы обязательно будем очень счастливы.

Я сразу же переоделась, пока Констанс не передумала. Я выбрала красно-белую клетку; когда Констанс вырезала дыру, чтобы можно было просунуть голову, я взяла свой золотой шнур с кисточкой, который Констанс срезала со штор в гостиной, и повязала на талии вместо пояса. Взглянув на себя, я решила, что выгляжу прекрасно. Сначала Констанс казалась грустной и даже печально отвернулась, когда увидела меня в первый раз, и начала яростно тереть в раковине мое коричневое платье, чтобы его отстирать. Но мне мое платье понравилось, я бросилась в пляс, и очень скоро Констанс снова улыбалась и смеялась, глядя на меня.

– Робинзон Крузо одевался в шкуры зверей, – сказала я ей. – У него не было красивой одежды с золотым пояском.

– Должна заметить, ты никогда еще не казалась такой нарядной.

– Ты будешь носить шкуры дяди Джулиана, а я предпочитаю скатерть.

– Насколько я помню, эту скатерть, что на тебе сейчас, много лет назад стелили на стол для летних завтраков на лужайке. Разумеется, в столовой красно-белая клетка недопустима.

– В один прекрасный день я буду летним завтраком на лужайке, а в другой день стану торжественным обедом при свечах, а в следующий день буду…

– Очень грязной Меррикэт. У тебя красивое платье, но грязное лицо. Мы потеряли почти все, моя юная леди, но у нас по-прежнему есть чистая вода и расческа.

Вот в чем нам особенно повезло с комнатой дяди Джулиана: я убедила Констанс выкатить его инвалидное кресло, провезти через сад и укрепить мою баррикаду. Было непривычно видеть, что Констанс катит пустое инвалидное кресло, и я на минуту представила, что в нем сидит живой дядя Джулиан, сложив руки на коленях, однако о его присутствии напоминали только потертости на кресле да носовой платок, засунутый под подушку. Зато для заграждения кресло пришлось как нельзя лучше, и теперь бледный призрак мертвого дяди Джулиана взирал на незваных гостей с немой угрозой. Меня очень тревожила мысль, что дядя Джулиан исчезнет из нашей жизни совсем; его бумаги сложены в коробку, инвалидное кресло свалено на баррикаду, зубная щетка выброшена, и даже запах дяди Джулиана выветрился из его комнаты. Но когда земля стала мягкой, на привычном месте дяди Джулиана на лужайке Констанс посадила куст желтых роз, и однажды ночью я спустилась к ручью и у самой воды закопала золотой карандаш дяди Джулиана с его инициалами. Теперь ручей будет вечно шептать его имя. Иона завел привычку шастать в комнату дяди Джулиана, куда раньше не показывал и носа; но я туда не входила.

Хелен Кларк приезжала еще два раза, стучала и звала, умоляя нас откликнуться, но мы сидели в доме тихо, потом она обнаружила, что не может обойти дом, чтобы подобраться к кухне, потому что там была баррикада, и крикнула нам от двери парадного, что больше не вернется. Она сдержала слово. Однажды вечером, наверное, вечером того дня, когда Констанс посадила для дяди Джулиана куст роз, мы услышали, что кто-то постучал в дверь, совсем тихо. Мы сидели за столом и ужинали. Для Хелен Кларк этот стук был слишком деликатным; я встала из-за стола и тихонько прошла по коридору, чтобы убедиться, что дверь заперта. Констанс, которой стало любопытно, вышла вслед за мной. Мы прислушались.

– Мисс Блэквуд? – сказал кто-то за дверью очень тихим голосом. Я даже подумала, что он знает, что мы так близко, сразу за дверью. – Мисс Констанс? Мисс Мэри-Кэтрин?

На улице пока не совсем стемнело, но в передней мы видели друг друга с трудом, два белых лица на фоне двери.

– Мисс Констанс? – снова услышали мы. – Послушайте. – Я подумала, что он отворачивает лицо в сторону, чтобы мы его не увидели и не узнали. – Послушайте! – сказал он. – У меня тут курица.

Он мягко стукнул в дверь.

– Надеюсь, вы меня слышите, – продолжил он. – У меня тут курица. Моя жена ее пожарила и завернула, а еще положила печенье и пирог. Надеюсь, вы меня слышите.

Я видела, как Констанс удивленно раскрыла глаза. Мы уставились друг на друга.

– Надеюсь, мисс Блэквуд, что вы меня слышите. Простите, что я сломал один из ваших стульев. – Он снова еле слышо постучал. – Ладно, – сказал он. – Я просто оставлю корзину у вас на крыльце. Надеюсь, что вы меня слышите. До свидания.

Мы слышали, как удаляются тихие шаги, и через минуту Констанс спросила:

– Что нам делать? Надо ли открыть дверь?

– Позже, – решила я. – Я выйду, когда станет совсем темно.

– Интересно, что там за пирог. Думаешь, он так же хорош, как мои пироги?

Мы покончили с ужином и стали дожидаться, пока станет достаточно темно и безопасно, чтобы открыть дверь. Тогда мы прошли по коридору, я отперла дверь и выглянула наружу. На крыльце стояла корзина, накрытая полотенцем. Я втащила ее в дом и заперла дверь. Тем временем Констанс взяла у меня корзину и отнесла на кухню.

– С черникой, – сказала она, когда я вернулась на кухню. – Очень вкусно, и курица еще теплая.

Она достала курицу, завернутую в полотенце, и мешочек с печеньем, с любовью и нежностью прикасаясь к продуктам.

– Еще теплые, – повторила она. – Должно быть, она пекла их перед самым ужином, чтобы он отнес их нам. Наверное, она испекла два пирога, второй для себя. Завернула все, покуда теплое, и велела ему отнести сюда. Печенья еще мягкие и не хрустят.

– Я вынесу корзину назад и оставлю на крыльце, так что он поймет, что мы ее нашли.

– Нет-нет. – Констанс схватила меня за руку. – Сначала я постираю полотенца – иначе что она обо мне подумает?

Иногда нам приносили грудинку домашнего копчения, или фрукты, или домашние варенья, которые всегда оказывались хуже, чем то, что варила Констанс. Но в основном приносили жареных цыплят; иногда торт или пирог, часто печенье, иногда картофельный салат или салат из капусты с майонезом. Один раз это был котелок тушеной говядины, которую Констанс разделила на ингридиенты и потушила снова согласно собственным представлениям о тушеной говядине. Иногда нам приносили запеченные бобы или макароны.

– Мы для них словно церковный обед, нуждающийся в пожертвовании, – сказала я как-то Констанс, глядя на каравай хлеба домашней выпечки, который сама только что внесла в дом.

Все подношения всегда оставлялись на пороге парадного входа, всегда по вечерам и без единого звука. Мы представляли, как приходят с работы мужчины, а у женщин уже наготове корзины, которые предстояло отнести; наверное, они приходили в темноте, чтобы их не узнали, будто каждый из них стремился спрятаться от других, будто это казалось им постыдным – открыто приносить нам еду. Констанс говорила, что готовили для нас далеко не одна и даже не две женщины.

– Вот эта, – объясняла она мне как-то раз, пробуя бобы, – использует кетчуп и кладет его слишком щедро; а предыдущая добавляла больше патоки.

Раз или два к корзинке прилагалась записка. «Это за тарелки», или «Мы хотим извиниться за шторы», или «Простите, что разбили вашу арфу». Мы всегда возвращали корзины обратно и никогда не отпирали двери парадного, пока не становилось совершенно темно и мы не были уверены, что поблизости никого нет. А потом я всегда проверяла, надежно ли заперта дверь.

Я обнаружила, что путь к ручью теперь закрыт; там был дядя Джулиан, и, с точки зрения Констанс, это было слишком далеко. Я не заходила дальше кромки леса, а Констанс так и вовсе ограничивалась огородом. Мне больше не разрешалось ничего закапывать; не разрешалось также собирать камни. Каждый день я осматривала доски, которыми забила окна кухни, и набивала новые, если обнаруживала щель. Каждое утро я первым делом проверяла, надежно ли заперта дверь парадного, и каждое утро Констанс начинала с того, что мыла кухню. Мы много времени проводили у двери парадного, особенно после полудня, когда мимо проходили люди. Мы сидели, каждая со своей стороны двери, выглядывая наружу через узкие стеклянные панели, которые я полностью закрыла кусками картона, оставив лишь самую маленькую щелку, чтобы никто не смог заглянуть к нам с улицы. Мы наблюдали, как играют дети, как идут мимо люди, мы слышали их голоса – все они были чужими, с вытаращенными от любопытства глазами и разинутыми ртами. Однажды приехала группа на велосипедах; две женщины и мужчина, а с ними двое детей. Они поставили велосипеды на нашей подъездной дорожке и улеглись на нашей же лужайке, примяв траву и болтая о всяких глупостях. Дети же носились по подъездной дорожке, вокруг деревьев и кустов. В этот день мы узнали, что виноград вымахал выше сгоревшей крыши нашего дома, потому что одна из женщин бросила косой взгляд на наш дом и сказала, что за виноградными лозами почти не видно следов пожара. Они редко оборачивались, чтобы в открытую посмотреть в лицо нашему дому, зато не счесть было косых взглядов, взглядов через плечо или сквозь пальцы.

– Я слышала, раньше это был прекрасный старинный дом, – рассказывала женщина, сидящая на нашей траве. – Говорят, это была своего рода местная достопримечательность.

– А теперь он похож на надгробие, – ответила вторая женщина.

– Тише, – прошипела первая, кивком головы указывая на дом. – Я слышала, там была очень красивая резная лестница. И, как говорили, резьба была выполнена в Италии.

– Они тебя не слышат, – весело воскликнула вторая женщина. – Да и кому какое дело, если даже и слышат?

– Тише.

– Никто точно не знает, есть кто-нибудь в доме или нет. Местные жители рассказывают всякое.

– Тише. Томми, – позвала она ребенка. – Не подходи слишком близко к крыльцу.

– Почему? – спросил мальчик, давая задний ход.

– Потому что в доме живут две дамы, и им это не понравится.

– Почему? – спросил ребенок, останавливаясь возле крыльца и бросая быстрый взгляд на нашу дверь.

– Эти дамы не любят маленьких мальчиков, – сказала вторая женщина; она была злая, я видела ее рот сбоку, и он напоминал пасть змеи.

– Что они со мной сделают?

– Посадят в погреб и заставят съесть конфету, напичканную ядом; я слышала, что десятки маленьких мальчиков подходили к их крыльцу слишком близко, и больше их никто не видел. Они хватают маленьких мальчиков и…

– Тише. Право же, Этель!

– А маленьких девочек они любят? – Второй малыш подошел ближе.

– Они ненавидят и маленьких мальчиков, и маленьких девочек. Разница в том, что маленьких девочек они едят.

– Прекрати, Этель. Ты напугала детей. Это неправда, милый. Она просто тебя дразнит.

– Все равно, – вдруг подал голос мужчина. – Я не хочу видеть, что дети подходят слишком близко к этому дому.

Чарльз Блэквуд появился лишь однажды. Он приехал в машине еще с одним мужчиной, ближе к вечеру, когда мы с Констанс уже покидали наблюдательный пост. Чужие уже разошлись по домам, Констанс отмерла и сказала:

– Пора ставить варить картошку.

И тут на нашу подъездную дорожку свернула машина, и Констанс снова прильнула к смотровой щели. Чарльз и второй мужчина вышли из машины прямо перед парадным и направились к ступеням крыльца. Они задрали головы, но видеть нас, конечно, не могли. Я вспомнила, как Чарльз пришел к нам впервые и вот так же стоял, задрав голову и разглядывая наш дом. Но на этот раз он к нам не войдет. Протянув руку, я коснулась дверного замка, чтобы убедиться, что дверь заперта. И сидящая напротив меня Констанс обернулась ко мне и кивнула; она тоже знала, что Чарльз больше никогда к нам не войдет.

– Видишь? – спросил Чарльз, стоя снаружи у крыльца. – Вот он, дом, как я и говорил. И выглядит не так плохо, как раньше, потому что зарос виноградом. Но крыша совсем сгорела, и внутри одни головешки.

– А дамы все еще там, в доме?

– А как же. – Чарльз рассмеялся, а я вспомнила его смех и большое белое лицо, которое смотрело прямо на меня; и, сидя в засаде за дверью, я желала ему сдохнуть. – Они там, не сомневайся, – продолжал он. – И чертовы деньги тоже.

– Ты точно знаешь?

– У них там чертова прорва денег, которых никто даже не считал. Сейф набит битком, в земле клады, куда ни ткни, и бог весть где еще они их прячут. Они никогда не выходят из дому, только прячутся внутри со всеми своими богатствами.

– Послушай, – сказал второй тип. – Они ведь знают тебя, правда?

– Конечно. Я их двоюродный брат. И как-то раз приезжал навестить.

– Как думаешь, нельзя ли выманить одну из них? Типа, поговорить. Может быть, хотя бы подойдет к окну, и я успею ее сфотографировать.

Чарльз задумался. Смотрел то на дом, то на второго типа и размышлял.

– А я получу половину, если ты продашь фотографии в журнал или еще куда?

– Конечно. Обещаю.

– Тогда попробую, – сказал Чарльз. – Спрячься за машину, чтобы они тебя не видели. Они точно не выйдут, если увидят чужого.

Второй тип вернулся к машине, достал фотоаппарат и присел на корточки с другой стороны машины, где мы не могли его видеть.

– Готово, – крикнул он, и Чарльз начал подниматься на наше крыльцо, чтобы встать у двери парадного.

– Конни? – позвал он. – Эй, Конни? Это Чарльз, я вернулся.

Я взглянула на Констанс и подумала, что это в первый раз, когда она видит его в истинном свете. Теперь она тоже знала, что Чарльз привидение и демон, один из множества чужаков.

– Давай забудем все, что произошло, – продолжал Чарльз. Он подошел вплотную к двери и заговорил мягким, чуть заискивающим тоном: – Давай снова будем друзьями.

Я видела его ноги. Одна выбивала и выбивала чечетку о наше крыльцо.

– Не знаю, что ты имеешь против меня, – сказал он. – Я все ждал, что ты дашь мне знать, чтобы я возвращался. Мне очень-очень жаль, если я чем-то тебя обидел.

Жаль, подумала я, что Чарльз не может видеть сквозь стену. Он бы увидел, как мы сидим на полу, каждая со своей стороны двери, слушаем его речи и смотрим на его ноги, пока он умоляюще распинается тремя футами выше наших голов.

– Открой дверь, – очень тихо попросил он. – Конни, неужели ты не откроешь дверь мне, твоему кузену Чарльзу?

Констанс подняла голову туда, где должно было быть его лицо, и неприятно улыбнулась. Наверное, она берегла эту улыбку для Чарльза, на тот случай, если ему взбредет в голову когда-нибудь вернуться.

– Сегодня утром я ходил на могилу бедняги дяди Джулиана, – сказал Чарльз. – Приходил навестить могилу старины Джулиана и увидеть тебя еще раз. – Он выждал минуту, а затем продолжал слегка дрогнувшим голосом: – Я положил пару цветов – ну ты понимаешь – на могилу старого бедняги. Он был отличный парень и всегда так добр ко мне.

За ногами Чарльза я увидела, что из-за машинного бока вылезает второй тип с фотоаппаратом.

– Послушай, – прервал он Чарльза, – ты зря сотрясаешь воздух. И я не могу тратить попусту весь день.

– Как ты не понимаешь? – Чарльз отвернулся от двери, но говорил так же просительно. – Я должен увидеть ее еще раз! Ведь это случилось из-за меня.

– Что?

– По-твоему, отчего бы двум старым девам запираться в доме? Одному богу известно. Я не хотел, чтобы так оно обернулось, – сказал Чарльз.

Мне показалось, что Констанс хочет что-то сказать или, по крайней мере, рассмеяться в голос, и я дотронулась до ее плеча, предупреждая, что надо сидеть тихо. Но она не повернула ко мне головы.

– Если бы я только мог с ней поговорить, – все не унимался Чарльз. – Но в любом случае ты можешь сфотографировать дом. Я буду стоять вот тут или стучать в дверь; я мог бы сделать вид, что барабаню кулаком в дверь.

– По мне, так можешь лечь на пороге и умереть от разбитого сердца, – бросил второй. Он пошел к машине и бросил фотоаппарат на сиденье. – Пустая трата времени.

– И всех этих денег. Конни, – громко позвал Чарльз, – бога ради, да открой же ты дверь!

– Знаешь что, – крикнул второй тип из машины. – Сдается мне, не видать тебе больше серебряных долларов, как своих ушей.

– Конни, – завывал Чарльз, – ты сама не понимаешь, что ты со мной делаешь. Я не заслуживаю того, чтобы со мной обращались подобным образом. Пожалуйста, Конни.

– Собираешься топать в деревню пешком? – спросил второй. Он захлопнул дверцу машины.

Чарльз отошел от двери.

– Ну ладно, Конни, – сказал он. – Слушай внимательно. Если ты меня сейчас отпустишь, я больше никогда не вернусь. Я серьезно, Конни!

– Я уезжаю! – крикнул из машины второй.

– Я говорю серьезно, Конни, я не шучу. – Чарльз спустился с крыльца, но оглянулся через плечо. – Ты видишь меня в последний раз, – сказал он. – Я ухожу. Но одно твое слово, и я останусь.

Я сомневалась, что он вообще уйдет. Я сомневалась, что Констанс сможет сдержать себя; скорее бы он сошел с нашего крыльца и благополучно уселся в машину.

– Прощай, Конни. – Он стоял на нижней ступеньке крыльца, потом отвернулся и побрел к машине. В нерешительности сунул руку в карман, словно в поисках носового платка – то ли вытереть глаза, то ли высморкаться, но приятель крикнул ему, чтобы он поторапливался, и Чарльз, оглянувшись напоследок еще раз, печально махнул рукой и сел в машину. И тогда Констанс засмеялась, и я рассмеялась тоже. И тут я увидела, что сидящий в машине Чарльз быстро обернулся, будто услышал, как мы смеемся. Но машина завелась и покатила прочь по подъездной дорожке, а мы обнимали друг друга в темной передней и смеялись до слез, и эхо нашего смеха взлетало по сгоревшей лестнице прямо в небеса.

– Я так счастлива, – наконец сказала Констанс, пытаясь отдышаться. – Меррикэт, я так счастлива!

– Я же говорила, что тебе понравится на Луне.

В одно прекрасное воскресенье после церковной службы перед нашим домом остановилась машина Каррингтонов. Каррингтоны просто сидели в машине и смотрели на наш дом, будто надеялись, что мы к ним выйдем и о чем-нибудь попросим. Иногда я думала о наших запертых навсегда гостиной и столовой, где в беспорядке валялись разбитые предметы прекрасной маминой обстановки, погребенные под медленно оседающей пылью. У нас в доме появились новые знаковые места и выработался новый распорядок на каждый день недели. Проходя мимо покореженных остатков того, что когда-то было нашей резной лестницей, мы изучили их столь же подробно, как некогда знали каждую ее ступеньку. Доски, которыми я забила окна кухни, были нашими досками; они стали частью дома, и мы их полюбили. Мы были очень счастливы, хотя Констанс всегда пребывала в ужасе от того, что наши последние целые чашки могут разбиться и одной из нас придется пить из чашки без ручки. У нас были знакомые и любимые места: наши стулья возле стола, наши кровати и наша парадная дверь, возле которой мы сиживали. Когда Констанс стирала скатерть в красно-белую клетку и рубашки дяди Джулиана, которые носила сама, вывешивая их потом в саду для просушки, я надевала скатерть с каймой из желтых цветов, и это было очень красиво в сочетании с моим золотым поясом. Старые мамины коричневые туфли были благополучно задвинуты в мой угол на кухне, поскольку в теплые летние дни я разгуливала босиком, как Иона. Констанс не любила собирать пышные букеты, однако на кухонном столе всегда стояла ваза с розами или ромашками. Желтые розы дяди Джулиана, разумеется, оставались неприкосновенными.

Иногда я вспоминала про шесть своих синих стеклянных шариков, но мне теперь не разрешалось ходить на широкое поле. Я думала, что эти шесть синих шариков зарыты на поле для того, чтобы охранять дом, которого больше нет и который не имел ничего общего с нашим нынешним домом, в котором мы были очень счастливы. Моими новыми охранными талисманами стали замок на двери парадного, доски на окнах кухни и баррикады вдоль стен дома. Иногда в сумерках мы видели движение на нашей лужайке и слышали шепотки.

– Не надо; нас могут увидеть эти женщины.

– Думаешь, они видят в темноте?

– Я слышала, что они знают все, что происходит вокруг.

Иногда в ответ раздавался смех, и теплый ветерок уносил его в благоухающую темноту.

– Скоро они назовут нашу дорожку Аллеей Любовников, – сказала Констанс.

– Несомненно, в честь Чарльза.

– Самое малое, что мог бы сделать Чарльз, – после серьезного раздумья добавила Констанс, – так это прострелить себе голову на нашей подъездной дорожке.

Подслушивая разговоры чужих, мы узнали, что стороннему взгляду наш дом виделся и не домом вовсе, а руинами, густо заросшими виноградом. Просто некий пункт на полпути между деревней и шоссе или ориентир на середине тропинки; и никто никогда больше не видел наших глаз, выглядывающих из-за виноградных лоз.

– Нельзя подниматься на это крыльцо, – предупреждали друг друга дети. – Не то эти женщины тебя схватят.

Однажды мальчик, которого подзадоривали другие, осмелился встать на нижнюю ступеньку крыльца лицом к дому. Он дрожал и чуть не плакал, едва сдерживая желание убежать, и дрожащим голосом завел: «Меррикэт, сказала Конни, чаю выпить тебе надо», – после чего пустился бегом, а за ним и все остальные. В тот вечер мы обнаружили на пороге корзинку со свежими яйцами и записку: «Простите, он не нарочно».

– Бедный ребенок, – сказала Констанс, перекладывая яйца в миску, чтобы поставить на ледник. – Сейчас он, наверное, прячется под кроватью.

– Надеюсь, он получил основательную порку и научился хорошим манерам.

– На завтрак у нас будет омлет.

– Вот интересно, смогла бы я при случае съесть ребенка?

– Сомневаюсь, что я сумела бы его правильно приготовить, – ответила Констанс.

– Бедные чужаки, – заметила я. – Всего-то им приходится бояться.

– Что же, – сказала Констанс, – а я боюсь пауков.

– Мы с Ионой позаботимся, чтобы ни один паук не смел к тебе приблизиться. Ах, Констанс, – воскликнула я, – мы так счастливы!

Примечания

1

Туше́ (фр. toucher – касаться, дотрагиваться) – в музыке характер, способ прикосновения к клавишам фортепиано и других клавишных инструментов, влияющий на силу и окраску звука.

2

Камчатная или дамастная ткань – ткань, вырабатываемая жаккардовым (крупноузорчатым) переплетением нитей, с блестящими узорами на лицевой стороне.

Content

Ширли Джексон
Мы всегда жили в замке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания