Джеймс Болдуин

Иди, вещай с горы

James Baldwin

GO TELL IT ON THE MOUNTAIN

Печатается с разрешения James Baldwin Estate.

© James Baldwin, 1952, 1953. Copyright renewed.

© Перевод. В. Бернацкая, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Джеймс Артур Болдуин (1924–1987) – один из самых значительных американских писателей XX века, глубокий и талантливый мастер психологического реализма. Бедняки, нищие художники из богемных кварталов, обитатели городских гетто – вот те, кому Болдуин не побоялся дать голос в своих замечательных произведениях, и голос этих обездоленных или порвавших с обществом людей зазвучал в них с необычайной силой и мощью.

* * *

Первый роман Джеймса Болдуина, в одночасье превративший молодого начинающего писателя в одну из самых знаковых фигур современной ему американской литературы. Эффектный по композиции и оригинальный по стилю роман, объединяющий мотивы семейной саги и религиозной притчи.

* * *

Матери и отцу

Часть первая

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

«И дух и невеста говорят: прииди!

И слышавший да скажет: прииди!

И жаждуший пусть приходит,

И желающий пусть берет воду жизни даром[1]

Я бросил взгляд в будущее

И изумился».

Все говорили, что Джон, когда вырастет, тоже будет проповедником, как и отец. Это повторяли настолько часто, что Джон и сам привык так считать. Он не задумывался об этом до того дня, когда ему исполнилось четырнадцать, но тогда уже было поздно что-либо менять.

Его ранние воспоминания – можно сказать, и единственные – были связаны с веселой суматохой воскресного утра. В этот день все вставали в одно время. Отец, которому не надо было идти на работу, молился с ними до завтрака. Мать одевалась особенно нарядно и c распрямленными волосами выглядела почти молодой, на голове у нее плотно сидел белый чепец – обязательный атрибут для набожных женщин. Младший брат Рой был непривычно притихшим в присутствии главы семейства. Сара, любимица отца, вплетала в волосы алую ленту. Малышку Руфь в бело-розовом платьице мать несла в церковь на руках.

Церковь находилась недалеко – в четырех кварталах от них, на углу Ленокс-авеню, почти рядом с больницей. Именно в этой больнице мать родила Роя, Сару и Руфь. Джон плохо помнил время, когда мать впервые отправилась туда. Рассказывали, что он плакал постоянно, пока она отсутствовала, и с тех пор всякий раз, когда мать начинала раздаваться в талии, его охватывал ужас. Джон знал: дело закончится тем, что ее увезут и она вернется с очередным ребенком. Да и сама мать с каждой такой отлучкой словно отдалялась от него. По словам Роя, скоро ей опять придется уехать – а он в таких вопросах разбирался лучше старшего брата. Джон внимательно присмотрелся к матери, но перемен не заметил, хотя услышал, как отец во время утренней молитвы упомянул о «маленьком путешественнике, который скоро прибьется к их семье». Тогда он понял, что Рой не ошибся.

С тех пор как Джон себя помнил, каждое воскресное утро семейство Граймс выходило из дома и шествовало в церковь. С обеих сторон улицы на них взирали грешники – мужчины с тусклыми глазами и серыми лицами, в субботней одежде, успевшей за день испачкаться и помяться; и громогласные женщины в ярких, в обтяжку, платьях с сигаретами, торчавшими между пальцами или из уголков рта. Они болтали, смеялись либо колошматили друг друга, причем женщины не уступали в драках мужчинам. Проходя мимо, Джон и Рой обменивались многозначительными взглядами: Джон – смущенно, а Рой – озорно. Если Господь не поможет, Рой, когда вырастет, станет таким же, как они. Мужчины и женщины, которых они видели в воскресное утро, провели предыдущий вечер в барах или борделях, на улицах или на крышах, а то и под лестницей. Они напивались допьяна. Легко переходили от ругани к веселью, от гнева к похоти. Однажды они с Роем заметили в подвале полуразрушенного дома мужчину и женщину. Они занимались этим стоя. Потом женщина потребовала пятьдесят центов, и тогда в руках у мужчины сверкнула бритва.

Джон сильно испугался и постарался никогда больше там не появляться и подобного не видеть. А вот Рой наблюдал – и не раз, и даже рассказывал Джону, что сам проделывал такие штуки с девчонками из соседнего квартала.

Мать с отцом, посещавшие по воскресеньям церковь, тоже этим занимались, и Джон порой слышал в спальне за стенкой их возню – шум смешивался с копошением и писком крыс, а также с музыкой и проклятиями, доносившимися снизу из борделя.

Их церковь – Храм Крещения Огнем – не была самой крупной в Гарлеме, но и малочисленной ее не назовешь. Джона приучили верить, что лучше и благодатней ее не бывает. Отец был там старшим преподобным – одним из двух. Второй – преподобный Бретуайт, тучный чернокожий, собирал денежные взносы и иногда читал проповеди. Пастор, отец Джеймс, добродушный толстяк с лицом круглым, как черная луна, проводил службы на Пятидесятницу, пробуждал религиозные чувства верующих в летних воскресных классах, совершал миропомазания и лечил больных.

По воскресеньям на утренних и вечерних службах церковь была заполнена, а в праздники прихожане вообще толпились там целый день. Семейство Граймс являлось в полном составе, всегда чуть позднее, обычно в середине воскресной школы, которая начиналась в девять часов. Виновницей опозданий всегда была мать – так, во всяком случае, считал отец; ей никак не удавалось вовремя собрать детей и привести в порядок себя. Случалось, Граймсы, вообще, приходили только к заутрене. Войдя в церковь, они разделялись: отец с матерью садились на места для взрослых – там занятия вела сестра Маккендлес; Сара шла в класс для малышей, а Джон и Рой присоединялись к подросткам, которых наставлял брат Илайша.

В младшем возрасте Джон не выказывал большого прилежания в воскресной школе и часто многое забывал из Священного текста, что вызывало у отца гнев. К четырнадцати годам, когда семья и школа дружно подталкивали его к алтарю, он старался быть серьезнее и тем самым меньше бросаться в глаза. Однако Джона смущал новый учитель – Илайша, племянник пастора, недавно приехавший из Джорджии. Ему было всего семнадцать лет – немногим больше, чем Джону, но он уже «спас» душу и стал проповедником. На уроках Джон не спускал с Илайши глаз: он восхищался тембром его голоса, более глубоким и мужественным, чем у него самого; любовался, как тот выглядит в воскресном костюме – стройный, изящный, сильный, с очень темной кожей. Интересно, станет ли Джон когда-нибудь таким же праведным, как Илайша? Из-за этих мыслей он плохо следил за уроком и, когда Илайша вдруг задавал ему вопрос, терялся, путаясь и чувствуя, как увлажняются руки, а сердце начинает биться с удвоенной силой. Илайша улыбался, мягко укорял ученика и продолжал рассказ.

Рой тоже никогда толком не знал урока, но с ним дело обстояло иначе – никто не ждал от него того же, что от Джона. О Рое молились, чтобы Бог вразумил его, а вот от Джона ожидали многого.

После воскресной школы перед заутреней устраивали небольшой перерыв. Если погода была теплая, пожилые люди дружно выходили на улицу, чтобы перекинуться парой слов друг с другом. Женщины почти всегда были во всем белом. Маленькие дети, наставляемые старшими, изо всех сил старались вести себя в этот день хорошо, чтобы не выказать неуважения к Божьему храму. Но порой срывались – из упрямства, или нервы не выдерживали, – тогда они начинали кричать или плакать и бросаться друг в друга сборниками церковных гимнов. В этом случае прихожане прибегали к мерам – строгим или не очень, в зависимости от того, как было принято в общине. Дети постарше, вроде Джона и Роя, слонялись по улице, однако далеко от церкви не отходили. Отец не выпускал сыновей из поля зрения, зная, что Рой частенько исчезает после воскресной школы, и тогда ищи его свищи.

Воскресная утренняя служба началась с того, что брат Илайша сел за пианино и заиграл гимн. Джону казалось, будто эта музыка вошла в него при рождении, с первым вдохом. В нем всегда жил этот момент ожидания… Вот паства замирает в предчувствии гимна – сестры в белом и братья в синем поднимают и запрокидывают головы; белые чепцы женщин светятся коронами в наэлектризованной атмосфере; мерцают курчавые головы экзальтированных мужчин; прекращаются шелест и шепот; дети тоже замолкают. Разве кто-нибудь кашлянет, или с улицы донесется звук клаксона, а то и смачное ругательство. Но вот Илайша ударяет по клавишам и запевает, прихожане подхватывают гимн, хлопают в ладоши, встают с мест и бьют в барабаны.

«Припав к кресту, где распят Спаситель!» – могут они петь.

Или: «Иисус, я никогда не забуду, как ты освободил меня!»

Или: «Боже, поддержи меня, пока я бегу!»

Люди пели во весь голос и хлопали от радости в ладоши. Джон с изумлением и ужасом следил за их буйным весельем. Такое пение заставляло верить, что Бог находится среди них. И дело было уже не в вере – они делали Его присутствие реальным. Сам Джон не испытывал их восторга, однако не сомневался, что остальные переживают духовное просветление. Что-то происходило с лицами и голосами верующих, ритмичным движением тел, с самим дыханием; они словно были уже на небесах, там, где парит Дух Святой. Грозное лицо отца становилось еще страшнее, обычное раздражение превращалось в гнев пророка. Воздетые к небу глаза матери, простертые в движении руки оживляли для Джона то, о чем он читал в Библии и что не мог представить воочию: терпение, стойкость, долгое мучительное страдание.

Воскресным утром все женщины казались терпеливыми, а мужчины – могучими. Джон ждал, когда на кого-нибудь снизойдет Дух… И вот раздался крик, долгий, бессловесный, руки просветленного раскинулись, как крылья, и начался танец. Кто-то отодвинул скамьи, освобождая место, стихло пение, барабаны не отбивали больше ритм, слышались только дробь подошв и хлопки ладоней. Потом раздался другой крик, в круг вошел еще один танцор, и тут вновь вступили барабаны, и началось пение. Музыка врывалась внутрь, подобно огню, наводнению или Суду Божьему. Церковь как бы покачивалась, подобно планете в космосе. Джон смотрел на лица прихожан, на ставшие будто невесомыми тела и слушал непрекращающиеся крики. Ему говорили, что когда-нибудь и на него снизойдет Дух и он тоже будет петь и кричать, как они сейчас, и танцевать перед Богом. Джон видел, как юная Элла-Мэй Вашингтон, семнадцатилетняя внучка благочестивой матушки Вашингтон, вошла в круг и принялась танцевать. А за ней поднялся и Илайша.

В какой-то момент он сел за пианино, стал играть и петь – голова запрокинута, глаза закрыты, пот выступил на лбу, но вдруг напрягся, по телу прокатилась дрожь, и из глубины его существа вырвался крик: «Иисус! Иисус! О, Господь мой!»

Илайша в последний раз ударил по клавишам, инструмент издал какой-то первобытный, дикий звук, юноша поднял руки ладонями вперед и развел их в стороны. Стук барабанов мгновенно заполнил пустоту, а крик Илайши подхватили другие прихожане. Поднявшись, он повернулся, исказившееся лицо налилось гневом, мускулы заиграли на длинной темной шее. Казалось, Илайша не мог дышать от вошедшей в него страстной силы и – как знать! – мог просто раствориться в наэлектризованном воздухе. Напряженные до кончиков пальцев негнущиеся руки задвигались по бедрам, и он начал танцевать, устремив ввысь невидящий взгляд. Затем его руки сжались в кулаки, голова упала на грудь, а пот смешался с жиром на волосах. Илайша задал такой темп, что другим пришлось ускорить свой; его бедра бешено ходили под одеждой, каблуки отбивали ритм, а кулаки метались вдоль тела, будто он играл на барабане. Посреди кружившихся в танце прихожан Илайша, опустив голову, молотил кулаками по призрачному барабану, все быстрее и быстрее, это было уже невыносимо, казалось, стены сейчас рухнут, а потом вдруг с криком поднял голову, взметнул высоко руки, с лица его тек пот, однако тело продолжало танцевать, и конца этому не было. Он не останавливался, пока не упал, не рухнул, как животное от удара молотом, с выражением муки на лице. И долгий стон прокатился по храму…

В их церковь проник грех. Однажды утром после окончания службы отец Джеймс снял покров с этого греха перед паствой. Согрешили Илайша и Элла-Мэй. Ступили на «путь неправедный», и существовала опасность, что они отойдут от истины. Самого страшного они пока не совершили, говорил отец Джеймс, нельзя срывать незрелый плод с дерева раньше времени – можно набить оскомину. Сидя на своем месте, Джон испытывал головокружение от его слов и не мог посмотреть на Илайшу и Эллу-Мэй, находившихся около алтаря. Все время, пока говорил отец Джеймс, присутствующие в церкви перешептывались, а Илайша стоял, опустив голову. И Элла-Мэй не была такой красивой, как раньше, когда пела, и на нее нисходил Дух. Теперь она выглядела обычной, испуганной девочкой. Губы распухли, глаза потемнели – от стыда или злости, или от того и другого. Бабушка, которая ее воспитала, сидела, сложив на коленях руки, и внимательно слушала пастора. Она являлась одним из столпов церкви, известной евангелисткой. Ни слова не произнесла в защиту внучки, понимая, как и остальные верующие, что отец Джеймс лишь исполняет свой прямой и тягостный долг: он несет ответственность за Илайшу, как матушка Вашингтон – за Эллу-Мэй.

Трудно, говорил отец Джеймс, управлять паствой. Легче было бы просто стоять за кафедрой день за днем, год за годом, но нельзя забывать об огромной ответственности, возложенной на него Всемогущим Богом – ведь наступит день, когда ему придется давать ответ за каждую душу в этой общине. И если они думают, будто он слишком суров, то пусть вспомнят, что суров Завет и тернист путь к истинному благочестию. В армии Бога нет места трусливому сердцу, и тот, кто считает, что мать или отец, сестра или брат, любимый или друг может не исполнять волю Бога, не удостоится венца праведника. Давайте все дружно провозгласим: «Аминь!» И тогда все дружно воскликнули: «Аминь!»

«Бог захотел, – сказал отец Джеймс, глядя на юношу и девушку, – чтобы я при всех наставил их, пока не слишком поздно. Он понимает, что они хорошие молодые люди и искренне служат Богу, просто не знают, как хитроумно сатана расставляет ловушки неопытным душам. Бог видит: у юноши и девушки нет греховных мыслей – пока нет, однако грех уже проник в их плоть, и если они продолжат прогулки вдвоем, будут хихикать и держаться за руки, то непременно согрешат».

«Интересно, – размышлял Джон, – что думает об этом Илайша – такой высокий, красивый, талантливый баскетболист, «спасенный» в одиннадцать лет на необозримых просторах Юга? Согрешил ли он? Подвергся ли искушению? А находившаяся рядом с ним девушка, чья одежда теперь будто нарочно подчеркивала юные груди и изящный изгиб бедер, – какое лицо было у нее, когда она оставалась наедине с Илайшей и рядом не было поющих и танцующих прихожан?» Хотя ему было страшно это представить, ни о чем другом он думать не мог – в нем начинало бурлить то греховное чувство, из-за которого они стояли перед алтарем.

После этого воскресенья Илайша и Мэй больше не встречались, не проводили время вдвоем каждый день после школы, гуляя в Центральном парке или лежа на пляже. Все это для них закончилось. Теперь они могли появиться вместе только на свадьбе. А там нарожают детишек и станут воспитывать их в лоне церкви.

Вот что подразумевалось под праведной жизнью, вот чего требовал Бог. Вероятно, именно в это воскресенье, незадолго до своего дня рождения, Джон впервые осознал, что такая жизнь ожидает и его – она совсем близко и становится все ближе.

В 1935 году день рождения Джона пришелся на мартовскую субботу. Утром он проснулся с четким ощущением нависшей над ним угрозы и мыслью, что произошло нечто непоправимое. Джон уставился на желтое пятно на потолке – точно над его головой. Рой спал, зарывшись носом в подушку, дыхание брата сопровождалось тихим посвистыванием. Никаких других звуков не было, никто в доме еще не проснулся. У соседей молчало радио, и мать не встала, чтобы приготовить завтрак отцу. Джон не понимал, откуда в нем эта паника, потом задумался, который сейчас час, и лишь тогда (тем временем желтое пятно на потолке приняло форму обнаженной женщины) сообразил, что сегодня ему исполняется четырнадцать лет и он впал в грех.

Тем не менее первой мыслью было: «А кто-нибудь об этом вспомнит?» Случалось, что о его дне рождения забывали, никто не поздравлял и не дарил подарков – даже мама.

Рой зашевелился, и Джон слегка оттолкнул его. Все молчало вокруг. Обычно при пробуждении он слышал, как мать поет в кухне, отец, одеваясь, бормочет слова молитвы, иногда доносилось щебетание Сары или плач Руфи, а то и звуки радио, грохот кастрюлек и сковородок, голоса соседей. Но этим утром даже скрип пружинных матрасов не нарушал тишины, и Джону оставалось лишь мысленно выносить себе приговор. Он почти верил, что проснулся в такой важный день слишком поздно и все спасенные, преобразившись, уже приветствуют Иисуса, он же обречен пребывать в своем грешном теле тысячи лет в преисподней.

Джон согрешил. Несмотря на наставления преподобных отцов и родителей, которые слышал с малых лет, он совершил вот этими руками грех, и его трудно простить. Оставшись один в школьном туалете, Джон думал о других мальчиках – старше, выше ростом, смелее его, они спорили между собой, чья струя длиннее, и вдруг увидел в себе такие изменения, о каких не осмелится никому рассказать.

Черный грех Джона был сродни мраку, окутывающему церковь в субботние вечера, сродни тишине, когда он оставался в ней один, подметал пол и наливал воду в большое ведро задолго до того, как собирались верующие. Грех был сродни мыслям в храме, где протекала его жизнь, – Джон ненавидел это место и в то же время любил и боялся. Был сродни ругательствам Роя, отзывавшимся в нем эхом. В те редкие субботние дни, когда брат приходил помочь с уборкой, он грязно ругался в Божьем доме и делал неприличные жесты перед лицом Иисуса. Да, все это являлось грехом, о нем напоминали и стены храма с цитатами из божественных книг, в них говорилось, что плата за грех – смерть. Чернота греха заключалась в жестокосердии, с которым он противился Божьей воле, в презрении, какое часто испытывал, слыша рвущие душу вопли верующих и глядя на их потные черные лица, когда они вздевали вверх руки и падали на колени. Но Джон принял решение. Он не станет таким, как отец или его предки. У него будет иная жизнь.

Джон отлично успевал в школе (хотя в математике и баскетболе Илайша превосходил его), и ему прочили блестящее будущее. Он мог стать великим вождем своего народа. Но Джон не особенно интересовался своим народом и тем более никуда не собирался его вести. Однако эта часто повторяющаяся фраза вызвала в нем представление о широких латунных воротах, которые откроют ему путь в мир, где люди не живут в темноте отцовского дома, не молятся Иисусу во мраке церкви. Там он будет есть вкусную пищу, носить красивую одежду и ходить в кино так часто, как пожелает. В этом мире Джон, которого отец звал уродцем, самый маленький по росту в классе и не имевший друзей, станет, как по мановению волшебной палочки, высоким красавцем, с которым все захотят дружить. Люди будут из кожи вон лезть, только чтобы познакомиться с Джоном Граймсом. Он будет поэтом, или президентом студенческого общества, или кинозвездой, начнет пить дорогой виски и курить «Лаки Страйк» – сигареты в зеленой пачке.

Не только цветные хвалили Джона за успехи, да они и не могли, по его мнению, полностью их оценить. Джона хвалили и белые – и раньше, и теперь. На него обратили внимание в первом классе, когда ему было пять лет, и поскольку оценка исходила от чужого человека и была объективной, он впервые с беспокойством подумал о себе как о личности.

В тот день в классе учили алфавит, и к доске вызвали шестерых школьников, предложив написать буквы, которые они запомнили. Дети закончили писать, и, когда они ждали оценки учителя, дверь открылась, и в класс вошла директриса, которую боялись, как огня. Никто не двигался, все молчали. В тишине раздался ее голос: «Это кто написал?»

Директриса показывала на буквы, начертанные на доске Джоном. Мальчику даже в голову не пришло, что он мог удостоиться такого внимания, и потому просто уставился на директрису. Потом по реакции других детей, избегавших смотреть на него, он решил, что сейчас его накажут.

– Скажи, Джон, – мягко проговорила учительница.

Еле сдерживая слезы, он пробормотал свое имя. Седовласая директриса, женщина с жестким выражением лица, смерила его взглядом.

– Ты смышленый мальчик, Джон Граймс, – проговорила она. – Старайся и дальше хорошо учиться. – И директриса покинула класс.

Этот момент подарил ему если не оружие, то хотя бы щит. Джон вдруг понял, что обладает силой, какой нет у других, и он может использовать ее, чтобы защитить или возвысить себя. Вероятно, эта сила поможет в будущем обрести любовь, которой ему так не хватало. Это была не вера, ведущая к смерти или перерождению, и не надежда, которая может оставить тебя. Это была личность Джона, включавшая в себя зло, за которое отец бил его и с которым он не хотел расставаться, потому что в этом противостоял отцу. Рука отца, поднимаясь и опускаясь, могла заставить Джона плакать, голос ввергал в трепет, и все же отец не мог одержать над ним полную победу, поскольку Джон обладал тем, чего никогда не было и не будет у него. Он дожидался дня, когда отец будет умирать, и он, Джон, проклянет его перед смертью. Хотя он родился в христианской семье и всю жизнь провел в окружении верующих, слыша молитвы и ликующие откровения, а храм, где молилась семья, был для него реальнее всех тех жалких домов, где они жили, сердце Джона ожесточилось против Бога. Отец был служителем Божьим, представителем Царя Небесного, и, значит, Джон не мог преклонить колена перед Его престолом, не поклонившись прежде отцу. Но, сделав это, он отказался бы от себя, и потому в глубине души пестовал свой грех, пока однажды тот не прорвался наружу.

Блуждая среди всех этих открытий, Джон снова заснул, а когда проснулся и встал, отец уже ушел на фабрику, где трудился до середины дня. Рой торчал в кухне, переругиваясь с матерью. Малышка Руфь, сидя на высоком стульчике, колотила по подносу ложкой в овсянке. Это свидетельствовало о том, что сестра в хорошем настроении и не проведет день в постоянном хныканье безо всяких причин – тогда она подпускала к себе только мать. Сара была непривычно тихой, не трещала, как обычно, во всяком случае, пока. Она стояла у плиты со сложенными на груди руками и угрюмо смотрела на Роя черными глазами – глазами отца, из-за чего выглядела старше.

Мать, чья голова была обмотана старой тряпкой, пила маленькими глотками черный кофе и следила за Роем. Бледные солнечные лучи, которые бывают обычно в конце зимы, окрасили желтоватым цветом их лица. Заспанный и недовольный Джон не мог понять, как случилось, что он снова заснул и его не разбудили. Фигуры родных казались ему силуэтами на экране – это впечатление усиливалось желтым светом. Кухня была узкая и грязная, увеличить ее было нельзя, тщательно отчистить – тоже, не хватило бы никаких сил. Грязь впиталась в стены и половицы, особенно много ее было за раковиной, где в большом количестве жили и размножались тараканы. Не обошла она кастрюли и сковородки, хотя их чистили ежедневно, они так и висели над плитой с закопченными дочерна днищами. На стене напротив плиты облупилась краска, оставив пустые места, которые затянулись грязью. Грязь была в каждом уголке, в каждой трещинке уродливой плиты, а также за ней. Грязь была и на плинтусах, которые Джон скреб каждую субботу, она оседала в буфете, где поблескивала потрескавшаяся посуда. Под тяжестью грязи будто покосились стены и провис потолок, по нему, словно молнией, прочертилась трещина. Окна блестели, как чеканное золото или серебро, но сейчас при бледно-желтом свете Джон увидел, как пыль тонким слоем покрыла их сомнительную красоту. Грязь въелась в серую швабру, которую повесили сушиться за окном. Испытывая стыд и ужас, Джон тем не менее думал в приступе ожесточившегося сердца: «Нечистый пусть еще сквернится!»[2]

Потом Джон взглянул на мать, увидев ее как бы со стороны. Глубокие морщины избороздили лицо – брови постоянно нахмурены, губы плотно сжаты, уголки опущены. Он заметил сильные, худые, черные руки, и его мысли обратились против него самого, как палка о двух концах: кто грязен, если не он в своей гордыне и злобе? Сквозь подступившие к глазам слезы Джон смотрел на залитую грязно-желтым светом комнату, но неожиданно она изменилась, солнечный свет смягчился, а лицо матери стало другим. Такой он видел ее в своих снах, такой была она на фотографии, давным-давно – снимок был сделан еще до его рождения. Лицо матери там было молодым и гордым, она задорно смотрела вверх, улыбка делала крупный рот прекрасным, а глаза сияющими. Это было лицо девушки, уверенной в том, что с ней не случится ничего плохого, и она смеялась так, как мать уже не могла. Темнота и тайна разделяли эти лица, они пугали Джона, но почему-то заставляли ненавидеть мать.

Наконец она заметила его и спросила, оборвав разговор с Роем:

– Есть хочешь, соня?

– Наконец-то появился! Не прошло и ста лет! – воскликнула Сара.

Джон подошел к столу и сел. Паника не оставляла его: ему нужно было до всего дотронуться – до стола, стульев, стен, чтобы убедиться: комната существует и он в ней находится. Джон не смотрел на мать, которая тем временем встала и приблизилась к плите, чтобы разогреть ему завтрак. Однако задал ей вопрос – скорее, для того, чтобы услышать собственный голос:

– А что у нас на завтрак?

И со стыдом понял, что в душе надеялся: в день рождения ему обязательно приготовят что-нибудь особенное.

– А как ты сам думаешь? – презрительно усмехнулся Рой. – У тебя есть какие-то пожелания?

Джон посмотрел на брата. Тот был явно не в духе.

– Я не с тобой говорил, – сказал Джон.

– Ах, простите. – Рой произнес эти слова визгливым, капризным тоном маленькой девочки, зная, как это противно Джону.

– Какая муха тебя укусила? Что это с тобой? – спросил с раздражением Джон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно грубее.

– Не обращай внимания на Роя, – посоветовала мать. – Сегодня он не в духе.

– Да уж вижу, – отозвался Джон. Братья обменялись взглядами.

Мать поставила перед Джоном тарелку с мамалыгой и ломтиком бекона. Ему хотелось закричать: «Мама, сегодня ведь мой день рождения!» Но он перевел взгляд на тарелку и стал есть.

– Ты можешь говорить об отце, что хочешь, – добавила мать, продолжая перепалку с Роем, – только не повторяй, что он не старается изо всех сил, чтобы ты никогда не был голодным.

– Да я сотни раз был голодным, – заявил Рой, гордясь тем, что одержал верх над матерью.

– То была не его вина. Отец всегда хотел, чтобы у тебя был кусок хлеба. Он разгребал снег при нулевой температуре, когда должен был спать. И все для того, чтобы твой живот не был пустым.

– Не только у меня есть живот, – возмущенно проговорил Рой. – У него тоже есть живот. Стыдно столько есть. А снег разгребать я не просил. – Рой опустил голову, чувствуя, что аргументация у него слабовата. – Я просто не хочу, чтобы меня постоянно лупили. Я ему не собака.

Мать тихо вздохнула и отвернулась к окну.

– Отец бьет тебя, потому что любит, – сказала она.

Рой засмеялся.

– Не понимаю я такой любви. А что он делал бы, если бы меня не любил?

– Да пустил бы на все четыре стороны! Прямо в ад, куда ты, похоже, и сам рвешься. Что ж, в путь, мистер! Дожидайся, пока в тебя нож не всадят или в тюрьму не угодишь.

– Мама, а папа хороший человек? – вдруг спросил Джон.

Вопрос вырвался у него неожиданно, и он с удивлением заметил, что мать поджала губы, а глаза у нее потемнели.

– Тут и спрашивать нечего, – мягко ответила она. – Ты знаешь кого-нибудь лучше?

– По-моему, папа очень хороший человек, – произнесла Сара. – Он постоянно молится.

– Вы еще слишком малы, – продолжила мать, не обращая внимания на слова дочери, и снова села. А потому не понимаете, как вам повезло, что у вас такой отец. Он заботится о вас и старается, что вы были честными людьми.

– Да, мы не понимаем, – кивнул Рой, – что нам повезло, если наш отец не разрешает нам ходить в кино, играть на улице и дружить с другими ребятами. Не разрешает вообще ничего. Нам повезло: ведь отец хочет, чтобы мы только ходили в церковь, читали Библию, прыгали, как дураки, перед алтарем, а дома сидели чистенькие и тихие, как мышки. Да уж, нам повезло. Даже не знаю, за что мне такое счастье!

Мать рассмеялась:

– Когда-нибудь поймешь. Запомни мои слова.

– Ладно.

– Но будет слишком поздно, – продолжала мать. – Будет слишком поздно… когда ты поймешь. – Голос ее дрогнул.

На мгновение глаза Джона перехватили взгляд матери, и он испугался. Джон понимал, что мать произнесла эти слова не просто так: Бог почему-то иногда говорит устами людей, и на сей раз Он обратился именно к нему, Джону. Ему исполнилось четырнадцать лет – может, уже поздно? Беспокойство усиливалось догадкой – и в этот момент Джону стало ясно: это и раньше приходило ему в голову, – что мать чего-то не договаривает. Интересно, о чем они беседовали с тетей Флоренс? Или с отцом? О чем она действительно думала? По ее лицу определить было нельзя. Но сейчас, когда их глаза встретились, взгляд матери приоткрыл тайну. Ее мысли были горькими.

– А мне наплевать, – заявил Рой, вставая. – Когда у меня появятся дети, я не стану их третировать. – Джон посмотрел на мать, она не спускала глаз с Роя. – Уверен, так нельзя. И полный дом детей нельзя заводить, если не знаешь, что с ними делать.

– Что-то ты сегодня умен не по годам, – усмехнулась мать. – Поостерегись.

– И вот еще объясни мне, – продолжил Рой, неожиданно склонившись над матерью, – почему я не могу говорить с ним так, как с тобой? Ведь он мой отец. Но он никогда не слушает меня, а вот я должен его слушать.

– Твой отец лучше знает. Обещаю, если будешь его слушать, не закончишь свои дни в тюрьме.

Рой яростно закусил губу.

– Не собираюсь я ни в какую тюрьму! Неужели на свете нет ничего иного, кроме тюрем и церквей? Думай, ма, что говоришь!

– Человек только тогда в безопасности, когда смиряется перед Господом, – сказала мать. – Когда-нибудь ты это поймешь. А так живи, как знаешь. Но как бы потом не заплакать.

Неожиданно Рой расплылся в улыбке:

– Но ты ведь не бросишь меня, ма, когда я попаду в беду, правда?

– Никто не знает, сколько ему отпущено лет, – сказала мать, пряча улыбку. – Только Господь.

Рой повернулся, пританцовывая.

– Это хорошо! – весело воскликнул он. – Господь не такой злой, как отец. Правда, братишка? – обратился Рой к Джону и слегка хлопнул брата по лбу.

– Слышь, ты, дай мне спокойно позавтракать, – пробормотал Джон, хотя его тарелка давно опустела. Но было приятно, что Рой заговорил с ним.

– Да он просто псих! – Сара отважилась вставить реплику.

– Нет, вы только послушайте эту святошу! – вскричал Рой. – Вот с ней у отца никогда не возникнет проблем. Она уже родилась такой. Клянусь, первое, что она сказала, было: «Благодарю, Иисус». Разве не так, ма?

– Прекрати дурачиться, – улыбнулась мать, – и займись делом. Никто не собирается все утро валять с тобой дурака.

– Значит, у тебя есть для меня работенка? Тогда так и скажи, чего ты от меня хочешь?

– Нужно кое-что починить в столовой. Пока все не сделаешь, из дома – ни ногой.

– А вот этого могла бы не говорить, ма. Разве я отказываюсь? Сама знаешь, как хорошо я работаю. А позднее можно уйти?

– Иди и трудись, а потом посмотрим. И сделай все хорошо.

– Я всегда работаю на совесть, – заявил Рой. – Когда закончу – не узнаешь свою старую мебель.

– А ты, – обратилась к Джону мать, – будь умницей, подмети гостиную и протри пыль. Я собираюсь навести там порядок.

– Ладно, ма, – кивнул Джон и встал. Да, она забыла про день рождения. А он ни за что не напомнит. Надо просто перестать об этом думать.

Подмести гостиную означало в основном почистить тяжелый, красный с зеленым и фиолетовым ковер в восточном стиле. Прежде он был украшением комнаты, теперь же так полинял, что стал непонятного цвета, и еще обтрепался до такой степени, что цеплялся за швабру. Джон терпеть не мог возиться с ковром – сразу поднималась пыль, она лезла в нос, налипала на потную кожу, и он чувствовал: сколько ни мети, клубы пыли не уменьшатся, а ковер не станет чище. Джон воображал, будто это нереальная задача, ее и за жизнь не выполнишь, – ниспосланное ему испытание, подобное тому, какое – он где-то читал – было у человека, которому приходилось изо дня в день толкать в гору большой камень. На вершине горы находился великан, который тут же сталкивал камень вниз. И так продолжалось вечно, так что несчастный и сейчас где-то на другом конце земли катил вверх свой камень. Джон жалел его от всего сердца, потому что самое долгое и тяжелое задание, выпадавшее ему каждое субботнее утро, было путешествие со шваброй по бесконечному ковру. Добравшись до застекленных дверей, где заканчивалась гостиная, он чувствовал себя, как измученный путешественник, наконец увидевший родной дом. Однако на каждый совок грязи, выгружаемый у дверного порога, находились – не без помощи злых сил – двадцать новых. Поскольку пыль оседала снова на ковер; он в раздражении стискивал зубы, потому что пыль заполняла рот, и чуть не плакал, видя, какие ничтожные результаты приносят его труды.

Впрочем, на этом труды Джона не закончились. Убрав швабру и совок, он вынул из-под раковины небольшое ведерко, сухую тряпку, масло для мебели, мокрую тряпку и вернулся в гостиную, чтобы попытаться избавиться от пыли, угрожавшей поглотить их всех вместе с нажитым добром. Размышляя с горечью о своем дне рождения, Джон стал яростно оттирать зеркало, глядя, как словно из облака проступает его лицо. С удивлением подумал, что лицо не изменилось – знак сатаны пока был незаметен. Отец всегда говорил, что у него лицо сатаны – а может, и правда было нечто необычное в этих вздернутых бровях, в том, что жесткие волосы образовывали на лбу знак V? И в выражении глаз не было света Небесного, и чувственный, почти непристойный рот, казалось, готовился испить вина в преисподней. Он всматривался в свое лицо, словно то было лицо незнакомца, знавшего секреты, неведомые Джону. Пытался глядеть на него чужими глазами, стараясь понять, что видят в этом лице другие люди. Но видел его только отдельными фрагментами: большие глаза, широкий низкий лоб, треугольный нос, крупный рот и слегка раздвоенный подбородок – по словам отца, след мизинца сатаны. Но эти детали не складывались воедино, и он по-прежнему оставался в неведении, не зная, какое у него лицо – красивое или уродливое?

Джон перевел взгляд на каминную полку и стал брать украшавшие ее безделушки. Тут были самые разные вещички – фотографии, поздравительные открытки, два серебряных подсвечника без свечей, зеленая металлическая змея в угрожающей позе. Из-за сегодняшней апатии Джон на самом деле их не видел, может, потому и особенно энергично протирал. Одно розово-голубое изречение состояло из выпуклых букв, из-за чего протирать его было особенно трудно:

«Приходи зимой иль летом,

Ждем тебя всегда с приветом.

Чаще будешь приходить,

Больше будем мы любить».

А другое – написано ярко-алыми буквами на золотом фоне:

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную»[3].

Эти два таких разных послания находились на противоположных краях полки, слегка затененные серебряными подсвечниками. А между ними лежали поздравительные открытки, приходившие каждый год на Рождество, Пасху и на дни рождения, полные радостных вестей, и тут же зеленая металлическая змея, вечно озлобленная, гордо вскидывала головку среди этих памятных подарков, дожидаясь момента, чтобы ужалить. Прислоненные к зеркалу стояли рядком фотографии.

Эти снимки стали чуть не антикварными вещами у семейства, вероятно, считавшего, что память должна сохраняться только о далеком прошлом. Фотографии Джона и Роя, а также двух девочек вроде бы нарушали этот неписаный закон, но в действительности они его только подтверждали: все фотографии были сделаны в период их младенчества – то есть в то время, которое они не могли помнить. Джон лежал голенький на белом покрывале, и люди смеялись и находили фотографию очаровательной. Но сам Джон, глядя на нее, испытывал стыд и раздражение от того, что его нагота так бесстыдно обнажена. Он единственный из детей был раздет. Рой лежал в колыбельке в белой рубашечке и улыбался в объектив беззубым ртом. На Саре, серьезной уже в шестимесячном возрасте, был беленький чепчик, а Руфь сидела на руках у матери. Глядя на эти фотографии, люди тоже смеялись, однако их смех отличался от того, с каким они смотрели на маленького Джона. Когда гости пытались подшучивать над ним, Джон замыкался и молчал, а те, считая, что почему-то ему не нравятся, делали вывод, что он мальчик «со странностями».

Был среди прочих и снимок тети Флоренс, сестры отца, в то время еще молодой женщины, только что перебравшейся на Север. Ее волосы были по-старомодному убраны наверх и стянуты лентой. Навещая их, тетка призывала эту фотографию в свидетели – вот какой хорошенькой она была в молодости! Стояла на полке и фотография матери – не та, что нравилась Джону и которую он видел лишь однажды, а сделанная сразу после замужества. Находилась там и фотография отца во всем черном – он расположился на деревенском крыльце, сложив руки на коленях. День был солнечный, и яркий свет безжалостно подчеркивал плоскость его лица. Отец сидел напротив солнца, с поднятой головой, свет бил прямо в глаза, и хотя фотографию сделали, когда он был молод, лицо выглядело зрелым, и только одежда свидетельствовала о том, что снимок старый. Тетя Флоренс рассказывала, что в то время отец уже был проповедником и имел жену, которая сейчас на Небесах. Неудивительно, что отец уже тогда был проповедником – трудно представить его кем-либо еще, но вот то, что в те далекие времена он имел жену, было в высшей степени странно и наводило Джона на невеселые мысли.

Ведь останься она в живых, думал Джон, он никогда бы не родился, отец не приехал бы на Север и не встретил мать. Эта умершая много лет назад женщина-призрак по имени Дебора унесла с собой в могилу множество тайн, которые он хотел бы разгадать. Она знала отца в той жизни, где еще не было Джона, и в той стране, какую Джон не видел. Когда он был еще ничем, пылью, облаком, солнечным светом или струями дождя, когда о нем «еще не думали», как говорила мать, или когда он был «на Небесах с ангелами», как сказала тетя, та женщина уже знала отца и жила с ним в одном доме. Она любила его. И знала, что он всегда говорит одно и то же, когда гремит гром и молния рассекает небо: «Слышишь, это Господь с нами разговаривает». По утрам в той далекой стране Дебора видела, как отец поворачивается в кровати, открывает глаза, и смотрела в них. И ей не было страшно от его взгляда. Она видела, как крестили отца, он «брыкался и ревел, как мул», и видела, как он рыдал, когда умерла его мать; «тогда он был правильным молодым человеком», рассказывала тетя Флоренс. Из-за того, что эта женщина заглянула в отцовские глаза раньше, чем он, она знала то, что Джон уже никогда не узнает – чистоту его взгляда, в глубине которого еще не отражался Джон. Она могла бы сказать – если б он только мог спросить! – как сделать, чтобы отец полюбил его. Но теперь слишком поздно. Она не разомкнет уста до Судного дня. Но тогда среди множества голосов, в которые вольется и его тихий голос, Джону уже не нужно будет ее признание.

Закончив уборку и убедившись, что комната готова к воскресному дню, грязный и усталый Джон сел у окна в отцовское кресло. Улицы заливал холодный солнечный свет, яростный ветер гнал обрывки бумаги, замерзшую пыль, хлопал вывесками магазинов, стучал в двери церквей. Зима заканчивалась, и кучи снега, которые сгребли к бордюрам тротуаров, постепенно таяли и стекали в канавы. На сырых улицах мальчишки играли в стикбол. Одетые в теплые свитера и штаны, они носились с криками, гоняя мяч, и тот – бац! – летел по воздуху после очередного удара палкой. На одном парне была ярко-красная спортивная вязаная шапочка со свисающей сзади кисточкой, которая победно взлетала всякий раз, как мальчуган подпрыгивал, чтобы ударить по мячу. Лучи солнца окрашивали лица ребят в медно-бронзовый цвет. Сквозь закрытое окно до Джона доносились их резкие, грубые голоса. Джону хотелось быть одним из них, так же беззаботно гонять мяч по улице, уверенно и изящно двигаться, но он знал, что это невозможно. Что ж, зато ему доступно другое – то, чего не дано уличным мальчишкам: он мог, по словам учителя, думать. Впрочем, эта способность приносила мало утешения – сегодня, например, мысли пугали его. Лучше бы оказаться с этими ребятами на улице, где можно не думать, загнав до усталости ненадежное, коварное тело.

Сейчас одиннадцать – через два часа вернется отец. Тогда они пообедают, потом отец встанет с ними на молитву, преподаст урок из Библии. Ближе к вечеру Джон пойдет убирать церковь, а после останется на вечернюю службу. Неожиданно на него накатил приступ неудержимой ярости, из глаз полились слезы. Наклонив голову, Джон стучал по стеклу кулаками и с горечью повторял: «Что мне делать? Что мне делать?»

Его позвала мать, и тут он вспомнил, что она стирает в кухне белье и, возможно, ей нужна помощь. Джон неохотно поднялся и направился в кухню. Мать стояла над тазом, ее руки были по локоть в мыльной пене, на лбу выступил пот. Фартук, на который пошел кусок от старой простыни, промок в том месте, где соприкасался со стиральной доской. При появлении Джона мать вытерла руки краем фартука.

– Ты закончил, Джон? – спросила она.

– Да, мама, – ответил он, отметив ее странный взгляд, словно мать смотрела на чужого ребенка.

– Молодец, – похвалила она и улыбнулась робкой, вымученной улыбкой. – Ты ведь моя правая рука.

Никак, даже улыбкой, не отозвавшись на похвалу, Джон молча смотрел на мать, соображая, что от него теперь могут потребовать. Она повернулась, откинула мокрой рукой волосы со лба и подошла к буфету. Стоя к нему спиной, достала яркую декоративную вазу, цветы в которую ставили только по праздникам, и высыпала себе в ладонь то, что сейчас там находилось. Джон услышал звяканье монет – значит, его пошлют в магазин. Мать поставила вазу на место и, повернувшись к сыну, раскрыла ладонь.

– Я не спросила тебя, что ты хочешь на день рождения, – произнесла она. – Возьми вот это, сынок, пойди и купи себе, что захочешь.

Мать протянула ему теплые и мокрые монеты. Джон ощутил их приятную, гладкую поверхность, прикосновение материнской руки и поднял ничего не видящие от непонятного чувства глаза. Сердце его забилось, ему захотелось прильнуть к мокрому фартуку матери и заплакать. Но он опустил голову и взглянул на ладонь, где лежали кучкой монеты.

– Не очень-то здесь много, – сказала она.

– Мне хватит. – Джон улыбнулся, а мать склонилась и поцеловала его в лоб.

– Ты станешь, – заговорила она, беря его за подбородок и отводя немного в сторону, – большим человеком. И очень хорошим, запомни это. Мама верит в тебя.

И Джон сообразил, что она чего-то не договаривает. Сегодня мать на каком-то особом языке сказала ему нечто, что он должен запомнить и осознать в будущем. Джон смотрел на мать, и сердце его переполняла любовь к ней и еще странная, пугавшая его боль.

– Да, мама, – кивнул он, надеясь, что она поймет, несмотря на невразумительность речи, всю глубину его страстного желания доставить ей радость.

– Я знаю, – сказала мать с улыбкой, облегчившей его душу, – есть многое, чего ты еще не понимаешь. Но ты не отчаивайся. В свое время Господь откроет тебе, что нужно. Только верь, Джонни, и Он поможет тебе. Все складывается к лучшему для тех, кто Его любит.

Джон слышал все это раньше – то были привычные слова матери, в отличие от слов отца: «Приведи в порядок дом свой», но он чувствовал, что сегодня они звучат иначе: мать старалась помочь ему, зная, что сын в беде. Беда была у них общая, но она никогда не расскажет ему об этом. И хотя Джон понимал, что они не заговорят об общих для них вещах – ведь тогда мать рассердится и перестанет его уважать, – новое знание о ней и свидетельство ее любви внесло в его мятущуюся душу реальность, которая пугала, и одновременно – достоинство, которое успокаивало. Он смутно чувствовал, что должен как-то утешить ее, и с удивлением услышал слова, слетевшие с его языка:

– Да, мама. Я постараюсь любить Бога.

При этих словах лицо матери поразительно изменилось, оно стало прекрасным и невыразимо печальным, будто она видела далеко за его спиной долгую, темную дорогу и бредущего по ней странника, которого всюду подстерегают опасности. Кто был этот странник? Он? Или она сама? А может, она думала о крестном пути Иисуса? Мать вернулась к стирке, но непонятная печаль так и осталась на ее лице.

– Тебе лучше уйти, пока не вернулся отец, – сказала она.

На любимом холме Джона в Центральном парке еще не растаял снег. Холм находился в центре парка, за круглым прудом, где за высокой проволочной оградой гуляли белые дамы в шубах, с большими собаками на поводках, или пожилые белые джентльмены, опирающиеся на трости. Привычные очертания окружавших парк домов, но, скорее даже, инстинкт вывели Джона на вьющуюся вверх тропу между деревьями, и через несколько минут он оказался на голом участке земли. Теперь оставалось преодолеть крутой откос, отсюда уже виднелись сверкающее небо, легкие облака вдали и рваная линия нью-йоркских небоскребов. Джон не знал, почему, но на этом месте его всегда охватывали возбуждение и ощущение силы, и он взбегал вверх по холму, словно у него внутри был мотор, или как безумец, готовый броситься вниз в сияющий под ним город.

Достигнув вершины, Джон остановился и так стоял некоторое время, опершись подбородком на руки, и глядел вниз. Здесь он чувствовал себя великаном, чей гнев мог разрушить город до основания, деспотом, способным раздавить его одним усилием ступни, долгожданным завоевателем, путь которого усеян цветами, и толпы людей восклицают: «Осанна!» Он будет самым могущественным, самым любимым помазанником Божьим и будет жить в этом сверкающем городе, который его предки видели в мечтах. Ведь город принадлежал ему, об этом говорили сами жители, и стоит только с громким криком сбежать вниз, как они обнимут его и покажут неведомые чудеса.

Однако Джон так и остался стоять на холме. Ему вспомнились люди, каких он встречал в этом городе, и в их глазах не было любви. Вспомнилась их быстрая и тяжелая поступь, темно-серая одежда, пустые, не замечающие его глаза – в лучшем случае горожане ухмылялись при встрече с ним. Вспомнились непрерывно мерцавшие над головой огни и ощущение себя полным чужаком. А потом Джон подумал об отце и матери, о простертых к нему руках, они хотели спасти его от этого города, где, по их словам, душу ждет погибель.

И действительно, разве не погибель хлюпала под ногами прохожих, кричала из всех фонарей, вопила из каждой гигантской башни? Знаки сатаны горели на лицах людей у кинотеатров и на огромных постерах, склонявших человека к греху. Рев этих обреченных несся по Бродвею, где автомобили, автобусы и спешащие куда-то прохожие ежеминутно подвергались смертельной опасности. Да, дорога к смерти была широкой[4], и многие шли по ней, а дорога к вечной жизни была узкой, и мало кто ее находил. Однако сам Джон не стремился ступить на узкий путь, по которому двигался его народ. На этом пути не высились небоскребы, пронзавшие, казалось, неизменные облака; здесь скученно жались к грязной земле низенькие домишки; улицы, коридоры и комнаты были темные, а в воздухе витал неистребимый запах пыли, пота, мочи и домашнего джина. На этом узком – крестном – пути Джона ожидало лишь вечное унижение, а в будущем дом – такой же, как у его отца, такая же церковь и работа и такое же будущее, в котором он незаметно состарится и превратится в чернокожего старика, не знавшего ничего, кроме голода и работы. Этот крестный путь уже принес ему пустой желудок, согнул спину матери; никто в их семье никогда не носил хорошую одежду. Другое дело – здесь, где дома соперничают в могуществе с Богом, а мужчины и женщины не боятся Его гнева. Тут он мог бы есть и пить, сколько душе угодно, одеваться в роскошные ткани, приятные и на вид, и на ощупь. А его душа? Что будет с ней, когда он умрет и предстанет перед судом? Поможет ли ему тогда власть над городом? Стоит ли ради краткого наслаждения потерять вечное блаженство?

Но вечное блаженство трудно представить, а раскинувшийся перед ним город был реальным. В смущении Джон стоял на тающем снегу, а затем побежал с холма вниз. Ему казалось, будто он летит, и Джон подумал: «Я смогу снова взобраться. Если что, я всегда смогу взобраться снова». У подножия холма, где земля резко сменялась гравиевой дорожкой, он чуть не сбил с ног пожилого белого мужчину с седой бородой, который шел очень медленно, опираясь на трость. Оба в удивлении застыли, глядя друг на друга. Джон хотел извиниться, но ему мешало затрудненное дыхание. И тут старик улыбнулся. Джон улыбнулся в ответ. Словно оба знали один, только им двоим ведомый секрет. Старик двинулся дальше. Солнце заливало парк. На ветвях и стволах деревьев лед медленно подтаивал под бледными, но жгучими солнечными лучами.

Джон вышел из парка на Пятую авеню, где, как всегда, вдоль края тротуара выстроились старомодные экипажи, кучера сидели на высоких сиденьях с закутанными пледом коленями или стояли группами по двое-трое около лошадей, потопывая ногами, куря трубки и болтая. Джон видел, как летом в этих экипажах катались люди, похожие на персонажей книг и фильмов, где все были одеты по старинке, а по ночам мчались по скользким, промерзшим дорогам, скрываясь от смертельно опасных врагов. «Оглянись, оглянись! – кричала прекрасная женщина с белокурыми локонами. – Не преследуют ли нас?» Насколько Джон помнил, ее ждал ужасный конец. Сейчас он смотрел на лошадей – крупных, гнедых, спокойных, переступавших блестящими копытами, и думал, каково это иметь собственного коня. Он назовет его Райдер, и по утрам, когда трава еще в росе, вскочив в седло, будет издали любоваться огромными, залитыми солнцем полями – его полями. Позади, в его доме, большом, просторном, совсем новом, жена, красавица, будет в это время готовить в кухне завтрак, и из трубы повалит дым, растворяясь в утреннем воздухе. Их дети будут звать Джона «папой», и он купит им на Рождество электрические поезда. Они с женой разведут индеек, коров, кур и гусей и помимо Райдера других лошадей. В баре у них будет полно – хоть залейся! – виски и вина. А еще будут автомобили. Но в какую они станут ходить церковь? И чему вечерами он будет учить детей? Джон смотрел вперед, вдоль Пятой авеню, по которой разгуливали элегантные женщины в меховых шубках, разглядывал витрины, где были выставлены шелковые платья, часы, кольца. Какую церковь посещают эти люди? Что происходит в их домах вечерами, когда они снимают шубы и шелковые платья, убирают драгоценности, ложатся в мягкие постели и перед сном вспоминают прошедший день? Читают ли они каждый вечер отрывок из Библии? Встают ли на колени для молитвы? Конечно, нет, ведь их мысли были не с Господом, и не Он озарял их путь. Они были в миру, принадлежали ему, и этот путь вел их прямиком в ад.

Однако в школе некоторые из белых преподавателей были добры к Джону, и с трудом представлялось, чтобы они – такие приветливые и красивые – вечно горели в адском пламени. Однажды зимой, когда его долго не оставляла сильная простуда, учительница принесла ему бутылочку рыбьего жира, смешанного с густым сиропом для смягчения неприятного вкуса. То был действительно христианский акт милосердия. Джон пошел на поправку, и мать сказала, что Бог наградит эту женщину. Да, они были добрыми – Джон не сомневался в этом. Он завоюет их внимание, и тогда его полюбят, станут уважать. Однако отец так не считал. «Все белые погрязли в грехах, – твердил он, – и Господь их накажет. Белым людям нельзя доверять, их речи лживы, и ни один из них никогда не полюбит ниггера. А он, Джон, тоже ниггер и скоро узнает, когда вырастет, какими жестокими бывают белые». Джон читал о том, как обращались белые люди с цветными на Юге, откуда приехали его родители. Цветных грабили, сжигали их дома, убивали – были случаи и похуже, говорил отец, но у него язык не повернется такое произносить. Джон читал, как цветных поджаривали на электрических стульях за проступки, которых они не совершали; как избивали дубинками во время беспорядков; как пытали в тюрьмах; как принимали на работу в последнюю очередь и первыми увольняли и выбрасывали за ворота.

На улице, по какой сейчас шел Джон, ниггеры не жили, это было запрещено, и все же он шагал по ней. И никто ему не мешал. Однако осмелится ли он заглянуть в магазин, из которого только что вальяжно вышла белая женщина с большой круглой картонкой? Или в этот дом, где поблизости стоит белый охранник в красивой униформе? Джон знал, что не сделает этого – по крайней мере сегодня. И сразу послышался смех отца: «Не только сегодня! И завтра тоже». Для таких, как он, есть задняя дверь, черные лестницы, кухня или подвал. Этот мир не для него. Если он не верит, пусть бьется головой о стену, но скорее солнце померкнет, чем ему позволят войти. После этих мыслей Джон видел по-иному и людей, и улицу, ему стало тут страшно, и он понял, что когда-нибудь возненавидит белых, если только Бог не смягчит его сердце.

С Пятой авеню Джон свернул на запад – в район кинотеатров. На Сорок второй улице не было той роскоши, что на предыдущей, но от этого она не становилась менее чужой. Джону нравилась улица, и дело было не в прохожих или магазинах, ему пришлись по душе каменные львы, охраняющие самое внушительное здание – Публичную библиотеку. Джон и не собирался войти в этот просторный дом, доверху набитый книгами, хотя имел на это право, поскольку состоял в Гарлемском библиотечном отделении, дающем право брать книги в любой городской библиотеке. Он никогда не пытался воспользоваться своим правом еще и потому, что понимал: в огромном здании должно быть множество коридоров и мраморных лестниц, в их лабиринте легко заблудиться и не найти нужную книгу. И тогда белые люди заметят, что он не привык к подобным помещениям и большому количеству книг, и станут смотреть на него с сочувствием. Но он обязательно придет сюда, когда прочитает все книги в своем районе – такое достижение придаст ему силы, и он без колебания посетит любое здание мира.

Люди, в большинстве своем мужчины, стояли, облокотившись на парапет в парке, окружавшем библиотеку, или разгуливали поблизости, порой наклоняясь, чтобы выпить воды из фонтанчика. Сизые голуби садились на головы львов либо на края фонтанов, неспешно разгуливали по дорожкам. Джон задержался у магазина «Вулворт», разглядывая в витринах конфеты и размышляя, какие купить, но так ничего и не купил: в магазине было полно народу, и он боялся, что продавщица не обратит на него внимания. Пройдя мимо продавца искусственных цветов, Джон пересек Шестую авеню, где находился ресторан быстрого питания «Автомат», торгующий фастфудом, стояли припаркованные такси, а в витринах магазинчиков можно было видеть грязные открытки и игрушки-розыгрыши. Но сегодня Джона это не интересовало. За Шестой авеню располагались кинотеатры, и здесь он внимательно изучил рекламу, стараясь понять, на какой фильм лучше пойти. Его внимание привлек огромный цветной постер с изображением полуголой женщины. Привалившись к дверному косяку, она ссорилась с блондином, в отчаянии смотревшим на улицу. Надпись над их головами гласила: «Такой дурак есть в каждой семье – и рядом всегда найдется соседка, которая его подберет». Джон решил посмотреть этот фильм, почувствовав жалость к глупому блондину – захотелось узнать больше о его несчастной судьбе.

Изучив цены на билеты, он протянул кассиру деньги и получил клочок бумаги, открывавшей ему двери кинотеатра. Джон не оглядывался, боясь, как бы кто-нибудь из церковной общины случайно не оказался поблизости, не выкрикнул его имя и не вытащил за шиворот из дверей. Он быстро прошел по устланному ковром холлу и остановился лишь для того, чтобы у него оторвали и швырнули в серебристую коробку половину билета, вернув ему вторую половину. Потом билетер открыл двери, ведущие в темный дворец, и, светя фонариком, проводил до его ряда. И даже тогда, протискиваясь сквозь лабиринт из коленей и ступней к своему месту, Джон не осмеливался дышать и, в робкой надежде на прощение за дерзость, не смотрел на экран. Джон оглядывался по сторонам, видя профили зрителей, изредка высвечивающиеся в темноте, которая представлялась ему тьмой ада. Он верил, что близится свет второго пришествия, когда разверзнется потолок и все узрят горящие огнем колесницы, восседающего на них грозного Бога и силы небесные. Джон вжался в сиденье, словно мог таким образом стать незаметным. И подумал: «Пока не время. Судный день еще не наступил» – и вот тогда услышал доносившиеся до него голоса несчастного парня и злой женщины, поднял голову и увидел экран.

Женщина была воплощение зла. Эта блондинка с бледным, нездоровым цветом лица раньше жила в Лондоне – городе в Англии, и, судя по одежде, жила там в прошлое время. Она кашляла, у нее был туберкулез, тяжелая болезнь, о которой Джон слышал. Кто-то в семье матери умер от него. У женщины было много мужчин, она курила сигареты и пила. Потом познакомилась с этим молодым человеком, студентом, он полюбил ее всем сердцем, но она жестоко обращалась с ним. Молодой человек был инвалидом, и женщина смеялась над ним. Она тянула из него деньги и гуляла с другими мужчинами, а студенту постоянно лгала – он действительно был глуповат. Слабовольный и печальный, он мотался туда-сюда на экране, и скоро симпатия Джона полностью перешла на сторону вспыльчивой и несчастной женщины. Он понимал ее, когда она злилась, покачивая бедрами, когда откидывала голову и смеялась так заливисто, что, казалось, на ее шее лопнут вены. Эта маленькая женщина, которую трудно было назвать хорошенькой, ходила непристойной, развязной походкой по холодным, туманным улицам и словно говорила всему миру: «Поцелуйте меня в зад».

Ее нельзя было ни приручить, ни сломать, она равнодушно относилась к доброте и презрению, к ненависти и любви. Никогда не пробовала молиться. Нельзя представить, чтобы она пала на колени и поползла по пыльному полу к алтарю, моля о прощении. Наверное, грех ее был так страшен, что простить его было невозможно, или гордыня была так велика, что женщина не нуждалась в прощении. Она упала с очень большой высоты, и падение это было впечатляющим из-за своей подлинности. Джон, сколько ни старался, не мог вызвать в своем сердце неприязнь к женщине и желание осудить ее. Напротив, ему хотелось быть на нее похожим – только еще более сильным, последовательным и жестоким. И заставить всех, кто желал ему зла, страдать, как женщина заставляла страдать студента, а когда они запросят пощады, рассмеяться в лицо. Сам он не станет просить о милосердии, ведь его боль будет острее. «Продолжай в том же духе, – прошептал Джон, когда на экране студент, видя непреклонность женщины, вздохнул и расплакался. – Продолжай». Наступит день, и он тоже заговорит так. Будет смотреть им в лицо и рассказывать, как сильно их ненавидит. Они заставили его страдать, а теперь он отплатит им той же монетой.

Однако, когда женщине пришла пора умирать, она выглядела хуже, чем того заслуживала. Джона насторожило выражение ее лица. Женщина напряженно смотрела вперед и вниз, словно опускала голову перед ветром более пронизывающим, чем тот, что бывает на земле. Она понимала, что ее несет туда, где ничто не поможет – ни гордыня, ни храбрость, ни вызывающая порочность. В том месте, куда она уходила, эти качества не имели цены, нужно было что-то еще, имени этого «чего-то» она не знала. Женщина заплакала, на ее порочном лице возникла детская обиженная гримаса, и оператор отвел от нее камеру, оставив дожидаться в грязной комнате встречи с Создателем.

Больше на экране женщина не появилась, но фильм продолжался. Студент женился на другой девушке – темноволосой и нежной, однако не такой обольстительной. Джон продолжал думать о блондинке и об ужасном ее конце. Не будь мысль столь богохульной, он решил бы, будто это Господь направил его в кинотеатр, чтобы показать, какова расплата за грехи.

Фильм наконец закончился, зретели зашевелились. Теперь начались новости. Белые девушки демонстрировали купальники, на ринге с ревом дрались боксеры, игроки в бейсбол, невредимые, бежали домой, президенты и короли разных стран, названия которых ничего не говорили Джону, быстро мелькали на мерцающем полотне. А он думал об аде, об искуплении грехов и мучительно пытался найти компромисс между дорогой, ведущей к жизни вечной, и той, что завершается геенной огненной. Но компромисса не было, поскольку Джона воспитали в истинной вере. Он не мог, подобно африканским дикарям, заявить, что не знает Евангелия. Отец, мать и другие верующие с ранних лет познакомили его с Божьей волей. И потому он либо выйдет из кинотеатра с твердым намерением больше сюда не возвращаться, оставив позади мир и его соблазны, его почести и славу, либо будет здесь с грешниками и разделит с ними неизбежное наказание. Положение было не из легких, и Джон заерзал в кресле, гоня от себя крамольную мысль, что со стороны Бога несправедливо ставить его перед таким трудным выбором.

Когда во второй половине дня Джон подходил к дому, оттуда опрометью выбежала маленькая Сара, пальто ее было расстегнуто, и она помчалась по улице к аптеке. В испуге он замер и какое-то время бессмысленно смотрел девочке вслед, соображая, что могло вызвать у нее столь сумасшедшую реакцию. Кстати, у Сары всегда было повышенное чувство ответственности, и каждое поручение она выполняла так, словно то был вопрос жизни и смерти. Однако в аптеку ее все-таки послали и, похоже, срочно – у матери даже не было времени застегнуть ей пальто.

На Джона накатила усталость. Если что-нибудь случилось, наверху его ждут неприятности, а ему хотелось их избежать. Конечно, может, у мамы просто заболела голова, вот она и послала Сару за аспирином. Но если так, значит, ему придется готовить ужин, смотреть за детьми и весь оставшийся день быть на глазах у отца. И Джон замедлил шаг.

На крыльце стояли мальчишки. Они видели, что Джон приближается к дому, а он, избегая их взглядов, непроизвольно стал старательно имитировать принятую в их среде развязную походку. Джон поднялся по выщербленным каменным ступеням и уже входил в дом, когда один мальчишка сказал: «А твоему брату сегодня крепко досталось».

Он в ужасе поднял голову, не осмеливаясь спрашивать подробности, но мальчишки тоже выглядели не лучшим образом – вид у них был такой, будто они участвовали в драке. И, судя по пристыженным физиономиям, победили явно не они. Джон увидел на пороге кровь, следы крови были и на кафельном полу холла. Посмотрев на мальчишек, которые по-прежнему следили за ним, он торопливо двинулся вверх по лестнице.

Дверь в квартиру была приоткрыта – ясно, ждут Сару. Джон тихо вошел внутрь, чувствуя подсознательное желание сбежать. В кухне горел свет, хотя там никого не было, – впрочем, свет горел во всей квартире. На кухонном столе стояла сумка с продуктами, из чего Джон заключил, что явилась тетя Флоренс. Тазик со стиркой все еще находился здесь, наполняя кухню кисловатым запахом.

На полу тоже были капли крови; размазанные кровавые следы остались и на лестнице.

Все это ужасно напугало Джона. Стоя посреди кухни, он пытался представить, что все-таки в его отсутствие произошло, и долго собирался с духом, прежде чем войти в гостиную, где находилась вся семья. Рой и раньше попадал в разные переделки, однако новая беда могла стать началом исполнения пророчества. Джон снял пальто, бросил его на стул и уже направился в гостиную, когда услышал быстрые шаги Сары на лестнице.

Девочка вихрем влетела в кухню, в руках она держала громоздкий пакет.

– Что случилось? – прошептал Джон.

Сара посмотрела на него удивленно, в ее взгляде была какая-то сумасшедшая радость. Джон в очередной раз подумал, что сестра ему не нравится. Отдышавшись, она выпалила с торжествующим видом: «Роя пырнули ножом!» – и побежала дальше, в гостиную.

Вот оно что. Роя пырнули ножом. Что бы это ни значило, ясно одно: сегодня отец будет невыносим, просто ужасен. И Джон медленно вошел в гостиную.

Отец и мать стояли на коленях перед диваном, на котором лежал Рой, между ними был тазик с водой, и отец смывал кровь со лба сына. Мать могла бы делать то же самое, только нежнее, однако отец ей не позволил – он не желал допустить, чтобы кто-то, кроме него, прикасался к раненому сыну. Мать лишь следила за его действиями, держа одну руку в воде, а другую со страдальческим видом – на талии, обмотанной все тем же импровизированным фартуком. Ее лицо переполняли боль и страх, а еще – с трудом сдерживаемые напряжение и жалость, которые она не смогла бы полностью передать, даже если бы заревела в голос. Отец бормотал какие-то бессвязные, ласковые слова, стараясь успокоить Роя, а у самого тряслись руки, когда он окунал тряпку в тазик и потом отжимал ее. В стороне стояла тетя Флоренс, она так и не сняла шляпку, а сумку держала в руках, в ужасе взирая на происходящее.

Сара влетела в комнату впереди брата, и мать, принимая из ее рук пакет, подняла голову и увидела Джона. Она ничего не сказала, однако бросила на него странный, быстрый взгляд, словно хотела о чем-то предупредить, но не имела возможности. Тетя Флоренс тоже посмотрела на Джона и сказала:

– А мы все думаем, где ты, сынок. Вот твой бедовый братец ушел погулять и попал в дурную историю.

По ее голосу Джон понял, что переполох был, похоже, преувеличенный. Значит, Рой не умрет. От сердца у него отлегло. Но тут к нему повернулся отец:

– Где тебя носило все это время? – рявкнул он. – Разве ты не знаешь, что нужен в доме?

Джон похолодел от страха – не столько от этих слов, сколько от выражения отцовского лица. Джон увидел то, чего не видел раньше – разве что в собственных мучительных фантазиях: дикий, безграничный страх, отчего лицо отца казалось моложе и одновременно – невыразимо старым и жестоким. Когда взгляд отца остановился на нем, Джон понял, что отец ненавидит его за то, что это не он оказался на месте Роя. Джон с трудом встретил этот взгляд, однако не сразу отвернулся, отчего мысленно похвалил себя, испытав нечто вроде триумфа, и в душе пожелал Рою смерти – пусть отцу станет еще хуже.

Мать развернула сверток и достала оттуда перекись водорода.

– Вот, – сказала она, открывая бутылочку, – лучше промой рану этим. Мать передала с непроницаемым лицом отцу перекись и салфетку, голос ее при этом звучал холодно и сухо.

– Сейчас немного пощиплет, – произнес отец совсем другим голосом – грустным и нежным! – потом, снова поворачиваясь к дивану: – Держись и будь мужчиной. Это быстро пройдет.

Джон следил за происходящим и, слушая отца, понимал, что ненавидит его. Рой застонал. Тетя Флоренс шагнула к камину и положила сумочку на полку рядом с металлической змеей. В соседней комнате захныкала малышка.

– Джон, будь умницей, пойди и успокой девочку, – попросила мать. Ее уверенные руки были в постоянной работе – она открыла пузырек с йодом и теперь нарезала бинты.

Джон направился в спальню родителей и взял на руки плачущую мокрую сестренку. Как только Руфь почувствовала его руки, она сразу замолчала и посмотрела на брата широко раскрытыми, печальными глазками, словно понимала, что в доме беда. Джона рассмешил этот по-взрослому серьезный взгляд – он очень любил свою маленькую сестренку – и, возвращаясь в гостиную, прошептал ей на ухо:

– Послушай, что скажет тебе старший брат, крошка. Как только встанешь на ноги, беги опрометью из этого дома, беги скорее!

Джон не понимал, зачем это сказал и куда ей надо бежать, но, проговорив эти слова, почувствовал себя лучше.

Входя в гостиную, он услышал голос отца:

– Мне придется кое о чем тебя спросить, женушка. Хотелось бы знать, как случилось, что ты позволила нашему сыну выйти на улицу, где его чуть не прибили.

– Нет, ты не станешь этого спрашивать! – вмешалась тетя Флоренс. – Не затевай сегодня ссору. Ты знаешь, черт возьми, что Рой никогда ни у кого не спрашивает позволения! Он просто идет и делает, что хочет. Не может ведь Элизабет посадить его на цепь. Она постоянно в домашних заботах, и не ее вина, что Рой такой же упрямый, как и его отец.

– У тебя язык, что помело, вечно суешься, куда не надо, – огрызнулся отец, не глядя на тетю Флоренс.

– Не моя вина, – продолжила она, – что ты родился дураком. Каким был, таким и останешься. Клянусь Богом, даже у Иова терпения на тебя не хватило бы.

– Я уже сказал, – раздраженно произнес отец, не прекращая обрабатывать рану скулящему Рою и готовясь смазать края йодом, – чтобы ты забыла к нам дорогу. Не смей говорить грязным языком при детях.

– Оставь в покое мой язык! – в запальчивости воскликнула тетя. – Лучше подумай о своей жизни. То, что они слышат, ни в какое сравнение не идет с тем, что они видят.

– Они видят бедного человека, который старается служить Господу, – пробормотал отец. – В этом – вся моя жизнь.

– Значит, твои дети сделают все возможное, чтобы избежать подобной жизни. Это я тебе обещаю. Попомни мои слова.

Отец повернулся к ней, перехватив взгляд, каким обменялись женщины. Мать по причинам, не имеющим ничего общего с отцовскими, тоже хотела, чтобы тетя Флоренс помалкивала. Отец усмехнулся и стал накладывать Рою на лоб повязку. Джон видел, как мать опустила голову и плотно сжала губы.

– Слава Богу, – наконец произнес отец, – что ему не выбили глаз. Только посмотри.

Мать склонилась над Роем, тревожно бормоча ободряющие, ласковые слова. Но Джон сообразил, что мать мгновенно оценила состояние глаза, поняла, что ущерба для жизни нет, и больше не волновалась за Роя. Она просто тянула время, готовясь к тому моменту, когда ярость мужа обрушится на нее.

Теперь отец обратил внимание на Джона, стоявшего у застекленной двери с малышкой на руках.

– А ну-ка, подойди сюда, парень, – велел он, – и посмотри, что сделали белые с твоим братом.

Джон приблизился к дивану, стараясь сохранять под отцовским гневным взглядом гордую осанку принца перед эшафотом.

– Ну, – и отец больно схватил его за руку, – смотри на своего брата!

В темных глазах лежащего Роя не было никакого выражения. Но по усталой, нетерпеливой складке юного рта Джон понял, что брат не хочет, чтобы он затаил на него обиду. Нет здесь ничьей вины – ни его, ни Джона, будто говорил взгляд Роя. Просто их отец – выживший из ума фанатик.

Наблюдая за отцом, можно было подумать, что перед ним грешник, которого из-за его мерзких дел следует заставить смотреть в пропасть, – отец даже слегка отодвинулся, чтобы рана Роя была лучше видна.

От середины лба, где начинались волосы, порез ножом (к счастью, не очень острым) тянулся к кости над левым глазом: рана напоминала неровный полумесяц и заканчивалась рваным, размытым «хвостом», изуродовавшим бровь мальчика. От времени этот полумесяц потемнеет и сольется с темной кожей Роя, а вот жестоко разорванная бровь не срастется. Это останется на лице навсегда, внося нечто насмешливое и зловещее в облик Роя. Джон чуть не расплылся в улыбке, но взгляд отца подавил это желание. Конечно, кровавая рана выглядела сейчас ужасно и, вероятно, пронеслось в голове у Джона, доставляла Рою страшную боль. Терпеливо переносивший эту пытку брат вызвал у Джона непроизвольное сочувствие. Он представил, что тут поднялось, когда Рой, спотыкаясь, с залитыми кровью глазами явился в дом. Однако брат не умер, он все тот же, и, как только ему станет немного лучше, опять шмыгнет на улицу.

– Ты понял? – услышал он голос отца. – Его белые отмолотили. Эти белые, которых ты так любишь, чуть не перерезали твоему брату горло.

Джона возмутило отцовское преувеличение: только слепой, пусть даже и белый человек, мог так неточно целиться в горло Роя, а мать спокойно и уверенно произнесла:

– Он тоже хотел их порезать. Вместе со своими друзьями-хулиганами.

– Вот именно, – поддержала ее тетя Флоренс. – Я не слышала, чтобы ты поинтересовался, как все случилось. Похоже, ты решил настроить брата против брата и заставить нас страдать, потому что у твоего любимчика неприятности.

– Я ведь попросил тебя заткнуться! – выкрикнул отец. – Не вмешивайся не в свое дело. Это моя семья и мой дом. Хочешь получить по физиономии?

– Только попробуй, – сказала тетя, и в ее спокойствии ощущалась ярость не меньшая, чем в вопле отца. – Обещаю, что больше тебе никогда не захочется этого делать.

– Успокойтесь, – попросила мать, вставая. – Ничему уже не поможешь. Что сделано, то сделано. Нужно на коленях возблагодарить Господа, что не случилось худшего.

– Аминь, – кивнула тетя Флоренс. – А теперь вразуми этого глупого ниггера.

– Да, вразуми своего глупого сына, – обратился отец со злобой к матери, решив не обращать внимания на слова сестры. – Того, что стоит здесь. Скажи, что Господь его предупреждает. Вот как белые поступают с чернокожими. Я говорил это не раз, теперь сами видите.

– Господь его предупреждает? – задохнулась от возмущения тетя Флоренс. – Его предупреждает? Габриэл, ты в своем уме? Ведь это не он отправился на другой конец города драться с белыми мальчишками! А тот, что лежит на диване. Это он сознательно со своими дружками поехал в Уэст-Сайд, намереваясь затеять драку. Ума не приложу, что творится в твоей голове.

– Ты хорошо знаешь, – продолжила мать, глядя на отца, – что Джонни не гуляет с такими мальчиками, как дружки Роя. Ты много раз лупил здесь Роя за то, что он водит дружбу с плохими ребятами. Рой сам виноват, что натворил такое, чего нельзя делать, и давайте покончим с этим. Благодари Бога, что твой сын остался жив.

– При твоей заботе он мог бы и ноги протянуть, – заметил отец. – Не похоже, что тебя беспокоит, жив он или нет.

– О Боже, – простонала тетя Флоренс.

– Он и мой сын! – воскликнула мать. – Я носила его в себе девять месяцев и знаю так же хорошо, как и его отца. Он – твоя копия. И вот еще что. У тебя нет права так со мной обращаться.

– Думаю, ты знаешь, – проговорил отец, тяжело дыша, – все о материнской любви. Ты объяснишь мне, как может женщина целый день сидеть дома и в то же время допустить, чтобы ее собственная плоть и кровь, ее сын, скитался неведомо где и его чуть не зарезали. И не уверяй, будто не можешь остановить его, потому что я помню свою мать, да упокоится ее душа. Она нашла бы, что сделать.

– Она и моя мать тоже, – заметила тетя Флоренс, – и я, в отличие от тебя, хорошо помню, как тебя часто приносили домой полумертвого. Мама не знала, как поступить. У нее руки устали драть тебя, как устают они и у тебя, когда ты учишь своего сына.

– У тебя язык без костей! – заявил отец.

– Я не делаю ничего плохого, – возразила тетя Флоренс, – просто пытаюсь достучаться до твоей большой, глупой, черной, упрямой башки. Не надо обвинять во всех грехах Элизабет. Лучше на себя посмотри.

– Успокойся, Флоренс. Все в порядке, – сказала мать. – Забудем об этом.

– Каждый день, – бушевал отец, – я выхожу из этого дома и работаю, чтобы детям было что есть. И разве у меня нет права просить мать моих детей присмотреть за ними, чтобы они не свернули себе шеи, пока меня нет дома?

– У тебя есть только один ребенок, – произнесла мать, – который может выйти из дома и свернуть себе шею, и это Рой. И я не представляю, как можно требовать, чтобы я вела этот дом, ухаживала за детьми и бегала по всему кварталу за Роем. Я не могу с ним сладить. Я тебе об этом уже говорила, да ты и сам не в силах с ним сладить. Ты не знаешь, что делать с этим мальчиком, и поэтому постоянно перекладываешь вину на меня. Не надо никого винить, Габриэл. Просто моли Бога, чтобы сын образумился, пока кто-нибудь не всадил в него нож и не убил.

Последовала напряженная минута, отец и мать смотрели друг на друга. У матери был испуганный, умоляющий взгляд. Затем отец размахнулся и изо всей силы влепил ей пощечину. Она покачнулась, прикрыв лицо тощей рукой, и тетя Флоренс бросилась к ней, чтобы поддержать. Сара жадно следила за происходящим. Рой сел на диване и дрожащим голосом произнес:

– Не смей бить маму. Это моя мать. Только попробуй еще раз ее ударить, черный ублюдок, и, клянусь, я убью тебя.

Эти слова буквально заполнили комнату и на долю секунды повисли в воздухе, как мгновенная вспышка перед взрывом, и в этот момент взгляды Джона и отца пересеклись. Наверное, отец решил, будто эти слова исходят от него? В глазах отца мелькали безумие и злость, рот болезненно перекосился. И тогда в обрушившейся после слов Роя тишине Джон понял, что отец его не видит, вообще, не видит ничего и никого, если это только не призрак. Джону захотелось бежать отсюда со всех ног, словно он оказался в джунглях, где встретил страшного, изголодавшегося зверя, приготовившегося к прыжку, глаза которого пылают адским огнем. Но Джон не мог сдвинуться с места, как бывает, когда неожиданно за поворотом замечаешь последствия аварии. Отец повернулся и посмотрел на Роя.

– Что ты сказал? – спросил он.

– Я сказал, чтобы ты оставил в покое мою мать, – ответил Рой.

– Ты оскорбил меня!

– Габриэл, – взмолилась мать, – Габриэл, давай помолимся…

Отец стал расстегивать ремень. Его глаза наполнились слезами.

– Габриэл! – крикнула тетя Флоренс. – Перестань валять дурака. Угомонись.

Отец размахнулся, и ремень со свистом обрушился на Роя, тот задрожал и упал на диван лицом к стене, но не издал ни звука. Ремень взвивался снова и снова, рассекая со свистом воздух и жаля тело брата. Маленькая Руфь заплакала.

– Бог мой, Бог мой, – шептал отец. – Бог мой! Бог мой!

Он опять замахнулся, но тетя Флоренс перехватила ремень и не отпускала. Мать сразу бросилась к дивану, обняла Роя и закричала – такого страшного крика Джон прежде не слышал. Ни женского, ни какого другого. Рой обхватил шею матери и прижался к ней, будто утопающий.

Тетя Флоренс и отец смотрели в упор друг на друга.

– Ты родился бешеным, – сказала тетя Флоренс, – бешеным и помрешь. Только не надо тащить за собой остальных. Ты ничего не изменишь, Габриэл. Пора уже это понять.

Джон открыл церковь отцовским ключом в шесть часов. Вечерняя служба официально начиналась в восемь, но могла состояться и раньше, если Богу было угодно, чтобы кто-то из верующих пришел в церковь и встал на молитву. Однако мало кто появлялся раньше половины девятого, и Святой дух снисходительно относился к этому, давая возможность прихожанам сделать субботние закупки, убрать квартиры и уложить спать маленьких детей.

Закрыв за собой дверь, Джон стоял в узком проходе, слыша доносившиеся с улицы голоса играющих детей и голоса более грубые – старших родственников, их крики и ругань. В церкви было темно; день клонился к вечеру, и на многолюдной улице зажгли фонари. Ноги его словно приросли к деревянному полу, двигаться не хотелось. На Джона давили церковные тишина и темнота – холодные, как правосудие, а голоса извне казались звуками из другого мира. Однако Джон пошел вперед, слыша, как скрипит под его ногами просевший пол, направляясь туда, где позолоченный крест мерцал тлеющим огнем на алом алтарном покрывале, и там повернул наконец выключатель. Лампочка тускло осветила помещение.

Воздух пропитывал вечный густой запах пыли и пота. Здешнюю пыль невозможно было искоренить, как и ковровую – дома, в гостиной. Когда прихожане молились или бурно изливали радость в танцах, от их тел исходил резкий, чувственный запах – смесь пота и влажной, накрахмаленной белой ткани. Насколько Джон помнил, церковь всегда располагалась на первом этаже бывшего магазина, стоявшего на углу улицы с плохой репутацией, напротив больницы, куда почти каждую ночь привозили раненых или умирающих нарушителей закона. В свое время верующие арендовали это пустое помещение, избавились от посторонних вещей, покрасили стены и сбили кафедру, внесли пианино, складные стулья и купили самую большую Библию, какую нашли. Через всю витрину написали красками «Храм Крещения Огнем», а изнутри повесили на нее белые шторы. Так церковь начала творить Божье дело.

Все произошло по промыслу Божьему: к двум-трем энтузиастам присоединились еще несколько, они привели других, и так создалась община. Из этого центра, будь на то Господня воля, могли пойти ответвления, и тогда в городе и в окрестностях развернулась бы большая, благодатная работа. В истории церкви были миссионеры, духовные наставники и проповедники, которые отправлялись в другие части страны распространять евангельские заветы и открывать новые церкви – в Филадельфии, Джорджии, Бостоне или Бруклине. Они шли туда, куда вел их Господь. Иногда кто-нибудь возвращался, чтобы поведать о чудесах. Время от времени в одно из воскресений прихожане посещали ближайшую церковь братства.

Еще до рождения Джона отец тоже был странствующим проповедником, но теперь, когда ему приходилось кормить семью, редко уезжал дальше Филадельфии. Отец не проводил праздничные службы, как прежде, когда его имя было на плакатах, извещавших о собрании верующих. В прошлом отец был очень известен, но все изменилось после того, как он уехал с Юга. Наверное, ему следовало бы открыть свою церковь (интересно, хотел бы этого отец, задался вопросом Джон), и тогда он мог бы, как отец Джеймс, вести свою паству к Свету. Однако отец был в церкви лишь кем-то вроде смотрителя – заменял отслужившие срок электрические лампочки, следил за чистотой помещения и за сохранностью Библий и книг с церковными гимнами, а также за плакатами на стенах. Впрочем, по пятницам он вел службы вместе с молодыми священниками и участвовал в проповедях. В воскресных утренних службах отец редко принимал участие – только в тех случаях, когда отсутствовали другие священники. Он был церковным «мастером на все руки», вечным помощником.

Джон видел, что к отцу относятся с уважением. Никто никогда ни в чем не обвинил, не упрекнул отца, не подверг сомнению чистоту его жизни. И, тем не менее, этот человек, служитель Господа, ударил мать, и Джону хотелось убить его. И это желание не пропало до сих пор.

Джон уже подмел половину церкви, хотя сваленные горкой стулья по-прежнему оставались перед алтарем, когда в дверь постучали. На пороге стоял Илайша, он пришел помочь ему.

– Хвала Господу, – произнес Илайша, широко улыбаясь.

– Хвала Господу, – ответил Джон. Такое приветствие было принято в их церкви.

С силой захлопнув дверь, брат Илайша, громко топая, вошел внутрь храма. Похоже, он явился после баскетбола: на лбу блестели капельки пота, волосы были взлохмачены. Под зеленым шерстяным свитером с эмблемой школы – расстегнутая у ворота рубашка.

– Тебе не холодно? – спросил Джон, оглядывая Илайшу.

– Нет, братишка. Не все такие неженки, как ты.

– На кладбище лежат не одни малолетки, – сказал Джон, чувствуя себя непривычно легко и свободно: Илайша поднял ему настроение.

Илайша, который направился по проходу в заднее помещение, вдруг повернулся и посмотрел на Джона удивленно и даже угрожающе.

– Ага, вижу, сегодня ты настроен посмеяться над братом Илайшей, но я постараюсь внести поправку в твои планы. Только подожди, дай мне руки помыть.

– Зачем мыть руки, если пришел сюда работать? Бери швабру, а в ведро налей воды и положи немного мыла.

– Только подумать, – проговорил Илайша, пуская воду в раковину и словно обращаясь к струе, – какой нахальный ниггер! Надеюсь, он не навлечет на себя беду языком. Если продолжит в том же духе, кто-нибудь может заехать ему в глаз.

Вздохнув, он стал намыливать руки.

– Я всю дорогу бежал сюда, чтобы он не надорвал себе животик, таская стулья, а меня встречают словами: «Налей в ведро воды». Нет, ниггеры совсем распустились. – Илайша замолчал и повернулся к Джону: – Где твои манеры, парень? Надо научиться вежливо разговаривать со старшими.

– Лучше берись скорее за швабру и ведро. Времени не так много.

– Значит, продолжаешь в том же духе. Придется тебя поучить уму-разуму.

Джон услышал, как Илайша пошел в туалет, а потом, перекрывая шум спускаемой воды, из заднего помещения раздался грохот.

– Что ты там творишь?

– Парень, оставь меня в покое. Я работаю.

– Ясно. – Джон отставил метлу и двинулся в заднюю комнату. Илайша пинком развалил кучу стульев, сложенных в углу, а теперь стоял над ними с гневным видом, держа в руках швабру.

– Говорил я тебе не ставить сюда швабру – до нее не докопаешься.

– Я с легкостью ее достаю. Ты просто неуклюжий.

Илайша отбросил швабру и кинулся на Джона. Сбив с ног, он оторвал его от пола и поднял, отчего у Джона перехватило дыхание, а Илайша между тем улыбался. Однако, когда Джон стал брыкаться и изворачиваться, эта улыбка сменилась жесткой гримасой. Обеими руками Джон отталкивал плечи Илайши, молотил по ним кулаками и пытался бить коленями в живот. Обычно такое противостояние быстро заканчивалось: Илайша – крупнее и сильнее Джона, вдобавок он был опытным борцом, но сегодня Джон не хотел сдаваться, а если уж до этого дойдет, намеревался заставить Илайшу дорого заплатить за победу. В сегодняшнюю борьбу он вложил всю силу, она была похожа на ненависть. Джон упирался, отбивался, изгибался, толкался, используя свой малый рост, чтобы измотать и вывести из равновесия противника, и в конце концов потные кулаки Илайши разжались. Положение было тупиковое. У Илайши не получалось покрепче обхватить Джона, а тот не мог высвободиться из его рук. Не прекращая борьбы, они крутились в узком помещении, и Джон задыхался от острого запаха пота противника. На лбу и на шее у Илайши вздулись вены, дыхание стало тяжелым и прерывистым, а выражение лица – еще более суровым. При виде этих перемен Джон исполнился радости. Они споткнулись о сваленные стулья, Илайша поскользнулся и разжал руки. Джон рухнул на пол, обхватив руками голову.

– Я не сделал тебе больно? – спросил Илайша.

Джон поднял голову.

– Мне? Нет. Я просто перевожу дыхание.

Илайша подошел к умывальнику и плеснул холодную воду себе на лицо и шею.

– Теперь мне пора начать уборку, – произнес он.

– Не я тебя остановил, между прочим. – Джон встал. Его ноги дрожали. Он взглянул на Илайшу, который вытирался полотенцем.

– Как-нибудь научишь меня бороться?

– Нет, парень, – засмеялся тот. – Не хочу с тобой бороться. Ты слишком сильный для меня. – И он стал наливать в огромное ведро горячую воду.

Джон вернулся на старое место и взялся за метлу. Илайша последовал за ним и принялся мыть пол около дверей. Джон все тщательно подмел и поднялся к кафедре, чтобы смахнуть пыль с трех похожих на троны красных кресел с белыми полотняными вставками на массивных подлокотниках и спинках. Кафедра, несомненно, царила в зале: деревянная платформа приподнимала ее над паствой, на аналое лежала Библия, перед которой стоял проповедник. С кафедры свисало красное алтарное покрывало с вышитым позолотой крестом и словами: «Иисус спасает». Кафедра являлась сакральным местом. На эту высоту мог подниматься только человек, отмеченный Божьей печатью.

Джон стер пыль с пианино и сел перед ним на табурет, дожидаясь, пока Илайша вымоет половину церкви, чтобы расставить там стулья. Вдруг Илайша произнес, не глядя на Джона:

– Парень, а не пора ли задуматься о душе?

– Пора, – ответил Джон со спокойствием, напугавшим его самого.

– Знаю, со стороны это кажется трудным делом, – продолжил Илайша, – особенно, когда ты молод. Но поверь мне, нигде не найдешь той радости, какую ощутишь в служении Богу.

Джон промолчал. Он тронул черную клавишу на пианино, и она издала глухой звук, похожий на отдаленный стук барабана.

– Не забывай, что, когда о высоком думаешь, тебя обуревают плотские желания. Твое сознание еще на уровне Адама, парень, и тебя не отпускают мысли о друзьях, ты хочешь вести такую же, как у них, жизнь, ходить в кино и, конечно, могу поклясться, мечтаешь о девушках, не так ли, Джонни? Естественно, мечтаешь. – И тебе не хочется отказываться от всего этого. Но, спасая человека, Господь выжигает из него огнем ветхого Адама, дарит ему новый разум и новое сердце, и тогда мирская жизнь перестает доставлять удовольствие – истинную радость дает ежедневное общение с Иисусом.

Джон, застыв от ужаса, смотрел на Илайшу. Он помнил, как тот стоял рядом с Эллой-Мэй – неужели Илайша забыл? – перед алтарем и отец Джеймс порицал его, говоря о грехе, живущем в плоти. Джон глядел на Илайшу, и его язык жгли вопросы, которые он никогда не задаст. Лицо Илайши было непроницаемо.

– Люди говорят, что служить Господу трудно, – продолжил Илайша, вновь склоняясь над шваброй, – но, поверь, труднее жить по правилам этого порочного мира, где много печали и мало радости, а потом после смерти идти прямо в ад. Вот это действительно тяжело. – Он повернулся к Джону: – Ты слышал, как дьявол разными способами заманивает людей, и те продают ему души?

– Да. – Голос Джона звучал почти сердито, он запутался в своих мыслях.

– В школе, где я учусь, есть девушки. – Илайша вымыл половину церковного пола и жестом показал Джону, что можно расставлять стулья. – Хорошие девушки, но их мысли не с Богом. Я пытаюсь им объяснить, что раскаиваться и сокрушаться в грехах надо не завтра, а сейчас. Они считают, что в молодости не следует забивать себе голову такими мыслями, настанет время, и им удастся со смертного одра прошмыгнуть в рай. Дорогие мои, говорю я, никто не ложится специально умирать. Люди уходят каждый день: сегодня ты жив, завтра – нет. Так вот, парень, они не знают, что делать со стариной Илайшей – ведь он не посещает кинотеатры, не танцует, не играет в карты и не ходит с ними под лестницу. – Он замолчал и взглянул на Джона, который беспомощно смотрел на него, не зная, что сказать. – А ведь некоторые из них по-настоящему привлекательные девушки, я хочу сказать – красивые, и если у тебя хватит сил не поддаться искушению, то ты спасен. Я им говорю: Иисус спас меня, и я надеюсь идти Его путем. И ни женщина, ни мужчина – никто не заставит меня изменить свой выбор. – Илайша улыбнулся и опустил голову. – В то воскресенье, когда отец Джеймс, поднявшись на кафедру, вызвал вперед меня и Эллу-Мэй, боясь, что мы можем согрешить, – не буду врать, парень, я был тогда очень зол на старика. А потом подумал, и Господь вразумил меня: а ведь он прав. У нас с Эллой-Мэй и в мыслях не было ничего плохого, однако дьявол не дремлет, и, когда он касается тебя, дыхание перехватывает. Внутри тебя все горит, и вроде ты должен что-то сделать, но не можешь. Сколько раз становился я на колени, плача и сокрушаясь перед Господом, с рыданиями, Джонни, призывая Иисуса. Только Его имя имеет власть над дьяволом. Вот что происходило со мной, пока грех не отступил. А что будет с тобой, парень? – Илайша посмотрел на Джона, который расставлял стулья. – Ты хочешь спастись?

– Не знаю.

– Не хочешь попробовать? Просто становись каждый день на колени и проси, чтобы Он помог тебе.

Джон молча отвернулся, окинув взглядом церковь, которая представилась ему большим, высоким полем, созревшим для жатвы. Он вспомнил Первое воскресенье[5], Евхаристическое воскресенье, которое праздновалось недавно; тогда верующие – все в белом – ели тонкий, пресный еврейский хлеб (тело Христово) и пили красный виноградный сок (кровь Христову). Когда прихожане поднялись из-за стола, накрытого именно для праздничного дня, они разделились: женщины встали по одну сторону, мужчины – по другую. Два таза наполнили водой, чтобы можно было помыть друг другу ноги, как Христос велел своим ученикам. Все опустились на колени – женщины перед женщинами, мужчины перед мужчинами, каждый омыл и вытер ноги соседу. Брат Илайша преклонил колени перед отцом Джона. После окончания церемонии все целовали друг друга.

– Подумай над моими словами, – произнес с улыбкой Илайша.

Когда уборка закончилась, Илайша сел за пианино и стал играть. Джон опустился на стул в первом ряду и смотрел на него.

– Похоже, никто к нам не торопится, – проговорил он после недолгого молчания. Илайша, не обратив на него внимания, продолжал играть скорбный напев. – О Боже…

– Сейчас придут, – сказал он.

В дверь постучали. Илайша перестал играть. Джон пошел открывать. На пороге стояли две женщины: сестра Маккендлес и сестра Прайс.

– Хвала Господу, – воскликнули они.

– Хвала Господу, – отозвался Джон.

Женщины склонили головы, прижав к себе Библии. На них были черные тканевые пальто, которые они не снимали всю неделю, и потертые фетровые шляпки. Когда женщины входили, холод с улицы ворвался внутрь, и Джон поспешил закрыть дверь.

Илайша встал, и все опять воскликнули:

– Хвала Господу!

Женщины преклонили колени перед тем, как сесть на свои места, и приступили к молитве. Это тоже был ритуал. Перед началом службы каждому верующему следовало какое-то время побыть наедине с Богом. Джон следил за молящимися женщинами. Илайша вновь сел за пианино и заиграл все ту же скорбную мелодию. Женщины встали – сначала поднялась сестра Прайс, затем сестра Маккендлес – и огляделись.

– Так мы пришли первыми? – спросила сестра Прайс. У нее был тихий голос и темная с медным отливом кожа. Она была на несколько лет моложе сестры Маккендлес, одинокая женщина, которая, по ее словам, никогда не знала мужчины.

– Нет, сестра Прайс, – улыбнулся брат Илайша. – Первым появился брат Джонни. Сегодня мы с ним убирали церковь.

– У брата Джонни – большая сила веры, – промолвила сестра Маккендлес. – Бог уготовил ему особый путь, попомните мои слова.

Бывало (на самом деле не «бывало», а всякий раз, когда Господь показывал свою милость, говоря ее устами), слова сестры Маккендлес звучали как угрозы. Сегодня вечером она оставалась под впечатлением произнесенной ею вчера проповеди. Сестра Маккендлес была крупной женщиной, одной из самых больших и черных негритянок, созданных Богом, который наградил ее сильным голосом для пения и проповедей. Теперь ей предстояло отправиться проповедовать в другие приходы. Сестра Маккендлес говорила, что Господь давно призывал ее к действию, но, робкая от природы, она боялась возвыситься над людьми. Только после урока, который преподал ей Господь перед этим самым алтарем, она осмелилась проповедовать евангельские заповеди. Сейчас была готова пуститься в путь. Не щадя себя, она громко возопиет, и голос ее прогремит, как труба на Сионе.

– Правда, – мягко улыбнулась сестра Прайс. – Господь говорит: кто верен в малом, достигнет многого.

Джон улыбнулся, но в улыбке этой помимо робкой благодарности за ее слова таилась также ирония или даже неприязнь. Однако сестра Прайс этого не заметила, что лишь усилило затаенное презрение Джона.

– А что, только вы двое убрали церковь? – спросила сестра Маккендлес с пугающей улыбкой – улыбкой пророка, знающего все секреты человеческого сердца.

– Господь – свидетель, – сказал Илайша, – что никого, кроме нас, здесь не было. Неизвестно, чем уж занимаются другие молодые люди по субботним вечерам, но никого из них мы не видели.

Он и сам не всякий раз являлся в церковь в субботу вечером, но ему – пасторскому племяннику – позволялись вольности, и сегодняшний его приход расценивался как добродетель.

– Пора бы нашим молодым людям пережить религиозное возрождение, – произнесла сестра Маккендлес. – Они впали в духовную спячку. Господь не благословит церковь, в которой такая распущенная молодежь. Нет. Он сказал: «Как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[6]. Это Слово Божие. – Она строгим взглядом обвела присутствующих, и сестра Прайс кивнула.

– А ведь брат Джонни еще не «спасенный», – заметил Илайша. – Нашим «спасенным» молодым людям должно быть стыдно, что он больше делает для церкви, чем они.

– Господь сказал, что первые будут последними, а последние – первыми, – заявила сестра Прайс с торжествующей улыбкой.

– Да, так Он сказал, – подтвердила сестра Маккендлес. – И этот мальчик достигнет Царствия Божьего раньше других молодых людей, вот увидите.

– Аминь, – произнес Илайша, глядя с улыбкой на Джона.

– Отец Джеймс будет с нами сегодня вечером? – спросила сестра Маккендлес.

Илайша нахмурился и выпятил нижнюю губу.

– Вряд ли, сестра, – ответил он. – По-моему, он собирается провести этот вечер дома, чтобы сберечь силы для утренней службы. В последнее время он мало спит: Господь является ему в видениях и говорит с ним.

– Да, не всякий пастырь так печется о своей пастве, как отец Джеймс.

– Это правда, – кивнула сестра Прайс. – Господь послал нам доброго наставника.

– Порой он бывает суров, – заметила сестра Маккендлес, – но и закон суров. Путь добра нелегок.

– Я это почувствовал на себе, – проговорил брат Илайша с улыбкой.

Сестра Маккендлес внимательно посмотрела на него, а потом рассмеялась.

– Да уж, что правда, то правда! – воскликнула она.

– Вот за это я его и люблю, – призналась сестра Прайс. – Не каждый пастор станет вразумлять собственного племянника перед всеми прихожанами. А Илайша не очень-то и был виноват.

– Нет такого понятия – маленькая вина и большая вина, – возразила сестра Маккендлес. – Дьяволу достаточно сунуть лапу в щель, и – вот он уже занял весь дом. Либо ты живешь по Божьему Завету, либо – нет, и никаких половинчатых решений.

– Думаете, нам следует начать? – спросила сестра Прайс. – Не похоже, что кто-нибудь еще придет.

– Стыдись, не подражай маловерам, – засмеялась сестра Маккендлес. – Я лично верю, что Господь пошлет нам сегодня замечательную службу. – И обратилась к Джону: – Сегодня отец придет?

– Да, мэм, говорил, что придет.

– Ну вот! А мама?

– Не знаю. Она очень устала.

– Но не так же, чтобы у нее не хватило сил прийти и немного помолиться.

Джон в гневе взглянул в полное черное лицо женщины, стоявшей к нему в профиль. В этот момент он ее ненавидел.

– Меня восхищает, как много работает эта женщина, – заметила сестра Прайс. – Дети у нее всегда сыты и опрятно одеты, и в Дом Божий она ходит почти каждый вечер. Не иначе – Господь дает ей силы.

– Для поднятия духа мы могли бы немного попеть, – предложила сестра Маккендлес. – Не люблю бывать в церквах, где прихожане просто сидят и говорят. Тогда из меня уходит вся энергия.

– Аминь, – кивнула сестра Прайс.

Илайша запел: «Этот раз может быть последним», и все стали ему подпевать.

«Этот раз может быть последним, когда я молюсь с тобой.

Он может быть последним – кто знает?»

Они пели и хлопали в такт. Джон видел, как сестра Маккендлес ищет тамбурин. Поднявшись к кафедре, он извлек из ящика у основания три барабанчика. Один вручил сестре Маккендлес, которая поблагодарила его улыбкой, не нарушив отбиваемый ритм, а другой положил рядом с сестрой Прайс.

«Этот раз может быть последним, когда я пою с тобой,

Он может быть последним – кто знает?»

Джон смотрел на них и тоже пел – иначе его все равно заставили бы, однако старался не слышать слов, которые буквально выталкивал из своего горла. Он хотел бы и хлопать в такт тоже, но не мог двигать руками, они лежали, плотно сжатые, у него на коленях. Если не петь, прихожане что-то заподозрят, хотя сердце говорило: у него нет права петь или бурно радоваться.

«О, этот раз

Может быть последним.

Этот раз

Может быть последним.

О, этот раз

Может быть последним…»

Джон следил за Илайшей, этот молодой человек был «спасен», был «священник вовек по чину Мельхиседека»[7], ему была дана власть над смертью и адом. Господь воодушевил и обратил его и направил стопы его на сияющий путь. О чем думал Илайша, когда наступала ночь и он оставался один, когда никто не видел его, никто не учил мудрости – и звучал только трубный глас Бога? Были его мысли, постель, тело грязными? Какие он видел сны?

«Этот раз может быть последним –

Кто знает?»

Открылась дверь, впустив внутрь холодный воздух. Джон обернулся и увидел отца, мать и тетку, входящих в церковь. Его поразило присутствие тети Флоренс: раньше она никогда не бывала в их церкви: ее словно призвали специально, чтобы она стала свидетельницей сегодняшнего кровопролития. Об этом свидетельствовал и сам ее вид: она шла с грозным спокойствием по проходу позади матери и лишь ненадолго преклонила колени для молитвы. Джон понял – это рука Господа привела тетку сюда, и сердце его пронзил холод. С ветром явился Он сегодня. Что несет им этот ветер?

Часть вторая

МОЛИТВЫ ВЕРУЮЩИХ

«И возопили они громким голосом, говоря:

Доколе, Владыка Святый и Истинный,

Не судишь и не мстишь живущим на земле

За кровь нашу?»[8]

1

Молитва Флоренс

«Свет и жизнь несет Он нам,

Исцеленье в лучах Его!»

Флоренс возвысила голос и громко запела единственный знакомый ей гимн, его еще пела мать:

«Это я, это я, это я! О Бог мой!

Обращаюсь к Тебе с молитвой».

Габриэл удивленно посмотрел на сестру, в его взгляде был триумф: наконец-то она смирилась. Но мысли Флоренс были с Богом. Почти сразу остальные верующие присоединились к ней. Зазвучало пианино.

«Не отец мой, не мать,

Это я! О Бог мой!»

Флоренс знала, что Габриэл торжествует: ведь не смирение привело ее сюда, а личное горе, гимн, который она пела, говорил о ее страдании, и это доставляло брату радость. Он всегда был таким. Никогда не менялся и не изменится. На мгновение в ней взыграла гордость, пошатнулась приведшая ее сюда решимость: если Габриэл избранник Божий, то лучше ей умереть и вечно гореть в аду, чем склоняться перед алтарем. Однако, усмирив гордыню, Флоренс поднялась и встала рядом с остальными на священном месте перед алтарем, продолжая петь:

«Обращаюсь к тебе с молитвой».

Впервые за много лет стоя на коленях в этой церкви перед алтарем, Флоренс в очередной раз поняла, что этот гимн значил для матери, и обрела его новый смысл для себя. Слушая гимн в детстве, она всегда представляла женщину в черном, одиноко ждущую в туманной мгле посланца Иисуса, который провел бы ее сквозь бледное пламя. Теперь Флоренс снова видела эту женщину, еще более одинокую, и этой женщиной была она сама, не знавшая, куда ступить, и с трепетом ожидавшая, чтобы туман рассеялся и можно было спокойно двигаться дальше. Эта длинная дорога, ее жизнь, по которой Флоренс шла шестьдесят лет, полных горя и боли, привели ее наконец в место, где начался путь матери – место перед алтарем. Она стояла на краю реки, которую мать с ликованием преодолела. Протянет ли Господь длань Свою ей, Флоренс, захочет исцелить, спасти? Но когда Флоренс опустилась у алого алтарного покрывала с позолоченным крестом, она вдруг поняла, что забыла, как молиться.

Мать учила ее, что в истинной молитве надо забыть все и вся, кроме Иисуса, выплеснуть из сердца, как воду из ведра, нехорошие мысли, себялюбивые помыслы, злобу на врагов, чтобы смело и одновременно с робостью ребенка предстать перед Спасителем. Но сегодня вечером на сердце Флоренс камнем лежали горечь и ненависть, гордость отказывалась покидать трон, на котором так долго пребывала. Ни любовь и ни смирение привели Флоренс к алтарю, а страх. Но Бог не слышит молитвы боязливых, потому что в их сердцах нет веры. Эти молитвы не поднимаются выше шевелящихся губ.

Флоренс слышала вокруг себя голоса молящихся, ровный гул, над которым время от времени взмывало имя Иисуса – порой птицей в солнечный день, иногда тонкой струйкой тумана из болотной трясины. Правильно ли так молиться? В церкви, к какой она присоединилась, приехав на Север, верующие лишь однажды преклоняли колени – в самом начале, испрашивая прощение за грехи, а после крещения, став христианами, больше не клали земные поклоны. Даже когда Господь возлагал на их плечи тяжкий груз, как случалось – правда, такого неподъемного груза, как сейчас, Флоренс не припоминала, – они молились в тишине. Считалось неприличным голосить, как прочие негры, у алтаря и проливать слезы на глазах у всех. Сама Флоренс так не поступала – даже живя на Юге и посещая местную церковь. Теперь уже ничего не изменить, и Господь будет сострадать ей: ведь она умрет во мраке, в котором так долго жила.

В прежние времена Господь исцелял своих детей. Он даровал слепым счастье видеть, хромым – ходить, поднимал мертвых со смертного одра. Флоренс запомнила одну мольбу и часто бормотала ее, кусая до боли костяшки пальцев: «Господи, помоги моему неверию»[9].

Предупреждение явилось к Флоренс, подобно тому, как слова пророка Исайи пришли к Иезекиилю: «Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь, не выздоровеешь». Еще давно, ворочаясь на своей постели, она услышала эти слова, это повторялось много дней и ночей, и значит, настало время обратиться к Богу. Сначала Флоренс искала окольные пути, выспрашивая у женщин, не знают ли они какие-нибудь действенные лекарства, но боль внутри росла, и она направилась к докторам, однако и те не помогли. Тогда Флоренс облазила все чердаки в городе, где воскуряли благовония, и там мужчины и женщины, находившееся в связи с дьяволом, дали ей разные белые порошки и травы, чтобы она готовила себе чай, а еще произнесли заклятия от болезни.

И все же огонь, пылающий в животе, не ослабевал – это пекло пожирало ее изнутри, обгладывало плоть с костей, заставляло изрыгать пищу. А однажды ночью Флоренс увидела стоявшую в комнате смерть. Громадного роста, черная, как ночь, она занимала весь угол узкой комнаты и смотрела оттуда глазами змеи, готовой к нападению. Флоренс закричала, призывая Бога, и включила свет. Смерть исчезла, но Флоренс знала, что она вернется. И с каждой ночью будет все ближе к ее постели.

После первого молчаливого визита смерти у постели Флоренс стали собираться близкие и ругать ее. Мать в полусгнившем рубище, источая могильный запах, склонялась над ней, проклиная дочь за то, что та не находилась рядом в ее смертный час. Являлся и Габриэл в разные периоды своей жизни, он не мог простить сестре, что та презирала его и издевалась над его священством. Дебора, черная, с бесформенным и твердым, как железо, телом, смотрела на нее из-под платка победоносным взглядом, с проклятиями вспоминая, как Флоренс не сочувствовала ей в беде, дразнила и высмеивала за бесплодие. Даже Фрэнк приходил – все с той же улыбочкой, с тем же наклоном головы. Если бы они могли слышать, она вымолила бы у них прощение. Но все они были как один духовой оркестр, и даже если бы могли слышать, а не обвинять, не в их силах было простить Флоренс, это мог сделать лишь Господь.

Пианино смолкло. Теперь звучали только голоса верующих.

«Отец Всемогущий, – молилась ее мать, – сегодня вечером мы на коленях просим Тебя – отведи от нас руку карающую. Боже, окропи дверной косяк этого дома кровью агнца и отврати от нас злых людей. Боже, мы молимся обо всех сыновьях и дочерях этого мира, но особенно о нашей девочке, сохрани ее от всякого зла. Мы знаем, это в Твоей власти, Боже, спаси нас во имя Господа Иисуса Христа. Аминь».

Эта была первая услышанная Флоренс молитва и единственная, в которой мать просила Бога о защите дочери более страстно, чем о защите сына. Был поздний вечер, окна были плотно закрыты и занавешены, к двери придвинули тяжелый стол. Тускло светили керосиновые лампы, отбрасывая огромные тени на оклеенные газетами стены. Мать в длинном платье неопределенной формы и цвета, какое она носила каждый день, кроме воскресенья, когда надевала белое; с красной повязкой на голове стояла на коленях посреди комнаты, простирая перед собой руки. Ее чернокожее лицо было воздето ввысь, глаза закрыты. Слабый, дрожащий свет ложился тенями в уголках ее рта и на веках, отчего лицо становилось таинственным и исполненным величия, как маска или лицо пророчицы. После произнесенного «аминь» воцарилась тишина, и они услышали вдалеке топот лошадей. Никто не пошевелился. Из своего угла за печкой Габриэл, подняв голову, следил за матерью.

– А я не боюсь, – сказал он.

Мать повернулась к нему, угрожающе подняв руку:

– Тихо.

У них в городке случилась беда. Накануне вечером шестнадцатилетнюю соседку Дебору, всего на три года старше Флоренс, белые мужчины увезли за город и там чего только с ней ни проделывали, а потом бросили рыдающую, всю в крови. Сегодня отец Деборы направился к дому одного из этих мужчин и пообещал уничтожить его и остальных белых, кого выследит. Но его забили до смерти. И сейчас чернокожие сидели в своих домах за плотно закрытыми дверями, молились и ждали беды, так как прошел слух, что сегодня вечером белые будут поджигать их дома, как делали это раньше.

В ночи, которая словно давила снаружи, они слышали лишь стук копыт – всадники проехали мимо. Не звучал смех, а он раздавался бы, если бы их было много, не слышались проклятия, и никто не молил белых мужчин о пощаде и не взывал к Богу. Топот копыт миновал их дом и теперь доносился издалека. И только тогда Флоренс поняла, как сильно испугалась. Мать поднялась, подошла к окну и приподняла уголок закрывавшего его одеяла.

– Не знаю, кто здесь был, но сейчас никого нет, – сказала она. И добавила: – Слава Богу!

Вот так жила мать и так умерла; ее часто унижали, но она не падала духом. Мать всегда казалась Флоренс очень старой, самой старой женщиной на свете, ведь она говорила, что родила Флоренс и Габриэла в преклонном возрасте, сама же появилась на свет Бог знает когда, еще при рабстве, на плантации в другом штате. Мать была высокая и сильная и выросла, работая на этой плантации, потом вышла замуж, родила детей, но всех у нее забрали: одного – болезнь, двух других продали на аукционе, а еще одного даже не разрешили считать своим – сразу взяли в хозяйский дом. Когда она была уже взрослой женщиной – хорошо за тридцать, по ее подсчетам, успела похоронить мужа, вышла замуж за мужчину, которого ей нашел хозяин, – с Севера пришли армии, грабившие и сжигающие все на своем пути, они явились, чтобы освободить ее народ. Это был ответ на никогда не кончавшиеся – ни ночью, ни днем – молитвы верующих, вопиющих об освобождении.

По воле Божьей они узнали и передавали от одного к другому историю о детях израилевых в рабстве у египтян, чьи стенания услышал Бог, и сердце Его смягчилось, и Он просил их набраться терпения и немного подождать, пока не пошлет им избавление. Мать Флоренс знала эту историю с самого своего рождения. И пока жила – вставая чуть свет; работая на плантации в самое пекло; возвращаясь домой, когда солнце уже катилось к небесным вратам; слыша свист надсмотрщика и его зловещее покрикивание; в белизне зимы, когда резали свиней, индюшек и гусей и большой дом сверкал огнями, а Батшеба, кухарка, приносила в салфетке кусочки ветчины, цыплят и пироги, оставшиеся после белых хозяев, – во всем, что случалось с ней: в ее радостях, вечерней трубке, ночных ласках мужчины, в детях, вскормленных грудью, их первых шагах; и в несчастьях, смертях, разлуках и побоях – она никогда не забывала об обещанной свободе, которая непременно придет. Нужно терпеть и довериться Богу. Она надеялась, что большой дом, храм гордыни, где живут белые господа, падет, ведь так написано в Библии. Те, кто гордо ступает сейчас по земле, как и их дети, не имеют той прочной основы, какую имеет она. Они ходят у края пропасти, и глаза их незрячи, и в конце концов Бог прикажет им броситься вниз, как кинулось однажды в море стадо свиней. При всем том эти люди были красивы и беззаботны, и мать, зная их, жалела, что в Судный день им нечем будет оправдаться.

Но все же, говорила она детям, Бог справедлив и, прежде чем поразить грешника, шлет ему много предупреждений. Бог дает человеку время одуматься, но все в Его руках, и время, отпущенное на то, чтобы отречься от зла и начать творить добро, закончится, и тогда ураган сметет все на своем пути, и смерть настигнет людей, забывших Бога. В дни ее молодости таких знамений было достаточно, но на них не обращали внимания.

«Рабы бунтуют», – шептали в хижине и у хозяйских ворот: в соседнем округе рабы сожгли дома и плантации хозяев, а их детей забили камнями. «Вот и еще один негр отправился в ад», – могла сказать утром Батшеба, отгоняя чернокожую малышню от крыльца большого дома: раб убил хозяина или надсмотрщика и за это обречен гореть в аду. «Я здесь не задержусь», – тихо басил рядом с матерью в поле тот, кто к утру уже пробивался на Север. Все эти знаки, подобно бедствиям, насланным Богом на египтян, ожесточали сердца белых. Одни из них думали, будто их спасет хлыст, или нож, или виселица, или аукционный помост; другие надеялись, что их спасет доброта, и тогда хозяин или хозяйка входили в хижины рабов, улыбались, играли с детьми и делали им подарки. В такие дни все – и белые, и черные – казалось, были счастливы. Но Слово нельзя повернуть вспять.

И вот однажды утром еще до пробуждения матери это случилось. Многие истории, рассказанные ею, ничего не значили для Флоренс. Она считала их просто сказками, которыми старая чернокожая женщина пичкала детей, стараясь отвлечь от холода и голода. Однако рассказ о том дне Флоренс никогда не забывала – от него зависела и ее жизнь.

Ее разбудили страшный шум и беготня, рассказывала мать, все высыпали на улицу, и, когда она открыла глаза, в лицо ей ударил яркий и холодный свет. Она решила, будто настал Судный день. Потрясенная, она села в постели, не зная, как следует вести себя в такой день, но тут в комнату ворвалась Батшеба, а за ней восторженные детишки. Батшеба громко кричала: «Вставай, сестра Рейчел, вставай! Стань свидетельницей освобождения, дарованного нам Богом! Как и обещал, Он вывел нас из плена египетского – теперь мы свободны!» Батшеба судорожно прижала ее к себе, слезы лились у нее из глаз. И мать подошла к двери и открыла ее, чтобы увидеть этот новый, дарованный Богом мир.

В тот день она увидела, как был унижен храм гордыни – разорванные зеленые шелковые и бархатные шторы на окнах, сад истоптан всадниками, а большие ворота широко распахнуты. Хозяин, хозяйка, их дети и тот ребенок, которого у нее забрали, находились в этом доме – туда она не заглянула. «Здесь ей делать больше нечего», – решила мать. Связав в узелок свои пожитки, она положила его на голову и вышла через ворота, чтобы никогда сюда не возвращаться.

Для Флоренс тоже стало заветной целью – покинуть однажды утром их хижину и уйти в неизвестность. Ее отец, которого она смутно помнила, именно так ушел от них – через несколько месяцев после рождения Габриэла. И был в этом не одинок, каждый день Флоренс слышала, как еще один мужчина или одна женщина, распростившись с этой жестокой землей под хмурым небом, подавались искать счастье на Севере. Но мать отказывалась ехать туда, где, по ее словам, порок и смерть разгуливали рука об руку по улицам. Ей хватало того, что она живет в собственной хижине и обстирывает семьи белых, хотя была уже старой и у нее постоянно ныла спина. Матери хотелось, чтобы и Флоренс была всем довольна – помогала со стиркой, готовила еду и заботилась о Габриэле.

Габриэл был всем для матери. Не появись он на свет, Флоренс могла бы рассчитывать на день, когда она избавится от неблагодарного труда, подумает о своем будущем и займется его устройством. Ей было пять лет, когда родился Габриэл, и стало ясно, что никакого будущего у нее нет. Оно могло быть только у Габриэла – ему, ребенку мужского пола, все приносилось в жертву. Правда, мать не считала это жертвой – она лишь следовала жизненной логике. Флоренс – девочка и, значит, со временем выйдет замуж, родит своих детей, у нее появятся обычные женские обязанности, так что жизнь с матерью в хижине – прекрасная подготовка к этому будущему. А Габриэл – мальчик, и когда-нибудь ему придется выполнять мужскую работу, и потому его надо кормить мясом, когда оно есть в доме, покупать одежду, когда есть деньги, и всячески угождать ему, чтобы он знал, как строить семейные отношения в браке. Ему нужно ходить в школу, хотя Флоренс хотела этого больше, чем брат, и, если бы он не родился, у нее мог бы быть шанс. Каждое утро Габриэла со шлепками дочиста отмывали и посылали в школу, состоявшую из одного класса. Школу он ненавидел, и в ней, насколько могла судить Флоренс, ничему не выучился. Габриэль частенько прогуливал и озорничал с другими мальчишками. Почти все соседи и даже некоторые белые приходили жаловаться на его проделки. Тогда мать выбегала во двор, срезала с дерева прут и хлестала сына. Флоренс была уверена, что такую порку не выдержал бы ни один другой парень и перестал бы проказничать – слишком часто она повторялась. Однако Габриэлу все было нипочем, хотя во время порки он вопил, как резаный, и при виде матери с прутом заранее начинал подвывать, повторяя, что подобное больше не повторится. После наказания Габриэл даже не успевал натянуть штаны, как его с мокрым от слез и пота лицом заставляли становиться на колени рядом с истово молящейся матерью. Она просила и Флоренс молиться, но та никогда по-настоящему, сердечно не молилась за брата. Надеялась, что Габриэл сломает себе шею. Или зло, не побежденное материнской молитвой, поглотит его целиком.

В то время Флоренс и Дебора – они подружились после «несчастного случая» с Деборой – испытывали ненависть к мужчинам. Глядя на Дебору, мужчины видели только непривлекательное, оскверненное тело. В их глазах вспыхивал недобрый, похотливый интерес к тому, что произошло той ночью в поле. Та ночь лишила ее права считаться женщиной. Ни один мужчина не мог приблизиться к ней с честными намерениями, ведь она была живым укором – себе, всем чернокожим женщинам и чернокожим мужчинам. Будь Дебора красавицей и не веди себя так скромно, она сумела бы с пользой для себя эксплуатировать образ изнасилованной жертвы. Женщину в ней не видели, зато с удовольствием увидели бы шлюху, что могло стать для нее источником наслаждения – животного, таинственного и более волнующего, чем испытывала обычная женщина. Мужчины смотрели на Дебору с вожделением, которое ее лишь раздражало – ведь оно относилось не к ней, а к позорному событию в ее жизни. Что до красавицы Флоренс, то она не отвечала на призывные взгляды чернокожих мужчин, потому что не испытывала никакого желания сменить материнскую хижину на другую – не лучше прежней. Зачем рожать детей и постепенно погружаться под тяжестью труда в то, что можно назвать общей могилой? Поведение Флоренс укрепляло в Деборе ужасное убеждение, которому нечего было противопоставить: все мужчины одинаковы, их мысли не поднимаются выше пояса, и существуют они, только чтобы удовлетворять на телах женщин свои животные и унизительные потребности.

Однажды в воскресенье при большом стечении народа, когда Габриэлу исполнилось двенадцать лет и его должны были крестить, Дебора и Флоренс, стоя у реки, наблюдали за мальчиком. Габриэл не хотел, чтобы его крестили. Это пугало и злило его, но мать настаивала, повторяя, что он достиг возраста, когда надо самому отвечать за грехи, – она не станет увиливать от ответственности, возложенной на нее Господом, и сделает все, чтобы из сына вырос достойный человек. У реки под палящими лучами солнца прошедшие исповедь взрослые и дети такого же возраста, как Габриэл, ждали своей очереди войти в воду. В реке по пояс в воде стоял в белом облачении священник, окунавший всех поочередно, и, удерживая в воде головы людей, задерживающих на это время дыхание, взывал к Небесам: «Я крещу тебя в воде, но Идущий за мной будет крестить тебя Духом Святым». Потом люди поднимали головы с залитыми водой глазами и отфыркивались, а когда их вели к берегу, священник кричал вслед: «Идите и больше не грешите!» Осененные благодатью, они выходили на берег, где собравшиеся встречали их барабанным боем. У самой воды стояли остальные священнослужители, они накидывали на новообращенных полотенца, а затем тех разводили по палаткам – мужским и женским, – где можно было переодеться.

И вот Габриэл в старенькой белой рубашке и коротких полотняных штанишках подошел к воде. Его осторожно завели в реку, в которой он часто плескался нагишом. В тот момент, когда священник погрузил его с головой в воду со словами Иоанна Крестителя, Габриэл стал брыкаться и фыркать, чуть не сбив с ног святого отца. Сначала все решили, что так на нем проявилась сила Господня, но, когда, поднявшись, мальчик продолжал брыкаться с закрытыми глазами, стало ясно, что он наглотался воды и злится. Прихожане не могли сдержать улыбки, но Флоренс и Дебора стояли с каменными лицами. В свое время Флоренс тоже была в бешенстве, наглотавшись по неосторожности илистой воды, однако она сдержалась – не фыркала, не плевалась и не кричала. А Габриэлу на это духу не хватило, и теперь он, разъяренный, взбирался на берег; но особенный гнев – такого раньше она не испытывала – у Флоренс вызвала его почти очевидная нагота. Габриэл весь промок, и тонкое белое бельишко казалось еще одной кожей поверх черного тела. Флоренс и Дебора переглянулись, пение верующих заглушило рев Габриэла, и Дебора отвела глаза.

Много лет спустя, когда Дебора и Флоренс стояли вечером на крыльце дома Деборы, мимо по залитой лунным светом дороге проковылял, шатаясь, в облеванной одежде Габриэл, и Флоренс выкрикнула: «Ненавижу его! Ненавижу! Большой черный потасканный кот!» А Дебора возразила ей: «Ты ведь знаешь, дорогая, что Господь учит нас ненавидеть грех, а не грешника».

В 1900 году Флоренс исполнилось двадцать шесть лет, и она навсегда покинула родной дом. Поначалу намеревалась дождаться смерти и похорон матери, которая тяжело болела и не вставала с постели, но потом вдруг осознала, что ждать больше не может. Флоренс работала кухаркой и горничной в городе в большой семье у белых, и как раз в тот день хозяин вознамерился сделать ее своей наложницей. Это переполнило чашу терпения, и Флоренс поняла, что жизнь среди этих уродов пришла для нее к закономерному концу. В тот же день она рассталась с хозяевами и на деньги, скопленные понемногу хитростью, бессердечием и экономией, купила железнодорожный билет до Нью-Йорка. Пылая гневом, мысленно повторяла: «Я всегда могу сдать его. Еще неизвестно, поеду ли я». Но в душе знала, что теперь ничто ее не остановит.

Прощание с родным домом и многие другие воспоминания будто витали у кровати Флоренс в последние дни. В то утро солнце закрыли свинцовые тучи, и в окно было видно, что по земле стелется туман. Пробудившаяся от сна мать лежала в постели и уговаривала Габриэла, который пропьянствовал всю ночь и теперь еще был под хмельком, одуматься и прийти к Богу. А Габриэл, преисполненный смущения, боли и чувства вины, как было всегда, когда он осознавал, что мучает мать, стоял перед зеркалом, опустив голову и застегивая пуговицы на рубашке. Мучительное состояние похмелья становилось особенно невыносимым, когда мать укоряла его. Флоренс понимала, что разомкнуть рот не в его силах: брат не мог сказать «да» матери и Богу, но не мог произнести и «нет».

– Дорогой, – говорила мать, – не дай умереть своей старой матери, пока не посмотришь ей в глаза и не пообещаешь, что она увидит тебя в расцвете славы твоей. Слышишь, сынок?

«Ну вот, сейчас глаза брата наполнятся слезами, – с презрением подумала Флоренс, – и он поклянется «стать лучше». Такое обещание он регулярно давал с самого крещения.

Флоренс поставила сумку посреди ненавистной комнаты.

– Ма, я уезжаю, – сообщила она. – Уезжаю сегодня утром.

Неожиданно Флоренс разозлилась на себя, что не сделала этого вчера вечером, тогда у них было бы достаточно времени на слезы и споры. Но вчера она боялась, что сдастся, а сейчас времени было в обрез и на уговоры его просто не хватит. Перед ее мысленным взором возникли большие белые часы на вокзале, их стрелки непрерывно двигались.

– Куда ты собралась? – резко спросила мать. Флоренс знала, что та все поняла, причем задолго до этого момента. Мать не могла не догадываться, что такой день когда-нибудь настанет. Во взгляде, с которым она смотрела на сумку дочери, сквозило не удивление, а скорее настороженность. Ожидаемая опасность вдруг стала реальностью, и мать мучительно искала способ сломить волю дочери. Флоренс уловила ее намерение, и это придало ей силы.

Габриэл, толком не расслышавший заявление Флоренс, был рад тому, что случилось нечто, переключившее внимание матери, однако изменившийся тон ее голоса заставил его опустить голову, и тогда он увидел дорожную сумку сестры. И Габриэл повторил вопрос матери:

– Да уж, девушка. Так куда ты едешь?

– В Нью-Йорк, – ответила Флоренс. – У меня и билет есть.

Мать не спускала с нее глаз. Воцарилась тишина, а потом Габриэл испуганно проговорил:

– Когда ты это решила?

Флоренс даже не посмотрела на него. Взгляд ее был устремлен на мать.

– Я купила билет, – произнесла она. – Еду утренним поездом.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – тихо спросила мать.

Флоренс напряглась, прочитав в глазах матери насмешливую жалость.

– Я уже большая девочка. И знаю, что делаю.

– И ты вот так просто сегодня уедешь? – вскричал Габриэл. – Уедешь и бросишь мать в таком состоянии?

– А ты лучше помолчи! – Флоренс повернулась к брату. – У нее есть ты, разве не так?

Когда брат смущенно опустил голову, она все поняла. Габриэлу была невыносима мысль, что он останется с матерью один на один и ничто не будет стоять между ним и постоянным чувством вины. С отъездом Флоренс время проглотит всех детей матери, кроме него, и тогда ему придется возмещать эту потерю и подслащивать последние материнские деньки доказательством своей любви. А ей нужно лишь одно – чтобы сын не жил во грехе. С уходом Флоренс исчезнет его вольница, а время, ранее принадлежавшее ему, сузится до придирчивого допроса, когда, съежившись – головой в плечи, – он будет отвечать матери и Богу «да» или «нет».

При виде замешательства брата, когда паника сменилась у него яростью, Флоренс мстительно усмехнулась и снова взглянула на мать.

– У нее есть ты, – повторила она. – Я ей не нужна.

– Значит, ты едешь на Север, – сказала, помолчав, мать. – И когда думаешь вернуться?

– Ничего, скоро приползешь обратно, – злобно процедил Габриэл. – Отстегают тебя там раз пять-шесть…

– Держи карман шире. Не дождешься.

– Я вижу, дочка, дьявол сделал тебя такой жестокой, что ты готова бросить умирающую мать, и тебе наплевать, увидишь ты ее еще раз в этом мире или нет. Неужели в тебе столько зла?

Флоренс чувствовала, что Габриэл, затаив дыхание, ждет ответа. Несмотря на всю свою решимость, этого вопроса она страшилась больше всего. Флоренс выпрямилась и, затаив дыхание, посмотрела на улицу через маленькое, надтреснутое окно. Там, снаружи, за медленно стелющейся по земле дымкой и еще дальше, куда не доходил взгляд, ее ожидала новая жизнь. Женщина на кровати была старая, жизнь в ней еле теплилась, ускользая, как туман за окном. Для Флоренс мать была как бы уже в могиле, и она не могла позволить, чтобы рука покойницы задушила ее.

– Я поеду, ма, – сказала она. – Так надо.

Мать откинулась назад, подставив лицо свету, и заплакала. Габриэл шагнул к Флоренс и схватил ее за руку. Она видела, что глаза брата наполнились слезами.

– Ты не можешь, – умоляюще произнес он. – Не можешь вот так уехать и бросить мать. За ней должна ухаживать женщина. Что будет с матерью, если с ней останусь только я?

Флоренс оттолкнула брата и приблизилась к кровати матери.

– Послушай, ма, – начала она. – Не надо плакать. Для этого нет причин. На Севере со мной ничего не случится. Бог повсюду. Не нужно так переживать.

Флоренс понимала, что говорит невнятно, и мать не удостаивает вниманием ее слова. Мать уже присудила победу дочери, и легкость, с какой это удалось, заставило Флоренс – пусть смутно и с неохотой – задуматься, а настоящей была ли эта победа. Мать оплакивала не будущее дочери, а прошлое, и к этому горестному плачу Флоренс не имела никакого отношения. Он наполнил Флоренс страхом, который мгновенно сменился гневом.

– Габриэл позаботится о тебе, – проговорила она дрожащим от злости тоном. – Габриэл никогда не оставит тебя. Правда, братик?

А тот стоял около кровати матери с глупым видом, не зная, как справиться с охватившим его смущением и болью.

– Ну а мне пора идти, – закончила Флоренс и вернулась к стоявшей в середине комнаты сумке.

– Послушай, сестренка, – прошептал в смятении Габриэл. – Ты что, совсем бесчувственная?

– Боже! – громко вскричала мать, и при звуке ее голоса в душе Флоренс все перевернулось. Брат и сестра замерли, глядя на кровать. – Боже! Боже! Боже! Смилуйся над моей грешной дочерью! Протяни ей руку помощи и не дай погибнуть в геенне огненной! О Боже! – Голос матери дрогнул, и она заплакала. – Боже, я делала все для детей, посланных мне Тобой. Спаси и помилуй моих детей и не оставь их потомков.

– Флоренс, не уходи, – попросил Габриэл. – Пожалуйста. Ты ведь не собираешься просто так уйти и бросить ее?

Неожиданно слезы брызнули у Флоренс из глаз, хотя она не понимала, что заставляет ее плакать.

– Не удерживай меня. – Флоренс отстранила брата, взяла сумку и открыла дверь – в комнату потянуло утренним холодом. – Прощай. И передай мое «прощай» матери, – добавила она и спустилась по ступенькам в покрытый изморозью двор.

Габриэл смотрел ей вслед, стоя в оцепенении между рыдающей матерью и дверью, за которой скрылась сестра. Флоренс уже выходила на улицу, когда брат выбежал вперед и захлопнул перед ней калитку.

– Куда ты едешь, безумная? Что ты делаешь? Надеешься, что мужчины на Севере осыплют тебя жемчугами и бриллиантами?

Флоренс с силой распахнула калитку и вышла на улицу. Габриэл смотрел ей вслед с отвисшей челюстью, влажный рот его был приоткрыт.

– В любом случае, если мы еще свидимся, на мне не будет такого тряпья, как у тебя сейчас, – усмехнулась она.

В церкви стоял гул возносимых верующими молитв, и он был более величественным, чем самое торжественное молчание. От слабого, желтоватого света кожа верующих поблескивала тусклым золотом. Их лица, позы и голоса, звучавшие в унисон, вызывали у Джона представление о глубокой долине, бесконечной ночи, о Петре и Павле, заключенных в темницу, где один молился, а другой пел; об истинно верующем, державшемся за доску посреди бесконечного, бездонного, бушующего океана – и никакой земли на горизонте. И, воображая завтрашний день, когда вся церковь поднимется в едином порыве и запоет в ярком свете воскресного дня, Джон подумал о другом свете, которого они ждут и какой через мгновение войдет в их души, заставив новообращенного (минуя все эти темные, невероятные века до рождения Джона) свидетельствовать: «Я был слеп, а сейчас прозрел».

А потом все запели: «Иду в свете, прекрасном свете. Твой свет со мной, ночью и днем, Иисус, свет мира!» И еще они пели: «О Боже! Боже! Я хочу быть готовым, я хочу быть готовым, я хочу быть готовым идти в Иерусалим, как Иоанн».

«Идти в Иерусалим, как Иоанн». Сегодня вечером душа Джона была пуста. Его мучили сомнения и вопросы. Он жаждал света, который вразумил бы и просветил навсегда, указав нужный путь; жаждал силы, что обуздала бы его тоже навсегда, без постоянного взывания к Богу. Иначе лучше ему встать, покинуть храм и больше не видеть этих людей. Ярость и боль охватили Джона, невыносимые, необъяснимые; казалось, его мозг сейчас взорвется. В его сознание вошло время, и это время пульсировало таинственной Божественной любовью. Его сознание не могло вместить громадный отрезок времени, который объединял двенадцать рыбаков на берегу Галилейского моря и чернокожих мужчин, стоявших здесь на коленях и льющих слезы, и еще его, свидетеля.

«Моя душа – свидетель моего Господа». В глубине сознания Джона была ужасная пустота, а еще тяжесть, страшная догадка. Даже не догадка – а шевеление глубоко-глубоко чего-то огромного, темного, бесформенного, долгие годы лежавшего на дне, а теперь вдруг потревоженного легким, далеким ветерком, который будил: «Проснись!» И эта глыба заворочалась в тишине, какая возникает перед рождением, и Джон испытал ужас, не знакомый ему ранее.

Он огляделся, увидел молящихся людей. Матушка Вашингтон появилась в храме, когда все остальные были уже на коленях, и теперь эта внушающая ужас, старая чернокожая женщина стояла над тетей Флоренс, духовно поддерживая ту в молитве. Элла-Мэй пришла вместе с бабушкой, поверх обычной одежды на ней была старая меховая куртка. Она молча опустилась на колени в углу рядом с пианино, словно показывая, насколько тяжки ее грехи, и время от времени испускала чуть слышный стон. Когда девушка вошла, Илайша не посмотрел в ее сторону и продолжал истово молиться, на лбу у него проступил пот. Сестра Маккендлес и сестра Прайс иногда восклицали: «Да, Господи!» или «Слава Тебе, Господи!» Молился и отец с высоко поднятой головой, его голос доносился до Джона отдаленным горным потоком.

А тетя Флоренс молчала. «Не спит ли она, – подумал Джон. Прежде он не видел, чтобы тетка молилась в церкви. Ему было известно, что все молятся по-разному – может, Флоренс молится про себя? Мать тоже молчала, но Джон видел, как она молилась раньше, и понял, что она плачет. Но почему? Почему они вообще ходят сюда день за днем, обращаясь к Богу, которому нет до них никакого дела – если, конечно, Он существует над этим облупившимся потолком? Потом Джон вспомнил, как глупец провозгласил в его сердце: «Бога нет!» – и опустил голову, заметив, что на него смотрит матушка Вашингтон.

Фрэнк пел блюзы и много пил. Его кожа была цвета жженого сахара. Может, поэтому Флоренс казалось, будто у него во рту карамелька, прилипшая к прямым, острым зубам. Раньше он носил небольшую бородку, но Флоренс заставила ее сбрить: с бородкой Фрэнк походил на метиса-жиголо. В таких вопросах он легко ей уступал – всегда надевал чистую рубашку, подстригал волосы и ходил с ней на собрания «Духовного возрождения», где выступали известные негритянские деятели и рассуждали о будущем негритянской расы и ее долге. В начале их супружеской жизни это заставило Флоренс думать, что муж находится под ее контролем. Но, как выяснилось, то было заблуждением.

Двадцать лет назад, когда Фрэнк ушел от нее после десяти лет совместной жизни, она в первый момент почувствовала лишь раздражение и облегчение. Перед этим муж отсутствовал два дня и три ночи, и, когда наконец вернулся, в их ссоре было больше горечи и злобы, чем обычно. В тот вечер они стояли друг против друга в маленькой кухне, и Флоренс высказала мужу все накопившиеся за годы совместной жизни обиды. Фрэнк был в той же рабочей одежде, небритый, его потное лицо было в грязных разводах. Он долго молчал, а потом сказал: «Хорошо, детка. Вижу, ты больше не хочешь жить с таким жалким, чернокожим грешником, как я». Дверь за ним захлопнулась, и Флоренс еще долго слышала его шаги, удалявшиеся по длинному коридору. Оставшись одна, она машинально продолжала держать в руках кофейник, который хотела помыть. В голове крутилось: «Он вернется домой, обязательно пьяный». И тут Флоренс попросила, обводя взглядом кухню: «Боже, помоги, чтобы Фрэнк никогда не вернулся». Бог прислушался к ее словам, как делал, по наблюдению Флоренс, не раз, ставя подчас в тупик своими чересчур прямолинейными исполнениями просьб. Фрэнк действительно не вернулся. Некоторое время он жил с другой женщиной, а вскоре началась война, и Фрэнк погиб во Франции.

И вот теперь ее муж лежит в могиле на другом конце света. Спит в земле, которую никогда не видели его предки. Порой Флоренс задумывалась, отмечена ли как-то его могила? Стоит ли над ней – как она однажды видела в кино – небольшой белый крест? Если бы была на то Божья воля и она пересекла бы бушующий океан, то обязательно стала бы искать среди миллионов других – могилу Фрэнка. Облаченная в траурную одежду, она возложила бы на могилу венок, как делали другие женщины, и постояла бы над ней со склоненной головой, глядя на тихий бугорок. Как страшно будет Фрэнку в день Второго пришествия оказаться далеко от дома! И даже в такой день он не преминет упрекнуть Создателя. «Мы с Богом, – часто повторял Фрэнк, – не всегда ладим. Он управляет миром, не считаясь со мной». Как умер Фрэнк? Мгновенно или мучился? Кричал ли от боли? Подкралась смерть к нему сзади, исподтишка или встретилась с ним лицом к лицу? Флоренс ничего этого не знала, она и о его смерти узнала далеко не сразу, просто, когда солдаты начали возвращаться домой, стала высматривать на улице Фрэнка. О смерти Фрэнка ей рассказала женщина, с которой он жил и которую назвал в армии своей ближайшей родственницей. Женщина не знала, что еще добавить к этому печальному факту, она просто смотрела на Флоренс с простодушным сочувствием. Это возмутило Флоренс, она только пробормотала: «Спасибо» – и быстро ушла. К Фрэнку, допустившему, что эта женщина стала свидетельницей ее унижения, она чувствовала ненависть. И в очередной раз задала себе вопрос: что нашел Фрэнк в этой женщине? Да, она была моложе Флоренс, но далеко не такая красивая, много пила, и ее часто видели в обществе разных мужчин.

С самого начала все было ошибкой – их встреча, супружество, ее мучительная любовь к Фрэнку. Часто, когда Флоренс смотрела на мужа, ей приходило в голову, что все женщины обречены, так или иначе, на муки с рождения: их ждет одна злая судьба – терпеть мужское превосходство. Фрэнк уверял, будто она все переворачивает: терпеть приходится именно мужчинам, они вынуждены приспосабливаться к женщинам с рождения до самой смерти. Но Флоренс знала, что права она – хотя бы в случае с Фрэнком: разве ее вина в том, что муж такой, как есть, обреченный жить и умереть, как заурядный ниггер?

Но Фрэнк каждый раз клялся, что все изменится к лучшему, и, вероятно, именно глубина его раскаяния так долго удерживала их от окончательного разрыва. Порой Флоренс торжествовала при виде униженности мужа, когда он заявлялся домой пьяный, пропахший виски и, обливаясь слезами, падал ей на грудь. Тогда властелин становился на время рабом. И, держа мужа в своих объятиях, пока он не забывался сном, Флоренс, наслаждаясь своей властью, думала: «Все-таки во Фрэнке много хорошего. Нужно только набраться терпения, и он ступит на путь истинный». «Путь истинный» означал для нее изменение образа жизни Фрэнка – должен ведь он наконец стать мужем, которого она долго искала. Но Фрэнк сделал непростительную вещь, открыв ей, что на свете есть люди, для которых «путь истинный» – постоянный процесс, для таких людей нет конечной цели. Десять лет они прожили вместе, и, когда Фрэнк бросил Флоренс, он был все тем же мужчиной, за кого она вышла замуж. За время их брака он нисколько не изменился.

Фрэнк так и не заработал достаточно денег на дом, о котором Флоренс мечтала, или на что-то другое, чего бы она по-настоящему хотела, и это частично было предметом их ссор. Не то чтобы муж не мог хорошо зарабатывать, просто он не умел копить. Мог пойти и потратить половину недельного заработка на приглянувшуюся ему вещь или на что-либо еще, что, как ему казалось, могло понравиться Флоренс. Прийти домой в субботу с каким-нибудь бесполезным предметом в руках, вроде вазы, только потому, что ему почему-то пришло в голову, будто жене захочется поставить в нее цветы. Это ей-то? Флоренс никогда не обращала на цветы внимания и уж, конечно, не купила бы! Или принести ей шляпку – слишком дорогую или вульгарную, а то и кольцо, предназначенное явно для шлюхи. Порой Фрэнк вдруг покупал по дороге домой что-нибудь из съестного, желая избавить жену от ходьбы по магазинам. Обычно это была индейка – самая большая и самая дорогая из всех, несколько фунтов кофе (ему казалось, что в доме его всегда не хватает), а также хлопья на завтрак в таком количестве, что ими можно было целый месяц кормить армию. Подобную предусмотрительность Фрэнк считал верхом добродетели, и в качестве награды за достойный поступок покупал себе бутылку виски, а чтобы жена не считала его пьяницей, приглашал распить ее нескольких забулдыг. Всю вторую половину дня компания сидела у нее в гостиной, мужчины играли в карты, травили анекдоты, отравляя воздух перегаром и табачным дымом. Флоренс же, уединившись в кухне, исходила яростью и испепеляла взглядом индейку: птицу Фрэнк всегда покупал неощипанную и с головой, а значит, ее ждали долгие часы изнурительного, ненавистного труда. Какого черта ей так мучиться, думала Флоренс, и разве стоило уезжать далеко от дома, чтобы жить в маленькой двухкомнатной квартирке в нелюбимом городе, с инфантильным мужчиной.

Время от времени из гостиной, где муж сидел с гостями, слышался его крик:

– Эй, Фло!

Она не отвечала – терпеть не могла, когда ее называли Фло, но муж об этом забывал. Фрэнк продолжал кричать, она молчала, и тогда он сам приходил в кухню.

– Что с тобой, детка? Разве не слышишь? Я тебя зову.

Флоренс продолжала молчать, не двигаясь с места и глядя на него злыми глазами, и тогда ему приходилось допытываться, что с ней.

– Что случилось, детка? Ты сердишься на меня?

Когда муж с искренним недоумением и с одной из своих неотразимых улыбок, слегка наклонив голову, смотрел на Флоренс, внутри у нее что-то таяло, и, борясь с этим, она вставала и шипела на него тихо, чтобы не услышали в гостиной:

– Хотелось бы знать, как мы проживем неделю на одной индейке и пяти фунтах кофе?

– Но, детка, разве все это нам не пригодится?

Флоренс вздыхала в бессильной ярости, и глаза ее непроизвольно наполнялись слезами.

– Сколько раз я просила отдавать заработок! Позволь уж мне делать покупки, раз тебя умом обделили.

– Я только хотел помочь, детка. Подумал, а вдруг ты пожелаешь куда-нибудь пойти и тебе недосуг заниматься хозяйством.

– В следующий раз, когда решишь помочь, будь добр, скажи мне об этом. Кстати, как я могу пойти развлечься, раз ты принес мне эту огромную неощипанную птицу?

– Да я сам ею займусь, детка. Для меня это раз плюнуть.

Фрэнк подходил к столу, где лежала индейка, и внимательно осматривал ее, словно видел впервые. Потом, широко улыбаясь, говорил:

– Было бы из-за чего расстраиваться!

Флоренс начинала рыдать:

– Клянусь, не знаю, что на тебя находит! Каждую неделю ты совершаешь очередную глупость. Ну как мы можем накопить достаточно денег, чтобы уехать отсюда, если ты постоянно тратишь их на пустяки?

Когда она плакала, муж старался утешить ее – клал огромную руку ей на плечо и снимал поцелуями слезинки.

– Прости, детка. Я хотел сделать тебе сюрприз.

– Пусть у тебя будет больше здравого смысла – вот единственный сюрприз, который меня порадует. Думаешь, мне хочется провести здесь остаток жизни в окружении грязных ниггеров, которых ты приводишь домой?

– А где, по-твоему, нам жить, детка, если не с ниггерами?

Флоренс сердито отворачивалась, глядя на улицу из окна. Надземная железная дорога находилась очень близко, и Флоренс казалось, будто ее плевок может долететь до лиц проносящихся мимо и глазеющих на нее пассажиров.

– Мне просто не нравится этот сброд… но тебе он, похоже, по душе.

Воцарилось молчание. Флоренс стояла спиной к мужу, однако чувствовала, что он больше не улыбается, а устремленные на нее глаза темнеют.

– Скажи мне – так за какого человека ты вышла замуж?

– Я надеялась – за человека энергичного, который не будет всю жизнь барахтаться на дне.

– Чего ты хочешь от меня, Флоренс? Чтобы я перекрасился в белого?

Этот вопрос всегда вызывал у нее приступ гнева. Повернувшись, она пристально посмотрела на мужа и, забыв, что в гостиной сидят люди, громко выкрикнула:

– Необязательно быть белым, чтобы уважать себя! Думаешь, я пашу в этом доме, как ненормальная, чтобы твои грубые ниггеры могли приходить сюда каждый день и стряхивать пепел на пол?

– А кто сейчас у нас «грубый ниггер»? – тихо спросил Фрэнк, и по последовавшей за его словами жуткой тишине Флоренс поняла, что совершила ошибку. – Кто сейчас ведет себя, как «грубый ниггер»? И что подумает мой друг, который сидит в гостиной? А я скажу тебе… Не удивлюсь, если он подумает: «Бедняга Фрэнк, угораздило же его жениться на такой грубой женщине». Кстати, пепел он не стряхивает на пол, а пользуется пепельницей, потому что знает, для чего она предназначена. – Флоренс понимала, что обидела мужа и он в ярости – в такие минуты он всегда нервно облизывал нижнюю губу. – Сейчас мы уйдем, а ты можешь подмести пол и сидеть в гостиной хоть до Судного дня.

Ночью Фрэнк возвращался домой хмурый, но явно жаждущий примирения. Флоренс не ложилась, пока не была уверена, что муж заснул. Однако он не спал. Стоило Флоренс забраться под одеяло, как Фрэнк сразу поворачивался и обнимал ее; его дыхание было жарким с кисловатым запахом.

– Сладкая моя, почему ты такая неласковая со своим мальчиком? Выставила меня из дома, я выпил, конечно, а что мне оставалось делать? А ведь я хотел провести вечерок с тобой. Сходить куда-нибудь.

За это время мужская рука успевала перебраться на грудь Флоренс, а губы мелкими поцелуями покрывали шею. Ласки вызывали в ней такой всплеск чувственности, что она еле справлялась с охватившими ее эмоциями. Флоренс чувствовала, что эта связь между ними и все остальное – хитрый план для ее унижения. Она не хотела ласк Фрэнка и в то же время жаждала их – сгорала от желания и застывала от гнева. Знала, что мужчина понимает это и улыбается, видя, как легко на этом поле сражения он одерживает победу. И не могла вместе с тем не ощущать, что его нежность и страсть, его любовь были неподдельными.

– Оставь меня, Фрэнк. Я хочу спать.

– Неправда. Ты не заснешь сразу. Выслушаешь меня. Ведь твой мальчик любит поболтать, и ты это знаешь. Вот, слушай. – И он нежно коснулся языком ее шеи. – Слышишь?

Фрэнк ждал ответа. Флоренс молчала.

– Неужели тебе нечем ответить? Тогда слушай дальше. – И он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, грудь.

– От тебя виски разит. Оставь меня.

– Не только я умею разговаривать. Что ты на это ответишь? – И Фрэнк начинал ласкать внутреннюю поверхность ее бедра.

– Перестань.

– Ну уж, нет, крошка. Между нами завязалась такая нежная беседа.

Десять лет. Их битва так и не завершилась, и дом они не купили. Фрэнк умер во Франции. Сегодня вечером Флоренс вспомнила кое-что из тех лет, которые, казалось, забыла, и тогда наконец ее окаменевшее сердце дрогнуло, и из глаз полились слезы. Они текли у нее между пальцами – так мучительно и медленно течет только кровь. Стоявшая над ней старая женщина, будто что-то поняв, громко сказала:

– Да, дорогая. Просто поплачь. Смирись перед Господом – только тогда Он сможет тебе помочь.

Так вот как ей следовало жить? И ее борьба была напрасной? Теперь она одинокая старуха и скоро умрет. Все битвы закончились поражением. И сейчас она, склонившись перед алтарем, плачет и молит Бога о прощении. Флоренс услышала позади себя крик Габриэла: «Господи, помилуй!» – и подумала о его трудном пути к вере, и тут ей, по прихотливой игре сознания, на ум сразу же пришла Дебора.

Дебора писала ей редко, обычно, когда в ее жизни с Габриэлом наступал трудный период, и однажды от нее пришло письмо, которое Флоренс хранила до сих пор. Оно и сейчас лежало в ее сумочке. Флоренс хотела при случае показать его Габриэлу, но так этого и не сделала. Вечером рассказала о письме Фрэнку. Тот лежал на кровати, насвистывая какую-то простенькую песенку, а она сидела перед зеркалом, втирая в кожу отбеливающий крем. Перед ней лежало раскрытое письмо, и Флоренс громко вздохнула, чтобы привлечь внимание мужа.

Фрэнк резко замолчал, и Флоренс мысленно закончила музыкальную фразу.

– Что с тобой, детка? – лениво спросил он.

– Пришло письмо от жены брата. – Глядя на свое отражение в зеркале, Флоренс с раздражением подумала, что все эти кремы – пустая трата денег, никакой пользы от них.

– Как там у них дела? Надеюсь, новости хорошие? – И муж снова замурлыкал что-то себе под нос.

– Ничего хорошего. Впрочем, меня это не удивляет. Дебора пишет, что у Габриэла есть незаконный сын, он живет в одном городе с ним, но брат боится признать его.

– Что ты говоришь! А мне казалось, будто твой брат проповедник.

– Ниггер может быть проповедником и в то же время распутником. Одно другому не мешает.

Фрэнк рассмеялся:

– Похоже, ты не любишь своего брата. А как его жена узнала про мальца?

Флоренс сложила письмо и повернулась к мужу:

– По-моему, она давно о нем знает, только не решалась об этом заговорить. – Помолчав, она неохотно добавила: – Конечно, нельзя сказать, что она на сто процентов уверена. И все же Дебора не из тех женщин, которые выдумывают невесть что. Однако она сильно обеспокоена.

– Чего уж теперь беспокоиться? Дело сделано. Ничего не исправишь.

– Она размышляет, спросить ли у него прямо о ребенке или нет.

– Но он же не дурак, чтобы признаться. Как ты считаешь?

Флоренс вздохнула и снова стала рассматривать себя в зеркале.

– Ну да… Габриэл проповедник. Но, если Дебора права, у него нет права быть проповедником. Он не лучше других. На самом деле он не лучше убийцы.

Фрэнк даже перестал насвистывать от удивления.

– Убийцы? Что ты такое говоришь?

– А то, что Габриэл отослал мать ребенка из города, там она и умерла в родах. Вот так. – Флоренс помолчала. – Очень похоже на Габриэла. Он никогда не думает ни о ком, кроме себя.

Фрэнк ничего не ответил, только смотрел на ее спину, которая буквально излучала негодование.

– Ты собираешься ответить на письмо?

– Да.

– И что напишешь?

– Посоветую сказать ему, что она знает о его мерзостях. Может, даже встать в церкви и сообщить обо всем, если она решится.

Фрэнк беспокойно зашевелился, нахмурившись.

– Тебе, конечно, виднее. Но я не понимаю, чем это поможет.

– Это поможет Деборе. Заставит Габриэла лучше с ней обращаться. Ты не знаешь моего брата. Только напугав до смерти, можно от него чего-либо добиться. Нельзя на каждом углу болтать, какой ты праведный, если такое вытворяешь.

Воцарилась тишина. Фрэнк просвистел еще несколько тактов своей песенки, потом зевнул и сказал:

– Ты собираешься ложиться, детка? Не понимаю, зачем ты тратишь свое время и мои деньги на эти отбеливающие кожу штучки? Все равно останешься такой же черной, как в день своего рождения.

– Ты не видел меня в день моего рождения. И я знаю, что тебе не понравится черная, как уголь, женщина. – Флоренс поднялась и направилась к кровати.

– Никогда ничего подобного не говорил. Будь добра, выключи свет. И я докажу тебе, что черный цвет просто великолепен.

Флоренс подумала, что так и не выяснила, поговорила ли Дебора с мужем, и еще задалась вопросом, решится ли она отдать Габриэлу письмо, которое и сегодня вечером лежало у нее в сумке. Все эти годы Флоренс держала его при себе, ожидая подходящего момента, чтобы нанести удар, но не знала, какой момент подходящий. А теперь и не хотела этого знать. Ведь она всегда рассматривала письмо как орудие, которое может окончательно добить Габриэла. Когда брату станет совсем плохо, думала Флоренс, она помешает ему снова встать на ноги, показав письменное свидетельство его кровавого злодеяния. Но сейчас стало ясно – ей не дожить до терпеливо ожидаемого дня. Смерть настигнет ее раньше.

Эта мысль наполнила Флоренс ужасом и гневом, слезы высохли на лице, а сердце сжалось, раздираемое, с одной стороны, желанием сдаться, а с другой – предъявить счет Богу. Почему Он оказывал поддержку матери и брату – чернокожей старухе и подлому чернокожему мужчине, а ее, которая хотела жить честно, обрек на смерть в грязной меблированной комнате, в одиночестве и бедности? Флоренс с силой ударила кулаками по алтарю. Он будет жить, глядя с улыбкой, как сестру опускают в могилу! И мать тоже будет при этом присутствовать, наблюдая от врат рая, как дочь поджаривают в преисподней.

Когда Флоренс била кулаками по алтарю, стоявшая над ней старуха, опустив руки на ее плечи, вскричала:

– Призывай Его, дочь! Призывай Господа!

Флоренс показалось, будто ее швырнули наружу, туда, где отсутствуют границы, звучащий голос теперь принадлежал матери, а руки на плечах – самой смерти. Из груди вырвался вопль – прежде она не кричала так громко, – и Флоренс плашмя рухнула у алтаря прямо у ног чернокожей старухи. Слезы раскаленным огнем текли по щекам. Руки смерти ласкали плечи, а голос нашептывал на ухо: «Бог знает твой номер, и приказ для смерти уже готов».

2

Молитва Габриэла

И вот я стою

Пред Отцом и Сыном,

И теперь я

Не чужой здесь.

Когда раздался вопль сестры, Габриэл брел в огненном мраке, ведя беседу с Богом. Вопль донесся к нему издалека, из каких-то невообразимых глубин и принадлежал не сестре, а грешнице. Подобный крик он слышал много раз, изо дня в день, он раздавался перед многими алтарями, и сегодня вечером Габриэл отозвался так же, как всегда, вскричав: «Да будет воля Твоя, Господи! Да будет воля Твоя!»

В церкви все замолчали. Даже матушка Вашингтон прекратила стенания. Скоро все снова закричат, станут лить слезы, зазвучит музыка, восклицания, стук барабанов. Но сейчас тяжелое молчание заставило замереть все живое – словно пронзенное схваткой в преддверии родовых мук.

Эта тянувшаяся, как длинный коридор, тишина вернула Габриэла в другое безмолвие, предшествующее его рождению во Христе. Как и бывает перед рождением, все прошлое, покрытое мраком, опустилось на дно океана забвения и не могло свидетельствовать против него – оно имело отношение лишь к слепому, гибельному и отвратительному пороку, в каком он жил, пока не был спасен.

Та тишина была тишиной раннего утра, а сам Габриэл возвращался от шлюхи. Но его сопровождали звуки – пение незримых птиц, славящих Бога; стрекотание кузнечиков в винограднике; кваканье лягушек в болоте, удаленный или близкий лай собак; кукареканье петухов на дворах. Заря только занималась – чуть окрашены были одни трепещущие верхушки деревьев, тускло стлался вокруг туман, медленно исчезая перед наступающим дневным светом. Позднее Габриэл рассказывал, что в то утро на него давил грех, но ему тогда казалось, будто он несет тяжелый груз, и он страстно желал поскорее сбросить его. Этот груз был мощнее самой большой груды камней и находился он в сердце. С каждым шагом ноша становилась все тяжелее, а дыхание – прерывистее, а потом вдруг холодный пот прошиб лоб и спину.

А мать тем временем лежала в лачуге и ждала – не только возвращения утром сына, но и его обращения к Богу. Ожидание поддерживало в ней жизнь, и Габриэл знал это, хотя мать не увещевала его, а просто ждала. Она предала сына в руки Бога и надеялась, что Он уладит это дело.

Мать жила, только чтобы увидеть исполнение Божьего обещания. Как могла она упокоиться, если сын, последний из ее детей, которому предназначено накрыть ее саваном, еще не присоединился к церкви? Когда-то нетерпеливая и страстная, умевшая ругаться, кричать и спорить не хуже мужчин, она замолчала, вступая из последних сил в спор только с Богом. И тут мать тоже вела себя, как мужчина: сохранила веру и ждала, что и Бог исполнит обещание. Входя в хижину, Габриэл знал, что мать не станет спрашивать, где он был, и не начнет упрекать, но ее глаза, даже с сомкнутыми веками, станут преследовать его повсюду.

Позднее, если был воскресный день, к ней приходили братья и сестры по вере, чтобы вместе петь и молиться. И мать, сев в кровати без посторонней помощи, со вскинутой головой, истово молилась о сыне. Габриэл же стоял в углу на коленях, дрожал и почти желал матери смерти, но тут же содрогался от своей порочности и молился о прощении. Молился молча, поскольку слова не шли у него с языка при обращении к высшим силам. Еще он боялся дать клятву Небесам и не сдержать ее и в то же время понимал, что если не принесет клятвы, то никогда не обретет силы.

Ведь в глубине души Габриэл с волнением и страхом жаждал тех великих милостей, о которых молилась для него мать. И мощи хотел, мечтал быть избранником Божьим, возлюбленным сыном и особенно достойным белоснежного голубя, посланного с небес для подтверждения того, что Иисус – Сын Божий. Хотел быть главным и говорить властно, с той уверенностью, какая может исходить только от Бога. Это уже позднее Габриэл с гордостью утверждал, что всегда ненавидел свои грехи – даже когда собирался грешить, даже когда грешил. Ненавидел зло, живущее в его плоти, и в то же время боялся его, как боялся и ненавидел звериную похоть и вожделение, крадущиеся по беззащитным просторам его сознания. Он твердил, что этот дар достался ему от матери, десница Божья с самого начала была с ним, но на самом деле тогда каждую ночь Габриэл погружался в хаос, его охватывал жар, молчание матери становилось невыносимым. Не глядя на нее, он надевал перед зеркалом куртку и, стараясь не встречаться с матерью взглядом, говорил, что выйдет ненадолго и скоро вернется.

Иногда с матерью сидела Дебора, и в устремленных на него глазах сквозили терпение и укоризна. В темноте, под куполом звездного неба Габриэл шел в бар или еще в какое-нибудь место, какое наметил себе в течение долгого дня, полного похотливого предвкушения удовольствия. А потом напивался до чертиков, проклинал друзей и врагов, дрался до крови, а утром просыпался в грязи или в тине, в чужих кроватях, а пару раз даже в тюрьме. Во рту был отвратительный привкус, одежда порвана – весь его вид прямо вопил о греховности. В таком состоянии Габриэл не мог даже плакать. Не мог молиться. Он призывал смерть – только она избавила бы его от этих тяжких уз.

И все это время Габриэл ощущал на себе материнский взгляд, ее рука раскаленными щипцами сжимала тлеющий уголек его сердца, наводя на мысли о смерти, и тогда он цепенел от леденящего ужаса. Лечь в могилу грязным, непрощенным означало отправиться в пекло, где муки стократ сильнее того, что испытало человечество за все века своих страданий. Его навсегда вычеркнут из числа живых, у него больше не будет имени. Место Габриэла займут тишина, камень, стерня – никакого потомства, и никакой надежды на блаженство.

К шлюхе он явился, сгорая от желания, а ушел, чувствуя себя обманутым. В очередной раз его подло ограбили: божественное семя кануло в запретную тьму, где ему суждено умереть. Габриэл проклинал вероломную похоть в себе, проклинал ее и в других. Но: «Я запомнил день, – говорил он позднее, – когда стены темницы пошатнулись, и оковы рухнули».

Габриэл возвращался домой, вспоминая прошлую ночь. На женщину он обратил внимание с самого начала, но она находилась в большой компании мужчин и женщин, и он перестал о ней думать. Когда Габриэл изрядно выпил виски и был на взводе, он снова в упор посмотрел на женщину и сразу понял, что она тоже заметила его. Теперь посетителей рядом с ней поубавилось, словно она освобождала для него место. К этому времени ему рассказали, что она вдова, приехавшая с Севера на несколько дней, чтобы повидаться с родственниками. Они обменялись взглядами, и женщина громко рассмеялась. У нее была щель между зубами и крупный рот; смеясь, она прикусывала нижнюю губу, будто стеснялась, а ее груди колыхались. Не так, как у полных женщин, у которых груди при смехе ходят ходуном, нет, они мерно поднимались и опускались под обтягивающим фигуру платьем. Женщина была старше Габриэла – примерно возраста Деборы, лет тридцати, да и красавицей назвать ее было нельзя. Однако его тянуло к ней, как магнитом, запах ее кожи щекотал ноздри. Он почти ощущал под своей рукой эти колышущиеся груди. Габриэл выпил еще и придал своему лицу выражение простодушия и силы, зная по опыту, что это действует на женщин.

Конечно же (вспоминал он, озябший, с болью в мышцах на пути домой), Габриэл с ней переспал. Боже, как кувыркались они на ложе греха, как кричала и содрогалась она! Как она умела любить! Тщеславно гордясь своей победой (на пути домой сквозь стелющийся туман с холодным потом на лбу), он вспоминал эту женщину, ее запах, жаркую плоть, голос, язык, как у кошки, зубы, колышущиеся груди, как она двигалась и сжимала его, как во всем следовала за ним и как наконец они, со стонами и содроганием, слились воедино – и упали вновь в этот мир. При одном воспоминании об этом Габриэла прошиб холодный пот и одновременно обожгло прежнее сладострастное желание, и вот в таком раздвоенном состоянии он поднялся на пригорок, где росло одинокое дерево. За этим пригорком находился пока еще неразличимый дом, где Габриэла ждала мать. И тогда вдруг в его сознание ворвалась – с мощью выпущенной на волю воды, которая сметает на своем пути дамбы, плотины, затопляет берега, обрушивается на обреченные, неподвижные дома, на крышах и окнах которых слабо дрожат солнечные лучи, – память обо всех других утрах, когда он взбирался сюда к дереву и мгновение пребывал между грехами совершенными и теми, какие предстояло совершить. Туманная дымка на пригорке рассеялась, и Габриэл почувствовал, что стоит не только перед одиноким деревом, но и перед всевидящим Небесным оком. А вскоре воцарилась тишина: птицы замолчали, собаки перестали лаять, и даже петухи не возвещали больше кукареканьем начало дня. Габриэл понял, что эта тишина – знак Божьего суда, и все живое замерло перед справедливым и страшным гневом Господним, застыло в ожидании отлучения грешника – а грешником был он – от лица Господа. Габриэл коснулся дерева, вряд ли сознавая, что делает, он просто повиновался инстинкту – укрыться, спрятаться, а потом возопил:

– Боже, помилуй! О Боже, помилуй меня!

Упав около дерева, Габриэл прильнул к земле, цепляясь за корни. Он кричал, и крик его разносился по округе. Звенящий одинокий звук пронизал все живое, пугая уснувших рыб и птиц, отдаваясь эхом в реках, долинах и скалистых горах. Этот крик испугал и самого Габриэла, замершего в смятении у подножия дерева, будто он хотел быть здесь похороненным. Тяжесть на сердце давила, не давая молчать, она задушила бы его, если бы он не вскричал снова. Но крик опять вернулся к нему – тишина ждала Божьего слова.

И тогда из глаз его ручьем полились слезы – он даже не представлял, что может так плакать. «Я рыдал, – рассказывал Габриэл, – как ребенок». Но ни один ребенок никогда не лил таких слез, какие пролил тем утром он, распластавшись у дерева перед Господом. Слезы возникали из глубин, о существовании которых не знают дети, и сотрясали его с такой силой, какую ребенку не выдержать. Габриэл кричал в муках, и каждый его крик, казалось, разрывал горло, дыхание прерывалось, а горячие слезы неудержно лились по щекам, смачивая руки и корни дерева:

– Спаси меня! Спаси меня!

Эхо разносилось повсюду, но ответа не было. Его мольба не доходила.

И все же Габриэл находился в той долине, где, по словам матери, ему предстояло обрести себя. Здесь нельзя было рассчитывать на человеческую поддержку, никто не мог протянуть руку помощи, защитить или спасти. Тут можно было лишь уповать на милость Божью – здесь разыгрывалось сражение между Богом и дьяволом, между смертью и жизнью вечной. А Габриэл слишком долго мешкал, погряз во грехе, и Бог не слышал его мольбы. Назначенный час миновал, и Бог отвратил от него Свое лицо.

– И тогда, – торжественно заявлял Габриэл, – я услышал, как мать нараспев читает молитву. Она молилась обо мне. Ее голос звучал тихо и нежно, совсем рядом со мной, будто она знала, что Бог услышит ее молитву.

При звуках этого плывущего в тишине пения, постепенно нараставшего и в конце концов охватившего всю томящуюся в ожидании землю, сердце в груди Габриэла остановилось, но тут же воскресло, освободившись от груза, горло раскрылось, а слезы хлынули так, будто разверзлись Небеса.

– И я возблагодарил Господа, выведшего меня из Египта и наставившего на правильный путь.

Когда Габриэл осмелился поднять голову, он увидел новое небо и новую землю, и пение стало другим – ведь грешник вернулся домой.

– Я взглянул на свои руки, и они были новыми. Взглянул на ноги, и они – тоже. Я раскрыл уста мои в этот день перед Господом, и ад не смог бы ничего изменить.

Пение раздавалось повсюду – птицы, сверчки и лягушки ликовали, вдали прыгали и подвывали собаки, кружа в тесных дворах, а петухи с каждого забора возвещали о приходе нового, омытого кровью дня.

Так началась его новая жизнь. Ему едва исполнился двадцать один год, и новый век только занимался. Габриэл перебрался в город, где его ждала комната наверху в доме, где он работал, и стал проповедовать. В том же году он женился на Деборе. После смерти матери они почти не расставались. Вместе ходили в дом Божий, и, поскольку за Габриэлом некому было ухаживать, Дебора часто приглашала его к себе – кормила, стирала одежду, а после службы они обсуждали его проповеди – проще говоря, он слушал, как она ими восхищается.

Габриэл не собирался жениться на ней, ему даже в голову это не приходило – все равно что на луну слетать, сказал бы он. Дебору он знал всю жизнь, она была для него старшей подругой старшей сестры и верным другом матери и никогда не представлялась молодой. Габриэлу казалось, будто Дебора так и родилась в строгом, длинном, бесформенном платье – всегда черном или сером. Ее земная миссия – ухаживать за больными, утешать плачущих и обряжать покойников.

Но, даже не будь она настолько непривлекательна, одной ее истории, слухов было бы достаточно, чтобы отвратить от нее любого достойного мужчину. Дебора понимала это и держалась серьезно, и, если другие женщины в глубине души знали о той сокровенной радости, какую могут дарить мужчине и получать от него взамен, она помнила лишь перенесенный позор и только его могла дать мужчине – освободить же ее от этого чувства сумело бы только чудо любви. В их маленькой общине считалось, что Дебору отметил Бог, сделав назидательным примером смирения, или попросту юродивой. Она не носила никаких украшений – ничего звякающего, сверкающего, никаких мягких, гладких тканей. На ее безукоризненных строгих шляпках не было лент, на густых волосах – лишь немного масла. Дебора никогда не сплетничала с другими женщинами – собственно, о чем ей было сплетничать? Все ее общение сводилось к ответам «да» или «нет», еще она читала Библию и молилась. В церкви были люди, и среди них даже проповедники, которые посмеивались над Деборой за спиной, чувствуя, однако, себя при этом неспокойно: кто знает, а вдруг они относятся с пренебрежением почти к святой, избраннице Божьей, сосуду драгоценному?

– Ты для меня настоящая находка, Дебора, – говорил Габриэл. – Не знаю, что бы я без тебя делал.

Она действительно поддерживала его на новом поприще. Со своей крепкой верой в Бога и верой в него Дебора даже больше, чем грешники, припадающие с плачем к алтарю после его проповедей, свидетельствовала о призвании Габриэла, вся реальность теперь для нее сводилась к огромной работе, которую Бог возложил на него.

Дебора с робкой улыбкой поднимала голову:

– Что ты такое говоришь, учитель? Это я каждый раз, вставая на колени, благодарю Господа за то, что Он послал мне тебя.

Она никогда не называла его Габриэл или Гейб, а с тех пор, как он стал проповедовать, звала только «учитель», понимая, что Габриэла, которого она знала ребенком, больше нет – родился новый мужчина во Христе.

– Ты получаешь весточки от Флоренс? – спрашивала она.

– Да что ты, Дебора, задавать вопрос я должен скорее тебе. Эта девушка мне не пишет.

– Я давно от нее не имею известий. – Дебора помолчала, а потом произнесла: – Не думаю, чтобы она была там счастлива.

– Поделом ей. Нельзя вот так, сломя голову, срываться с места. И что она, вышла, наконец, замуж?

Дебора метнула на него быстрый взгляд и опустила голову.

– Флоренс об этом не думает, ей муж не нужен.

Габриэл рассмеялся:

– Храни тебя Бог за чистое сердце, сестра Дебора! Не будь я Габриэл Граймс, если она не сбежала отсюда в поисках мужа.

– Если ей так уж не терпелось замуж, могла бы и здесь выйти. Не хочешь ведь ты сказать, что Флоренс отправилась в далекий путь на Север, только чтобы найти мужа? – И Дебора как-то странно улыбнулась – не так отчужденно, как обычно. Габриэл подумал, что эта улыбка придает ее лицу выражение испуганной девочки.

– Видишь ли, Флоренс считает, что местные чернокожие недостаточно хороши для нее.

– Хотела бы я знать, найдет ли она когда-нибудь себе ровню? Флоренс ведь гордячка – никого к себе не подпустит.

– Да, – нахмурился Габриэл, – она горда настолько, что Господь однажды унизит ее. Попомни мои слова.

– Правда, – вздохнула она, – в Библии говорится, что погибели предшествует гордость.

– А падению – надменность. Так гласит Библия.

– Да, для Слова Божия нет уз, так ведь, учитель? Нужно только жить с ним, потому что все там истина, которую не одолеть вратам ада.

Габриэл улыбнулся, глядя на Дебору, и почувствовал, как теплая нежность наполняет его сердце.

– Да пребудет с тобой Слово Божие, сестренка. Да откроются для тебя отверстия Небесные и изольются на тебя благословения с избытком.

– Я уже вознаграждена, учитель. Господь вознаградил меня, когда спас твою душу и послал тебя благовествовать о Нем.

– Сестра Дебора, – помолчав, спросил Габриэл, – когда я грешил, ты молилась за меня?

Она понизила голос:

– Конечно, учитель. Мы с твоей матерью непрестанно молились о тебе.

Габриэл с благодарностью посмотрел на нее, и вдруг его озарило: он всегда существовал для Деборы, она следила за его судьбой и молилась, хотя сама ничего не значила для него, была пустым местом. Дебора и сейчас молилась за него, ее молитвы будут сопровождать его всю жизнь. Она стояла молча, не улыбаясь, только глядела на него вопрошающе и робко.

– Да благословит тебя Господь, сестра!

Примерно в это время в город съехались сторонники «духовного возрождения». Евангелисты из разных округов – от Флориды на юге и до Чикаго на севере – собрались в одном месте, чтобы «преломить хлеб жизни». Назывался съезд «Собрание двадцати четырех лидеров духовного возрождения» и был главным событием лета. Каждому из двадцати четырех евангелистов отводился вечер для проповеди, чтобы тот мог проявить себя в полной мере. Все двадцать четыре проповедника были людьми опытными и могущественными, а некоторые даже пребывали на вершине славы, и Габриэл был горд и в то же время удивлен, что его пригласили выступить. Для такого молодого человека, да и в вере новичка, который еще вчера валялся в канаве перепачканный собственной блевотиной, это была великая честь, и у получившего приглашение Габриэла сердце сжималось от страха. Но в возможности проявить себя так рано перед всесильными деятелями он видел длань Господню.

Его проповедь назначили на двенадцатый вечер. Было решено на случай провала подстраховаться и поставить перед выступлением Габриэла и после него «старых боевых коней» – испытанных временем проповедников. В этом случае раздутая ими в самом начале искра послужила бы новичку во благо, а если ему не удастся в своей проповеди соответствовать планке, установленной «старой гвардией», на спасение явятся другие проповедники и сгладят неудачу выступления.

Но Габриэлу не улыбалась подобная перспектива. Он не хотел, чтобы проповедь – пик его непродолжительной карьеры – была таким образом уничтожена. Габриэл не желал, чтобы к нему относились как к юнцу, которого не рассматривают в качестве серьезного конкурента в состязании и тем более как претендента на главный приз. Потому он держал строгий пост и денно и нощно молил Бога, чтобы Тот вложил в его уста слова, которые заставили бы всех осознать, что он – избранник Божий.

Дебора по собственному почину постилась и молилась вместе с ним и перед выступлением привела в порядок его лучший костюм, починила и отутюжила. А после знаменательного дня снова забрала костюм к себе, чтобы тот выглядел не хуже на воскресном обеде, где подведут итоги съезда. Это воскресенье было праздничным днем для всех верующих, но особенно для двадцати четырех евангелистов, которых собирались чествовать на обеде, учитывая их труды и издержки.

Вечером, когда Габриэлу предстояло произнести проповедь, они с Деборой направились к большому, ярко освещенному дому, где обычно играл джаз-банд. Это помещение евангелисты сняли на время съезда. Служба уже началась, бьющий из окон свет лился на улицы, звучала музыка, и прохожие останавливались – кто послушать, а то и заглянуть внутрь через приоткрытые двери. Габриэлу хотелось, чтобы все они вошли в этот дом, у него возникло желание бежать по улицам города, собирая грешников, чтобы те услышали слово Божие. Но стоило представить, что он будет в одиночестве с высокой кафедры провозглашать открывшуюся ему истину, которую Бог повелел доносить до людей, как не отпускавший его много дней и ночей страх взыграл с новой силой.

– Сестра Дебора, ты можешь сесть так, чтобы я тебя видел? – неожиданно попросил Габриэл, когда они стояли перед дверьми.

– Конечно, учитель. Идите и не беспокойтесь. С Богом!

Габриэл повернулся и направился по длинному проходу к трибуне. Там уже сидели остальные проповедники – спокойные, уважаемые мужчины в возрасте. Когда он поднимался по ступенькам, они улыбались и кивали ему, а один сказал, обращаясь к собравшимся, экзальтированным до такой степени, что она удовлетворила бы любого евангелиста:

– Немного разогрели людей, парень. Теперь хотим увидеть, как ты доведешь их до экстаза.

Габриэл улыбнулся и, опустившись на колени рядом с троноподобным креслом, помолился, вновь вспомнив то, о чем не забывал одиннадцать ночей подряд; ведь рядом с ним непринужденно расположились старшие по возрасту и рангу евангелисты, и от этой мысли ему стало не по себе. Сев в кресло, он заметил, что Дебора нашла место в первом ряду, прямо у трибуны, и держит на коленях Библию.

Наконец закончился урок закона Божьего, прочитаны десять заповедей, спеты гимны, собраны пожертвования, и тогда Габриэл – представленный собранию евангелистом, проповедовавшим за день до этого, – не чуя под собой ног, двинулся к кафедре, на которой его ожидала огромная Библия. Перешептывания среди верующих стихли, а он почувствовал головокружение от ужаса, что вознесен так высоко, и почти сразу за этим – гордость и невыразимую радость при мысли, что так пожелал Господь.

Габриэл не начал проповедь с громкого пения гимна или пылких призывов; напротив, он холодным, сдержанным голосом, лишь слегка выдающим волнение, призвал собравшихся вместе с ним открыть шестую главу и пятый стих из Книги пророка Исайи, а Дебору попросил прочитать его вслух.

И она зачитала стих: «И сказал я: горе мне! Погиб я! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, – и глаза мои видели Царя, Господа нашего».

После этих фраз все затихли. На мгновение Габриэл испытал ужас от устремленных на него глаз и присутствия опытных проповедников за спиной и не знал, что делать дальше. Но потом посмотрел на Дебору и заговорил:

– Это сказал пророк Исайя, которого называли «орлиным оком» за то, что он проник взором в глубь веков и предсказал рождение Христа. Именно Исайя пророчествовал, что каждый человек должен быть «защитой от ветра и непогоды». Исайя описал, к чему ведет путь праведности: «и превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля – в источники вод», «возвеселится пустыня и сухая земля и возрадуется, и расцветет, как роза». Исайя предрек: «Ибо младенец родился нам – Сын дан нам; владычество на раменях Его». И это человек, которого Бог возвысил за праведность его и наставил на великий труд, это человек, узревший Бога во славе Его, вскричал: «Горе мне!»

– Говори! – выкрикнула какая-то женщина.

– Этот крик Исайи – урок всем нам, назидание для нас, суровое назидание. Не издав этого крика, мы никогда не спасем наши души. Если он не пребывает в нас ежедневно, каждый час – ночью или при свете полуденного солнца – значит, благодать покинула нас, и наши ноги ведут нас прямо в ад. Благословен будь Господь во веки веков! Утратив страх Божий, мы свернем с прямого пути.

– Аминь! – раздался чей-то голос в глубине зала. – Аминь! Учи нас, парень!

Габриэл замолчал, чтобы утереть пот со лба, сердце его содрогалось от страха и нахлынувшей силы.

– Давайте помнить, что возмездие за грех – смерть, это написано, и этого не избежать, «душа согрешающая, она умрет». Давайте помнить, что мы зачаты в беззаконии и во грехе родили нас матери наши, грех царит во всех наших членах – грех в нашем грязном сердце, грех смотрит из глаз наших – воистину так! – и пробуждает похоть, грех в слухе нашем, толкающим нас на глупые поступки, грех на языке – он может привести к убийству. Да! Грех – единственное наследие естественного человека, он завещан нам нашим естественным отцом, падшим Адамом, надкусившим яблоко, и оно набило оскомину нам и всем последующим поколениям. Грех прогнал сына утренней звезды с Небес, заставив Каина убить брата, грех сотворил Вавилонскую башню, привел к уничтожению Содома. Грех существует с основания мира, живет и дышит в человеческом сердце. Это из-за него женщины рожают детей в муках, а мужчины трудятся в поте лица. Это из-за него сводит животы от голода, а на столах наших пусто. Это он посылает наших, одетых в тряпье, детей в бордели и дансинги всего света.

– Аминь! Аминь!

– Ах… Горе мне! Горе мне! Да, возлюбленные мои – нет праведности в человеке. Сердца людей злы, все люди – лжецы, только Бог справедлив. Послушайте плач Давида: «Господь – твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, – скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое». Послушайте Иова, сидящего в пыли и пепле, дети его умерли, состояния он лишился, и окружен лжеутешителями: «Вот Он убивает меня, но я буду надеяться». Или послушайте Павла, нареченного при рождении Савлом, преследователя христиан, к которому пришло озарение по дороге в Дамаск, после чего он стал благовествовать о Христе: «Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники».

– Да, – вскричал один из священнослужителей, – благословлен во веки Господь!

– У Бога был план. Он не мог допустить смерти человеческой души и подготовил план ее спасения. В начале сотворения мира у Бога был план – воистину так! – даровать всему живому знание истины. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог – в Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. Но, когда, возлюбленные мои, Бог увидел, что в сердца людей вошло зло, они разбрелись и пошли каждый своей дорогой, увидел, как они женятся и выходят замуж, едят непотребную пищу – мясо и напитки, предаются похоти, богохульствуют и возносятся гордыней перед Богом – вот тогда сын Божий, благословенный агнец, взявший на себя грехи мира, сын Божий, воплощенное Слово, исполнение обещанного – тогда Он обратился к отцу, возглашая: «Отец, дай мне тело, и я спущусь на землю, чтобы избавить людей от греха».

– Какой благодатный вечер, хвала Господу!

– Есть ли здесь отцы, у которых сын сбился с пути? Есть ли матери, чьи дочери были унижены и оскорблены в расцвете юности? Отцы, слышали вы о данном Аврааму повелении принести в жертву Богу собственного сына? Подумайте о своих сыновьях – вы так беспокоитесь о них, стараетесь учить добру и кормить хорошо, чтобы они выросли сильными; вы так любите собственных сыновей, что причиненное им зло разрывает вам сердце. И тогда представьте, какую боль испытал Бог, послав на грешную землю Сына, зная, что Ему суждено вынести преследования, муки и умереть на кресте – не за собственные грехи, какие есть у наших сыновей, но за грехи всего мира, искупить наши грехи, чтобы сегодня в наших сердцах звенел праздничный звон колоколов.

– Хвала Господу! – громко крикнула Дебора.

– Горе мне! Когда Господь поразил грешника, глаза того открылись, и он увидел, как грязен и порочен перед неземной красотой Божьей. Горе мне! Спасение сходит с Небес слепящим светом, он расщепляет сердце – Небеса так высоки, а грешник так низок. Горе мне! Если Бог не поднимет грешника, сам он никогда не возродится к жизни.

– Я был там, Господи!

– Кто из вас испытал то, что испытал Исайя? Кто возопил, как он? Кто может утверждать, как утверждал он: «И глаза мои видели Царя, Господа нашего»? Но кто не внемлет этому свидетельству, никогда не увидит Его лика и в Судный день услышит: «Отойдите от меня, творящие беззаконие», а потом будет брошен в «огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». Проснется ли сегодня вечером грешник, сделает ли несколько шагов к своему спасению прямо здесь, у алтаря?

Габриэл ждал. Дебора улыбалась ему спокойно и уверенно. Он обвел взглядом лица верующих – обращенные к нему. В них светились радость, святое волнение и вера; люди не сводили с него глаз. Но вот в глубине зала встал высокий темнокожий юноша – изрядно потертая белая рубашка расстегнута у шеи, пыльные, потрепанные брюки подвязаны старым галстуком. Он смотрел на Габриэла поверх бесконечного, пугающего, дышащего пространства, а потом пошел по длинному, яркому проходу. Кто-то крикнул: «Хвала Господу!» – и глаза Габриэла наполнились слезами. Юноша, рыдая, преклонил колени перед алтарем, и все верующие запели.

Габриэл отвернулся, зная, что все прошло хорошо – сам Бог говорил его устами. Священнослужители улыбались, а один из них взял Габриэла за руку со словами: «Отлично, парень. Просто отлично».

Наступило воскресенье, а с ним и время праздничного обеда, которому предстояло завершить съезд сторонников «духовного возрождения». По этому случаю Дебора и другие женщины пекли, жарили, варили задолго до этого дня. Габриэл, желая как-то вознаградить Дебору за поддержку, пошутил, назвав себя лучшим проповедником на съезде, а ее – лучшей поварихой. Дебора робко предположила, что они не в равном положении: ведь она слушала и других проповедников, а ему сравнить не с кем: он уже давно ест только ее стряпню.

В воскресенье, когда перед обедом Габриэл в очередной раз оказался среди старших евангелистов, он почувствовал, что теряет радостное предвкушение праздника. Ему было неуютно в обществе этих мужчин, трудно было ощущать их старшими и более стойкими в вере, чем он. Они казались ему вялыми и приземленными, не похожими на ветхозаветных пророков – нагих и изможденных. Эти святые отцы нагуляли основательный жирок и носили хорошую и дорогую одежду. Они так давно проповедовали, что страх Божий в них притупился. Могущество Бога они как бы присвоили себе, чтобы внести в обыденную атмосферу их служб толику волнения. У всех были заготовки привычных проповедей, и, поднимая наметанный взгляд на верующих, каждый знал, что именно следует говорить в той или иной общине. Хотя они уверенно исполняли свою работу, и многие грешники после служб подходили каяться у алтаря, – все это напоминало отрубание наемными работниками початков кукурузы, и делалось не во славу Господа. Никто не видел в этом акте величия, и, по мнению Габриэла, они могли с тем же успехом работать высокооплачиваемыми фокусниками – каждый на свой неповторимый лад. В присутствии Габриэла священники хвастались друг перед другом количеством спасенных ими душ, словно подводили счет в бильярдной. Это оскорбляло и пугало его. Не хотел бы он относиться к своему дару так легкомысленно.

Проповедникам накрыли отдельно на верхнем этаже; менее значимые работники на ниве Христовой сидели за столом внизу, и женщинам приходилось таскать полные блюда с этажа на этаж и следить, чтобы тарелки не пустовали. Среди этих женщин была и Дебора, и хотя она все делала молча, Габриэлу, несмотря на неловкость, передавалось то чувство гордости, которое она переживала, видя, как он торжественно восседает со знаменитыми евангелистами, одетый в строгое черно-белое платье. Если бы мать могла видеть, как высоко поднялся ее Габриэл!

Ближе к концу обеда, когда женщины принесли пироги, кофе и сливки и дверь за ними окончательно закрылась, разговор за столом принял добродушно-веселый и несколько фривольный характер. Один из проповедников, веселый рыжеволосый толстяк, чье лицо, не оставлявшее никаких сомнений в появлении мужчины на свет в результате насилия, было испещрено веснушками, словно капельками засохшей крови, сказал со смехом о Деборе, что она поистине святая женщина! Смолоду наглоталась столько спермы белых мужчин, что та свернулась в ее желудке и мучает несчастную до сих пор. Теперь ей ни за что не найти чернокожего мужа и не попробовать того же, но повкуснее. Все за столом дружно загоготали, а Габриэл почувствовал, как у него в жилах холодеет кровь при виде священнослужителей, предающихся словесному распутству. Они бесчестили женщину, посланную ему для поддержки Богом, без которой он, скорее всего, пропал бы. Габриэл понимал: мужчины думают, что грубоватый юмор среди своих никому вреда не принесет – ведь они глубоко пустили корни в вере, и сатане не сразить их таким простым способом. Но, глядя на эти самодовольные, смеющиеся лица, он не мог отделаться от мысли, что проповедникам будет нелегко держать ответ на Страшном суде, ведь они – камни преткновения на пути истинно верующего.

Рыжий евангелист заметил горькое изумление на лице Габриэла, оборвал смех и поинтересовался:

– Что случилось, сынок? Надеюсь, я ничем тебя не обидел?

– Это она читала вслух Библию в вечер твоей проповеди? – спросил другой евангелист примирительным тоном.

– Эта женщина, – сказал Габриэл, чувствуя гул в голове, – моя сестра во Христе.

– Брат Питерс не знал этого, – добавил кто-то. – Он никого не хотел обидеть.

– Ладно, не лезь в бутылку, – миролюбиво произнес брат Питерс, однако Габриэлу почудилась, что в его лице и голосе сквозит насмешка. – Ты ведь не хочешь испортить наш обед?

– Нельзя говорить нехорошие слова про любого человека, – заметил Габриэл. – В Библии сказано, что ни над кем нельзя глумиться.

– Не забывай – ты общаешься со старшими священниками.

– Полагаю, – добавил Габриэл, поражаясь своей смелости, – если я должен на вас равняться, вы должны быть для меня примером.

– Ты ведь не собираешься на ней жениться, поэтому не следует поднимать шум и мешать нашему отдыху. А за такие слова – если не скажешь ничего хуже – можешь не беспокоиться, в Царство Небесное тебя пустят.

Раздались смешки, и священники стали снова пить и закусывать, словно ничего не произошло.

Но Габриэл чувствовал, что удивил их. Он вывел священнослужителей на чистую воду, и они испытали изумление и смущение. Неожиданно ему открылись слова Христа: «Много званых, а мало избранных». Он обвел взглядом стол – ко всем вернулось прежнее хорошее настроение, однако теперь присутствующие подозрительно посматривали на него. Габриэл задал себе вопрос: есть ли среди них тот, кто достоин благодати Царя Небесного?

Он постоянно вспоминал громкие, легкомысленные слова отца Питерса, поднявшие со дна его души потаенные страхи и сомнения, нерешительность и нежность в его отношении к Деборе, и понял, что некая связь между ними была предопределена. Бог послал ему Дебору, чтобы он воскрес к жизни, а Деборе послал его, чтобы избавить от позора, о котором постоянно напоминали ей взгляды мужчин. Эта мысль пронзила Габриэла и полностью им овладела – она была яркой, как видение: где он найдет женщину лучше? Дебора не похожа на надменных дочерей Сиона! Ее не увидят разгуливающей по улицам с распутным видом, сонными глазами, полуоткрытым от похоти ртом или стонущей ночью под забором, полураздетой, стянувшей штаны с какого-нибудь чернокожего юнца. Нет, их супружеское ложе будет местом священным, а дети продолжат честную, достойную жизнь родителей. Габриэл загорелся этой мечтой, но ее быстро сменил дремлющий где-то в глубине низкий страх, подстегнутый застольной беседой, евангелистами, обедом и обидными словами. Он вспомнил, как апостол Павел сказал: «Лучше вступить в брак, нежели разжигаться».

Нужно немного повременить, подумал Габриэл, и понять Божью волю. К тому же Дебора намного старше – на целых восемь лет. Впервые он попытался представить то унижение, какое она испытала много лет назад, когда ее изнасиловали белые мужчины – юбка задрана на голову, открыто сокровенное девичье местечко. Сколько их было? Как Дебора вынесла это? Кричала ли? Потом Габриэл подумал (впрочем, это не очень его заботило – ведь если Христос дал себя распять, чтобы спасти его, грешника, он, ради еще большей Его славы, вынесет все насмешки) о тех ухмылках, грязных намеках, пока дремлющих, но которые поднимутся за ночь, как растение над Ионой, стоит людям услышать, что они с Деборой решили пожениться. Она, бывшая для них на протяжении многих дней живым укором, почти юродивой, – и он, без устали портивший их дочерей и уводящий женщин, ходячий князь тьмы!

Глядя на откормленные лица евангелистов, непрестанно жующие челюсти, Габриэл не смог сдержать улыбки – нечестивые пасторы, вероломные служители, он взмолился, чтобы ему не стать таким же жирным и чувственным. Да сделает Бог его своим инструментом, чтобы в веках звенел тот, являясь сладкозвучным, торжественным и величественным доказательством бесконечной любви и милосердия Создателя! Габриэл дрожал, ощущая присутствие некой тайны, он с трудом сидел на своем месте, ощущая, как свет льется на него с Небес, на него, избранника – должно быть, так чувствовал себя Христос перед вконец сбитыми с толку священнослужителями. Габриэл возвел глаза долу, не обращая внимания ни на любопытные взгляды, ни на покашливания, ни на внезапное молчание за столом. Да, думал он, Бог творит свои таинства, и неисповедимы Его пути.

– Сестра Дебора, – сказал Габриэл, когда провожал ее домой, – Бог вложил в мое сердце одну мысль, и я прошу тебя помолиться вместе со мной и попросить Его указать мне правильный путь.

Ему хотелось знать, догадалась ли она, что у него на уме. Но повернутое к нему лицо Деборы выражало лишь участливое внимание.

– Я постоянно молюсь. Но, конечно, буду теперь молиться еще усерднее, если ты того желаешь.

Именно во время этих неистовых и упорных молитв Габриэлу приснился сон.

Позднее он не мог вспомнить, с чего начинался сон, что в нем происходило и кто еще там присутствовал – вообще никаких деталей. Вообще, были два сна, первый – тусклый, смутный и неприятный – предвещал второй. Из первого сна, своего рода прелюдии, Габриэл помнил только атмосферу, соответствующую его теперешнему состоянию, – тяжелую, полную подстерегающих опасностей. Сатана за спиной Габриэла делал все, чтобы победить его. Той ночью, когда он пытался уснуть, сатана послал к его постели демонов – друзей из прошлой жизни, с которыми Габриэл теперь не знался, они пили и играли в карты, хотя он надеялся, что подобные сцены никогда его больше не смутят, и женщин, каких он знал. Женщины были такими реальными, что Габриэл мог их коснуться, он опять слышал смех и вздохи и ощущал под своими руками их бедра и груди. Габриэл закрывал глаза и твердил имя Иисуса, он звал Его снова и снова, однако предательски охваченная огнем плоть твердела, а женщины смеялись. Почему он один на этой узкой кровати, спрашивали женщины, ведь они ждут его, зачем заковал себя в броню целомудрия, а им оставил лишь вздохи и неутоленное желание? Габриэл испытывал то же самое, каждое движение было для него мукой, каждое прикосновение простыни обжигало, как непристойная ласка, и что ужасно – в воображении все было еще острее и сладострастнее, чем в жизни. Сжав кулаки, Габриэл заклинал кровь изгнать посланцев ада, но и эти его телодвижения не отличались от прочих, и в конце концов он пал на колени и стал молиться. Вскоре Габриэл забылся тревожным сном – то ему казалось, будто его забивают камнями, то он становился участником битвы, то тонул после кораблекрушения, – потом неожиданно очнулся, понимая, что, вероятно, спал, – чресла были залиты спермой.

Весь дрожа, Габриэл выбрался из постели и тщательно помылся. Если сон – предупреждение, а он знал, что это именно так, то, похоже, его ждет вырытая сатаной западня. Ему пришел на ум пес, возвращающийся на свою блевотину; мужчина, которого очистили от грехов, а он снова пал, и семь бесов вошли в него, и он стал еще грязнее, чем прежде. Габриэл вспомнил, упав на колени подле остылой постели, с сердцем, жаждущим молитвы, об Онане, излившем семя на землю, чтобы не дать семени брату своему. Сына Давидова, сына Авраамова. И, призвав имя Иисуса, опять погрузился в сон.

И снилось ему, что находится он в холодном, высоко расположенном месте – вроде как на горе. Так высоко это было, что шагал Габриэл сквозь туман и облака, и наконец перед ним возник крутой скалистый подъем в гору. Он услышал голос: «Поднимайся!» – и стал карабкаться по отвесному склону. Через некоторое время, прильнув к скале, Габриэл увидел облака над собой и густой туман внизу. Откуда-то ему было известно, что ниже тумана пылает огонь. Ноги его заскользили, из-под них посыпались мелкие камешки. В страхе, предчувствуя ужасную гибель, он выкрикнул: «Господи! У меня нет больше сил!» Голос повторил: «Иди, сын мой! Поднимайся выше!» Было ясно – нужно подчиниться, если не хочешь погибнуть. Габриэл сделал еще одну попытку, но ноги опять заскользили, и, когда он понял, что сейчас сорвется, зеленые колючие ветки выросли перед ним, и он судорожно в них вцепился, раня руки. «Поднимайся!» – вновь раздался голос. Габриэл полез выше, ветер раздувал его одежду, ноги кровоточили, руки тоже, однако он продолжал карабкаться; ужасно ломило спину, ноги окоченели и дрожали и почти не повиновались ему, а впереди были по-прежнему облака, внизу же – клокочущий туман. Габриэл не знал, сколько прошло времени. Неожиданно облака расступились, короной засияло солнце, а сам он оказался на цветущем лугу.

Габриэл двинулся вперед. Теперь на нем были длинные белые одежды. Послышалось пение: «Иду по долине, прекрасной долине, Господь, отдай ее мне».

Но Габриэл и так знал, что эта долина принадлежит ему. Голос сказал: «Следуй за мной!» Габриэл послушно пошел на голос и вновь оказался на краю обрыва, только теперь благодать и сияющий солнечный свет изливались на него, и он стоял, весь словно в золоте, подобный Богу, и смотрел вниз – туда, где у крутизны началось его трудное восхождение. На гору в белых одеяниях вышли с пением богоизбранные. «Не прикасайся к ним, – предупредил голос. – На них моя печать». Габриэл отступил и упал на землю лицом, а голос продолжил: «Такими будут потомки твои». И тут Габриэл проснулся. За окном было утро, и, лежа в постели, Габриэл, обливаясь слезами, возблагодарил Бога за этот сон.

Когда он рассказал Деборе, что Господу угодно, чтобы она стала его женой и помощницей в богоугодных делах, женщина посмотрела на него с ужасом. Раньше такого выражения ее лица Габриэл не видел. Впервые за время, что они знали друг друга, Габриэл дотронулся до Деборы, обнял за плечи, пострадавшие от жадных, грубых рук, и подумал, что теперь все останется в прошлом и она снова будет честной женщиной.

– Сестра Дебора, ты испугалась? – спросил он.

Она попыталась улыбнуться, но вместо этого разрыдалась и уронила голову ему на грудь в нерешительном и одновременно страстном порыве.

– Нет, не испугалась, – ответила она, когда Габриэл обнял ее. Однако плакать не перестала.

Он провел рукой по жестким волосам на склоненной голове и прошептал:

– Помоги тебе, Господь, помоги тебе Господь.

Молчание в церкви прервал крик брата Илайши. Юноша стоял на коленях рядом с пианино, а потом вдруг упал навзничь, поверженный Божьей силой. Тут же откликнулись еще два-три человека, и по церкви пронесся ветер, предвещающий ливень. С первым криком и последующими, отозвавшимися эхом, служба перешла из стадии тихого молитвенного шепота, изредка прерываемого стонами и редкими возгласами, в стадию, полную слез и стенаний, громких воплей и пения – так женщина мучается перед рождением ребенка. Душа ребенка рвалась к свету, и вся церковь переживала родовые муки, тужилась и толкалась, призывая имя Иисуса. Когда брат Илайша закричал и упал, сестра Маккендлес поднялась и встала рядом, молясь за него. Ведь возрождение души происходит постоянно, только это не дает сатане власти над ней.

Сестра Прайс запела:

«Хочу пройти испытания, Боже,

Хочу пройти.

Проведи меня, Боже,

Проведи!»

Нерешительный голос, к которому присоединились остальные, принадлежал Джону. Габриэл сразу узнал его. Крик Илайши вернул Габриэла в настоящее время, и он со страхом подумал: а вдруг это кричал Джон? Может, это он лежал сраженный силой Господней? Подняв голову и осмотревшись, он понял, что это был Илайша, и его страх исчез.

«На все Твоя воля, Господи,

На все Твоя воля!»

Никто из его сыновей не был с ним сегодня, никто не кричал, возродившись к жизни. Одного уже почти четырнадцать лет не было в живых – его убили в чикагском баре, всадив в горло нож. А другой, Рой, бесчувственный отрок, катился вниз по наклонной плоскости. Сейчас он лежал дома с перевязанной головой и злился на отца. Обоих с ним не было. Место настоящих наследников, его плоти и крови, занимал сын служанки.

«Подчиняюсь Тебе, Господи,

Подчиняюсь!»

Габриэл понимал: надо подняться и молиться над Илайшей: после крика кто-то должен молиться за него, стать заступником. И тут же подумал, с какой радостью и силой он молился бы, если бы его единственный сын с криком рухнул сегодня на пол. А так он продолжал стоять на коленях, склонив голову. Каждый новый крик, издаваемый лежащим Илайшей, разрывал ему сердце. Габриэл словно слышал крики своих сыновей – мертвого и живого; одному суждено вечно кричать в геенне огненной без надежды на спасенье, а другого, когда закончится Божье терпение, ждет тот же конец.

Габриэл старался, помня об обещании и других знаках Божьего благоволения, защитить живого сына от тьмы, готовой поглотить его. Этот сын обозвал отца «ублюдком», потому что сердце его далеко от Бога; но ведь невозможно, чтобы услышанное сегодня ругательство было повторением проклятия, долгие годы эхом отзывавшегося в его сердце, проклятия матери первого сына, произнесенного ею, когда она исторгла его из себя и потом сразу же скончалась. Это проклятие застыло у нее на устах, перейдя в вечность. Оно уничтожило его первенца – зачатый в грехе, он и жизнь окончил в грехе. Так Бог наказал его, и это было справедливо. Но Рой зачат в браке, а Павел назвал супружеское ложе непорочным, и Рою было уготовано райское блаженство. Не может быть, чтобы сын был проклят за грехи отца: ведь после долгих лет раскаяния, после пролитых слез и стенаний Габриэлу подали знак, что он прощен. А вдруг его сын, этот сорванец, наследник, пострадает за грех матери, в котором она никогда искренне не раскаялась, и живое доказательство ее греха, преклонивший сегодня в церкви колени, чужак среди честных верующих, стоит между ней и Богом?

Да, она черствая, упрямая, непреклонная Элизабет, на которой он женился, хотя раньше, когда Бог подвиг его на этот брак, чтобы спасти женщину и ребенка, безотцовщину, она казалась другой. И ее сын такой же, как она – молчаливый, настороженный, полный греховной гордыни, – когда-нибудь их обоих ввергнут в тьму кромешную.

Однажды Габриэл спросил Элизабет – не сразу, Рой уже подрастал, а жена ждала Сару, – раскаивается ли она, что родила вне брака сына.

Элизабет посмотрела на него и произнесла: «Ты уже задавал мне этот вопрос. И я ответила: да».

Но Габриэл не поверил ей и продолжил: «Ты хочешь сказать, что все было бы иначе? Если бы все вернуть и ты была бы та же? Ты сделала бы это снова?»

Она сидела, потупившись. Затем с раздражением подняла на него глаза: «Ну, если бы я оказалась там, Габриэл, и была той девочкой…»

Последовало долгое молчание. Элизабет ждала. Наконец Габриэл неохотно спросил: «Ну и…ты родила бы его на этот раз?

Элизабет твердо ответила: «Надеюсь, ты не просишь меня сказать, что я не хотела бы рождения Джонни? Правда?» Муж молчал, и тогда она добавила: «Послушай, Габриэл, я не позволю заставить меня пожалеть об этом. Ни тебе, ни кому-либо в этом мире. У нас двое детей, Габриэл, и скоро будет трое, и я не собираюсь кого-то из них выделять, и ты этого тоже не делай».

Ну как можно было не видеть разницы между сыном слабой, гордой женщины и какого-то легкомысленного парня и сыном, обещанным ему Богом, который передаст потомкам славное имя отца, чей род продолжится до дня Второго пришествия, открыв им путь в Царство Божие? Именно это обещал Габриэлу Бог много лет назад, ради этого он жил – отказался от удовольствий мира и от радостей собственной жизни, и все трудные годы провел в ожидании исполнения Божьей воли. Умерла Эстер, умер Ройал, умерла бесплодной Дебора, но Габриэл не сдавался, он искренне покаялся перед Господом и ждал обещанного. Верил, что триумф не за горами. Нужно только набраться терпения и ждать.

После горьких воспоминаний об Элизабет его мысли вновь обратились в прошлое, переключившись на Эстер, мать Ройала. Молчаливые, тусклые, но все еще волнующие тени прежней радости и желания возникли вместе с образом стройной, темноглазой девушки, чьи скулы, осанка и волосы выдавали примесь индейской крови. Она смотрела на Габриэла только ей присущим взглядом, в котором смешались насмешка, любовь, страсть, нетерпение и презрение. На ней было что-то ярко-красное – на самом деле Эстер редко надевала платье такого цвета, но Габриэл всегда представлял ее именно в нем. Эстер ассоциировалась у него с огнем – ярко-рыжими осенними листьями, пламенеющим закатом, когда раскаленное солнце садится за дальней горой, а еще с адским пламенем.

Эстер приехала в город вскоре после того, как Габриэл с Деборой поженились, и устроилась служанкой в ту же белую семью, на какую работал и он. Поэтому она постоянно была у него на глазах. После окончания работы Эстер всегда дожидались у черного хода молодые парни, и Габриэл видел, как она скрывается в темноте, опираясь на руку очередного поклонника, и до него, словно в насмешку над его положением, доносились их голоса и смех. Ему было известно, что Эстер живет с матерью и отчимом, грешными людьми, пьющими и играющими в азартные игры, они слушали рэгтайм и блюзы и посещали церковь только на Рождество и Пасху.

Габриэлу было жаль Эстер, и однажды он пригласил ее в церковь на свою вечернюю проповедь. Тогда она впервые посмотрела на него с интересом – этот взгляд он помнил много дней и ночей.

– Неужели такой красавчик, как ты, будет сегодня проповедовать?

– С Божьей помощью, – произнес Габриэл серьезно, и это прозвучало почти враждебно. Однако при взгляде на Эстер и звуке ее голоса сердце его екнуло, а ведь он уж думал, что подобное с ним больше не случится.

– Я приду, – ответила она почти сразу, видимо, сожалея, что, поддавшись импульсу, назвала его красавчиком.

– А тебе удастся освободить вечерок?

Эстер заулыбалась, ей доставили удовольствие эти слова, которые она приняла за скрытый комплимент.

– Не знаю, ваше преподобие. Но я постараюсь.

Когда рабочий день закончился, Эстер упорхнула с очередным кавалером. Габриэл не верил, что она придет. Эта мысль неожиданно повергла его в такое глубокое уныние, что он почти не разговаривал за обедом с Деборой. Путь до церкви они проделали в полном молчании. У Деборы была раздражавшая Габриэла привычка исподтишка поглядывать на него. Так она выражала уважение к призванию мужа, и, когда он хотел пожурить ее за это, оправдывалась, уверяя, будто боится отвлекать его от мыслей, внушенных свыше. Сегодня, когда мужу предстояло произносить проповедь, Бог был особенно близок к нему, и Деборе надлежало как помощнице Божьего избранника, как стражу, так сказать, священного храма, хранить молчание. На самом деле Габриэл был не прочь побеседовать. Ему хотелось о многом расспросить жену, услышать ее голос, увидеть лицо, когда она станет пересказывать события прошедшего дня, делиться с ним своими надеждами, сомнениями, говорить о своей жизни и любви. Но они с Деборой никогда не обсуждали подобные темы, а звучавший внутри него голос и лицо, на которое он взирал с любовью и заботой, принадлежали не Деборе, а Эстер. Габриэл почувствовал, что его бьет озноб – этот холод нес страдание и восторг, и он взмолился, чтобы Эстер не пришла.

Однако она пришла, хотя и с опозданием – пастор как раз собрался представить пастве сегодняшнего проповедника. Эстер привела с собой мать – такого Габриэл не ожидал, как не ожидал и того, что сегодня вечером ей удастся избавиться от провожатого. И все-таки она была здесь – предпочла выслушать его проповедь, а не осталась вместе с другими тешить свою плоть. Духовный подъем охватил Габриэла, сердце чуть не разорвалось, когда он увидел ее на пороге. Эстер смущенно улыбалась, опустив голову, и направилась к месту в заднем ряду. Она не смотрела на него, но Габриэл сразу понял, что его заметили. Он вдруг представил девушку стоящей на коленях перед алтарем после его проповеди, а также мать и громкоголосого картежника-отца вместе с ней. Когда женщины вошли, по церкви пронесся еле слышный шепот удивления и удовлетворения. Грешники явились услышать Божье Слово.

Даже одежда буквально кричала о греховности их жизни. На Эстер была синяя шляпка, украшенная лентами, и пышное темно-красное платье. Из ушей тучной матери свисали огромные позолоченные серьги, кожа была темнее, чем у дочери, и во всем ее облике было нечто непристойное, словно она наспех оделась – подобных женщин Габриэл видел в борделях. Они сели сзади, чувствуя себя неловко, сестры порока – живой контраст с тусклой массой истинно верующих. Дебора повернулась, чтобы посмотреть на них, и в этот момент Габриэл, будто впервые, увидел, какая черная и костлявая у него жена. Она неспособна вызвать у мужчины желание. Дебора бросила на него настороженный взгляд, и рука Габриэла, сжимавшая Библию, задрожала. Он вспомнил, как безрадостно скрипит их супружеская кровать, и ненависть к жене охватила его.

Пастор встал. Пока он говорил, Габриэл сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как Сила Божья уходит, а собранные для проповеди слова исчезают. Вскоре голос пастора смолк, воцарилась тишина, и открывший глаза Габриэл увидел, что присутствующие выжидающе смотрят на него. Тогда он поднялся и обвел взглядом верующих.

– Дорогие братья и сестры во Христе, – начал Габриэл. Глаза Эстер были устремлены на него, и в них мерцал все тот же странный, насмешливый огонек. – Давайте склоним головы в молитве. – И, закрыв глаза, сам наклонил голову.

Позднее он вспоминал, что эта проповедь была как стихийное явление, как промчавшаяся буря. Стоило ему поднять голову и вновь увидеть лица прихожан, как сила Святого Духа вошла в него, и он обрел красноречие. Да, в этот вечер он был силен, как никогда, и его проповедь впоследствии вспоминали и на общих собраниях, и в жалких лачугах, она стала образцом для приезжавших евангелистов. Даже много лет спустя, когда Эстер, Ройал и Дебора были уже в могиле, а сам Габриэл покинул Юг, люди помнили эту проповедь и худого, пылкого молодого человека, произносившего ее.

За основу проповеди Габриэл взял отрывок из восемнадцатой главы Второй книги Царств – историю юного Ахимааса, который бежал изо всех сил, чтобы известить царя Давида об исходе сражения. Перед этим Иов сказал ему: «Зачем бежать тебе, сын мой? Не принесешь ты доброй вести». А когда Ахимаас явился к Давиду, которому не терпелось узнать о судьбе своего безрассудного сына Авессалома, он мог сказать только одно: «Я видел большое волнение, но не знаю, что там было».

– Эта история о тех, кто не ждет Божьего наставления, а самонадеянно поступает по своему разумению, не дожидаясь окончательного исхода. Эта история о бесчисленных пастухах, которые в высокомерии своем не сумели накормить голодных овец, о многих родителях, давших чадам своим не хлеб, а камень, научивших их не Божьей истине, а показным законам этого мира. Это не вера, а неверие, не смирение, а гордыня. Именно горделивая воля послужила причиной низвержения Сына утренней звезды с Небес в глубины ада, желание опровергнуть назначенные Богом времена и сроки, вступить с Ним в борьбу за могущество, какое не по силам детям человеческим. Все в своей жизни – братья и сестры, собравшиеся сегодня, – видели разрушительные последствия такой прискорбной поспешности! Растущие без отцов дети, выпрашивающие с плачем кусок хлеба; падшие, погрязшие в грехе дочери; сыновья, истекающие кровью на холоде. Да, и были такие, кто во весь голос кричал – это слышали в домах, на уличных перекрестках и даже с кафедр проповедников, что им, презираемым и отверженным, изгоям, нечего больше ждать, – нужно подняться с колен и низвергнуть сильных мира сего, отомстив, как заповедал Господь. Но кровь порождает кровь, так кровь Авеля вопияла от земли. Однако не зря написано: «Верующий не торопится». Правда, дорога бывает каменистой. И что, неужели Бог забыл идущих? О, падайте на колени и молите о терпении; падайте на колени и молите о вере; падайте на колени и молите, чтобы послали вам силу подготовиться к Его приходу и обрести вечную жизнь. Ведь Бог ничего не забывает, ни одно Его слово не пропадает втуне. Лучше ждать, подобно Иову, сколько нам предназначено, пока не поступят вести от Господа, чем предстать неподготовленными перед Ним. Если будем смиренно ждать, наши души получат радостные вести, если будем ждать, доживем до перемен, и тогда в мгновение ока, по мановению руки мы перейдем из мира порока в незамутненную чистоту, встретившись с Ним на Небесах. И эту весть нам надо разнести по всему миру: еще один сын Давидов висит на дереве, и кто не знает об этом, будет навеки мучиться в аду! Братья, сестры, в вашей воле бежать, ничего толком не зная, но придет день, когда Царь спросит вас: «Какие известия принесли вы?» И что вы ответите в этот великий день, если не знаете о смерти Его Сына?

– Есть ли сегодня среди нас человек, – слезы текли по лицу Габриэла, он стоял перед паствой с распростертыми руками, – не знающий причину волнения? Есть ли тот, кто хочет говорить с Иисусом? Кто готов ждать, пока заговорит Он? Ждать, когда зазвонят в вашей душе колокола, радостно возвещая о спасении? О, братья и сестры! – Эстер по-прежнему не поднималась, только смотрела на Габриэла из глубины церкви. – Время иссякает. Настанет день, когда Он придет судить народы и забирать своих детей на вечный покой. Тогда двое будут на поле, один берется, а другой оставляется, двое будут лежать в постели, один берется, другой оставляется. Он придет тихо, возлюбленные мои, и никто не знает времени его появления. И тогда поздно будет кричать: «Господи, помилуй!» Настало время подготовиться, аминь, преклонив колени перед алтарем. Кто дерзнет сегодня? Кто скажет «нет» сатане и предаст свою жизнь Богу?

Но Эстер не встала, только осмотрелась с удовлетворением, словно находилась в театре и ждала, какие еще развлечения ей предоставят. Габриэл почему-то знал, что она не поднимется и не пойдет по длинному проходу к алтарю. На мгновение священный гнев охватил его – такой бесстыдной Эстер выглядела перед праведными прихожанами из-за того, что не собиралась склонять головы.

Габриэл сказал: «Аминь», благословил прихожан и отошел, и тут все разом запели. Он чувствовал себя опустошенным и больным, одежда на нем была влажной, от тела разило по́том. Дебора пела и била в барабан впереди остальных, глазами она следила за ним. Внезапно Габриэл ощутил себя беспомощным ребенком, ему хотелось спрятаться от всех и плакать, не переставая.

Во время пения Эстер с матерью ушли – значит, они приходили, чтобы послушать его проповедь. Ему трудно было представить, что́ они сейчас говорят и думают. Мелькнула мысль о завтрашнем дне – тогда он снова ее увидит.

– Это не та девушка, что работает в одном доме с тобой? – спросила Дебора по дороге домой.

– Да, – кивнул Габриэл. Сейчас ему не хотелось разговаривать. Поскорее бы вернуться домой, снять влажную одежду и завалиться спать.

– А она хорошенькая. Никогда не видела ее прежде в церкви.

Габриэл промолчал.

– Это ты пригласил ее сегодня?

– Да, – признался он. – Ей не помешает послушать Божье Слово.

Дебора рассмеялась:

– Вряд ли это помогло. Она вышла из церкви такая же холодная и грешная, как и раньше. И мать не лучше. А ты произнес очень хорошую проповедь. Но девчонка, похоже, о Боге и не думает.

– У людей нет времени для Бога. Когда-нибудь у Него не будет времени для них.

Дома Дебора предложила Габриэлу горячий чай, но он отказался. Разделся молча – Дебора с пониманием к этому отнеслась – и лег в постель. Вскоре легла и она – тяжелая ноша, которую утром надо взваливать на себя снова.

На следующее утро, когда Габриэл колол дрова и складывал в поленницу, во двор вышла Эстер и произнесла:

– Доброе утро, ваше преподобие. Не думала сегодня вас увидеть. Была уверена, после такой проповеди вы не сможете подняться. Вы всегда так выкладываетесь?

На мгновение Габриэл замер с топором в руке, потом обернулся и всадил лезвие в полено.

– Как бывает угодно Богу, – ответил он.

– Проповедь была замечательная. Мы с мамой были рады, что пошли.

Габриэл оставил топор в полене, боясь, что иначе разлетятся щепки и заденут девушку.

– Вы с мамой редко ходите в церковь?

– Господь видит, – скорбно вздохнула Эстер, – что у нас мало времени. Мама трудится целую неделю, и в воскресенье ей хочется просто полежать в постели. И она любит, чтобы я оставалась с ней, – добавила она после паузы.

Габриэл посмотрел ей в лицо:

– Ты хочешь сказать, сестра, что у тебя не остается времени для Бога? Совсем не остается?

– Я стараюсь, ваше преподобие, – ответила девушка, глядя на него с отчаянным вызовом загнанного в угол ребенка. – Я правда стараюсь. Но ведь у всех силы разные, разве не так?

– Силу единую всем дает Господь.

– Но, мне кажется, ее можно применять по-разному.

Оба замолчали; каждый понимал, что разговор зашел в тупик. Габриэл повернулся и снова взял в руки топор.

– Ну, всего хорошего, сестра. Буду за тебя молиться.

Эстер еще некоторое время стояла и смотрела на него, на ее лице отобразилась борьба чувств – ярости и изумления; подобное выражение Габриэл часто видел на лице Флоренс. И еще – у старших евангелистов на том памятном воскресном обеде. Этот взгляд так разозлил его, что он не решился продолжить беседу. Эстер передернула плечиками – такого снисходительно-равнодушного жеста ему прежде не доводилось видеть – и улыбнулась.

– Спасибо, преподобный, – сказала она и ушла в дом.

Вот так морозным утром они впервые пообщались во дворе. И не было в этом утре ничего такого, что подсказало бы Габриэлу, к чему может привести их разговор. Эстер обидела его, потому что закостенела в грехе, а он молился о спасении ее души, которая однажды предстанет безмолвно, во всей своей наготе перед Божьим судом. Впрочем, позднее Эстер утверждала, что Габриэл преследовал ее, не спускал с нее глаз, ни на минуту не оставляя в покое.

– По утрам во дворе меня встречал взгляд не священника, – говорила она, – а мужчины, который никогда и не слышал о Духе Святом.

Габриэл же верил, что Бог положил девушку как печать на сердце его – он думал о ней, молился за нее, увещевал, пока еще было время привести ее к Богу.

Однако Эстер не думала о Боге, и, хотя обвиняла Габриэла в том, будто он вожделел к ней в сердце своем, именно она, глядя на него, видела перед собой не Божьего человека, а «красавчика». Даже обращение к нему «преподобный» звучало в ее устах пренебрежительно.

Все началось вечером, когда Габриэл должен был проповедовать. Они находились в доме одни. Хозяева уехали на три дня навестить родственников. После ужина Габриэл повез их на вокзал, а Эстер осталась убираться в кухне. Когда он вернулся, чтобы запереть дом, она еще не ушла и дожидалась его на ступеньках крыльца.

– Я решила задержаться и подождать, пока ты приедешь. Ключей у меня нет, запереть дом не могу, а белые хозяева такие подозрительные. Если что пропадет – не хочу быть виноватой.

Габриэл сразу понял, что Эстер пила – не то чтобы она была пьяная, но ее дыхание отдавало виски. Почему-то это странным образом взволновало его.

– Ты разумно поступила, сестра, – сказал он и строго посмотрел на нее, намекая, что знает о выпивке.

Эстер встретила его взгляд невозмутимой, дерзкой улыбкой – улыбкой оскорбленной невинности – обычной хитрой уловкой женщин.

Габриэл прошел мимо нее в дом и неожиданно для самого себя предложил:

– Если тебя никто не ждет, могу проводить.

– Сегодня никто не ждет, – произнесла Эстер. – Спасибо, преподобный.

Габриэл почти сразу пожалел о своем предложении; он не сомневался, что девушка торопится на свидание, и просто хотел убедиться в этом. Теперь, когда они вошли вместе в дом, он вдруг остро почувствовал живое присутствие юного существа, его греховность, а пустота и тишина дома предупреждали: опасность близка!

– Посиди пока в кухне, – сказал он. – Я быстро!

Слова звучали грубовато, Габриэл это понимал и не посмел посмотреть Эстер в лицо. Улыбаясь, она села за стол и стала ждать. Он старался делать все как можно быстрее – закрывал ставни, запирал двери. Но пальцы словно одеревенели, стали неловкими, а сердце чуть не выпрыгивало из груди. Габриэл подумал, что теперь заперты все двери, ведущие в дом, остался незакрытым только вход в кухню, где находилась Эстер.

Войдя туда, Габриэл увидел, что она стоит в дверях со стаканчиком в руке и выглядывает на улицу. Уже в следующее мгновение ему стало ясно, что Эстер опять прикладывалась к хозяйскому виски.

Она обернулась на звук шагов. Габриэл с гневом и отвращением переводил взгляд с нее на стаканчик.

– Вот решила немного выпить, пока тебя не было. Однако не рассчитывала, что ты меня застукаешь, – сказала Эстер, нисколько не смутившись.

Допив виски, она слегка закашлялась, как кокетливо в таких случаях делают женщины, а потом вымыла стакан под краном. Габриэл так и не понял, был ли кашель настоящим или насмешкой над ним.

– Вижу, ты сделала выбор в пользу сатаны. Ему решила служить, – зло произнес он.

– Я решила: пока жива, буду жить, как живется, – отозвалась Эстер. – Если это грех, что ж, отправлюсь в ад расплачиваться за это. Но тебе, преподобный, сокрушаться нечего: грех-то мой.

Габриэл подошел ближе – гнев переполнял его.

– Послушай, женщина, – сказал он. – Ты что, в Бога не веруешь? Он не обманывает – и говорит прямо, как я говорю тебе: душа грешника умрет.

Она вздохнула:

– Преподобный, сдается мне, что ты устал поучать бедную маленькую Эстер, желая сделать ее кем-то, кем она быть не может. Просто здесь, – и она приложила руку к груди, – ничего не отзывается на твои слова. Чего ты добиваешься? Разве не знаешь, что я уже взрослая и меняться не собираюсь?

Габриэл был готов разрыдаться. Ему хотелось протянуть к Эстер руки, спасти от гибели, к которой она так безудержно стремилась, спрятать в себе, чтобы гнев Божий миновал ее. В то же время запах виски в ее дыхании щекотал ноздри, и еще к нему примешивался легкий, сокровенный аромат кожи. Габриэл словно погружался в ночной кошмар, когда знаешь, что надо бежать, иначе тебя уничтожат, но не можешь сдвинуться с места. «Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!» – проносилось в его голове колокольным звоном, когда он к ней приближался, теряя самообладание от ее дыхания, от расширившихся, сердитых, насмешливых глаз.

– Ты прекрасно знаешь, – прошептал Габриэл, – не можешь не знать, почему я оберегаю тебя, почему так поступаю.

– Нет. – Она покачала головой, будто сомневаясь в правдивости его слов. – Действительно не знаю, почему Эстер нельзя выпить немного виски и жить, как ей нравится. Почему ты хочешь, чтобы она чувствовала себя несчастной?

Габриэл раздраженно вздохнул, ощущая, как его начинает бить дрожь.

– Просто не могу смотреть, как ты катишься вниз. Не хочу, чтобы однажды, оказавшись старой и одинокой, ты осознала глубину своего падения, и вокруг не нашлось бы никого, кто уважал тебя.

Он испытывал смущение. Хватит объяснений – нужно скорее покинуть дом. Как только он выйдет отсюда, кошмар закончится.

– Я не совершила ничего такого, преподобный, чего могла бы стыдиться. Надеюсь и в дальнейшем ничего плохого не сделаю, – сказала Эстер.

Услышав слово «преподобный», Габриэлу захотелось ударить девушку, но вместо этого он взял ее руки в свои. Теперь они смотрели друг другу в глаза. В ее взгляде сквозили удивление и еле скрываемый триумф; их тела почти соприкасались, и Габриэл знал, что надо отступить. Но он не двигался – просто не мог.

– Однако не ручаюсь, преподобный, – предупредила Эстер, намеренно поддразнивая его, – что сумею помешать вам делать то, чего вы потом будете стыдиться.

Габриэл крепко сжимал руки девушки, словно находился посреди моря, и эти руки были спасательным кругом, с которым можно доплыть до берега. «Господи помилуй! – молился он. – Господи помилуй! Не дай упасть!» Но Габриэл не отстранялся от Эстер, как надеялся, а, напротив, притягивал ее к себе. В глазах девушки он прочитал то, чего не видел много дней и ночей.

– Нет, ты знаешь, – твердо сказал он, – почему я постоянно волнуюсь за тебя, почему страдаю, когда смотрю на тебя.

– Ты никогда ничего такого не говорил, – возразила она.

Его ладонь соскользнула на талию Эстер и задержалась там. Ее грудь слегка касалась его пиджака – тело вспыхнуло огнем, горло перехватило. Габриэла захватил мощный поток, неуемная дьявольская страсть, она несла его вперед, будто безжизненное тело утопленника.

– Все ты знаешь, – прошептал он и, дотронувшись до груди Эстер, зарылся лицом ей в шею.

Вот так Габриэл пал – первый раз после обращения к Богу и последний – в жизни. Пали оба: он и Эстер, и произошло это в кухне белых хозяев при включенном свете и полуоткрытой двери. Они судорожно сжимали друг друга, сгорая от страсти. Падение было абсолютным: время перестало существовать, канули в небытие грех, смерть, ад и Суд Божий. Осталась только Эстер, в этом худеньком теле сосредоточились вся тайна и страсть мира, только она была ему нужна. Утратив представление о времени, Габриэл не помнил подробностей их грубого, потного, нечистого соития; не помнил, как трясущимися руками раздел Эстер на том месте, где они стояли; как платье наконец упало порванными силками на пол; как сорвал с нее белье, ощутив под руками голую живую плоть. Как Эстер сопротивлялась, повторяя: «Не здесь, не здесь»; как в уголке его сознания мелькали тревожные мысли об открытой двери, о проповеди, которую нужно произнести, о Деборе. Как мешал им стол; как галстук чуть не задушил его, пока ее руки не ослабили узел. Как, наконец, они очутились на полу и со стонами, обливаясь по́том, сплелись воедино. Помочь им теперь не мог никто – ни Небеса, ни люди; только они сами – одни во всем мире – могли помочь друг другу.

Был Ройал, его сын, зачат в тот вечер? Или в следующий? Или позднее? Их связь продолжалась всего девять дней. Затем Габриэл опомнился – через девять дней Господь дал ему силы сказать Эстер, что между ними ничего не может быть.

К его решению она отнеслась так же несерьезно, почти насмешливо, как и к его грехопадению. За эти девять дней Габриэл понял, что Эстер считает его страхи и волнения странными и детскими – только усложняющими жизнь. Она вообще относилась к жизни по-другому, не так, как он, – хотела, чтоб та была простой и ясной. Эстер жалела Габриэла из-за его постоянной озабоченности. Когда они находились вдвоем, он пытался передать ей свои страхи, уверяя, что Бог накажет их за общий грех. Но она и слушать не хотела: «Ты сейчас не на кафедре. Ты со мной. Даже преподобный имеет право снять одежду и быть мужчиной». Когда Габриэл объявил, что им надо расстаться, Эстер не спорила, хотя выглядела разгневанной. Ее глаза говорили, что он – дурак, но, как бы страстно она его ни любила, не в ее правилах было удерживать то, что уплывало из рук.

Итак, их отношениям пришел конец. Хотя разрыв оставил Габриэла израненным и душевно опустошенным и уважение Эстер было утрачено навсегда (Габриэл молился, чтоб она больше не приходила слушать его проповеди), он благодарил Бога за то, что не увяз еще глубже. И просил, чтобы Бог простил его и не дал вновь пасть.

Но его пугала и заставляла чаще обычного преклонять колени и молиться мысль, что, раз споткнувшись, можно споткнуться опять. Связь с Эстер разбудила в нем плотского человека, который знал, что одерживать такого рода победы можно не единожды. Этот человек напомнил ему, что, несмотря на всю его праведность, он еще молод, женщины по-прежнему испытывают к нему влечение, и стоит только протянуть руку – любая будет принадлежать ему, даже прихожанка из церкви. Габриэл старался изжить непристойные видения в супружеской постели, пробудить желание в Деборе, ненависть к которой росла с каждым днем.

В начале весны между ним и Эстер состоялся разговор. Земля еще не освободилась от месива из снега и льда; солнечный свет заливал все вокруг; голые ветви деревьев тянулись к неяркому солнцу в нетерпеливом стремлении поскорее обрести листья и цветы. Габриэл стоял у колодца и тихо напевал церковный гимн, благодаря Господа за то, что Он отвел от него беду. Эстер спустилась с крыльца во двор, и хотя он слышал легкие шаги и знал, что это она, обернулся не сразу.

Габриэл подумал, что ей нужна помощь по дому. Эстер стояла и молчала. На ней было легкое, ситцевое платье в светло- и темно-коричневых квадратиках, волосы туго обтягивала лента. Она была похожа на маленькую девочку, и Габриэл чуть не улыбнулся. «Что случилось?» – спросил он, почувствовав в сердце боль.

– Габриэл, у меня будет ребенок.

Он удивленно посмотрел на нее, и она заплакала. Габриэл осторожно поставил ведра с водой на землю. Эстер протянула к нему руки, но он отшатнулся.

– А ну, перестань реветь. Что ты такое несешь?

Но, позволив себе расплакаться, она уже не могла остановиться. Слезы лились и лились, а сама Эстер стояла, слегка покачиваясь и закрыв лицо руками. Габриэл в панике оглядел двор и вход в дом.

– Перестань, говорю тебе! – прикрикнул он на девушку, все еще не решаясь до нее дотронуться. – Объясни толком, в чем дело?

– Я сказала, – прорыдала Эстер. – У меня будет ребенок. – Она взглянула на Габриэла, лицо ее сморщилось, и слезы потекли ручьем. – Клянусь Богом! Я не выдумала! Клянусь Богом!

Габриэл не мог отвести от нее глаз и в то же время ненавидел ее.

– Когда ты узнала?

– Недавно. Сначала считала, что ошиблась. Но нет, все так и есть. Габриэл, что нам делать?

Стоило Эстер поднять голову, как ее рыдания усилились.

– Ну, будет, – произнес Габриэл, сам удивившись своему спокойствию. – Мы что-нибудь придумаем, только не плачь.

– Что, Габриэл? Скажи мне – ты знаешь, что делать?

– Возвращайся в дом. Сейчас не время разговаривать.

– Габриэл…

– Говорю тебе – иди в дом, женщина. Иди скорее!

Эстер не двигалась и продолжала смотреть на него.

– Поговорим об этом сегодня вечером. Тогда все и обсудим.

Она повернулась и стала подниматься по ступенькам.

– Вытри глаза, – шепнул Габриэл.

Наклонившись, Эстер промокнула глаза подолом платья и немного задержалась на ступеньке. Он смотрел на нее. Потом она выпрямилась и, не оглянувшись, вошла в дом.

У нее будет его ребенок – его ребенок? А в Деборе, несмотря на все их старания, на смирение, с которым она отдавала ему свое тело, никак не зарождалась новая жизнь. Семя проповедника проросло в лоне Эстер, чуть ли не шлюхи.

Габриэл взял, словно в трансе, тяжелые ведра и понес к дому, который теперь – высокий, с блестящей на солнце крышей и окнами с золотыми бликами, – казалось, следил за ним и подслушивал; солнце над головой и земля внизу прекратили свое движение; вода в ведрах плескалась, предостерегая его миллионами разных голосов; а мать испуганно подняла голову.

Они говорили в кухне, пока Эстер убиралась.

– Почему ты думаешь, что это мой ребенок? – спросил Габриэл.

Она уже не плакала.

– Не говори со мной так, – попросила она. – У меня нет привычки привирать, и нет столько мужчин, чтобы запутаться.

Эстер держалась холодно и по-деловому, с подчеркнутой сосредоточенностью убирала на место посуду и на него почти не смотрела.

Габриэл не понимал, как с ней говорить.

– Ты матери уже рассказала? – помолчав, произнес он. – Была у врача? Как можешь ты быть настолько уверена?

Эстер глубоко вздохнула:

– Нет, я ничего не рассказала матери. С ума еще не сошла. Ты единственный, кто знает.

– Но как ты можешь быть уверена? – повторил он. – Ты ведь не была у врача.

– К какому врачу мне идти в этом городе? Идти к врачу – все равно что залезть на крышу и прокричать во все горло о своей беременности. Нет, я не была у врача. Мне и без него понятно, что там у меня внутри.

– И давно ты узнала?

– Может, месяц назад или недель шесть.

– Шесть недель? А почему молчала?

– Хотела подождать, чтобы окончательно убедиться. Зачем зря огород городить, если есть сомнения. И тебя раньше времени не хотелось видеть расстроенным, испуганным и злым – вот как сейчас. – Эстер посмотрела на него и продолжила: – Утром ты сказал: мы что-нибудь придумаем. Так что нам делать? Об этом надо думать сейчас, Габриэл.

– Что нам делать? – повторил, почувствовав, как жизненные силы покидают его. Габриэл сел на кухонный стол и уставился на витиеватый узор на полу.

Но у Эстер с жизненными силами было все в порядке; она подошла к столу и тихо произнесла, глядя на Габриэла злющими глазами:

– Ты меня удивляешь. Просто странно тебя слушать. Ты смотришь и прикидываешь, как поскорее избавиться от него – и от меня тоже. Но так ведь не всегда было, преподобный, правда? Было время, когда ты не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме меня. А что сейчас? Провалиться мне на этом месте, если ты думаешь обо мне.

– Женщина, не говори, как малый ребенок. Знаешь ведь, что у меня есть жена и… – Он хотел еще кое-что добавить, но не нашел слов и замолчал.

– Да, знаю, – кивнула она, – но я хочу сказать: если ты мог позабыть о ней однажды, то можешь позабыть и второй раз.

Габриэл не сразу ее понял, а потом выпрямился, и зрачки его расширились от гнева.

– Ты это о чем, женщина?

На лице Эстер не дрогнул ни один мускул – даже отчаяние и злоба не помешали Габриэлу разглядеть, что перед ним не прежняя легкомысленная девчонка, какой он привык ее считать. Неужели она изменилась за столь короткое время? В этом было ее преимущество. Габриэл не был готов к такой перемене, Эстер же сразу оценила мужчину, и никакие перемены не смогли бы ее удивить.

– Ты знаешь, что я хочу сказать. С этой костлявой, черной женщиной у тебя нет будущего. Ее ты тоже никогда не сделаешь счастливой, и детей у вас не будет. Не понимаю, о чем ты думал, когда на ней женился. И твой ребенок родится у меня – не у нее.

– Так ты хочешь, чтобы я ушел от жены к тебе?

– Мне казалось, ты и сам не раз думал об этом.

– Если ты помнишь, – произнес Габриэл, еле сдерживая гнев, – о подобном я даже не заикался. Никогда не говорил, что хочу бросить жену.

– А я и не утверждаю, что ты это говорил!

Оба сразу же посмотрели на закрытую дверь кухни – на сей раз они находились в доме не одни. Эстер вздохнула и провела рукой по волосам, и Габриэл заметил, что рука дрожит – сдержанность давалась девушке с трудом.

– Так ты считаешь, женщина, что я готов бежать с тобой и где-то вести греховную жизнь только из-за слов о брыкающемся ребенке в твоем животе? Неужели ты правда думаешь, будто я такой дурак? Моя жизнь мне не принадлежит – я выполняю Божью работу. Не принадлежит даже этому ребенку – если, конечно, он мой.

– Этот ребенок твой. И нечего об этом больше говорить. А что касается греховной жизни, то не так давно, как раз в этой кухне ты ни к чему так не стремился, как именно к ней.

– Да, – кивнул он, поднимаясь и отворачиваясь от нее. – Я поддался искушению и пал. Я не первый мужчина, согрешивший из-за распутной женщины.

– Поосторожнее со словами, – осадила его Эстер. – Я тоже не первая девушка, соблазненная святошей.

– Соблазненная? – воскликнул Габриэл. – Ты? Разве тебя можно соблазнить? Да ты шляешься по улицам, как последняя шлюха, тебе бы только веселиться! И смотришь мне в глаза и говоришь, что тебя соблазнили? Не будь меня – был бы другой.

– Но был ты, – заявила она. – И я хочу знать, что мы будем делать.

Габриэл взглянул на Эстер. Выражение ее лица было холодным и жестким – в этот момент она была некрасива, такой прежде он ее не видел.

– Не знаю, – сказал он, – что мы будем делать. Но могу посоветовать, что делать тебе. Выходи замуж за одного из тех парней, с кем болталась по подворотням. Я с тобой никуда не поеду.

Эстер опустилась на стул, глядя на него с презрением. Опустилась – как рухнула, словно ее ударили. Габриэл понимал – она собирается с духом; потом Эстер заговорила, и то, что она произнесла, повергло его в ужас.

– А если я расскажу обо всем в городе – твоей жене, прихожанам церкви и остальным, как тогда, преподобный?

– Ты думаешь, кто-нибудь поверит тебе? – спросил он, чувствуя, как погружается в зловещую пучину одиночества.

Эстер рассмеялась:

– Кто-нибудь да поверит, и этого хватит, чтобы отравить тебе жизнь. – Она следила за ним. Габриэл мерил шагами кухню, стараясь не смотреть на Эстер. – Вспомни первый вечер, и нас прямо здесь, на чертовом полу, у белого семейства, и тогда ты поймешь, что поздно рассказывать мне байки о своей святости. Впрочем, плевать, ври, если тебе так удобнее, но для себя не вижу причин, чтобы страдать из-за твоего вранья.

– Можешь трепать языком, сколько хочешь, только помни: тебе от этого лучше не будет.

– А я не стремлюсь казаться святой. Ты женатый человек, проповедник – так кого будут осуждать сильнее?

Эстер одержала очередную победу, и Габриэл посмотрел на нее с ненавистью, но к этой ненависти, однако, примешивалось прежнее желание.

– Ты ведь знаешь – жениться я не могу, – сказал он. – Так что делать?

– Не сомневаюсь, будь ты свободен, все равно не женился бы, – усмехнулась Эстер. – Зачем тебе в жены шлюха вроде меня? Такие хороши на ночь, когда темно и никто не видит, как ты мараешь свое святое тело, кувыркаясь с Эстер. Она годится только на то, чтобы сгинуть и родить твоего ублюдка где-нибудь в лесу. Разве не так, преподобный?

Габриэл молчал. Он не мог найти слов. Внутри была только тишина, сродни могильной.

Эстер поднялась и направилась к открытой кухонной двери и там стояла, повернувшись к нему спиной, глядела во двор и на тихие улицы, где догорали и гасли последние слабые лучи солнца.

– Да я и сама не больше твоего хочу быть с тобой, – заявила она. – Мне не нужен трусливый мужчина, который стыдится меня. Ничего хорошего он мне не принесет. – Эстер обернулась и смело посмотрела Габриэлу в лицо – последний раз, и этот взгляд он не забудет до самой смерти. – Мне от тебя нужна только одна вещь. Сделай ее, и расстанемся по-хорошему.

– Что именно? – спросил Габриэл.

– Я могла бы всем в городе рассказать, каков избранник Божий. Но не сделаю этого – не хочу, чтобы мама и папа знали, какая я у них глупая. Я не стыжусь своего поступка – я стыжусь тебя, заставившего меня испытать стыд, какого я раньше не знала. Мне стыдно перед моим Богом – никогда не чувствовала себя такой дешевкой, как с тобой.

Он молчал. Эстер снова отвернулась.

– Я… хочу куда-нибудь уехать, – продолжила она, – и там родить ребенка, а остальное выбросить из головы. Мне надо уехать и привести себя в порядок. Вот что от тебя требуется, и это совсем недорого. Видимо, нужен истинный праведник, чтобы сделать из девушки шлюху.

– У меня нет денег, женщина, – заявил Габриэл.

– В таком случае, черт подери, тебе лучше их поскорее найти.

Эстер вдруг расплакалась. Габриэл непроизвольно шагнул к ней, но она отпрянула.

– Я могу обойти округу с проповедями, – беспомощно предложил он. – Надо ведь собрать достаточно денег, чтобы ты сумела уехать.

– Сколько тебе потребуется времени?

– Наверное, месяц.

Эстер покачала головой:

– Так надолго я не останусь.

Они стояли около открытой кухонной двери – Эстер боролась с подступавшими слезами, а Габриэл старался превозмочь стыд. И мог только непрерывно мысленно повторять: «Господи! Господи! Господи!»

– И ты ничего за все время не накопил? – наконец спросила она. – Вроде ты давно уже женат, мог бы накопить.

Он вспомнил, что с самой их свадьбы Дебора откладывала деньги на черный день. Она хранила их в жестяной коробке на буфете. «Один грех ведет к другому», – подумал Габриэл.

– Есть немного, – сказал он. – Но сколько – точно не знаю.

– Принеси завтра.

– Хорошо.

Габриэл глядел, как Эстер направилась от дверей к кладовке за шляпой и пальто. Одевшись, она молча прошла мимо него и спустилась по лестнице во двор. Эстер открыла калитку и свернула на длинную, тихую, в пылающих солнечных бликах улицу. Двигалась она медленно, втянув голову в плечи, словно ей было холодно. Габриэл провожал ее взглядом, вспоминая, как часто вот так же смотрел ей вслед, только тогда у нее была другая походка, и звенел смех, будто в насмешку над ним.

Когда Дебора спала, он украл деньги и утром отдал Эстер. В тот же день она уволилась и через неделю уехала – по словам родителей, в Чикаго, в поисках лучшей жизни.

После этих событий Дебора стала еще молчаливее. Иногда Габриэл был уверен, что жена знает об исчезновении денег и о том, что именно он их взял. Порой был уверен, что ей известно все – про воровство и причину этого воровства. Но Дебора молчала. Весной Габриэл ушел проповедовать и отсутствовал три месяца. Вернувшись, положил заработанные деньги на прежнее место. Все это время банка пустовала, и трудно было понять, знает Дебора о воровстве или нет.

Надо все забыть и начать жить заново, решил он.

Но летом пришло письмо без обратного адреса и фамилии, только штемпель на марке свидетельствовал о том, что оно из Чикаго. Письмо ему вручила за завтраком Дебора, не обратившая, похоже, внимания ни на почерк, ни на штемпель. Она передала его вместе с пачкой брошюр из Библейского центра, которые оба еженедельно распространяли по городу. Дебора тоже получила письмо – от Флоренс, и, возможно, оно отвлекло ее внимание.

Письмо от Эстер заканчивалось так:

«Понимаю, я совершила ошибку и теперь расплачиваюсь за нее. Но не думай, что ты избежишь расплаты. Не знаю, когда и как это произойдет, но ты обязательно будешь наказан. Я не такая уж праведница, однако плохое от хорошего могу отличить.

Я рожу ребенка и воспитаю его, как мужчину. Не буду читать ему главы из Библии и водить на проповеди. Даже если сын станет последним пьяницей, все равно он будет лучше своего папаши».

– Что пишет Флоренс? – спросил Габриэл, скомкав письмо в кулаке.

Дебора слабо улыбнулась:

– Ничего особенного, дорогой. Но, похоже, она выходит замуж.

К концу лета Габриэл снова ушел проповедовать. Он больше не мог выносить дом, работу, даже сам город – ему опротивело каждый день видеть одни и те же пейзажи и людей, которых он знал всю жизнь. Габриэлу стало казаться, будто над ним посмеиваются, осуждают его, в глазах окружающих он замечал отражение своей вины. Произнося проповедь, не мог отделаться от ощущения, что прихожане, глядя на него, сомневаются, есть ли у него право стоять на кафедре, и презирают его, как в свое время он презирал двадцать три старших евангелиста. Когда грешники с плачем опускались на колени перед алтарем, Габриэл не испытывал прежнего радостного чувства, помня о той, что не склонилась и за которую, возможно, с него спросят на Божьем суде.

Поэтому он бежал от этих людей, от этих молчаливых свидетелей, жил и проповедовал в разных местах, желая обрести вновь священный огонь, однажды преобразивший его. Но был обречен узнать, как узнали пророки, что весь мир – тюрьма для того, кто бежит перед лицом Господа. Нигде не было покоя и исцеления, и забвения тоже не было. В какую бы церковь Габриэл ни входил, грех появлялся там раньше. Грех встречал его вместе с новыми приветливыми лицами, кричал с алтаря, а когда Габриэл поднимался на кафедру, сидел и ждал на скамье. Грех взирал на него со страниц Библии: в Священной книге не было ни единого слова, которое не заставило бы его трепетать. Говоря об Иоанне на острове Патмос, бывшем «в духе в день воскресный»[10], который узрел прошлое, настоящее и будущее и произнес: «Неправедный пусть еще делает неправду»[11], это он, Габриэл, выкрикивая эти слова, чувствовал острую боль. Это он, говоря о Давиде, пастухе, возвышенном Господом и ставшем царем Израиля, пока верующие восклицали: «Аминь!» и «Аллилуйя!» – боролся в цепях своих. И, говоря о дне Пятидесятницы, когда Дух Святой снизошел на апостолов, находившихся вместе наверху в доме, и огненные языки почили на них, вспоминал собственное крещение и то, как оскорбил Духа Святого. И, хотя имя Габриэла писалось крупными буквами на плакатах, самого его хвалили за огромную работу на ниве Божьей, и многие день за днем преклоняли колени с плачем подле него у алтаря, в Библии для него не было слов.

В своих странствиях Габриэл видел, как люди отдалились от Бога. Отвернувшись от Него, они одичали: стали поклоняться идолам из золота и серебра, дерева и камня – фальшивым божкам, неспособным их исцелить. Когда он входил в город или поселок, его встречала музыка – не церковная, а инфернальная, потакающая похоти и презирающая праведность. Женщины – многим из них больше пристало сидеть дома и учить внуков молиться – каждый вечер сладострастно извивались в прокуренных, пропахших запахом джина барах и пели «для любимого». Но «любимым» для них был всякий мужчина в любое время суток – утром, днем или ночью. Если один уезжал из города, его сменял другой. Мужчины могли утонуть в их жаркой плоти, а они бы этого и не заметили. «Все для тебя, и если ты не успел, это не моя вина». Женщины посмеивались над Габриэлом – «такой красавчик, как ты?» – и предлагали познакомить с высокой, смуглой девушкой, которая быстро отвадит его от Библии. Он спасался бегством – женщины его пугали. Габриэл стал молиться за Эстер. Ведь она может начать вот так же проводить дни, как эти женщины.

И во всех городах, где он побывал, лилась кровь. Казалось, не было ни одного дома, где кровь не взывала бы о мести; не было ни одной женщины, поющей под дерзкий звук трубы или веселящейся перед Господом, у которой не убили бы безжалостно отца или брата, любимого или сына; чья сестра не стала бы игрушкой в руках белых мужчин, а ей чудом удалось избежать той же участи. Не было ни одного мужчины, молящегося или сквернословящего; бренчащего одиноким вечером на гитаре блюз или яростно в экстазе лабающего ночами на трубе, которого не принудили бы наклонять голову и пить мутноватую жидкость белых мужчин. Не было ни одного мужчины, чью честь не погубили бы в корне, чьи чресла не обесчестили, а семя не рассеяли впустую или, что еще хуже, дали возможность прорасти, – тогда эти несчастные жили в постоянном стыде и гневе, в бесконечной борьбе. Их родственные связи были обрублены, сами они – пылинки, презрительно брошенные в вечность, опозорены – где они осядут, где пустят ростки, какие принесут плоды? Даже имена носили они чужие. Позади них была тьма, ничего, кроме тьмы, вокруг – разруха, а впереди – только адское пламя… Племя незаконнорожденных, далекие от Бога, вопиющие в пустыне!

И, что удивительно, из неведомых прежде глубин на Габриэла взирала его вера. Несмотря на окружавший его порок и тот, от кого он бежал, впереди виделось нечто вроде пылающего маяка, свидетельствующего о силе искупления грехов, именно о ней Габриэл должен проповедовать до самой смерти. Ее невозможно отрицать, хотя она и сокрушила его. Никто из живущих не был ей свидетелем, а он был и потому должен хранить веру. Нет, он не вернется в Египет ради друга, или любовницы, или незаконнорожденного сына и никогда не отвратит лицо свое от Бога, как бы плотно ни сгустилась тьма, в которой Он скрывает от него Свой лик. Наступит день, и Господь даст Габриэлу знак – тогда рассеется тьма, и Господь поднимет его, павшего так низко.

Почти одновременно с Габриэлом домой вернулась и Эстер. Мать и отчим ездили на Север, чтобы забрать ее безжизненное тело и живое дитя. Вскоре после Рождества, в последние тусклые дни года Эстер похоронили на кладбище при церкви. Был жуткий холод, земля обледенела, как и в те дни, когда Габриэл с Эстер были близки. Он стоял рядом с Деборой, держал ее дрожавшую от холода руку и смотрел, как длинный, простой, без украшений гроб опускают в землю. Мать Эстер застыла на краю глубокой ямы, прижавшись к мужу, а тот держал на руках младенца. «Господи помилуй! Господи помилуй!» – затянул кто-то; откуда-то рядом с матерью появились старухи в черном, они поддерживали женщину. Мерзлая земля застучала по крышке гроба – младенец проснулся и заплакал.

Габриэл молился, чтобы ему простили смертный грех. Молился, чтобы, когда придет время, Бог дал ему знак, что он прощен. Однако заплакавший на кладбище ребенок успел натворить в жизни много зла, покуролесить всласть и умереть, а Габриэл все еще не получал знака.

Сын рос на его глазах – чужой отцу и Богу. Дебора, подобревшая после смерти Эстер к ее семье, рассказывала, как портили Ройала безмерно баловавшие его бабка и дед – они души в нем не чаяли, уверяя, что вряд ли во внуке есть кровь белых – слишком уж он похож на Эстер, точная ее копия. Порой Дебора хмурилась, говоря об этом, а иногда улыбалась.

Дня не проходило, чтобы Габриэл не видел своего утраченного сына или не слышал о нем, а тот с возрастающей заносчивостью носил печать обреченности на своем лице. Габриэл наблюдал, как безрассудный юноша, подобно сыну Давида, катится в пропасть, предназначенную ему с момента зачатия. Казалось, он держался развязно чуть ли не с первых шагов и стал ругаться, едва начав говорить. Габриэл часто видел его на улице – вместе с другими подростками Ройал играл на краю тротуара. Однажды, когда он проходил мимо, один мальчишка произнес: «А вот идет преподобный Граймс» – и почтительно поклонился. Ройал же дерзко посмотрел на него, сказал: «Здравствуйте, преподобный!» – а потом неожиданно расхохотался. Габриэл хотел остановиться, улыбнуться мальчику и благословить, дотронувшись до его лба, но передумал и продолжил путь. За спиной послышался громкий шепот Ройала: «Думаю, у него громадный», и мальчишки дружно рассмеялись. Габриэл вдруг представил, как тяжело было матери видеть, что невежество сердечное вело его прямиком в ад.

– Хотела бы я знать, – однажды проговорила Дебора, – почему она назвала мальчика Ройал? Может, так звали его отца?

Габриэл знал, почему. Он сказал Эстер, что если Господь пошлет ему сына, то он назовет того Ройал, ведь через царский род пришла в мир вера – и его сын будет царский ребенок. И Эстер запомнила это. Давая жизнь ребенку, не упустила возможности посмеяться с помощью имени над ним и его отцом. Значит, она умерла, полная ненависти к нему, и унесла с собой в вечность проклятие им обоим.

– Это может быть имя его отца, – ответил Габриэл, – если только имя не дали на Севере в больнице после… ее смерти.

– Его бабушка, сестра Макдональд, – жена писала письмо и, говоря с ним, не поднимала головы, – считает, что отец – скорее всего, один из парней, которые, держа путь на Север, перебиваются здесь случайными заработками. Сам знаешь, кто-то из ниггеров, кому не сидится на месте. Она думает, что кто-нибудь из них и есть виновник несчастья дочери. Она говорит, что Эстер никогда не поехала бы на Север, не надейся она отыскать там отца ребенка. Потому что, уезжая, она уже была беременная, – добавила Дебора, отрываясь на мгновение от письма. – Это точно известно.

– Пожалуй, – неохотно согласился Габриэл. Его раздражала непривычная болтливость жены, но он не решался остановить ее. А Эстер лежит сейчас в земле – неподвижная и холодная, подумал он. Эстер – такая живая и бесстыдная в его объятиях.

– И еще сестра Макдональд говорит, – продолжила Дебора, – что у дочери, когда она уезжала, было совсем немного денег, и им пришлось высылать ей, сколько могли, особенно под конец срока. Мы как раз вчера об этом говорили – по ее словам, Эстер решила уехать внезапно, никакие уговоры не помогли. Мать не хотела вставать у нее на пути, но, если бы знала, в чем дело, не отпустила бы ее от себя.

– Странно все-таки, – пробормотал Габриэл, – что она ни о чем не догадалась.

– Ничего даже не заподозрила: ведь Эстер всегда все рассказывала матери – между ними не было секретов, они были как две подружки. По ее словам, она и вообразить не могла, что дочь скроет от нее, что попала в беду. – И Дебора устремила вдаль взгляд, полный жалости и боли. – Бедняжка, должно быть, она очень страдала.

– Какая необходимость вам с сестрой Макдональд сидеть и целыми днями переливать из пустого в порожнее? – отозвался Габриэл. – Столько лет прошло! Мальчик почти вырос.

– Ты прав, – кивнула Дебора, опять склоняя голову. – Но некоторые вещи не так просто забыть.

– Кому ты пишешь? – спросил он. Воцарившаяся тишина теперь так же угнетала его, как прежде – разговор.

– Твоей сестре Флоренс. Передать от тебя что-нибудь?

– Ничего. Напиши, что я молюсь о ней.

Когда Ройалу исполнилось шестнадцать лет, началась война, и всех молодых людей – сначала сыновей из семей белых, а потом сыновей и его народа – разбросало по разным странам. Каждый вечер Габриэл на коленях молился, чтобы Ройалу не пришлось воевать.

– А я слышала, что он сам хочет попасть на войну, – сказала Дебора. – Его бабушка говорила, что он каждый день скандалы устраивает из-за того, что та не позволяет ему записаться в добровольцы.

– Похоже, эти молодые люди не угомонятся, пока их не изувечат на войне или вообще не убьют, – угрюмо произнес Габриэл.

– Ты же знаешь молодежь! Они никого не слушают, а когда начнут что-то понимать, будет поздно.

Когда Дебора заговаривала о сыне, внутри Габриэла что-то замирало от ужаса. Много раз хотел он облегчить душу и открыться жене, но она не давала ему возможности. Дебора не говорила ничего такого, что позволило бы впасть в исцеляющее смирение и исповедоваться или сказать наконец, как сильно он ненавидит ее за бесплодие. Дебора не требовала от Габриэла того, что давала сама, – в этом ее, во всяком случае, нельзя было упрекнуть. Она вела дом и делила с ним ложе, как и прежде, ухаживала за больными и утешала умирающих. Супружество, которое в представлении Габриэла должно было принести одни насмешки, – напротив, возвысило его в глазах других, и теперь никто не мог вообразить, чтобы каждый из них выбрал себе другую пару. Даже плохое здоровье Деборы, слабевшей с годами, из-за чего она все чаще оставалась в постели, бесплодие и старый позор выглядели как таинственное доказательство ее богоизбранности.

После последних слов жены Габриэл произнес: «Аминь» – и откашлялся.

– А ты знаешь, – продолжила она с прежней веселостью, – порой он напоминает мне тебя в молодости.

Габриэл не посмотрел на жену, хотя чувствовал на себе ее взгляд, а потянулся за Библией и раскрыл ее.

– Молодые люди не изменятся, если Иисус не войдет в их сердца.

На войну Ройал не пошел, но тем же летом уехал в другой город и устроился рабочим на судоремонтный завод. До конца войны Габриэл его не видел.

В тот день, который ему никогда не забыть, он шел после работы за лекарством для Деборы, которая слегла с болью в спине. Было не поздно, но улицы были мрачные и пустые – лишь в небольших островках света, льющегося из бильярдных и баров, вырисовывались фигуры белых мужчин, стоявших небольшими группками. Когда Габриэл проходил мимо, разговор смолкал, в полных ненависти взглядах сквозило неприкрытое желание убить его. Однако он шагал молча, склонив голову; к тому же все знали, что Габриэл – проповедник. Кроме него, на улице не было ни одного чернокожего.

В то утро за городом нашли труп солдата с раскромсанным телом, униформа его разодралась, и в местах разрывов черной кожи выступила кровоточащая красная плоть. Он лежал лицом вниз у корней дерева, вцепившись ногтями в истоптанную землю. Солдата перевернули – его рот был широко раскрыт, в глазах застыло выражение изумления и ужаса. Промокшие от крови брюки были разорваны, открыв при холодном, бледном утреннем свете чресла с густыми волосами, слипшимися от крови в черно-рыжий комок, и, казалось, еще пульсирующую рану. Труп в полном молчании перенесли домой, оставив за закрытыми дверями с родными, которые сидели, плача, молясь и взывая о мщении.

Один из мужчин плюнул прямо под ноги Габриэлу, но тот невозмутимо двинулся дальше, и за его спиной кто-то одобрительно произнес, что он хороший негр и от него вреда нет. Габриэл надеялся, что с ним не заговорят и ему не придется улыбаться этим белым мужчинам. Он шел, сдерживаемый осторожностью, как стрелой, и молился, как учила мать, о ниспослании милосердной помощи. И в то же время перед его глазами стояла картина: он бьет ногой белого мужчину по голове – еще и еще, пока та не повисает на сломанной шее, а безжалостная нога не обагряется потоком хлынувшей крови. «Сама рука Божья увела сына из города, – подумал Габриэл, – ведь, останься он здесь, его бы непременно убили», – и тут, свернув за угол, наткнулся на Ройала.

Сын был теперь с него ростом – широкоплечий и худой. В новом костюме – синем, в широкую голубую полоску; под мышкой – сверток в коричневой оберточной бумаге, перевязанный бечевкой. Мгновение оба смотрели друг на друга. Во взгляде Ройала сквозила враждебность, потом, признав Габриэла, он вынул изо рта зажженную сигарету и приветствовал того несколько раздраженно: «Здрасьте, сэр». Голос его звучал грубо, дыхание отдавало виски.

У Габриэла в горле встал ком, и он не сразу ответил. Затем с трудом проговорил: «Здравствуй!» Они стояли, дожидаясь, не скажет ли другой что-нибудь более существенное. Молодой человек уже собрался продолжить путь, но тут Габриэл вспомнил о белых мужчинах за углом.

– Эй, парень, – сказал он. – Ты в своем уме? Разве непонятно, что тебе нельзя разгуливать здесь?

Ройал посмотрел на него неуверенно, не зная, рассердиться ему или рассмеяться, и тогда Габриэл изменил тон: «Я только хотел предупредить – будь осторожен, сынок. Сегодня на улицах одни белые. Вчера ночью они… убили…»

Он замолчал. Ему представилось, словно во сне, распростертое на земле неподвижное тело Ройала, и на глазах выступили слезы.

На лице Ройала мелькнуло нечто отдаленно похожее на презрительную жалость.

– Да, знаю, – резко ответил он. – Но меня никто не тронет. Одного ниггера им на неделю хватит. Мне тут недалеко.

И тут угол, на котором они стояли, казалось, закачался под тяжестью смертельной опасности. Это продолжалось мгновение, к ним будто устремились смерть и разрушение: двое чернокожих мужчин, одни в темном, безмолвном городе, по которому, как хищники, крадутся белые мужчины, – на что им надеяться, если их застанут тут за тихим разговором? Наверняка подумают, что ниггеры готовят план мщения. И, чтобы спасти сына, Габриэл решил уйти.

– Храни тебя, Господь, сынок, – сказал он. – Уходи, не задерживайся.

– Да. Спасибо. – Ройал отошел, но, поворачивая за угол, оглянулся. – Вы тоже поосторожнее, – добавил он с улыбкой.

Молодой человек скрылся за углом. Габриэл прислушался к звуку удалявшихся шагов. Постепенно все стихло – никто не угрожал Ройалу, и скоро повсюду воцарилась тишина.

После этого случая не прошло и двух лет, как Дебора сообщила ему, что его сын умер.

Джон пытался молиться. В церкви было шумно – вокруг все молились, плакали и пели. Солировала сестра Маккендлес, она чуть ли не одна пела гимн, другие же, не переставая, стонали и рыдали. Этот гимн сопровождал Джона с рождения:

«Боже, я иду, Боже,

Я уже обулся».

Джон мысленно видел, как женщина стоит на святом месте, прося Господа спасти тех, кто сейчас молит Его об этом, – голова запрокинута, глаза закрыты, ноги отбивают ритм на полу. Сейчас она не была похожа на ту сестру Маккендлес, которая порой навещала их. Та каждый день ездила в центр города, где работала на семью белых, и, возвращаясь вечером домой, с трудом поднималась по длинной темной лестнице. Теперь ее лицо преобразилось, все стало новым благодаря исцеляющей силе спасения.

«Спасение возможно, – звучал внутренний голос. – Бог существует. Смерть может настигнуть тебя в любой момент – так чего ты медлишь? Сейчас самое время обратиться к Господу». Спасение реально для всех собравшихся – значит, и для Джона тоже. Стоит протянуть руку – и Бог коснется ее, стоит возопить – и Он услышит. Ведь все остальные, которые радостно взывают к Нему, тоже когда-то тонули в грехах, как он сегодня, но обратились к Богу, и Он их услышал и избавил от страданий. А что Бог делает для других, Он может сделать и для тебя.

Но от всех ли страданий? Почему плачет мать? Почему хмурит брови отец? Если Божья сила так велика, почему в жизни столько горя?

Раньше Джон не думал об этом; скорее, не думал так определенно. Так было всегда, все последние годы, совсем рядом, но он не размышлял над этим. Однако сейчас вопрос встал ребром, был постоянно перед глазами – никак не избежать, его зияющая пасть все больше ширилась. Казалось, эта пасть вот-вот поглотит его. Только рука Господа могла помочь. Но через мгновение Джон понял (по болезненно охватившему его смятению, которое смяло – навсегда? – странное, однако успокаивающее состояние сознания), что рука Господа подведет его к упорно выжидавшей жертву пасти, к оскаленным зубам, к жаркому дыханию огня. Он окажется во мраке и останется там, пока в некое непредсказуемое время рука Господня не коснется его и не извлечет оттуда. Тогда он, Джон, пребывавший прежде в темноте, перестанет быть собой, а будет другим человеком. Он изменится навсегда – посеянного в бесславии, его поднимут во славе: он родится заново.

И тогда он не будет сыном своего отца, а будет сыном Царя Небесного. Ему не придется испытывать страх перед земным отцом – ведь в случае ссоры он всегда сможет прибегнуть к помощи другого Отца, который любит его и сошел на землю, чтобы умереть ради него. Они с отцом станут равными перед Богом. Отец больше не сможет бить его, презирать и высмеивать – ведь он, Джон, избранник Божий. И говорить с отцом он будет, как обычно друг с другом мужчины, как сыновья с отцами – не со страхом, а с нежным доверием, не с ненавистью, а с любовью. Отец не отвергнет сына – ведь сам Бог избрал его.

Но, содрогаясь в ужасе от собственных мыслей, Джон понимал, что желает иного. Он не хотел любить отца, он хотел его ненавидеть, пестовать это чувство и однажды выразить его словами. Джон не нуждался в отцовских поцелуях – слишком много побоев перенес раньше. И с трудом представлял день, когда ему вдруг захочется взять отца за руку – как сильно бы он сам ни изменился. Сегодняшняя смута в душе не могла вырвать с корнем ненависть, она крепко сидела в нем – единственное, что оставалось неколебимым.

Джон, смущенный и измученный этими мыслями, еще ниже склонил голову перед алтарем. Вот если б отец умер! – тогда для Джона открылась бы дорога, как открывается она для других. Но и, будь отец в могиле, Джон по-прежнему ненавидел бы его: ведь тот и в этом случае остался бы его отцом. Могила – недостаточное для него наказание, нужно, чтоб восторжествовала справедливость, свершилась месть. Ад, вечный, непрекращающийся, неугасимый – вот удел отца, и он, Джон, должен видеть его гибель своими глазами и улыбаться, смеяться громко, услышав наконец вопли отца о пощаде.

Но и тогда не наступит конец. Отец – это навсегда.

Какие ужасные мысли! – но сегодня ему безразлично. Где-то в этой смуте, в темной глубине сердца, в его смятении было нечто, что ему необходимо найти. Джон не мог молиться. Его разум был подобен морю, бушующему и слишком глубокому даже для самого смелого человека на свете, кто захотел бы в него погрузиться и разглядеть покоившиеся на дне драгоценности и всякие обломки – кости и украшения, причудливые раковины, желе, которое когда-то было плотью, жемчужины, бывшие раньше глазами. Окруженный со всех сторон тьмой, Джон находился во власти этого моря.

В то утро, когда Габриэл встал и собрался идти на работу, небо затянуло, оно стало почти черным, дышать было трудно. К вечеру поднялся ветер, разверзлись небеса, и полил дождь. Он хлестал с такой силой, словно люди в очередной раз вынудили Бога устроить потоп. Дождь сдувал с улиц согнувшихся пополам пешеходов, загонял в дома детей, с пугающей яростью бил по высокой, прочной стене и с такой же силой – по пристройке и по стене лачуги, хлестал кору и листья деревьев, приминал высокую траву, ломал головки цветов. Мир потемнел – везде и навсегда, стекла поплывших окон, казалось, собрали все слезы вечности и могли в любой момент разбиться под действием этой силы, неудержимой, неожиданно обрушившейся на землю. Габриэл возвращался сквозь это буйство воды (не освежившей, однако, воздух) домой, где ждала его Дебора, редко покидавшая в последние дни постель.

Не провел он в доме и пяти минут, как понял: молчание жены изменилось, что-то новое появилось в нем, и оно грозило прорваться.

Габриэл бросил на Дебору взгляд из-за стола, за которым сидел и ел приготовленный женой из последних сил ужин.

– Как чувствуешь себя сегодня, старушка? – спросил он.

– Да как обычно, – улыбнулась она. – Не лучше и не хуже.

– Мы собираемся всей церковью молиться за тебя. Вот увидишь, ты встанешь на ноги.

Дебора промолчала, и Габриэл принялся за еду. Но жена продолжала смотреть на него, и он поднял голову.

– Сегодня я услышала плохие новости, – медленно проговорила Дебора.

– Что такое?

– Днем приходила сестра Макдональд, она была в ужасном состоянии. – Габриэл сидел неподвижно и не сводил с жены глаз. – Она получила письмо с сообщением, что ее внука – Ройала убили в Чикаго. Несчастная семья – на них словно проклятие. Сначала мать, теперь сын.

Некоторое время Габриэл мог только с глупым видом смотреть на Дебору. Еда во рту понемногу тяжелела и сохла. За окном вовсю хлестал дождь, сверкнула молния. Габриэл попытался проглотить еду, но она застревала в горле. Его стала бить дрожь.

– Ройал жил в Чикаго около года, – продолжила Дебора. – Болтался без дела, пил. Его бабушка мне рассказала, что вроде он сел однажды играть в компании северных негров, и один из них вдруг взбесился, решив, будто парень мухлюет, вытащил нож и пырнул его. Ударил в горло, и она говорит, что внук умер прямо там, на полу в баре, его даже не успели отвезти в больницу.

Дебора сменила положение в кровати и бросила взгляд на мужа:

– Какой тяжелый крест Господь возложил на ее плечи!

Габриэл пытался заговорить, перед его глазами возникли похороны Эстер на церковном кладбище и слабый крик младенца:

– Его похоронят здесь?

Дебора с удивлением посмотрела на него:

– Здесь? Но, дорогой, его уже похоронили на кладбище для бедных. Никто больше не увидит лица этого несчастного.

И тут Габриэла прорвало – он беззвучно заплакал за столом, мелкая дрожь сотрясала его тело. Все это время Дебора не сводила с него глаз; наконец Габриэл упал головой на стол, опрокинув чашку с кофе, и зарыдал в голос. Казалось, весь мир лил слезы, волны горя катились по земле: плакал Габриэл, дождь стучал по крыше и колотил по окнам, разлился и капал на пол кофе.

– Габриэл… этот Ройал… он плоть от плоти твой, да?

– Да, – ответил он, испытывая, несмотря на острую боль, радость от того, что наконец произнесет эти слова. – Ройал – мой сын.

Снова воцарилась тишина.

– И ты сделал так, чтобы она отсюда уехала? Потому ты и взял деньги из банки?

– Да.

– Зачем ты это сделал, Габриэл? Почему позволил ей уехать и умереть вдали одной? Почему ничего не сказал мне?

Ему нечего было ответить. Он сидел, опустив голову.

– Почему? – настаивала Дебора. – Я никогда не спрашивала тебя, но у меня есть право знать. Ведь ты так мечтал о сыне.

Габриэл, пошатываясь, поднялся из-за стола, медленно подошел к окну и стал вглядываться в даль.

– Я молил Бога о прощении, – с болью проговорил он. – Но сына от шлюхи не хотел.

– Эстер не была шлюхой.

– Но и женой не была. Я не мог жениться на ней. У меня была уже жена – ты. Эстер не думала о Боге, она потащила бы меня за собой прямо в ад.

– Так почти и произошло, – заметила Дебора.

– Господь удержал меня, – продолжил Габриэл. За окном громыхал гром и сверкали молнии. – Он протянул длань Свою и удержал меня. – И горячо добавил: – Не мог я поступить иначе. – А потом с силой выкрикнул: – Что я мог сделать? Ведь я – проповедник! И разве мог я оставить тебя? – Габриэл посмотрел на жену – старую, черную, терпеливую, от нее исходил запах болезни, старости и смерти. – Не сомневаюсь, – сказал он, и слезы заструились по его щекам, – что сегодня ты счастлива, старушка. Ведь тебе сообщили, что Ройал, мой сын, мертв, а сама ты родить не могла. – Он снова повернулся к окну. – Ты давно это знала?

– Я знала, – вздохнула она, – еще с того далекого вечера, когда Эстер пришла в церковь.

– У тебя порочное воображение. Тогда я и пальцем ее не тронул.

– Это правда, но мне уже было больно.

Габриэл отошел от окна и, стоя около кровати, смотрел на жену.

– Все эти годы, Габриэл, я непрестанно молилась, чтобы Господь коснулся меня и сделал такой же, как остальные женщины, как те женщины, которых ты знал. – Дебора говорила спокойно, терпеливое и мирное выражение не сходило с ее лица. – Но Он не хотел этого. Наверно, я никак не могла забыть… что сделали со мной, когда я была чуть ли не подростком. – Она замолчала и отвернулась. – И если бы ты, Габриэл, открылся мне… хотя бы в день похорон несчастной девушки, если бы захотел признать бедного малыша, мне было бы безразлично, что скажут люди и куда мы поедем. Я вырастила бы Ройала как собственного сына… Клянусь Богом, я сделала бы это, и сейчас он был бы жив.

– Дебора, – спросил он, – о чем ты все время думаешь?

Она улыбнулась:

– Я думаю, как страшно, когда Бог исполняет твое желание. – Дебора помолчала. – Я мечтала о тебе с тех пор, как себя помню. И получила.

Габриэл вернулся к окну. Лицо его было мокро от слез.

– Дорогой, моли Бога о прощении. И не прекращай просить, пока Он не даст тебе знак.

– Да, – вздохнул он. – Буду уповать на Господа.

Наступила тишина. Слышался только шум стихии. Дождь лил как из ведра. Молнии пронзали небо, сотрясавшееся от грома.

– Послушай, – сказал Габриэл. – Говорит Бог.

Он медленно поднялся с колен. Половина прихожан уже стояли: сестра Прайс, сестра Маккендлес, матушка Вашингтон. Юная Элла-Мэй сидела на стуле, глядя на лежавшего Илайшу. Флоренс и Элизабет еще не встали с колен и Джон тоже.

Поднимаясь, Габриэл вспоминал, как Господь – как давно это было! – привел его в эту церковь, как однажды Элизабет после его проповеди прошла по длинному проходу к алтарю и покаялась в своем грехе. Они поженились, потому что он поверил в ее раскаяние, поверил, что эта возникшая в его жизни женщина, она и ее внебрачный ребенок – знак от Бога. Долгие мрачные годы Габриэл ждал этого знака. И, увидев этих двоих, осознал: Господь вернул ему то, что он потерял.

Стоя вместе с другими над Илайшей, он увидел, как Джон поднимается. Юноша бросил сонный, оцепенелый, хмурый взгляд на Илайшу и, слегка поеживаясь, как от холода, посмотрел на остальных. Почувствовав отцовский взгляд, Джон перевел глаза на него.

В тот момент, лежа на полу, Илайша, осененный Святым Духом, заговорил на пламенном языке. Пока вещал Святой Дух, нечто вроде живой нити протянулось между Джоном и отцом – они, словно застыв, смотрели друг на друга. Габриэл никогда не видел такого выражения лица Джона. Пока говорил Дух, из глаз юноши глядел сам сатана. Однако эти глаза напомнили Габриэлу и другие – глаза матери, когда та била его, глаза насмехавшейся Флоренс, глаза Деборы – во время молитвы, глаза Эстер, глаза Ройала, глаза Элизабет сегодня вечером перед тем, как Рой обругал его, и самого Роя, когда тот сказал: «Ты, черный ублюдок».

Джон не сводил с него глаз и, казалось, намеревался вечно смотреть в самую глубину его души. А тот, с трудом веря, что Джон посмел держать себя так высокомерно, с гневом и ужасом взирал на дерзкого сына Элизабет, так неожиданно преуспевшего во зле. Габриэл хотел поднять руку, чтобы ударить его, но сдержался: между ними лежал Илайша. Тогда он беззвучно, одними губами произнес:

– На колени!

Джон резко повернулся – движением, подобным проклятию, – и снова упал на колени перед алтарем.

3

Молитва Элизабет

«Боже, жаль, я не умер

В земле Египетской!»

Когда говорил Илайша, Элизабет чувствовала, что это Бог шлет ей послание. Огненные слова были адресованы ей, и, если она в униженности своей их не поймет, Бог потом растолкует. Эта уверенность наполнила ее не ликованием, а страхом. Она боялась того, что услышит: какие еще беды ей предстоит вынести? Новые осуждения, испытания?

Но вот Илайша замолчал и встал. Сел за пианино. Прихожане тихо запели, а Элизабет все ждала. Перед ее глазами заколыхалось, словно в отблеске света, лицо Джона, которого она против своей воли привела в этот мир. Именно о его спасении молилась она этим вечером, желая, чтобы сын был избавлен от нещадного гнева и приведен к благодати.

Вокруг пели:

«Должен ли Иисус один нести крест,

А все остальные нет?»

Илайша наигрывал гимн на пианино, пальцы его двигались нерешительно, почти неохотно. Элизабет тоже, преодолев внутреннее сопротивление, заставила себя произнести: «Аминь», а в это время матушка Вашингтон вступила с ответом:

«Нет, у всех нас есть свой крест,

Есть он и у меня!»

Рядом с Элизабет кто-то плакал – Элла-Мэй? Или Флоренс? А может, то было многократно усиленное эхо ее слез? Пение стало громче, поглотив остальные звуки. Вся жизнь Элизабет прошла под этот гимн, с ним она росла, но сейчас впервые прочувствовала его, как никогда прежде. Гимн разлился по церкви, заполнив ее, словно та была прежде пустой, в ней отражались эхом голоса людей, которые привели ее в это темное место. Тетя всегда пела этот гимн – негромко, решительно, подчеркнуто горделиво:

«Я буду нести свой крест святой,

Пока смерть не освободит,

И тогда дома надену венец,

Ведь и для меня он есть».

Сейчас тетя, наверное, совсем старая женщина, но дух ее по-прежнему непреклонен, и она поет этот гимн одна в маленьком домике, где они с Элизабет долгое время жили вдвоем. Тетя ничего не знала о позоре Элизабет – та не писала ей о Джоне, пока не вышла замуж за Габриэла, а тете никак не удавалось добраться до Нью-Йорка. Она всегда пророчила, что Элизабет плохо кончит, слишком гордой, самоуверенной и безрассудной была племянница, и ей в детстве все позволялось.

Детство Элизабет закончилось вереницей несчастий, из них тетя была по значимости вторым. Вначале на девятом году жизни у нее умерла мать. Это событие Элизабет, которая никогда не была близка с матерью и, по сути, ее не любила, не сразу причислила к несчастьям. Светлокожая мать, красивая и болезненная, много времени проводила в постели, читала брошюры спиритуалистов, рассуждавших о преимуществах болезни, и жаловалась отцу на свои страдания. Элизабет запомнилось, что мать часто плакала, и от нее пахло прокисшим молоком – последнее, возможно, из-за необычного цвета кожи, заставлявшего Элизабет думать о молоке, когда мать ее обнимала. Впрочем, мать это делала редко. Элизабет быстро сообразила, что равнодушие матери связано со значительно более темной кожей дочери и еще с тем, что та не так красива, как она. С матерью Элизабет держалась робко, была угрюмой и подавленной. Она не знала, как отвечать на назойливые, лишенные смысла вопросы, заданные с показным проявлением материнского чувства; и, целуя мать или отвечая на ее поцелуи, не умела скрыть, что делает это неохотно – просто повинуясь долгу. Подобное поведение вызывало недоумение у матери и возмущало ее, и она постоянно повторяла, что Элизабет – странный ребенок.

С папой все было иначе. Он был – и Элизабет не переставала так считать – молодым, красивым, добрым и щедрым и любил дочь. Называл ее своей радостью, ангелом души и самой красивой маленькой леди на земле. С отцом она держалась раскованно и ощущала себя принцессой. С ним Элизабет ничего не боялась, разве только в минуты, когда он говорил, что ей пора спать, а ему надо «прошвырнуться». Отец часто что-нибудь покупал ей – то платья, то игрушки, по воскресеньям гулял с ней, водил в цирк, когда тот приезжал, или на кукольное представление «Панч и Джуди». Его кожа была такая же темная, как у Элизабет, а сам он был ласковым и гордым – на нее никогда не сердился, но она несколько раз видела, как он сердился на других – например, на мать, а позднее и на тетку. На мать, вечно раздраженную, Элизабет не обращала внимания, как впоследствии научилась не реагировать и на постоянные упреки тетки, но, если она видела, что отец недоволен ею, в такие дни Элизабет хотелось умереть.

И он тоже не узнал о ее позоре. Когда это случилось, она не знала, как открыться ему – не хотелось добавлять отцу боли, ему и так досталось с лихвой. А потом, когда уже могла все рассказать, он давно лежал в сырой земле.

Пение и плач продолжались, а Элизабет все думала об отце – он полюбил бы внука, тот во многом был похож на него. Может, ей так казалось, но, нет, она верила, что нет: и временами слышала в голосе Джона – слегка отдаленно и чуточку искаженно – мягкость и доброту отца, его шутливый смех (смеясь, он запрокидывал голову, и все приобретенные за жизнь морщины разглаживались, взгляд становился еще добрее, а уголки губ по-ребячьи вздергивались), горделивую осанку, которая исчезала, когда он сталкивался с подлостью других людей. Это он научил дочь плакать, если хочется, в одиночестве, чтобы никто не видел ее слабости, и никогда не просить о снисхождении, а если надо умереть, идти и умирать, не позволив себя унизить. Эти наставления отец давал Элизабет в один из последних дней их совместной жизни – перед тем как тетка увезла ее к себе в Мэриленд. В последующие годы у нее не раз был повод вспомнить слова отца и достаточно времени, чтобы распознать источник горечи, звучавшей в его советах.

Мир рухнул, когда умерла мать. Приехала тетка, сестра матери, ее потрясли самомнение и неумелость племянницы, и она решила, что отец не годится в воспитатели ребенка, тем более, как туманно добавила она, невинной маленькой девочки. Из-за этого решения Элизабет не могла простить тетку многие годы, ведь оно принесло ей третье несчастье – разъединение с отцом, а значит, со всем, что она любила на этом свете.

Дело в том, что отец заправлял одним, как тетка называла, «домом» – не тем, где они жили, а куда, как поняла Элизабет, ходили плохие люди. И там у него было настоящее «стойло» – этого теткиного определения Элизабет никак не могла уразуметь. Туда стекались самые грубые, неотесанные негры, низшие из низших (порой они приводили с собой женщин, а иногда находили их прямо там), они ели, пили дрянную самогонку под игравшую всю ночь музыку и делали ужасные вещи. – Тут тетка замолкала, и по ее многозначительному молчанию было ясно, что об этом лучше не говорить. Тетка клялась, что горы свернет, но не допустит, чтобы такой человек растил дочь ее сестры. Горы ей не пришлось, однако, сворачивать, хватило и того, что она добилась опекунства через суд. Тетка одержала победу, и жизнь Элизабет в один момент изменилась – она мгновенно перенеслась из света в мрак. Мать умерла, отца изгнали, а она оказалась во власти тетки. Точнее, как теперь поняла Элизабет, во власти страха, который усиливался ненавистью. Ей ни на минуту не приходило в голову осуждать отца, она пропускала мимо ушей все плохое, что о нем говорили, и даже, будь он самому черту брат, это ничего бы не изменило. Для Элизабет не существовало никаких доказательств, которые могли заставить ее отказаться от счастья быть его дочерью, и она охотно согласилась бы на муки в аду, только бы находиться с ним рядом. Когда Элизабет насильно оторвали от отца, ее воображение не принимало того, в чем его обвиняли, – во всяком случае, она не обвиняла. Элизабет истошно закричала, когда отец, обняв ее напоследок, повернулся, чтобы уйти, и дочь пришлось насильно волочить в вагон. И даже позднее, когда Элизабет во всем разобралась, сердце ее отвергало обвинения. Пусть отец жил дурной жизнью, зато он любил дочь. Жизнь принесла ему достаточно горя, чтобы он мог придавать значение мирскому суду. Они не знали его так, как знала Элизабет, и не любили, как она. Элизабет огорчало только одно: отец не выполнил обещания и не приехал за ней, и вообще она редко видела его в отрочестве. Когда же выросла, то совсем перестала с ним встречаться, но это была уже ее вина.

Да, отца она не винила, но осуждала тетку – с того момента, когда поняла, что та любила ее мать, но не любила его. А это означало, что тетя не могла любить саму Элизабет тоже, и ничто в их жизни не свидетельствовало об обратном. Правда, тетя часто повторяла, как любит племянницу, на какие жертвы идет ради той и как много она делает для того, чтобы девочка выросла доброй христианкой. Но Элизабет нелегко было одурачить, и она презирала тетку все время, что жила с ней. Догадывалась, что та под любовью понимает нечто иное – подкуп, угрозу или вульгарное стремление властвовать. Но кажущееся в любви лишение свободы, напротив, таинственным образом освобождает душу и дух. Любовь – это водоем в пустыне, понимала Элизабет, и она не имеет ничего общего с тюрьмами, церквами, законами и наказаниями – понятиями, прочно осевшими в теткиной голове.

Но сегодня, находясь в смятении, Элизабет задалась вопросом: была ли она права? Вдруг проглядела что-то важное и Господь ее за это наказывает? «У тебя большое самомнение, маленькая мисс, все «я» да «я», – говорила ей тетя. – Веди себя осмотрительнее, не задавайся, ясно? Будешь ходить, задрав нос, Господь сделает так, что хлопнешься со всей силы на землю. Запомни мои слова. Сама увидишь».

Эти повторяющиеся упреки и наставления Элизабет оставляла без внимания, она лишь смотрела на тетку делано простодушным, а по сути, наглым взглядом, который, с одной стороны, демонстрировал полное пренебрежение, а с другой – не давал повода для наказания. Этот прием, позаимствованный у отца, почти всегда срабатывал. Со временем тетка, похоже, стала догадываться о дистанции, установленной Элизабет в их отношениях, а также о том, что сократить эту дистанцию уже невозможно. Опустив голову, она обычно тихо добавляла: «Богу это не понравится».

«А мне безразлично, понравится это вам и Богу или нет, – вертелось у Элизабет на языке. – Все равно мне здесь не жить. Он приедет и заберет меня, и я уеду отсюда».

«Он» – был отец, но он так и не приехал. И вскоре Элизабет стала говорить только: «Я отсюда уеду». Оно висело, это решение, тяжелым драгоценным камнем между ее грудями и было написано огненными буквами на темном небе ее сознания. Но одного Элизабет не учла: погибели предшествует гордость, а падению – надменность. Этого она не знала, да и не представляла, что может пасть. Сегодня она задумалась, удастся ли ей передать обретенное знание сыну, помочь ему вынести то, что нельзя уже изменить, сумеет ли он когда-нибудь простить мать – за ее гордость, неосмотрительность, за сделку с Богом! Сегодня перед внутренним взором Элизабет пронеслись годы до ее падения, проведенные в темном доме тетки – доме, где всегда пахло затхлым бельем и старыми женщинами. В нем витали отзвуки их сплетен, а воздух пронизывал запах лимона, с которым тетка всегда пила чай, жареной рыбы и самогонки – кто-то держал в подвале самогонный аппарат. Эта возникшая перед ее глазами картина была полной и потрясающе достоверной. Элизабет видела, как она входит в комнату, где сидит тетя, как, исходя страхом и ненавистью, стоит перед ней, словно закованная в броню; война между ними не прекращалась ни на час, и даже теперь продолжалась в ее снах. Элизабет понимала, в чем именно с самого начала винила тетю – ведь та вырвала испуганную девочку из рук отца, которого дочь бесконечно любила. И еще сознавала, как случилось, что иногда, смутно и неохотно, она чувствовала, что отец предал ее – не перевернул же он землю, чтобы забрать дочь у женщины, которая ее не любила и которую не любила дочь! Правда, сегодня вечером Элизабет чувствовала, попробовав сама и проиграв, чего стоит перевернуть землю. Как знала и то – отчего слезы, катившиеся по ее щекам горечью, хуже полыни, оседали на губах, – что без гордости и злобы, которые долгие годы носила она в сердце, ей ни за что бы не вынести жизнь с тетей.

И еще она думала о Ричарде. Это он забрал ее из теткиного дома, увез с Юга и привел в град погибели. В жизни Элизабет Ричард возник неожиданно, но с момента появления и вплоть до самой своей смерти он был для нее всем. Даже сегодня в глубоко сокрытом, почти недоступном уголке сердца, где таится правда, Элизабет знала, что не хотела бы прожить жизнь, не встретив Ричарда, и не могла отрицать того, что, пока он был с нею, райское блаженство не значило для нее ничего, и, заставь ее выбирать между Ричардом и Богом, она, пусть и обливаясь слезами, отвернулась бы от Бога.

Потому и Бог отвернулся от нее. Теперь она за все расплачивалась, и сыну достанутся в наследство ее гордыня, ненависть, злоба, глупость и порочность.

Ричард не был уроженцем Мэриленда, но здесь он работал, и в лето их знакомства был продавцом в бакалейной лавке. Шел 1919 год; Элизабет родилась на год позднее столетия. Ричард казался ей очень взрослым – ему было двадцать два года. Она сразу обратила на него внимание: молодой человек был замкнутым, неразговорчивым и не очень вежливым. Тетка говорила, что отпускает он продукты с таким видом, будто надеется, что покупатель ими отравится. Элизабет нравилось смотреть, как Ричард двигается, тело у него было худощавое, стройное и нервное – как струна, думала Элизабет. В его повадках было нечто кошачье – как и представители этого вида, молодой человек ступал как бы на подушечках пальцев ног, держался так же величаво и равнодушно; лицо его было невозмутимым, никакого огонька в глазах. Он непрерывно курил и, даже складывая цифры, не выпускал сигарету изо рта, а иногда, уходя за товаром, оставлял дымившуюся сигарету на прилавке. Когда кто-то входил, он говорил «Доброе утро» или «Добрый день», не поднимая головы, c равнодушием, граничащим с высокомерием. Когда клиент, купив все необходимое, поворачивался, чтобы уйти, Ричард бросал тому вслед «Спасибо», и это слово звучало так похоже на ругательство, что люди в удивлении оборачивались.

– Не нравится ему работать в этом магазине, – однажды сказала Элизабет тетке.

– Ему вообще не нравится работать, – презрительно отозвалась та. – В этом он похож на тебя.

Одним солнечным летним днем (в ее памяти этот день навсегда остался «солнечным») Элизабет пришла в магазин в белом легком платье, самом лучшем из всех; волосы она только что выпрямила, завила на концах и перевязала алой лентой. Они с тетей собирались пойти на большой пикник, затеянный прихожанами их церкви, и Элизабет послали купить лимоны. Хозяин лавки, грузный мужчина, сидел на улице и обмахивался газетой. Когда Элизабет проходила мимо, спросил, не жарко ли ей, она что-то ответила и вошла в темное, дурно пахнущее помещение, где жужжали мухи, а за прилавком сидел Ричард и читал книгу.

Элизабет в то же мгновение испытала чувство вины за то, что его побеспокоила, и в свое оправдание пробормотала, что ей нужно лишь несколько лимонов. Она ожидала, что молодой человек обслужит ее в своей обычной сдержанной манере и вернется к оставленной книге, но он вдруг улыбнулся и произнес:

– И больше ничего? Подумай хорошенько. Может, забыла чего-нибудь?

Элизабет раньше не видела, как он улыбается, да и голоса его не слышала тоже. Ее сердце сделало отчаянный скачок, а затем будто остановилось. Она могла только стоять и смотреть на него. Попроси он повторить, чего ей надо, Элизабет не нашлась бы, что ответить. И тут, глядя в его глаза, она вдруг увидела, что в них зажегся огонек, какого прежде не было, – а он все так же улыбался, и в этой улыбке была какая-то непонятная заинтересованность.

– Сколько тебе лимонов, крошка? – спросил Ричард.

– Шесть, – не сразу ответила она и, к своему облегчению, увидела, что ничего не изменилось: по-прежнему светило солнце, толстяк сидел у дверей, а сердце колотилось, как прежде.

Но Элизабет не дала себя одурачить; она помнила момент, когда сердце словно остановилось, и знала, что теперь оно бьется иначе.

Ричард положил лимоны в пакет, а она нерешительно приблизилась к прилавку и протянула деньги. Элизабет была в панике, понимая, что не может отвести от продавца глаз, однако и смотреть на него не может.

– Ты сюда с мамой приходишь? – спросил он.

– Нет, с тетей, – произнесла Элизабет. – Мама умерла, – добавила она, сама не зная, зачем.

– А… – отозвался молодой человек. – Моя тоже. – Оба задумчиво смотрели на прилавок, где лежали деньги, потом продавец взял их, но с места не сдвинулся. – Я так и думал, что не мать, – наконец произнес он.

– Почему?

– Сам не знаю. Ты на нее не похожа.

Он хотел закурить, но, бросив на Элизабет взгляд, положил пачку обратно в карман.

– Не обращай на меня внимания, – быстро проговорила она. – Все равно я уже ухожу. Тетя ждет – нам нужно ехать.

Повернувшись, молодой человек пробил в кассе покупку. Элизабет взяла лимоны, он протянул ей сдачу. Она чувствовала, что надо еще что-то сказать – неудобно просто взять и уйти, – но ничего не могла придумать.

– Так вот почему ты такая нарядная сегодня, – произнес он. – И куда вы нацелились?

– На пикник – от церкви, – ответила Элизабет и неожиданно для себя улыбнулась.

Ричард закурил, пуская дым в сторону от нее.

– Любишь пикники?

– Да, – кивнула она, все еще чувствуя себя неловко и в то же время сознавая, что хотела бы вот так стоять и говорить с ним весь день. Ее подмывало спросить, что он читает, но она не осмеливалась. И все же на одно она решилась:

– Как тебя зовут?

– Ричард, – ответил он.

– А меня Элизабет.

– Я знаю. Слышал, как тетя тебя зовет.

– Ну ладно, – сказала она и после долгой паузы добавила: – Прощай!

– Ты что, уезжаешь отсюда?

– Нет, – смутилась Элизабет.

– Ну, тогда до свидания. – Ричард с улыбкой наклонил голову.

– До свидания.

Когда она вышла из лавки, все вокруг стало другим. Улицы, небо над головой, солнце, пешеходы – все чудесным образом изменилось, и прежним уже никогда не могло быть.

– Помнишь день, когда ты пришла в лавку? – спросил Ричард много времени спустя.

– И что?

– Ты была та еще красотка.

– Вот уж не думала, что ты тогда обратил на меня внимание.

– А я не думал, что ты – на меня.

– Ты читал книгу.

– Да.

– А какую книгу, Ричард?

– Не помню.

– Ты тогда улыбнулся.

– И ты тоже.

– Не улыбалась я. Разве что после тебя.

– Но как бы то ни было – ты была просто загляденье.

Элизабет не хотелось сейчас вспоминать, как трудно далась ей борьба за свободу: она была твердой, упрямой, лила слезы, рассчитывая умилостивить тетю, шла на обман, была жестокой. И в результате одержала победу – правда, на определенных условиях. Главное из них – находиться под опекой отдаленной, исключительно добропорядочной родственницы тетки, жившей в Нью-Йорке – именно туда собрался ехать после летнего сезона Ричард, и он звал Элизабет с собой. Там они предполагали пожениться. Ричард говорил, что ненавидит Юг – возможно, поэтому им не пришло в голову начинать супружескую жизнь там. И еще Элизабет останавливал страх: узнай тетя об их отношениях с Ричардом, она нашла бы способ (как много лет назад в случае с отцом) расстроить их союз. Как позднее поняла Элизабет, тогда она совершила первую из многих постыдных ошибок, предопределивших ее падение.

Но, когда стоишь на твердой земле, оглянуться на дорогу, которая привела тебя в определенное место, не то же самое, что идти по ней. Перспектива меняется постоянно; и только когда дорога предательски резко и решительно сворачивает в сторону, или обрывается, или тянется вверх, можно рассмотреть то, что нельзя было видеть раньше. А в те летние дни, даже если бы трубный звук возвестил, что сам Господь сошел с Небес и велит ей вернуться, она вряд ли бы это услышала и, уж конечно, не послушалась. Элизабет жила тогда, словно захваченная огненным смерчем, центром и сердцем которого являлся Ричард. И боролась за то, чтобы быть с ним – только за это; и боялась одного – как бы их не разлучили, а что будет потом, ее не волновало.

Решение о переезде в Нью-Йорк она мотивировала тем, что там больше возможностей для цветных: можно учиться в школе и работу подыскать лучше, чем на Юге. Тетя слушала ее, как обычно, презрительно, однако не отрицала, что со сменой поколений многие вещи должны меняться, и не нашла повода отказать племяннице. Элизабет поселилась в убогой задней комнате дома в Гарлеме, где жила родственница, чья респектабельность была видна хотя бы по тому, что она жгла в комнате благовония и каждую субботу устраивала у себя спиритические сеансы.

Дом и сейчас стоял неподалеку от жилища Элизабет, и она частенько проходила мимо него. Она даже не поднимала голову, чтобы увидеть окна своей комнаты и вывеску на карнизе: «Мадам Уильямс, медиум».

Элизабет устроилась горничной в гостиницу, где Ричард работал лифтером. Ричард обещал, что они поженятся, как только он подкопит денег. Но вечерами Ричард посещал школу, зарабатывал мало, и женитьба, которая должна была состояться сразу по приезде, откладывалась на неопределенный срок. И тогда перед Элизабет возникла проблема, о какой она отказывалась думать дома, в Мэриленде, но которую теперь нельзя было избежать, – проблема их дальнейших взаимоотношений. Впервые в ее туманные мечтания ворвалась реальность, и ей пришлось с грустью размышлять, почему она вдруг решила, что, оказавшись в одной лодке с Ричардом, сможет противостоять ему. До сих пор, встречаясь с Ричардом дома на Юге, Элизабет не без труда, но все же сохраняла то, что тетка называла бесценным сокровищем. И вот стало ясно, что ее женская стойкость определялась не собственной добродетелью, а лишь непреодолимым страхом перед теткой и еще невозможностью скрыть близкие отношения в маленьком местечке. Однако здесь, в большом городе, где никому ни до кого нет дела, где люди могут годами жить в одном доме и ни разу не заговорить друг с другом, в объятиях Ричарда Элизабет почувствовала себя на краю пропасти – и бросилась, ни о чем не задумываясь, в бушующее море.

С этого все пошло. Ждала ли погибель, затаившись, Элизабет с того дня, когда ее вырвали из рук отца? Мир, в котором она теперь находилась, был похож на тот, из которого много лет назад ее увезли. Тут тоже были плохие женщины – из-за таких тетка яростно осуждала отца. Они много пили, сквернословили, их дыхание отдавало виски, а в движениях угадывалась загадочная власть тех, кто знает, как дарить острое наслаждение под луной и звездами или под яркими огнями города, в мятом сене или на скрипучей кровати. Не стала ли и Элизабет, познавшая сладкую страсть и скованная теперь ее цепями, одной из них?

Были здесь и мужчины, похожие на тех, что изо дня в день приходили в отцовское «стойло», – льстивые речи, громкая музыка, жестокость, секс. Все они – чернокожие, коричневые и смуглые – смотрели на нее похотливо и насмешливо, не скрывая вожделения. И они были друзьями Ричарда. Ни один из них никогда не посещал церкви – трудно предположить, что они вообще когда-нибудь слышали об ее существовании, и все они ежечасно, ежедневно – словами, жизнью, чувствами – проклинали Бога. Все они могли бы вторить Ричарду, сказавшему однажды, когда Элизабет робко упомянула о любви Иисусовой: «Да пусть этот гнусный ублюдок поцелует мою черную задницу!»

Услышав это, она заплакала от ужаса, однако не отрицала, что такую озлобленную реакцию вызвало множество выпавших на его долю злоключений. Между Севером и Югом, откуда Элизабет бежала, по сути, не было такой уж большой разницы. Разве только одно: Север больше обещал. Имелось и сходство: обещанного он не давал, а если давал – не сразу и неохотно одной рукой, то другой забирал. Очутившись в этом лихорадочном, лживом городе, Элизабет поняла природу нервности Ричарда, которая так привлекла ее раньше. Эта природа была сродни напряжению, такому полному и безнадежному, без всякой возможности расслабиться или принять решение, что это оставалось в его мышцах и дыхании, даже если он засыпал на ее груди.

Вероятно, поэтому Элизабет никогда не думала уйти от него, хотя и испытывала постоянный страх в мире, где, если бы не Ричард, она и шагу не смогла бы ступить. Она не оставляла его, боясь, что тогда с ним что-нибудь случится. Не оказывала сопротивления, ведь он в ней нуждался. И не настаивала на женитьбе: у Ричарда и так ничего не клеилось, и Элизабет опасалась, что, заговорив о браке, навредит еще больше. Она видела в себе источник его силы; в этом сумеречном мире она была тем маяком, по которому он мог ориентироваться. Несмотря на то что произошло, Элизабет в очередной раз не почувствовала раскаяния. Сколько бы ни старалась, ничего не получалось, и даже сегодня вечером она не жалела о том, что было. Так в чем же она тогда каялась? Как мог Бог услышать ее плач?

Вначале они были очень счастливы; Ричард был добр к ней, не переставал любить и старался, чтобы Элизабет об этом знала. Ей не в чем было его упрекнуть, как в свое время не в чем было упрекнуть отца. Элизабет были понятны слабость и страх Ричарда и даже его ужасный конец. Многие мужчины, сильнее и энергичнее, могли не справиться с тем, что преподнесла жизнь ее возлюбленному – шальному и несчастному парню.

В субботу – их любимый день – они работали только до часу. Весь день проводили вдвоем – и почти всю ночь: по субботам мадам Уильямс устраивала спиритические сеансы и предпочитала, чтобы Элизабет, чей затаенный скептицизм мог отпугнуть духов умерших, не присутствовала при этом. Встречались они у служебного входа. Ричард всегда приходил раньше и выглядел намного моложе и не таким бесцветным, как в уродливой, тесной униформе, какую носил на работе. Он болтал и смеялся с другими парнями или играл в кости, а услышав стук ее каблучков в длинном каменном коридоре, радостно вскидывал голову и, озорно подтолкнув соседа локтем, не то кричал, не то говорил нараспев: «Э-эй! Посмотрите только! Разве не красавица?»

Ричард никогда не забывал так поддразнивать Элизабет, а она всякий раз краснела, смущенно улыбалась и нервным движением поправляла воротничок платья.

– Хорошенькая Джорджия Браун[12]! – говорил кто-нибудь.

– Для тебя мисс Браун, – поправлял Ричард и брал Элизабет под руку.

– Все так, – кивал другой. – Но тебе лучше не спускать глаз с мисс Миленькие Глазки, не ровен час, кто-нибудь уведет ее.

– Может, даже я, – раздался еще один голос.

– Ну уж нет, – возражал Ричард, направляясь с Элизабет в сторону улицы. – Никому не отдам мою крошку.

Крошка – так он ее называл. А еще: Вкусняшка, Дурашка или Лягушонок. Элизабет никогда не позволила бы никому другому так себя называть, как никогда не согласилась бы открыто стать собственностью мужчины – «наложницей», как сказала бы тетя (на что радостно и беспомощно, с внутренней паникой соглашалась в отношениях с Ричардом), а вечерами, оставшись одна, повторяла много раз слово «шлюха», крутила его на языке, как ломтик лимона.

Элизабет катилась с Ричардом в пропасть. У нее еще был шанс выкарабкаться в одиночку, но тогда она этого не знала. Распрощавшись с парнями в коридоре гостиницы, они шли бродить по центру Нью-Йорка.

– Чем займемся сегодня, Крошка? – Его улыбка и эти бездонные глаза на фоне небоскребов и белокожих людей, снующих мимо…

– Не знаю, дорогой. А чего ты хочешь?

– Может, пойдем в музей?

Когда Ричард предложил это первый раз, Элизабет удивилась: разве их туда пустят?

– Конечно. Ниггеров тоже пускают, – ответил он. – Надо быть образованными, чтобы жить с этими засранцами.

Ричард не «следил» при ней за языком; сначала она думала, что это свидетельство презрения к ней из-за легкой победы, но потом поняла, что, напротив, – свидетельство доверия и любви.

Когда Ричард брал Элизабет с собой в Музей естественной истории или в «Метрополитен», где они обычно были единственными чернокожими, и водил по залам, всегда казавшимися ей холодными, как надгробные плиты, он преображался. Элизабет пугала страсть, которую Ричард проявлял к тому, что было ей неинтересно.

Она не понимала, что в такие субботы он пытается донести до нее с таким пылом. И не удивлялась, отчего он с немым восхищением взирает на африканскую статуэтку или на тотемный столб. Элизабет даже радовало, что она по-другому на них реагирует. Ей больше нравилось разглядывать картины в музеях, но она все равно не могла осознать того, что о них рассказывал Ричард. Почему его восхищают вещи, оставшиеся в далеком прошлом? Что они ему дают? Какие тайны хочет он у них вызнать? Одно было ясно: они для него – своего рода пища с примесью горечи, и тайны, которые открываются через них, для него вопрос жизни и смерти. И это тоже страшило Элизабет, чувствовавшую, что любимый тянется к луне, откуда его все равно швырнут обратно на землю. Но она молчала. Только слушала его, а в душе молилась.

По субботам они ходили в кино или в театр, навещали друзей или гуляли по Центральному парку. Элизабет нравилось в парке: растительность там напоминала ей, пусть и приблизительно, пейзажи из прошлой жизни. Сколько раз они с Ричардом бродили в нем! Позднее она старательно избегала туда ходить. Купив арахис, они подолгу кормили в зоосаде животных, сидели на траве и пили газировку, гуляли вдоль водохранилища. Ричард рассказывал, как Нью-Йорк снабжает себя водой. Страх за него смешивался у Элизабет с восхищением: такой молодой и столько всего знает! Люди на них глазели, но ей было безразлично, а Ричард словно ничего не замечал, но она понимала: он все видит. Порой посреди рассказа, например о Древнем Риме, Ричард вдруг спрашивал: «А ты меня любишь, Крошка?»

Как он мог сомневаться в этом, удивлялась Элизабет. Насколько же она неумелая, если неспособна передать, как сильно любит его; и она поднимала голову и отвечала:

– Умереть мне на этом месте, если я тебя не люблю! Небесами клянусь!

Ричард бросал иронический взгляд на небо, крепче сжимал ее руку, и они шли дальше.

Однажды Элизабет спросила:

– Ричард, в детстве ты, наверно, много занимался в школе?

– Крошка, я ведь говорил, что мать умерла, рожая меня. А отец… никто не знал, где его искать. Обо мне некому было позаботиться. Меня передавали из одной семьи в другую. Когда надоедал одним, отправляли к следующим. Я практически не учился.

– Тогда почему ты такой умный? Откуда ты столько знаешь?

Ричард довольно улыбнулся и произнес:

– Не так уж много я знаю, Крошка. – Лицо и его голос изменились, как это уже не раз бывало, и он добавил: – Просто однажды я решил для себя, что докопаюсь до всего, что знают белые ублюдки, только буду знать еще больше, и тогда ни один белый сукин сын не сможет указывать, где мое место, и не заставит чувствовать себя дерьмом. Ведь я смогу проговорить весь алфавит с начала до конца и с конца до начала, тогда – черт! – он не надерет мне задницу. А если станет убивать меня, я захвачу его с собой в могилу, клянусь памятью матери. – И Ричард снова взглянул на Элизабет – теперь с улыбкой, поцеловал и заключил: – Вот почему я много знаю, Крошка.

– А чем ты собираешься заняться, Ричард? Кем хочешь быть? – спросила она.

– С этим надо разобраться. Но сначала – привести в порядок мозги.

Элизабет не знала, почему он не может ответить – или лишь смутно догадывалась, – но понимала: Ричард говорит правду.

Она совершила огромную ошибку, не сказав ему, что ждет ребенка, ведь тогда все могло быть иначе, и он был бы жив. Однако обстоятельства сложились так, что Элизабет, именно ради него, решила помалкивать. В то последнее лето Ричард был на грани нервного срыва, и она не хотела раньше времени осложнять его жизнь еще и своими проблемами.

И все же ей следовало открыться, ведь у Ричарда чудесным образом могли найтись силы справиться с этим, а теперь ей оставалось лишь молиться о прощении. Она потеряла свою любовь, потому что недостаточно в нее верила.

Элизабет жила от Ричарда достаточно далеко – четыре остановки на метро; и когда приходило время ей возвращаться домой, он тоже спускался в метро. Они ехали в спальный район, и Ричард провожал ее до самого дома. Однажды в субботу они долго не расставались и добрались до места только в два часа ночи. Они торопливо простились, и Элизабет поспешила к себе наверх, боясь навлечь на себя неприятности, хотя мадам Уильямс равнодушно относилась ко времени ее возвращений, а Ричард тоже не терял ни минуты и заторопился к метро, чтобы побыстрее оказаться дома и лечь спать. Однако когда Элизабет увидела, как он удаляется по темной, тревожно шелестевшей улице, ей вдруг захотелось окликнуть его, попросить забрать с собой и никогда больше не расставаться. Поднимаясь по лестнице, она улыбалась своему порыву – просто Ричард, такой энергичный и сильный, вдруг показался ей очень юным и беззащитным.

Следующим вечером он должен был прийти к ним на ужин – познакомиться наконец, по желанию Элизабет, с мадам Уильямс. Но он не пришел. Элизабет чуть не свела миссис Уильямс с ума, дергаясь каждый раз при звуке шагов на лестнице. Сказав миссис Уильямс, что к ней придет молодой человек, она не осмеливалась выйти из дома ему навстречу: вдруг миссис Уильямс подумает, будто Элизабет заводит знакомства на улице. В десять часов, не притронувшись к ужину – факт, оставшийся незамеченным хозяйкой, Элизабет пошла спать. Голова ее раскалывалась от боли, сердце сжимал страх: что могло случиться с Ричардом, ведь он раньше не заставлял себя ждать? Этот страх пронизывал ее тело, проникая и в то новое, что свершалось в нем.

В понедельник Ричард не вышел на работу. В обеденный перерыв Элизабет наведалась к нему домой. Там его тоже не было. Хозяйка сообщила, что он отсутствовал весь уикэнд. Элизабет, которую и до этого мучили нехорошие предчувствия, застыла на месте, не зная, что делать, и как раз в это время в коридор вошли двое белых полицейских. Они еще не успели ничего сказать и даже не произнесли имени Ричарда, как она уже поняла, что с ним случилось нечто ужасное. Сердце, как и в тот яркий солнечный день, когда Ричард впервые заговорил с ней, сделало отчаянный скачок, а затем замерло, словно после смертельного ранения. Элизабет прислонилась к стене, чтобы не упасть.

– Вот эта девушка его искала, – услышала она голос хозяйки.

Полицейские повернулись к ней.

– Ты его подружка? – спросил один из них.

Элизабет подняла голову, и на потном лице полицейского сразу заиграла похотливая улыбка.

– Да, – ответила она. – Где он?

– Он в тюрьме, сладкая, – сообщил другой полицейский.

– За что?

– Ограбил магазин белого хозяина, чернушка. Вот за что!

Элизабет почувствовала и в душе возблагодарила за это Бога, что ее охватила ярость. Иначе она рухнула бы прямо тут на пол или разревелась. Элизабет посмотрела на улыбающегося полицейского.

– Никакого магазина Ричард не грабил, – произнесла она. – Скажите мне, где он.

– Говорю тебе, твой парень грабанул магазин и сидит за это в кутузке. Его надолго в тюрягу упрячут. Как тебе такой расклад?

– Он мог ради тебя на это пойти, – добавил другой. – Из-за такой красотки, как ты, мужчина и не на то пойдет.

Элизабет промолчала. В ее мозгу отчаянно стучало: как его увидеть, как вызволить оттуда?

Один из полицейских, тот, что поулыбчивее, повернулся к хозяйке:

– Дайте ключ от его комнаты. Он давно здесь живет?

– Около года. – Хозяйка с жалостью взглянула на Элизабет. – Он производил хорошее впечатление.

– Еще бы! – усмехнулся полицейский, поднимаясь по ступенькам. – Все будут хороши, если денежки платят.

– Мне разрешат с ним повидаться? – спросила Элизабет другого полицейского. Взгляд ее был прикован к револьверу в кобуре и дубинке на его боку. Ей хотелось выхватить оружие и всадить все пули в круглое красное лицо или схватить дубинку и со всей силой бить по затылку, пока жидкие тонкие волосы белого мужчины не обагрятся кровью и мозгами.

– Конечно, – сказал полицейский. – Прямо с нами и пойдешь. В участке с тобой хотят поговорить.

Улыбчивый полицейский спустился вниз.

– Там ничего нет. Пошли обратно, – произнес он.

Элизабет вышла вместе с полицейскими на улицу. Больше разговаривать с ними не имело смысла. Теперь она в их власти и должна соображать быстрее, чем они, и еще обуздывать страх и ненависть, стараясь понять, что можно сделать, чтобы спасти Ричарда. Готова она лить слезы и просить о милости или нет?

Несколько ребятишек и любопытных прохожих увязались за ними по длинной, пыльной, залитой солнцем улице. Элизабет надеялась, что никто из знакомых не встретится им по дороге, и шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой и чувствуя, как кожа на ее лице холодеет и натягивается, словно маска.

В участке она с трудом выдержала грубые шутки полицейских. (Чем это он занимался с тобой до двух ночи? – В следующий раз, если тебе будет невмоготу, приходи ко мне.) Элизабет боялась, что вспыхнет, или ее вырвет, или она умрет. Пот острыми иголками проступил на ее лбу. Элизабет казалось, будто она находится в вонючей помойке, среди отбросов, и все же ей удалось, когда полицейские пришли в хорошее расположение духа, выяснить, что Ричард сейчас содержится в «Тумбз»[13] (от одного названия ей стало нехорошо), и она завтра сможет с ним встретиться. Государство, тюрьма или еще кто-то назначил ему адвоката, и суд состоится уже через неделю.

Но Элизабет не сумела сдержать слез на следующий день, когда увидела любимого. Его избили, он говорил шепотом и с трудом ходил. Синяков почти не было – только болезненные припухлости и рубец под глазом.

Конечно же, Ричард не грабил магазин, а, расставшись с Элизабет тем субботним вечером, спустился в подземку и ждал поезда. Из-за позднего часа промежутки между составами увеличились, на платформе находился он один и, стараясь не задремать, думал о ней.

В дальнем конце платформы послышался шум, и Ричард увидел двух цветных парней, сбегавших по ступеням вниз. Одежда на них была порвана, выглядели они испуганными и, приблизившись к нему, встали рядом. Он уже собирался спросить, что с ними, но тут увидел еще одного парня, бегущего в их сторону по рельсам, за ним гнался белый мужчина, и в тот же момент еще один белый спустился по ступенькам на платформу.

С Ричарда весь сон слетел; охваченный паникой он осознал: что бы ни случилось, теперь это и его беда тоже, ведь для белых мужчин нет разницы между ним и тремя парнями, которых они преследуют. Все четверо – чернокожие, примерно одного возраста и стоят рядом на платформе подземки. Без лишних вопросов их препроводили по лестнице наверх, запихнули в полицейский фургон и повезли в участок.

Там Ричард назвал свое имя, адрес, возраст и место работы. Заявив, что не имеет никакого отношения к случившемуся, он попросил одного из парней подтвердить его слова. Тот с отчаянием подтвердил. Элизабет подумала, что молодые люди могли бы и раньше это сделать; но они, наверное, понимали, что тогда было бессмысленно даже рот открывать. Им и сейчас не поверили и позвали хозяина магазина на опознание. Ричард успокаивал себя – хозяин не укажет на него, ведь он не видел Ричарда прежде.

Вошел владелец магазина – коротышка в залитой кровью рубашке, его успели пырнуть ножом – в сопровождении еще одного полицейского и, взглянув на всех четверых, уверенно произнес:

– Да, это они.

– Но я там не был! – в отчаянии выкрикнул Ричард. – Посмотрите на меня, черт подери! Не было меня там!

– Чернокожие ублюдки, – сказал мужчина, посмотрев на него. – Все вы одинаковы.

Возникла пауза, глаза белых мужчин буравили Ричарда. И он, понимая, что погиб, тихо проговорил:

– И все-таки, мистер, меня там не было.

Потом Ричард рассказывал Элизабет, что, глядя на окровавленную рубашку мужчины, в сердцах подумал: «Жаль, что тебя не прикончили».

Вскоре начался допрос. Трое парней сразу подписали признание, но Ричард отказался что-либо подписывать. В конце концов, у него вырвалось, что он скорее умрет, чем признается в том, чего не совершал.

– Что ж, – произнес один полицейский, неожиданно больно саданув его по голове, – может, и умрешь, чернокожая скотина!

И тут его стали бить. Ричард не хотел рассказывать Элизабет об этом; а когда она узнала, у нее на какой-то момент отключилось сознание, и потом оно заполнилось отчаянием и ненавистью.

– Что нам теперь делать? – спросила она.

Ричард зло улыбнулся – прежде Элизабет не видела у него такой улыбки.

– Думаю, следует помолиться твоему Иисусу, попросить Его спуститься на землю и жестко поговорить с этими белыми.

– Может, пригласить другого адвоката?

Ричард вновь улыбнулся:

– Похоже, у Крошки от меня секреты. Припрятала в носок целое состояние, а мне ничего не говорит.

Элизабет год копила деньги, но собрала лишь тридцать долларов. Сейчас, сидя перед Ричардом, она перебирала в уме разные способы, как раздобыть денег, не исключая и того, что, возможно, придется идти на улицу. От полной безнадежности Элизабет разрыдалась.

– Послушай, Крошка, не надо плакать, – тихо произнес он. – Мы с этим справимся. – Но Элизабет не могла остановиться, ее сотрясали рыдания. – Элизабет, – шепнул Ричард и повторил: – Элизабет, Элизабет…

Вошедший охранник сказал, что ей пора уходить. Она поднялась. Элизабет принесла для Ричарда две пачки сигарет, но из сумки их не вынула. Не знакомая с тюремным распорядком, она не осмелилась передать сигареты на глазах у охранника. И то, что она не успела сделать этого раньше, зная, как много Ричард курит, заставило ее с новой силой залиться слезами. Пока охранник неторопливо сопровождал ее к дверям, она пыталась – безуспешно – улыбнуться. Солнце било в глаза, за спиной послышался шепот Ричарда:

– До свидания, Крошка. Будь умницей!

Выйдя на улицу, Элизабет не знала, куда идти дальше. Она стояла перед грозными воротами, а потом шла, пока не остановилась у кофейни, куда захаживали таксисты и люди, работавшие в ближайших конторах. Прежде Элизабет не осмеливалась посещать общественные места, расположенные в центре города, – там обычно бывали одни белые. Но сегодня ей было безразлично. Если кто-нибудь посмеет открыть рот, она сумеет ответить – отметелит того не хуже грязной, уличной шлюхи. А если прикоснется – отправится прямиком в ад, уж она постарается.

Но ее никто не трогал, никто ничего не говорил. Сидя на бьющем в окно ярком солнце, Элизабет пила кофе. Никогда она не была такой одинокой и испуганной. Беременность свою Элизабет ощущала, как говорили старухи, каждой косточкой, тут сомнений не возникало. И, если Ричарда посадят, что будет с ней? Два года, три, она понятия не имела, какой ему дадут срок, – что ей делать? И как скрыть все от тетки? Ведь если она узнает – узнает и отец. Из глаз снова брызнули слезы, и Элизабет глотнула холодный, безвкусный кофе. Что сделают с Ричардом? И если его все-таки осудят, каким он вернется из заключения? Элизабет смотрела на тихие, залитые солнцем улицы и впервые почувствовала острую ненависть к этому городу белых и ко всему белому миру. Сидя здесь, она надеялась, что когда-нибудь чаша терпения Господня переполнится и Он нашлет на этих людей адские муки, унизит их, заставит понять, что у чернокожих юношей и чернокожих девушек, с которыми они обращаются высокомерно, пренебрежительно и снисходительно, тоже есть сердца, и в них подчас больше доброты.

Однако Ричарда не посадили. Показания трех воришек, Элизабет и неуверенность владельца магазина, не ставшего свидетельствовать под присягой против Ричарда, – все это не дало возможности его осудить. Казалось, судейские ощущали какую-то неловкость и разочарование, что чернокожему парню удалось так легко отделаться. Выйдя из здания суда, они поехали домой к Ричарду. А там – до конца своих дней ей этого не забыть – он рухнул плашмя на кровать и зарыдал.

Элизабет лишь однажды видела, как плачет мужчина, это был ее отец, однако тут все было иначе. Она дотронулась до Ричарда, но он не перестал рыдать. Слезы текли и падали на грязные, спутанные волосы. Обнять его не удавалось: тело Ричарда словно сковало железо – ничего мягкого. Съежившись, как испуганный ребенок, Элизабет сидела на краешке кровати и, держа руку на его спине, ждала, когда минует этот пароксизм боли. Именно тогда она решила не сообщать о ребенке.

Вскоре Ричард стал звать ее. Потом повернулся, и она прижала его к своей груди. Он тяжело вздыхал и дрожал. Наконец заснул, прильнув к Элизабет так крепко, будто в последний раз.

А это и был последний раз. Той ночью Ричард вскрыл себе бритвой вены. Утром его нашла хозяйка, он лежал мертвый на обагренной кровью простыне, устремив ввысь безжизненный взгляд.

А теперь вся церковь пела:

«Ты нужен здесь, Господи,

Приди к нам!»

Позади над собой Элизабет слышала голос Габриэла. Тот встал и присоединился в молитве к остальным. А стоит ли Джон на коленях, подумала она, или поднялся и, проявляя нетерпение, озирается вокруг? В сыне была та твердость, которую трудно сокрушить, и все же однажды это случится. Сломали ее, сломали Ричарда – выхода ни для кого нет. Бог был повсюду, грозный, живой Бог, и, как пели в песне, так высоко, что поверх Него не пройдешь, так низко, что под Ним не пролезешь, и такой широкий, что Его не обойдешь – только идти через дверь.

Теперь и Элизабет знала эту дверь – настоящие врата гнева. Знала, какой огонь суждено преодолеть душе, сколько слез пролить. Люди говорят о разбитом сердце, но никогда о том ужасе, который испытывает душа, безмолвно повисшая в пустоте между миром живых и миром мертвых. Одежды сорваны и отброшены, и нагая душа находится перед разверстой адской пропастью. Побывав здесь, обратно уже прежним не вернешься – душа помнит то, что сердце подчас забывает. Мир разговаривает с сердцем, и оно, запинаясь, ему отвечает; жизнь, любовь, веселье и, что совсем уж неоправданно, надежда полагаются на забывчивое человеческое сердце.

Только душа, мучимая воспоминанием о совершенном путешествии – а ведь ей по меньшей мере еще раз предстоит его пройти! – продолжает двигаться к таинственному и ужасному финалу и, горько рыдая, ведет за собой сердце.

Из-за этого на Небесах шла борьба, и стоял плач перед престолом – сердца, прикованного к душе, и души, заключенной в теле, и всю землю заполнили плач, беспорядок и невыносимое бремя. Только Божья любовь могла навести порядок в этом хаосе, только к Нему должна обращаться душа в поисках свободы.

Но какой парадокс! Разве могла Элизабет не молиться о ниспослании Божьего благословения на своего сына, об избавлении его от страданий за грех отца и матери. И о том, чтобы его сердце познало немного радости, прежде чем волна горя накроет его с головой.

Однако она знала, что ее плач и мольбы напрасны. Что должно прийти – придет, и это не остановить. Однажды Элизабет попыталась сберечь Ричарда, но только ввергла его в тюрьму. И сегодня вечером она подумала – как часто думала раньше, – не стоило ли ей поддаться первому велению сердца и отдать сына другим людям – они, возможно, любили бы его больше, чем любил Габриэл. Она поверила ему, когда он сказал, что их встреча – знак Господень. И добавил, что будет любить ее до гроба, и сына, незаконного, полюбит, как родного. Обещание Габриэл сдержал – но лишь буквально, – кормил мальчика, одевал его, учил закону Божьему, однако души в это не вкладывал. А ее любил – если любил – только потому, что она была матерью его родного сына Роя. Эта мысль была с ней все тягостные годы их совместной жизни. Габриэл не догадывался о том, что она все знает, и Элизабет сомневалась, понимает ли он сам происходящее.

Их познакомила Флоренс. Летом они работали вместе. Со смерти Ричарда миновал год, а Джону было шесть месяцев.

Тем летом Элизабет чувствовала себя одинокой и подавленной. Она жила с Джоном в комнате еще более унылой, чем та, какую отвела ей мадам Уильямс. Элизабет съехала от нее сразу после смерти Ричарда, сославшись на то, что нашла работу с проживанием. Тогда она оценила, какое благо – равнодушие хозяйки: та даже не заметила, что Элизабет за одну ночь постарела и едва не утратила рассудок от страха и горя. Тетке она отправила короткое, сухое, холодное письмо – таких Элизабет раньше не писала – в надежде отбить у той всякий интерес к своей судьбе. Версия была та же, какую она придумала для мадам Уильямс, а заканчивалось письмо просьбой не беспокоиться – она в руках Господа. Тут Элизабет даже не солгала: так жестоко могла карать – как и спасать – только Его рука.

Флоренс и Элизабет работали уборщицами в высоком, просторном, каменном здании на Уолл-стрит, где располагались разные офисы. Они приходили вечером и всю ночь убирали длинные пустые холлы и кабинеты, орудуя шваброй и щеткой и таская за собой ведра с водой. Работа была тяжелая, Элизабет ее ненавидела, однако с радостью согласилась на все условия, потому что могла днем заботиться о Джоне и не тратить деньги на ясли. Конечно, во время работы она беспокоилась о сыне, но успокаивало то, что ночью он спит. И еще молилась – чтобы не было пожара, сын не упал с кровати или (хотя этого не могло быть) не открыл газ. Элизабет попросила соседку, которая, к несчастью, много пила, присматривать за ним. Соседка и квартирная хозяйка – вот единственные люди, с кем она общалась. С друзьями Ричарда Элизабет не виделась: ей почему-то не хотелось, чтобы они знали о ребенке, а еще после его смерти вдруг стало ясно, что у нее с ними мало общего. Новых знакомств не искала, наоборот, всячески от них уклонялась. Та, прежняя, Элизабет осталась в прошлом – вместе с утраченным, навеки замолчавшим отцом, тетей, могилой Ричарда, а новую Элизабет она не узнавала, да и узнавать не хотела.

Однажды ночью, когда женщины закончили уборку, Флоренс пригласила ее на чашечку кофе в расположенную рядом и работавшую всю ночь кофейню. Элизабет и раньше звали пойти куда-нибудь посидеть – ночной сторож, например, но она отказывалась, ссылаясь на то, что торопится к ребенку. Все считали ее тогда молодой вдовой, и она носила обручальное кольцо. Со временем Элизабет перестали приглашать – у нее появилась репутация «зазнайки».

До этого ухода в тень, этой полезной для Элизабет непопулярности Флоренс почти не заговаривала с ней, а вот Элизабет сразу обратила на нее внимание. В движениях Флоренс чувствовалось обостренное сознание собственного достоинства, которое она умела контролировать, – малейший перебор, и она выглядела бы нелепой. Как и Элизабет, Флоренс тоже не пользовалась особенным успехом и не имела ничего общего с другими работницами. К тому же она была немолода, и ей не о чем было с ними сплетничать и не над чем смеяться. Она просто приходила работать и уходила. Никто не знал, о чем Флоренс думает, когда решительно шагает по коридорам, не отрывая взгляда от тряпки, швабры и ведра. Элизабет казалось, что в прошлом эта женщина была очень богатой, но потом разорилась, и чувствовала к ней симпатию, какую питает один изгой к другому.

Вскоре чашечка кофе на рассвете превратилась для них в своеобразный ритуал. Когда женщины приходили, кофейня была пустой, но заполнялась до отказа через пятнадцать минут после того, как, выпив кофе с пончиками, они спускались в метро и ехали в спальный район. За кофе и по дороге они говорили – обычно о делах Флоренс, о том, как несправедливы к ней люди и какой пустой стала ее жизнь после смерти мужа. Он обожал ее, рассказывала Флоренс, выполнял каждую ее прихоть, однако был безответственным. Порой приходилось по сто раз говорить одно и то же: «Фрэнк, оформи страховку». Но он думал – все мужчины одинаковы, – что будет жить вечно. И вот теперь она, немолодая уже женщина, должна зарабатывать себе на жизнь в обществе чернокожих подонков в проклятом городе. Элизабет, удивленная тем, что эта гордая женщина снисходит до подобных откровений, слушала ее тем не менее с сочувствием. Она была благодарна женщине за проявленный к ней интерес. Флоренс была намного старше и казалась очень доброй.

Возраст Флоренс и ее доброта расположили к ней Элизабет, и она доверилась ей. Оглядываясь в прошлое, Элизабет удивлялась, насколько необдуманным был этот поступок, и в то же время теперь ясно понимала то, что тогда лишь смутно чувствовала: ей необходим был кто-то, кому она могла бы открыть свою тайну.

Флоренс часто говорила, что ей хочется познакомиться с маленьким Джонни. Несомненно, у Элизабет чудесный малыш – другого и быть не может. И однажды в конце лета в воскресенье Элизабет одела сына понаряднее и отправилась с ним к Флоренс. В тот день у нее было подавленное настроение, да и Джонни много капризничал. Элизабет хмуро всматривалась в лицо сына, словно хотела прочитать его будущее. Когда-нибудь он вырастет, заговорит и станет задавать матери вопросы. Что она ему ответит? Сочинять всякие рассказы об отце не удастся, ведь с возрастом Джонни поймет, что носит ее фамилию. «У Ричарда тоже не было отца», – с болью вспоминала Элизабет, когда вела сына по многолюдным воскресным улицам. «Когда надоедал одним, отправляли к другим». Да, вот так, по наклонной – через бедность, голод, бродяжничество, дрожь и страх – к смерти. Элизабет задумалась о судьбе тех парней, которых после суда посадили. Сидят ли они еще? Вдруг Джона ждет такая же судьба? Как у этих ребят, стоявших сейчас перед витринами аптек, перед бильярдными, на каждом углу. Они свистят ей вслед, стройные тела – как натянутые струны, от них исходят волны праздности, угрозы, краха. Как можно надеяться, что она одна, прозябая в нищете, сумеет защитить сына от этой мощной разрушительной силы? И, словно подтверждая ее худшие опасения, ребенок вдруг, когда она спускалась в метро, жалобно захныкал и расплакался.

И он плакал всю дорогу – Элизабет, не в силах его успокоить, тоже была на грани слез, хотя старалась, как только могла; неугомонность малыша, отчего его вес будто увеличился, адская жара и улыбки зевак, и еще эта непонятная тяжесть на сердце так измотали ее, что, оказавшись у дверей Флоренс, она была готова разрыдаться.

Но у сына, к ее облегчению, вдруг изменилось настроение, и он лучезарно заулыбался. Крупная, старинная, гранатовая брошь на открывшей дверь Флоренс сразу привлекла внимание малыша. Он тянулся к броши, щебетал и радостно лепетал, будто знал Флоренс всю свою короткую жизнь.

– Ну, подруга, – произнесла Флоренс, – когда твой сынишка подрастет и будет бегать за девушками, ты хлопот не оберешься.

– Так уж заведено, – грустно согласилась Элизабет. – Но у меня и сейчас хлопот хватает, иногда даже не понимаю, на каком я свете.

Флоренс, чтобы переключить внимание Джонни и отвлечь от броши, протянула ему апельсин. Он мельком глянул на фрукт и сразу выпустил его из рук. Апельсин упал на пол, а мальчик снова стал хныкать и тянуться к броши.

– Ты ему нравишься, – сказала Элизабет.

– У тебя усталый вид, – заметила Флоренс. – Посади его сюда. – Она придвинула большое, удобное кресло к столу, чтобы Джонни мог их видеть.

– На днях я получила письмо от брата, – рассказывала Флоренс, накрывая на стол. – Умерла его жена – бедняжка, она долго болела, и он подумывает перебраться на Север.

– Не знала, что у тебя есть брат, – отозвалась быстро, с притворным интересом Элизабет. – Он приедет сюда?

– Так он говорит. Теперь, после смерти Деборы, ничего его там не держит. – Флоренс села напротив Элизабет. – А ведь я не видела его более двадцати лет.

– Вот это будет встреча! Важное событие!

Флоренс покачала головой, предлагая Элизабет жестом приступить к еде.

– Мы никогда не ладили, и с трудом верится, что он мог измениться.

– Двадцать лет – большой срок. Хоть как-то наверняка изменился.

– Чтобы забылись прошлые обиды, ему пришлось бы полностью переродиться. – Флоренс помолчала, а потом произнесла печально, но решительно: – Досадно, что он приезжает. Надеялась не видеть его больше никогда – ни в этом мире, ни в будущем.

Нельзя так говорить о брате – тем более при женщине, которая с ним не знакома, подумала Элизабет.

– А чем занимается твой брат? – поинтересовалась она.

– Сейчас вроде проповедует, – ответила Флоренс. – Никогда не слышала его проповеди. Когда жили вместе, он только и делал, что бегал за каждой юбкой или валялся пьяный в канаве.

– Надеюсь, теперь его поведение изменилось, – засмеялась Элизабет.

– Человек меняется, когда этого захочет. Однако сколько бы раз он ни менялся, то, что в нем заложено, остается, и оно все равно выйдет наружу.

– Да. Но неужели ты считаешь, что Бог не может изменить сердце человека?

– Я о таком слышала, и довольно часто, – ответила Флоренс. – Хотелось бы увидеть воочию. Все эти ниггеры, которые болтают, будто Бог вошел в их сердца, ведут распутную жизнь – и ничего в них не меняется. Сердца такие же черные, что и при рождении. Думаю, Бог дал им эти сердца – и, поверь мне, замены не бывает.

– Ты права, – кивнула Элизабет после долгого молчания. Она посмотрела на Джона: сын увлеченно возился с бахромой на накидках, украшавших кресло. – Так и есть. Похоже, раз оступилась – и быть беде. Шанс упущен, и ты окончательно увязла.

– Твой печальный голосок мне совсем не нравится. Что случилось?

– Ничего, – ответила Элизабет, отведя взгляд от сына. А затем произнесла безнадежно, стараясь не сказать лишнего: – Вот подумала о малыше, который сидит в кресле. Что с ним будет? Удастся ли мне одной вырастить его здесь, в этом страшном городе?

– Не настраивай себя так, – посоветовала Флоренс. – Почему одной? Ты славная девушка, юная и хорошенькая. На твоем месте я бы не ставила на себе крест. Найдешь нового мужа. Правда, неизвестно, родился ли тот чернокожий мужчина, который знает, как обращаться с женщиной. У тебя есть время, дорогая, только не спеши.

– Не так уж у меня много времени, – вздохнула Элизабет. Она не могла остановиться, хотя внутренний голос предупреждал: «Молчи!» Но слова сами рвались из груди: – Видишь это обручальное кольцо? Так вот, я купила его себе сама. У этого ребенка нет отца.

Ну вот, она это произнесла, а сказанного не воротишь. И все же, сидя за столом и дрожа от волнения, Элизабет почувствовала пусть и болезненное, но облегчение.

Во взгляде Флоренс была жалость, такая глубокая, что ее можно было принять за ярость. Она посмотрела на Джона, а потом на Элизабет.

– Бедняжка! – воскликнула Флоренс, откидываясь назад, на ее лице было все то же выражение смутной, глубоко запрятанной ярости. – Похоже, ты действительно не спешила.

– Я боялась.

– Никогда не считала это позором, – заявила Флоренс. – Нет такой женщины, которой не запудрил бы мозги обычный проходимец. Нет такой женщины, которую не втоптал бы в грязь и не оставил там мужчина, спокойно отправившись дальше по своим делам.

Элизабет в оцепенении сидела за столом, не зная, что ответить.

– Так что он сделал? – наконец спросила Флоренс. – Сбежал, а тебя бросил?

– Нет! – возразила Элизабет, из глаз у нее брызнули слезы. – Он не такой! Он умер. Попал в беду и умер – давно, еще до рождения этого ребенка. – И она навзрыд заплакала – так же безнадежно, как раньше говорила. Флоренс поднялась с места, подошла к ней и прижала ее голову к своей груди. – Никогда бы он не бросил меня, – добавила Элизабет сквозь рыдания, – если бы не умер. – Теперь, когда она наконец выговорилась, слезы текли у нее рекой – и не было им конца.

– Ну, ладно, ладно! Успокойся. Испугаешь малыша. Он не должен видеть, как мамочка плачет. Все хорошо, – шепнула она Джонни, который прекратил попытки порвать бахрому и теперь смотрел на женщин. – Все хорошо.

Элизабет потянулась к сумочке, достала носовой платок и стала утирать слезы.

– Ничего не поделаешь, – сказала Флоренс, направляясь к окну. – Мужчины, они умирают. А наш женский удел – оставаться и оплакивать их, как написано в Библии. Мужчины умирают, и для них все кончено, а мы, женщины, должны продолжать жить и постараться забыть, что они нам сделали. Да, Господи. – Флоренс замолчала и снова приблизилась к Элизабет. – Да, Господи, – повторила она.

– Прости, что испортила такой прекрасный обед, – смущенно произнесла Элизабет.

– Прекрати сейчас же, а то укажу тебе на дверь! Бери на руки этого мальчишку и устраивайтесь вдвоем поудобнее в кресле. А я пойду в кухню и приготовлю нам чего-нибудь холодненького выпить. Возьми себя в руки, дорогая. Бог поможет тебе, не даст погибнуть.

Габриэла она увидела через две-три недели в один из воскресных дней в доме Флоренс.

Флоренс не предупредила ее о приезде брата, и для Элизабет эта встреча стала полной неожиданностью. Она думала, что брат старше Флоренс, лысый или седой. Он же выглядел значительно моложе сестры – и зубы, и волосы были на месте. В то воскресенье в крошечной квартирке подруги Габриэл показался Элизабет надежной, крепкой скалой.

Она вспоминала, что, поднимаясь по лестнице с оттягивающим руки Джоном, и потом, входя в квартиру, она слышала музыку, звуки которой заметно ослабели после того, как Флоренс закрыла за ней дверь. Джон еще на лестнице насторожился, ерзал и изворачивался, что-то лепетал, словно подпевая. «Да, ты уж точно ниггер», – подумала Элизабет с изумлением и раздражением – ведь на нижнем этаже из проигрывателя лились медленные, пронзительные, размеренные завывания блюза.

Габриэл поднялся к ней навстречу с поспешностью, которая не была простой вежливостью. Может, Флоренс рассказывала брату о ней? Элизабет внутренне напряглась от сознания такой возможности, а также от прилива гордости и страха. Но в его глазах она увидела удивительное смирение и еще неожиданную доброту. И сразу почувствовала, как напряжение исчезает, а с ним и оборонительная гордость, – только где-то внутри еще притаился комочек страха.

Флоренс представила Габриэла:

– Познакомься, Элизабет, это мой брат, я много тебе о нем рассказывала. Он проповедник, дорогая, так что нужно хорошенько следить за тем, о чем говоришь.

А когда заговорил Габриэл, его улыбка была совсем не такая насмешливая и двусмысленная, как слова Флоренс:

– Не надо бояться меня, сестра. Я лишь жалкий, слабый сосуд в руках Господа.

– Вот видишь! – жестко произнесла Флоренс, забирая Джона из материнских рук. – А вот маленький Джонни! – сказала она. – Протяни ручку проповеднику, Джонни.

Но мальчик все смотрел на дверь, за которой звучала музыка, именно к ней тянул он с яростным упорством свои слабые ручонки, глядя вопрошающе, с немым укором на мать. Та засмеялась:

– Джонни хочет и дальше слушать музыку. Когда мы поднимались по лестнице, он чуть ли не танцевал.

Габриэл улыбнулся и, обойдя Флоренс, заглянул малышу в лицо.

– В Библии был один человек, сынок, который тоже любил музыку. Он играл на арфе перед царем, а однажды танцевал перед Господом[14]. А ты будешь танцевать перед Господом?

Джон посмотрел на проповедника серьезно, словно прокручивал в голове вопрос и свой будущий ответ. Габриэл опять улыбнулся, улыбка была странная, – странность ее заключалась в том, подумала Элизабет, что она по-отечески любящая, – и погладил малыша по голове.

– Прекрасный мальчик, – произнес он. – Такими большими глазами он разглядит все в Библии.

Они рассмеялись. Флоренс стала усаживать Джона в удобное кресло, уже ставшее его воскресным троном. Элизабет отметила, что никак не может совместить стоявшего перед ней мужчину с тем образом, который презрительно набросала Флоренс.

Все уселись за стол. Джона устроили между матерью и Флоренс, Габриэл сидел напротив. Почувствовав, что надо что-то сказать, Элизабет заговорила, стараясь за доброжелательным тоном скрыть нервное напряжение:

– Значит, вы недавно приехали в этот огромный город? Наверное, все вокруг вам кажется непривычным.

Габриэл по-прежнему смотрел на Джона, а тот, в свою очередь, не сводил глаз с проповедника. Потом Габриэл перевел взгляд на Элизабет. Она почувствовала, что между ними будто возникло наэлектризованное поле, и не могла понять причину своего волнения.

– Город действительно огромный, – ответил он, – и я вижу и слышу, как дьявол трудится здесь каждый день. – Его слова относились к музыке, которая по-прежнему звучала из-за входной двери, но как-то касались и Элизабет, и она сразу опустила голову.

– Трудится не больше, чем у нас дома, – живо отозвалась Флоренс. – Негры в наших краях, – повернулась она к Элизабет, – считают, что жизнь в Нью-Йорке – это одна затянувшаяся воскресная пьянка. Они ничего не знают. Сказать бы им, что самогонка у них лучше, чем можно тут достать, да и дешевле.

– Надеюсь, сестра, у тебя нет привычки к алкоголю, – улыбнулся Габриэл.

– Никогда не было такой привычки.

– Ну, не знаю, – настаивал он, все так же улыбаясь и глядя на Элизабет. – Мне говорили, здесь, на Севере, творят такое, о чем дома даже не подумали бы.

– Свинья везде грязь найдет, – заявила Флоренс. – Все равно, где поваляться. Дома у нас делают много такого, о чем никогда не сообщат другим.

– Моя тетя говорила, – сказала Элизабет, – что лучше не делать в темноте того, чего устыдишься утром.

Элизабет хотела просто пошутить, но не успели слова слететь с языка, как она пожалела, что вообще рот открыла. Для нее самой они прозвучали признанием вины.

– Действительно, – кивнул Габриэл. – А ты в это веришь?

Элизабет подняла голову и почувствовала, что внимание Флоренс мгновенно сосредоточилось на ней – та словно спешила о чем-то ее предупредить. Она поняла: в голосе Габриэла было нечто, что насторожило Флоренс, заставило ее напрячься. И все же Элизабет не отвела взгляда и смотрела на проповедника.

– Да, верю. Именно так мне хочется жить, – ответила она.

– Тогда Господь осыплет тебя благодеяниями, им счету не будет. Запомни мои слова.

– Да, запомни, – тихо произнесла Флоренс.

Но никто из них не обратил на это внимания. В сознание Элизабет вдруг вошло и заполнило его целиком: «Любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу»[15]. Она старалась изгнать из памяти эти пламенные фразы и пробуждаемые ими чувства. Но впервые за все время после смерти Ричарда забрезжила надежда, его голос твердил, что она не отвергнута Богом, возрождение возможно, а глаза говорили, что она может снова стать женщиной, на сей раз – честной женщиной. А потом откуда-то издалека, из туманной дымки он улыбнулся ей – и Элизабет улыбнулась в ответ.

Проигрыватель на нижнем этаже заело, иголка крутилась на одном месте, звучала завывающая, язвительная нота трубы, и этот дикий, неприятный, рыдающий стон будто разлился по комнате. Элизабет взглянула на Джона. Чья-то рука приподняла иголку и пустила заново крутиться по черным желобкам, словно подпрыгивающее на волнах суденышко без якоря.

– Джонни уснул, – сказала Элизабет.

Так она, падавшая вниз – то с радостью, то с болью, – начала свое восхождение вверх, с ребенком на руках по крутому, очень крутому склону горы.

В воздухе ощущалось невероятное возбуждение – затаенное, взволнованное предчувствие явления Бога. Атмосфера была накалена, как перед бурей. Висевшая над прихожанами лампочка, освещавшая все вокруг, казалось, вот-вот взорвется откровением. За громким плачем и пением, за шумными вздохами, заполнившими церковь, Элизабет не слышала голоса мужа, а Джон, подумала она, сидит сейчас, молчаливый и сонный, где-нибудь в глубине церкви, следит за всем с обычным изумлением и ужасом в глазах. Она не поднимала головы, хотела еще подождать – вдруг Бог заговорит с ней.

Именно перед этим алтарем много лет назад Элизабет пала ниц, моля о прощении. В ту осень воздух был сухой и колючий, дул сильный ветер, и они с Габриэлом почти не разлучались. Флоренс не одобряла их дружбы и часто об этом говорила, но дальше этого не шла, наверное, потому, что в их отношениях не было греха, – просто она не любила брата. Но, даже если бы Флоренс подобрала нужные слова и точно выразила свои сомнения, Элизабет оставила бы их без внимания – Габриэл стал ей опорой. Он опекал их с сыном, словно видел в этом призвание, был добр к Джону, играл с ним и покупал ему вещи, как собственному ребенку. Элизабет знала, что его покойная жена была бездетной, а сам Габриэл всегда мечтал о сыне – по его словам, он и сейчас молит Бога, чтобы его послали ему. Порой, лежа на своей кровати и вспоминая доброту Габриэла, она думала: «А вдруг Джон и есть тот сын, и со временем, когда вырастет, станет утешением и благословением для обоих». И еще размышляла, как удивительно вновь обрести утраченную веру, прийти к свету, от которого она, сойдясь с Ричардом, отдалилась. Думая о Габриэле, Элизабет вспоминала Ричарда – его голос, дыхание, руки, вспоминала с нестерпимой болью, и тогда даже представить не могла, чтобы ее ласкал другой мужчина. Но эти сомнения она гнала прочь. Глупо и грешно, считала Элизабет, оглядываться назад, когда впереди ее ждет безопасность – нечто вроде грота в горах.

– Сестра, – однажды сказал он, – разве ты не хочешь отдаться на волю Божию?

Они шли темными улицами к церкви. Габриэл и раньше задавал ей этот вопрос, но сегодня он звучал как-то по-новому, в нем был напор, и Элизабет поняла, что не ответить нельзя.

– Хочу, – произнесла она.

– Если обратишься к Богу, он даст тебе силы, поднимет твой дух. Исполнит желание сердца. Я этому свидетель, – добавил он с улыбкой. – Призови Бога и жди. Он ответит. Его обещания всегда сбываются.

Габриэл держал ее за руку, и Элизабет почувствовала, что его от волнения бьет дрожь.

– До нашей встречи, – промолвила она тихо и робко, – я и в церковь почти не ходила. Не знала, что делать, куда податься – меня сковал стыд… и грех.

Последние слова Элизабет выговорила с трудом – слезы застилали ей глаза. Она призналась, что у Джона нет отца, попыталась передать, как сильно страдала. Казалось, Габриэл все понял и не осудил ее. Когда же он изменился? А может, не менялся он – просто со временем из-за причиненной боли у нее открылись глаза?

– Ну, теперь я здесь, – кивнул он. – Рука Господа привела меня. Он свел нас – это знак. Преклони колени, и увидишь… пади ниц и моли, чтобы Он заговорил с тобою сегодня вечером.

«Да, знак, – думала Элизабет, – знак милосердия, знак прощения».

У дверей церкви Габриэл остановился и взглянул на нее:

– Сестра Элизабет, сегодня, опустившись на колени, попроси Господа вразумить тебя, чтобы ты дала правильный ответ на слова, которые я должен тебе сказать.

Элизабет стояла немного ниже его и уже хотела ступить на узкую каменную ступеньку, но сразу подняла голову. В тусклом, желтоватом свете лампочки над входом она видела его лицо – оно сверкало, как лицо человека, боровшегося с ангелами и демонами и лицезревшего Бога, и ей вдруг открылось каким-то непостижимым образом, что она стала женщиной.

– Сестра Элизабет, Господь открыл сердцу моему, что желает видеть нас мужем и женой.

Элизабет ничего не ответила. Его глаза шарили по ее телу.

– Я намного старше тебя, – тихо произнес он, пытаясь улыбнуться. – Но не беспокойся. Я еще крепкий мужчина. Было время, сестра Элизабет, когда я находился на краю пропасти, и, может, сумею удержать тебя… от моих ошибок, дай Бог… помогу не споткнуться… снова… девочка… пока мы живы.

Она молчала.

– Я буду любить тебя, – продолжил он, – и уважать… до тех пор, пока Господь не призовет меня.

У Элизабет из глаз брызнули слезы – радостные слезы от близости света и горькие слезы при воспоминании о долгом пути к нему.

– И твоего сына буду любить, этого маленького мальчика, как собственного. Он никогда не будет ни в чем нуждаться и, пока я жив и у меня есть руки, чтобы работать, не узнает ни холода, ни голода. Клянусь Богом, вернувшим мне то, что я считал навеки утраченным.

«Да, это знак, – подумала Элизабет, – знак того, что Он может спасти». Она поднялась на ступеньку выше и теперь стояла рядом с Габриэлом у входа в церковь.

– Сестра Элизабет, – снова заговорил он, и до самого смертного часа не забудет она, какая благодать и смирение исходили в тот момент от него. – Ты выполнишь мою просьбу? Будешь молиться?

– Да, – ответила она. – Я молилась. И сейчас буду.

Они вошли вместе в эту церковь, в эти двери, и когда пастор призвал кающихся подойти к алтарю, Элизабет поднялась и под радостные крики прихожан, возносящих хвалу Господу, двинулась по длинному проходу к алтарю; по этому проходу, к этому алтарю, к золотому кресту, к слезам, к борьбе – закончится ли она когда-нибудь?

Потом они снова шли по улице, Габриэл назвал ее Небесной дочерью, помощницей слуги Божьего. Он со слезами поцеловал ее в лоб и сказал, что Бог соединил их, чтобы один вел другого к спасению. А Элизабет заливалась слезами от радости, что все изменилось, она спасена, ее вознесли на прочную скалу.

Она вспомнила тот давний день, когда Джон явился в мир – самый миг, начало ее жизни и смерти. День, прожитый в одиночестве, нестерпимая боль в пояснице, омочившие лоно воды, темнота, плач и стоны и посылаемые Богу проклятия. Никто не скажет, как долго она истекала кровью, сколько пота с нее сошло, как истошно кричала, и для нее осталось тайной, как долго она ощупью двигалась в темноте. Именно тогда началось ее движение вверх – пока еще превозмогая темноту – к моменту примирения с Богом, ожиданию, что Он заговорит с ней и утрет слезы с ее лица… И тут, в другой реальности, вечность спустя раздался крик Джона.

В полной тишине Элизабет услышала, как он кричит, но это был не крик новорожденного, испугавшегося земного света, а мальчика уже грешного, ослепленного светом Небесным. Она открыла глаза, поднялась с колен, вокруг сгрудились верующие. Габриэл стоял прямой, как церковный столб, оцепеневший, словно пораженный громом. А на полу, в центре кричащей, поющей толпы лежал изумленный Джон, повергнутый ниц силой Господней.

Часть третья

НА ПОЛУ

«И сказал я: горе мне! погиб я!

Ибо я человек с нечистыми устами,

И живу среди народа также с нечистыми устами;

И глаза мои видели Царя, Господа Саваофа».

«Тогда я застегнул ботинки

И двинулся в путь».

Джон не понимал, как это случилось, но знал, что сейчас лежит на пыльном полу перед алтарем, где прибирались они с Илайшей, и над ним висит горящая желтым светом лампочка, которую он собственноручно ввернул. Едкая пыль забила ему ноздри, ноги прихожан, топчущихся на полу, подняли облачка пыли, и ее вкус горечью ощущался во рту. Крики он слышал, но откуда-то издалека, с высоты – никогда ему туда не добраться. Джон был как камень, или труп, или упавшая с неимоверной высоты и теперь умирающая птица – в общем, что-то, не имеющее силы даже пошевелиться.

В его теле что-то колыхнулось, и это не было Джоном. Его захватили, обезличили, подчинили. Сила, поразившая Джона в голову или в сердце, через минуту заполнила его целиком такой болью, какую и вообразить невозможно, не то что выдержать, да и сейчас поверить в нее было трудно. Эта сила раскрыла его, расщелкнула, он раскололся, как дерево под вонзившимся в него топором, как раскалываются скалы. Эта сила поразила его и сбила с ног в одно мгновение, так что Джон не успел почувствовать удар, а только – боль, не ощутил падения, а только страх; и сейчас лежал, беспомощный, вопящий из самой глубины тьмы.

Он хотел подняться – чей-то злой, насмешливый голос настойчиво подстрекал его к этому – и сразу покинуть церковь и выйти в мир.

Он желал подчиниться этому голосу – единственному, который заговорил с ним, заверить, что сделает все, чтобы подняться, – вот только немного отдохнет после страшного падения и переведет дыхание. Но как раз в этот момент Джон обнаружил, что не сумеет этого сделать; что-то случилось с его руками, ногами, ступнями. Ах! что-то случилось с Джоном! От дикого ужаса он возопил снова и тут ощутил, что начинает шевелиться, однако двигался не вверх, к свету, а вниз, с болью в животе, с напряжением в чреслах. Джон чувствовал, что катается по пыльному полу, словно Бог слегка подталкивал его большим пальцем ноги. От пыли он кашлял, его всего выворачивало, от перекатывания будто сместился самый центр земли, образовав зияющую пустоту, как бы издеваясь над порядком, равновесием и временем. Ничего не осталось – все поглотил хаос. «Это конец? – вопрошала смятенная душа Джона. – Что это?» – но ответа не было. Насмешливый голос твердил свое: «Поднимайся с грязного пола, если не хочешь быть похожим на остальных негров».

Вскоре боль ненадолго ослабела – так волна откатывает, чтобы с новой силой обрушиться на скалы, и Джон знал, что она вернется. Он кашлял и рыдал, лежа лицом вниз в пыли перед алтарем. И в то же время продолжал падать – все ниже и ниже, оставляя позади радость, пение и свет над ним.

Он пытался, но тщетно! – в абсолютной тьме нельзя различить отправной точки, в ней нет ни начала, ни конца – заново открыть и прочно удерживать в руке момент, предшествовавший его падению, перерождению. Но этот момент был тоже скрыт в темноте, безмолвный, никак себя не проявляющий. Джон помнил только крест: он повернулся, чтобы опуститься на колени у алтаря, и перед ним блеснул золотой крест. И тут заговорил Святой Дух – озвучивший, как показалось Джону, неожиданно вспыхнувшую на кресте огромную надпись: «Иисус спасает». С тяжелым грузом на сердце взирал Джон на эти слова, изнутри рвались проклятия – а Дух говорил и говорил в нем. И еще: он слышал голос Илайши и видел молчаливо стоявшего отца. В его сердце вдруг вспыхнула нежность к праведному Илайше, острое и пугающее, как заточенный нож, желание войти в его тело, находиться на том месте, где находится он, вещать на разных языках, как делает он, чтобы иметь право противостоять отцу. Но и этот момент не был тем самым, нужным ему, просто дальше Джон проникнуть не мог – причина, перелом, бездонное падение оставались покрыты мраком. Когда проклинал отца и испытывал нежность к Илайше, он уже лил слезы; критический момент миновал, могучая сила поразила его, и он летел вниз.

Ах, вниз – но зачем? Куда? К морскому дну, в глубь земли, прямо в пылающее жерло? В подземелье глубже самого ада, в безумие страшнее смерти? Есть ли такая труба, что разбудит его, есть ли рука, что поднимет? Неведомая сила вновь нанесла удар, вызвав у Джона приступ слез, рот его словно забили пылающие угли, а когда он катался по полу, тело покинуло его, будто было лишним грузом, тяжелой, разлагающейся тушей. Джон понял: если его не поднимут, сам он не встанет.

Отец, мать, тетка, Илайша – все были высоко и стояли, глядя на его мучения в преисподней. Они облокотились на позолоченную ограду – за их спинами звучало пение, головы окружал свет – и горько плакали, наверное, оттого, что Джон был так рано сражен. И ничем не могли помочь. Он изо всех сил пытался подняться, оказаться рядом с ними – крылья, ему нужны крылья, чтобы взлететь и встретиться с ними утром, ведь там, где они находились, наступило утро. Но все старания отбрасывали его назад, криков никто не слышал, они оставались внутри его.

И хотя Джон почти не различал лица родных, он знал, что они там. Ощущал, как они движутся – каждое движение вызывало дрожь, изумление и ужас в центре тьмы, в которой он находился. Джон не знал, так ли сильно хотят родные воссоединиться с ним, как он этого хочет. Может, они не помогают ему, потому что им безразлично – просто не любят его, и все.

И тут, когда он попал в новое, жалкое положение, отец опять появился перед ним, и Джон подумал – только на мгновение, – что тот пришел ему помочь. В тишине, заполнившей пустоту, он смотрел на отца. Лицо его было черным, как унылая, вечная ночь, однако в нем горел огонь – вечный огонь среди вечной тьмы. Огонь не согревал Джона – от него не исходило тепла. Он весь дрожал, но глаз отвести не мог. Ветер донес до него слова: «Всякий любящий и делающий неправду». Джон понял, что его вышвырнули из праведной, счастливой общины, окропленной кровью, и это отец вышвырнул его. Отцовская воля была сильнее. Отец был могущественнее, ведь он принадлежал Богу. Теперь Джон не испытывал ненависти – только горькое, немыслимое отчаяние: все пророчества сбылись, спасение – невозможно, вечные муки – вот, что его ждет. «Значит смерть, – сказала душа Джона, – придет за ним».

– Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь, не выздоровеешь[16], – произнес отец.

И тогда вновь вмешался насмешливый голос: «Вставай, Джон. Вставай, парень. Не позволяй ему держать тебя здесь. У тебя есть все, что есть у твоего папаши».

Джон пытался засмеяться – он даже думал, будто смеется, – но оказалось, что рот его полон соли, а уши залиты кипящей водой. Он не мог ни изменить, ни остановить ничего из того, что происходило в отделившемся теле, смех его забулькал кровью во рту.

А отец все смотрел на него. В отцовских глазах было нескрываемое презрение, и Джон во весь голос закричал. Глаза отца будто раздели его догола, и то, что они увидели, наполнило их ненавистью. И пока Джон с воплями валялся в пыли, стараясь скрыться от глаз отца, этот взгляд, это лицо, и все остальные лица, и далекий желтый свет – все исчезло, словно он ослеп. Джон вновь летел вниз. «Что ж такое, – возопила его душа, – этой тьме нет конца!»

Джон не знал, где он. Кругом тишина – и только глубоко под ним никогда не прекращающееся, отдаленное, слабое колыхание – может, то жар преисподней, над какой он подвешен, или эхо от топота верующих, настойчивое, неодолимое. Ему представилась гора, на вершине которой он хотел бы сейчас стоять, там солнце окутывало бы его золотым облаком, надело бы на голову огненную корону, а в руках он держал бы расцветший посох. Но Джон не стоял на вершине горы, не было у него ни сияющей одежды, ни короны. И расцветший посох был в других руках.

– Я выбью из него грех! Выбью грех!

Да, он согрешил, и отец искал его. Джон замер и не издавал ни звука в надежде, что отец пройдет мимо.

– Оставь его! Оставь в покое! Пусть молится Богу.

Да, мама. Я постараюсь любить Бога.

– Он куда-то сбежал. Но я найду его и выпорю.

Да, Джон согрешил: однажды утром, когда находился один в грязной, пропахшей нечистым отцовским телом ванной комнате – квадратной, похожей на кладовку. Бывало, склонившись над потрескавшейся ванной, он тер отцу спину, разглядывая, как проклятый сын Ноя, страшное мужское естество – таинственное, как грех, скользкое, как змея, и тяжелое, как жезл. В эти минуты Джон ненавидел отца и мечтал стать сильным, чтобы уничтожить его.

Так вот почему он оказался здесь, лишенный и человеческой, и небесной помощи? Так вот в чем смертный грех – в том, что увидел отца нагим, смеялся над ним и проклинал в сердце своем? Сын Ноя был проклят, прокляты и потомки его – вплоть до сегодняшнего стонущего поколения. «Будь слугой братьям своим».

И тогда насмешливый голос, не боявшийся, похоже, ни высоты, ни тьмы, презрительно спросил Джона, неужели он верит, что проклят? Все негры прокляты, напомнил голос, ведь они происходят от непокорного сына Ноя. Как может быть проклят Джон, если увидел в ванне то, что другой человек наблюдал десять тысяч лет назад под открытым небом? Может ли проклятие отозваться столько лет спустя? Оно что, действует вечно или только в определенный момент? Но Джон не смог ответить голосу – он находился вне времени и одновременно в настоящий момент.

А отец все приближался. «Я выбью из него грех! Выбью грех!» Тьма затряслась и застонала от звука его шагов – эта поступь была сродни поступи Бога в Райском саду, искавшего прикрывших наготу Адама и Еву. И вот отец уже стоял над ним, глядя на сына сверху вниз. Тогда Джон понял, что проклятие обновляется постоянно, переходя от отца к сыну. Время равнодушно, как снег и лед, но сердце, безумный странник в хламе прошлого, тащит проклятие за собой.

– Пойдем со мной, Джон, – произнес отец.

Они оказались на прямой улице, очень узкой. И шли по ней много дней. Длинная и безмолвная улица разворачивалась перед ними, тянулась вниз и была белее снега. Не было ни души, и Джон почувствовал страх. Дома стояли так близко друг к другу, что он мог одновременно касаться строений на противоположных сторонах – высоких и узких, из чеканного золота и серебра и пронзающих, как копья, небо. Джон знал, что эти дома не для него. Вскоре на этой прямой и безмолвной улице он увидел женщину, старую и черную, она шла к ним, пошатываясь на неровных камнях. Старуха была пьяная, грязная и дряхлая, с крупным ртом – больше, чем у матери и у него самого, – слюнявым и полуоткрытым, а такой черной кожи, как у нее, Джон никогда раньше не видел. Отца поразило и рассердило ее появление, а Джон от души радовался, хлопал в ладоши и кричал: «Только взгляни! Она уродливее мамы! Уродливее меня!»

– Гордишься тем, что ты сын дьявола? – спросил отец.

Но Джон его не слышал. Он повернулся и смотрел вслед женщине. Отец схватил его за руку:

– Видишь? Это грех. Вот что нужно сыну дьявола.

– А ты чей сын? – спросил Джон.

Отец ударил его. Джон рассмеялся и слегка отодвинулся.

– А я понял. Никакой я не сын дьявола.

Отец замахнулся на него, но Джон успел отскочить и попятился по сверкающей белизной улице, не спуская глаз с отца, который наступал на него, подняв в ярости руку.

– А ведь я слышал тебя – не раз ночью слышал. Мне известно, чем ты занимаешься в темноте, чернокожий ниггер, когда думаешь, будто сын дьявола спит. Слышал, как ты фыркаешь, стонешь и тяжело дышишь, и видел, как двигаешься – вверх-вниз, туда-сюда. Никакой я не сын дьявола.

Насторожившиеся, устремленные ввысь дома склонились, заслоняя небо. Джон стал спотыкаться, в глазах мелькали слезы, его прошиб пот; он по-прежнему отступал от отца и оглядывался, ища спасения, но ничего не находил.

– Я ненавижу тебя! Ненавижу! Плевал я на твою золотую корону. И на твое длинное белое одеяние. Я видел тебя под ним! Видел!

Отец навис над ним и коснулся его – послышалось пение, и вспыхнул огонь. Джон лежал навзничь на узкой улице и смотрел вверх – на отца, чье лицо пылало на фоне крыш.

– Я выбью из тебя дурь! Я ее выбью!

Отец запрокинул голову. В его руке сверкнул нож. Джон увернулся и покатился вниз по белой улице с криком:

– Отец! Отец!

То были первые слова, произнесенные им. Через мгновение воцарилась тишина, а отец исчез. Джон вновь почувствовал над собой топот верующих – и рот забила пыль. Где-то в отдалении, высоко звучала музыка, протяжное, скорбное пение. Джон лежал, вконец измученный, соль, засыхая, проступала на его лице, не осталось ничего – ни желаний, ни страха, ни стыда, ни надежды. Но все вернется, он знал – во тьме таятся демоны, они только и ждут, чтобы показать ему зубы.

Потом я заглянул в могилу и задумался.

Ах, вниз! – что ищет он здесь, совсем один в темноте? Ирония покинула Джона, и теперь он знал, что ищет нечто, сокрытое во мраке, и это обязательно нужно найти. Иначе он умрет, а может, он и так уже мертв, и, если не найдет что надо, ему не воскреснуть.

Могила казалась такой печальной и одинокой.

В могиле – это, несомненно, была могила, слишком уж холодно и тихо, и по земле стелился ледяной туман – Джон увидел мать и отца: мать – в алом одеянии, отец – в белом. Родители его не заметили, они смотрели назад, на множество свидетелей. Здесь была тетя Флоренс – золото и серебро на пальцах, в ушах позвякивают медные серьги; была и еще одна женщина – Джон догадался, что это Дебора, покойная жена отца, которая, он верил, многое могла бы ему рассказать. Но она, одна из всех, посмотрела на него и подала знак, что в могиле нельзя говорить. Он был тут чужим – его не замечали, не знали, чего он ищет, и не могли помочь. Джон хотел бы увидеть Илайшу, тот, вероятно, мог что-то знать и помочь, но его здесь не было. Был Рой, тот тоже мог бы помочь, однако он безмолвно лежал, зарезанный, у ног отца.

Волна отчаяния захлестнула душу Джона.

«Любовь сильна, как смерть, глубока, как могила»[17].

Но Любовь, которая, как великодушный монарх, способствовала росту населения соседнего королевства, Смерти, сама сюда не спускалась – такая лояльность между ними отсутствовала. Здесь не звучала речь, не было любви; некому было сказать: ты молодец, Джон; некому было его простить; некому излечить; некому вытащить отсюда. Никого: мать и отец смотрели в прошлое, Роя зарезали, Илайши здесь не было.

А потом тьма зашелестела – ужасный звук, в его ушах он отозвался страхом. В заполнившем могилу шелесте – будто тысячи крыльев сотрясали воздух – Джон уловил один издавна знакомый звук. От испуга он застонал и заплакал – и звук растворился в шелесте, усиленный напоследок во тьме многократным эхом.

С этим звуком Джон, казалось, не расставался всю жизнь – с самого первого вдоха. Слышал его повсюду – в молитве и просто в разговоре, на собраниях прихожан и на разнузданных уличных сборищах. Он звучал в гневе отца, в спокойных требованиях матери, в язвительных замечаниях тетки; сегодня днем – вот удивительно! – он был в голосе Роя и в игре Илайши на пианино; слышался в стуках и позвякиваниях тамбурина в руках сестры Маккендлес и даже в самом ритме, придавая звучавшему посланию абсолютную, неоспоримую власть. Да, Джон слышал его всю жизнь, но только сейчас уши его будто открылись навстречу этому идущему из темноты звуку – только в темноте тот и мог родиться, хотя уверенно свидетельствовал о великолепии света. И сейчас, стеная и не надеясь на помощь, Джон услышал этот звук в себе – он исходил из кровоточащего, разбитого сердца. В этом звуке были гнев и плач, заполнившие могилу, гнев и плач, перешедшие из незапамятных времен в вечность; у гнева не было языка, у плача не было голоса. Однако потрясенная душа Джона внимала их рассказу о неизбывной тоске, бесконечном терпении, о длинной ночи, глубоких водах, прочных цепях, жестоких побоях; о жалком смирении, вечной неволе, обесчещенной любви и оскверненном материнстве, об ужасной и внезапной кровавой смерти. Да, тьма гудела убийствами: труп в воде, труп в огне, труп на дереве. Джон видел ряды жертв, выступавшие из тьмы, и душа его прошептала: «Кто эти люди? Кто они? Куда мне податься?»

Ответа не было. Ни помощи, ни исцеления, ни слов от присутствующих людей. Все смотрели назад, и Джон, не видя надежды на спасение, тоже оглянулся.

«Я, Иоанн, увидел будущее высоко в небе».

И для него тоже есть плеть, неволя и тьма? И океан? И могила?

«Я, Иоанн, увидел число высоко в небе».

Джон старался высвободиться и убежать – из этой темноты, от людей – в страну живых, такую далекую. В то время как он поворачивался, меняя направление и издавая стоны, спотыкался и полз во мраке, его охватил смертельный страх, такого он ранее не испытывал – ни дружеской руки рядом, ни голоса, ни двери. Кто эти люди? Кто они? Это были презираемые и отверженные, жалкие и оплеванные изгои общества – и Джон находился среди них, они завладеют его душой. Плети, которыми стегали их, исполосуют спину, наказания падут и на него, все будет то же самое – унижение, боль, цепи, темница и смерть. «Три раза я был бит палками, раз побит камнями, трижды терпел кораблекрушение, ночь и день провел в пучине морской»[18].

Он сможет повторить вслед за ними страшные слова!

«Многократно в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от соплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратьями…»[19]

И такое же одиночество ждет его.

«В труде и изнурении, часто без сна, в голоде и жажде, часто в постах, на стуже и в наготе»[20].

Страшась плети, огня, бездонной пучины, вечного рабства, стал он, Джон, ничтожнейший из ничтожных, взывать о помощи. Он звал мать, но та не спускала глаз с армии изгоев – у тех, видимо, были на нее права. Отец не мог помочь – он не замечал сына, а Рой лежал мертвый.

И Джон, не понимая, что делает, прошептал: «О Господи, помилуй меня! Помилуй, Господи!»

Тогда впервые за все время тягостного падения с ним заговорили – сквозь гнев и плач, огонь, тьму и потоп к нему пробился голос: «Иди!»

– Дай мне силы, – шептал Джон. – Подними меня. Я не могу идти.

– Иди! – повторил голос. – Иди!

Все смолкло. Шелест стих. Осталось лишь бульканье внизу. Но Джон знал – где-то есть свет.

– Иди!

– Проси, чтобы Он вел тебя.

Как можно пройти сквозь эту тьму, огонь и этот гнев? Никак. Силы Джона иссякли, он не мог пошевельнуться. Тьма поглотила его – тьма, от которой он пытался сбежать, победила. И Джон опять застонал, заплакал и воздел руки горе.

– Призови Его! Призови Его!

– Умоли Его провести тебя!

Пыль снова забила его ноздри, обожгла едкими испарениями из преисподней. Джон крутился во тьме, пытаясь что-то вспомнить – слышал он это или читал?

Иисус спасает.

Перед ним пылал огонь – алые и золотые языки; пламя – желтое, алое, золотое ожидало его; оно пронзало вечную ночь, выжидало.

Иисус спасает. Призови Его! Умоли Его провести тебя!

У него не шевелился язык – он не мог никого позвать; молчало и сердце, объятое страхом. Во тьме – как тут двигаться? – у смерти десять тысяч разверстых пастей, и все ждут тебя. Любое движение – и зверь может прыгнуть; перемещаться во мраке – значит очутиться в пасти смерти. Однако ему открылось, что свет где-то есть, надо идти к нему – и там жизнь, и радость, и музыка, все где-то там, над ним, Джоном.

И он вновь простонал: «О Господи, помилуй! Помилуй, Господи».

Перед его мысленным взором вновь предстала евхаристическая служба, на которой Илайша склонился у ног отца. Только теперь служба проходила в огромном, с высоким потолком зале – золотом от солнечного света. Там было много людей в длинных белых облачениях, женщины с покрытыми головами. Все сидели за длинным, деревянным столом, преломляли тонкий, пресный хлеб – тело Христово и пили из тяжелого серебряного кубка красное вино – Его кровь. Джон видел, что эти люди босы, а ступни их в крови. И все время, что они преломляли хлеб и пили вино, по залу несся плач.

Вскоре люди встали и направились к огромной чаше с водой. Там они разделились на четыре группы: две женские и две мужские. И каждая женщина стала мыть ноги другой женщине, а каждый мужчина – другому мужчине. Кровь не смывалась, от множества омовений кристально чистая вода окрасилась красным, и кто-то крикнул: «А к реке вы ходили?»

И Джон увидел реку, и множество народу тоже было там. Но теперь люди изменились, стали иными – одежда превратилась в лохмотья, грязные от дорожной пыли и запятнанные нечестивой кровью. Кое у кого платье еле прикрывало наготу, а кто-то и вовсе был голым. Некоторые спотыкались на гладких камнях у берега, поскольку были слепыми; другие с истошными воплями ползли по земле – они были калеками; кто-то непрерывно расчесывал покрытое гноившимися язвами тело. Все они ожесточенно старались пробиться к реке: сильные отталкивали слабых; оборванцы отшвыривали нагих; нагие проклинали слепых; слепые шли прямо по калекам. И кто-то вскричал: «Грешник, любишь ли ты Господа?»

И тут Джон увидел Бога – на одно лишь мгновение; и тогда тьму заполнил яркий свет, которого Джон не мог вынести. Почти сразу он ощутил себя свободным, слезы брызнули фонтаном из его глаз, эмоции переполняли сердце. И он возопил: «О, Иисус Сладчайший! О, Господи! Веди меня!»

Слезы – они действительно били ключом откуда-то из глубин, о существовании которых Джон даже не догадывался. Ему захотелось встать и встретить с гимном, с пением это великое утро – утро его новой жизни. Слезы текли и текли, о, как они очищали его душу! – и он знал, что преодолел тьму и огонь, и страх смерти, и теперь воскрес, чтобы воссоединиться с верующими.

– Да благословен Господь наш! – послышался крик Илайши.

При звуке его голоса и пении над ним – пении для него – сердце Джона преисполнилось нежности. Его беспокойная душа обрела пристанище в Божьей любви – твердой скале, которая пребудет вечно. Свет и тьма коснулись друг друга нежным лобзанием и отныне стали единым целым – в жизни и мечтах Джона.

«Я, Иоанн, видел город в воздухе,

Он парил и парил, и парил там».

Джон открыл глаза навстречу утру и увидел всех, кто болел душой за него. Ведь в темноте он слышал радостное эхо именно этих ног – в кровавых подтеках, которые не смогла смыть вода многих рек. Они ступали по дороге, оставляя кровавые следы, в поисках города вне времени, нерукотворного, вечного города на небесах. Нет той силы, какая остановит движение этого войска, ни один самый мощный поток не смоет его с пути, ни одно пламя не уничтожит. Когда-нибудь это войско поднимет землю на дыбы, и она извергнет из себя ждущих этого момента мертвецов. Песнь войска звучала там, где сгущался мрак, где поджидали их львы, где бушевал огонь и лилась кровь.

Душа моя, не унывай!

Они вечно блуждали в долине, спотыкались на острых камнях, и ключи били в пустыне. Они вечно взывали к Богу, воздевали руки, их повергали наземь, и Он опять поднимал их. Но огонь их не жег; львы отступали; змей не имел над ними власти; могила не могла их упокоить; и земля не была для них домом. Иов свидетельствовал о них, Авраам был их отцом в вере, Моисей добровольно предпочел вместо грешной славы страдать вместе с ними. Седрах, Мисах и Авденаго были брошены перед ними в огонь; об их страданиях пел Давид; и плакал Иеремия. Иезекииль пророчествовал – об убитых, о разбросанных костях, а со временем пророк Иоанн провозгласил, выйдя из пустыни, что они могут спастись. Много разных свидетелей повидали они – Иуду, предавшего Господа; Фому, засомневавшегося в Нем; Петра, задрожавшего при крике петуха; Стефана, побитого камнями; Павла, страждущего в узах; слепого, плачущего на пыльной дороге; мертвеца, восстающего из могилы. Они в надежде смотрели на Иисуса, вместившего в себя всю их веру, и терпеливо шли указанным путем: приняли крестные муки, презрели стыд и уповали на то, что однажды воссоединятся с Ним и сядут одесную Отца.

«Душа моя, не унывай!

Господь пребудет с тобой!»

– Вставай, вставай, брат Джонни, и поведай нам о Божьем промысле.

Эти слова произнес Илайша. Он стоял над Джоном и улыбался, а за ним теснились остальные прихожане – матушка Вашингтон, сестра Маккендлес, сестра Прайс, еще дальше мать и тетя; отца в этот момент не было.

– Аминь! – воскликнула сестра Маккендлес. – Вставай и вознеси Ему хвалу!

Джон хотел ответить, но не смог от душившей его радости. Он лишь успел улыбнуться Илайше, слезы полились у него из глаз, а сестра Маккендлес запела: «Боже, теперь я не чужой!»

– Вставай, Джонни, – повторил Илайша. – Ты спасен, парень?

– Да, – ответил Джон, – о, да!

Эти слова вырвались у него как бы сами по себе – он обрел новый, данный Богом голос. Илайша протянул ему руку, Джон оперся на нее и поднялся: какое удивительное ощущение! – вновь стоять на своих ногах.

Боже, теперь я не чужой!

Да, ночь миновала, тьма повержена. Он находился среди братьев по вере, одним из них, он вернулся домой. Слезы мешали ему объяснить, как он счастлив, и еще Джон не понимал, как двигается – руки были новыми, ноги – новыми, и вокруг все было новым, небесно-чистым. Матушка Вашингтон обняла Джона и поцеловала, и их слезы – его и старой чернокожей женщины – смешались. «Да благословит тебя Господь, сынок. В добрый путь, сил тебе!»

«Боже, теперь меня знают

Отец и Сын,

И больше я не чужой!»

И хотя он двигался вместе со всеми, их руки соприкасались, лились слезы, звучала музыка (все было так, словно Джон находился в огромном зале, полном прекрасного общества), в его потрясенном, заново рожденном, хрупком сердце всколыхнулась память о страшном мраке, и сердце подсказало ему, что ужасы еще не закончились и могут начаться вновь. И как раз в этот момент Джон оказался перед матерью. Ее лицо было залито слезами, и они долго, молча смотрели друг на друга. Джон в очередной раз старался проникнуть в тайну этого лица, такого светлого сегодня, полного боли и любви к нему и одновременно, как никогда, далекого, словно мать увидела за его жизнью какую-то иную. Он хотел утешить ее, но ночной мрак не дал ему дара ясновидения, способности читать в сердцах людей. Джон знал только одно: сердце – вместилище ужасов, и сейчас, глядя на мать, понимал, что никогда не скажет об этом. Мать поцеловала его и произнесла: «Я очень горжусь тобой, Джонни. Ты хранишь веру. Буду молиться за тебя до самого смертного часа».

Потом он предстал перед отцом. Джон заставил себя поднять голову и посмотреть на него и в то же мгновение почувствовал, как внутренне цепенеет, его охватила паника, упрямое сопротивление и надежда на мир. С еще мокрыми от слез глазами он улыбнулся и воскликнул: «Хвала Богу!»

«Хвала Богу», – отозвался отец, не приближаясь к сыну, не целуя его и даже не улыбаясь. Они молча стояли друг против друга, а вокруг бурно ликовали прихожане. Джону хотелось заговорить властно и убедительно и преодолеть наконец огромное расстояние между ними, но что-то сковало язык. Во время этого молчания что-то умерло в нем, а что-то родилось. Он вдруг понял, что пора свидетельствовать об увиденном, язык нужен ему сейчас лишь для этого. Джон вспомнил слова, которые однажды произнесли перед его отцом. Он открыл рот и, глядя на отца, почувствовал, как тьма взревела позади него, земля задрожала, и все же он проговорил нужное свидетельство: «Я спасен. Я знаю, что спасен». Но отец по-прежнему молчал, и тогда Джон произнес слова за него: «Свидетельство тому на Небесах».

– Пока молвят твои уста, – изрек отец. – Нужно жить по-новому. Поступки важнее слов.

– Я буду просить Господа, – сказал Джон, и голос его задрожал – от радости или от печали, – чтобы Он поддерживал меня и дал силы… сопротивляться… сопротивляться врагу… и всем, и всему… что хочет убить мою душу.

И слезы вновь хлынули из его глаз – стеной между ним и отцом. К Джону подошла и обняла его тетя Флоренс. Глаза ее были сухими, а лицо при безжалостном утреннем свете казалось очень старым. Однако голос звучал ласковее, чем обычно.

– Ты хорошо сражался и победил, – сказала она. – Не падай духом и ничего не бойся. Слышишь? Потому что я знаю: Господь избрал тебя.

– Да, – кивнул Джон. – Обещаю быть Ему верным слугой.

– Аминь! – воскликнул Илайша. – Слава Господу!

Когда они покинули церковь, грязные улицы будто звенели от нежного утреннего света. Все находились здесь, кроме Эллы-Мэй, она ушла, когда Джон еще лежал на полу, – у нее сильная простуда, объяснила матушка Вашингтон, ей нужен покой. Они шли тремя группами: матушка Вашингтон, Элизабет, сестра Маккендлес и сестра Прайс; перед ними – Габриэл и Флоренс, а впереди Илайша и Джон.

– Господь творит чудеса, – сказала матушка Вашингтон. – Всю эту неделю на душе у меня было тяжко, я подолгу молилась и плакала перед Господом. Нигде мне не было покоя, но теперь я знаю: это было ради спасения души мальчика.

– Аминь, – произнесла сестра Прайс. – Похоже, Господь хочет хорошенько встряхнуть нас. Вспомни, как в пятницу вечером Он устами сестры Маккендлес велел нам молиться, да, большие чудеса творятся. И мы это почувствовали – аллилуйя! – Он всех нас встряхнул.

– Истинно говорю, – сказала сестра Маккендлес, – все, что нужно делать, – это слушать Господа. Он все время ведет нас. Постоянно рядом. Никто не заставит меня думать иначе.

– Видели, как Господь показал свою силу через юного Илайшу? – спросила с доброй, спокойной улыбкой матушка Вашингтон. – За минуту до того, как Джонни с плачем и криком очнулся, парень стал изрекать пророчества. Как будто Господь устами Илайши сказал: «Пора, мальчик, возвращайся».

– Да, Господь творит чудеса, – согласилась сестра Прайс. – И у Джонни теперь два брата.

Элизабет молчала. Она шла со склоненной головой, слегка сжав перед собой руки. Сестра Прайс повернулась к ней:

– Сегодня ты самая счастливая женщина.

Элизабет улыбнулась и подняла голову, однако на сестру Прайс не взглянула. Она смотрела прямо перед собой, на длинную улицу, по которой шли впереди Габриэл и Флоренс, Джон и Илайша.

– Да, – ответила она. – Я молилась. И сейчас не перестаю молиться.

– Ты права, – кивнула сестра Прайс. – Нам нельзя останавливаться. Будем молиться, пока не предстанем перед Господом.

– Кто бы мог подумать, – рассмеялась сестра Маккендлес, – что малыш Джонни так скоро придет к спасению! Хвала Господу!

– Попомните мои слова, этот мальчик отмечен Богом, – заметила матушка Вашингтон.

«Протяни ручку проповеднику, Джонни».

«В Библии был один человек, сынок, он тоже любил музыку. А однажды танцевал перед Господом. Ты будешь танцевать перед Господом?»

– Бог наградил тебя достойным сыном. Он станет тебе утешением в старости, – добавила сестра Прайс.

Элизабет вдруг почувствовала, как в утреннем свете по ее щекам медленно стекают горючие слезы.

– Я молю Бога, чтобы Он хранил моего сына.

– И правильно делаешь, – серьезно проговорила сестра Маккендлес. – Лукавый не дремлет.

В молчании они добрались до перекрестка, где ходил трамвай. Тощая кошка гордо выступала в сточной канаве, при их появлении ее как ветром сдуло; укрывшись за кучей мусора, она следила оттуда за ними желтыми, злыми глазками. Пролетела серая птица над электропроводами трамвая и села на железный карниз крыши. Вдалеке послышался вой сирены и резкий гудок, мимо них промчалась «Скорая помощь» – в больницу, расположенную рядом с церковью.

– Еще одной душе плохо, – пробормотала сестра Маккендлес. – Спаси Господи!

– В последние дни, сказано, зло заполонит землю, – произнесла сестра Прайс.

– Да, это Его слова, – согласилась матушка Вашингтон, – и я рада, что Он обещал не оставить нас.

– Когда все это видишь, то понимаешь, в чем твое спасение, оно – рядом, – заметила сестра Маккендлес. – Тысяча упадет рядом с тобой, и десять тысяч по правую руку твою, но к тебе не приблизится. Так возрадуемся сегодняшнему утру, хвала Господу!

«Помнишь день, когда ты пришла в лавку?»

«Вот уж не думала, что ты обратил на меня внимание».

«Ты была та еще красотка».

– А по разговору с Джонни ты не поняла, – спросила матушка Вашингтон, – беседовал ли с ним Господь в сердце его?

– Джонни молчун, – ответила Элизабет.

– Да, он не похож на тех грубых парней, которых много развелось в наше время, – согласилась сестра Маккендлес. – У него есть уважение к старшим. Ты хорошо его воспитала, сестра Граймс.

– У него вчера был день рождения, – сообщила Элизабет.

– Не может быть! – воскликнула сестра Прайс. – Сколько ему исполнилось?

– Четырнадцать лет.

– Только подумать! – изумилась сестра Прайс. – Господь спас его душу прямо в день рождения!

– Теперь у него два дня рождения, – улыбнулась сестра Маккендлес, – и два брата – один по плоти, другой по духу.

– Аминь! Хвала Господу! – заключила матушка Вашингтон.

«А какую книгу ты читал тогда, Ричард?»

«Не помню. Просто книгу».

«Ты тогда улыбнулся».

«Ты была загляденье».

Элизабет вынула из сумочки мокрый от слез платок и вытерла глаза.

– Да, благодари Господа, сестра, – мягко произнесла сестра Прайс. – Поплачь. Эмоции переполняют тебя, знаю.

– Тебе даровано благословение свыше, – сказала матушка Вашингтон, – а что посылает Господь, мир не отнимет.

– Я открываю, и никто не может закрыть, – добавила сестра Маккендлес. – Я закрываю, и никто не может открыть.

– Аминь! – воскликнула сестра Прайс. – Аминь!

– Сегодня твоя душа должна быть полна благодарности, – заметила Флоренс.

Габриэл смотрел прямо перед собой и молчал – тело его напряглось, как натянутая стрела.

– Бог ведь, по твоим словам, всегда отвечает на молитву, – продолжила Флоренс, поглядывая с улыбкой на брата.

– Ему еще предстоит узнать, – отозвался Габриэл, – что святость не только в плясках и криках – путь к ней тяжелый. Придется карабкаться вверх по отвесной скале.

– Но разве не твоя обязанность помогать ему, если он споткнется, быть во всем хорошим примером?

– Я присмотрю, чтобы он не сходил с прямого пути, – ответил Габриэл. – Господь вручил его мне – и я не хочу, чтобы его кровь была на моих руках.

– Да, думаю, не хочешь.

Раздался вой сирены и резкий, предупреждающий гудок. Лицо Габриэла было обращено в сторону улицы и мчавшейся «Скорой помощи», которая везла кого-то к выздоровлению или смерти.

– За каждым когда-нибудь приедет такая машина, – сказала Флоренс.

– Молюсь, чтобы ты была готова к этому, сестра, – произнес Габриэл.

– А ты сам готов?

– Мое имя записано в Книге жизни. Я знаю, что увижу лицо Спасителя во славе Его.

– Да, все мы там будем. Мама, ты, я и Дебора – и как звали ту малышку, которая умерла вскоре после моего отъезда?

– Что еще за малышка? – удивился Габриэл. – Много кто умер после того, как ты бросила умирающую мать.

– Та девушка тоже была матерью. По-моему, она поехала одна на Север, родила там ребенка и умерла – никто ей не помог. Дебора писала об этом. Ты не мог забыть ее имя, Габриэл.

Он споткнулся – слегка замедлил шаг. И посмотрел на нее. Флоренс улыбнулась и легким движением коснулась его плеча.

– Нет, ты не забыл, как ее зовут. Ты не мог забыть это имя. А ее лицо ты тоже увидишь? В Книге жизни она записана?

Некоторое время они шли молча. Флоренс не убирала руку с дрожавшего плеча Габриэла.

– Дебора не писала, – наконец проговорила она, – что все-таки стало с ребенком. Ты его видел? С ним ты тоже встретишься на Небесах?

– В Библии сказано: пусть мертвые хоронят мертвецов. Чего ты все вынюхиваешь, извлекаешь на свет давно забытые вещи? Бог знает все – и давно меня простил.

– Похоже, ты считаешь Бога кем-то вроде себя, надеешься одурачить его, как других, и думаешь, что Он простит тебя, как делают люди. Но Бог ничего не забывает, Габриэл, и если твое имя есть, как ты говоришь, в Книге жизни, то там записаны и все твои дела. И тебе придется ответить за них.

– Я уже ответил за них перед Господом. И не должен отчитываться перед тобой.

Флоренс открыла сумку и достала письмо.

– Более тридцати лет я ношу с собой это письмо. И все это время задавала себе вопрос, решусь ли когда-нибудь заговорить о нем.

Она внимательно посмотрела на брата. Тот неохотно взглянул на письмо у нее в руках. Старый, грязный, пожелтевший, надорванный листок, исписанный дрожащей рукой Деборы, – да, это был ее неровный почерк. Габриэл словно видел, как жена сидит, согнувшись, в их комнате за столом, доверяя бумаге не высказанную вслух боль. Значит, все эти долгие годы боль не оставляла ее? Он с трудом в это верил. Даже умирая, она молилась о нем, клялась, что они встретятся на Небесах. Однако это письмо свидетельствовало о том, что он до конца ее не знал.

– Да, по твоей милости жизнь этой бедной, простой, некрасивой, чернокожей женщины была не из легких, – сказала Флоренс, вглядываясь в лицо брата. – Впрочем, и с другой ты обошелся не лучше. Есть ли хоть один человек, Габриэл, кому ты за свою долгую благочестивую жизнь не принес бы зла? А ведь ты и сейчас его приносишь! И так будет до самого твоего конца.

– Пути Господни неисповедимы. Я исполнял Его волю, и никто другой не в праве меня судить. Я отмечен и избран Богом и с самого начала не сходил с назначенного мне пути. Нельзя обращать внимание на глупые, ничтожные земные дела, надо отвести глаза от этого зла и вознести их выше, отдаться на волю Божию и идти, куда Он повелит.

– А если ты на земле лишь камень преткновения? – спросила Флоренс. – Если все спотыкаются об тебя, падают, теряют счастье и души? Что тогда, проповедник? Что тогда, избранник Божий? Все сойдет тебе с рук? Что скажешь, когда подойдет твой срок?

Габриэл поднял голову, и она увидела, что пот на его лице смешался со слезами.

– Бог видит, – ответил он. – Бог читает в сердце.

– Я тоже помню Библию. И там говорится, что хорошее дерево узнается по плодам его. А какие плоды принес ты, кроме греха, горя и стыда?

– Поосторожнее! – воскликнул Габриэл. – Ты говоришь с избранником Божьим. Моя жизнь – не в этом письме, ты ее не знаешь.

– В чем твоя жизнь, Габриэл? – спросила Флоренс после паузы, полной безысходной тоски. – В чем она? Не прожита ли она зря? Где твои ветви? Где плоды?

Она легко постучала по письму пальцем. Габриэл молчал. Они подходили к перекрестку, где им предстояло расстаться: Флоренс поворачивала на запад к метро, чтобы добраться до дома. В заполнявшем улицу свете, который понемногу грубел от яркого солнца, она видела идущих впереди Джона и Илайшу. Джон, склонив голову, слушал старшего товарища, рука Илайши лежала у него на плечо.

– У меня есть сын, – наконец ответил Габриэл. – Бог возвысит его. Я знаю – мне это обещано. Божье слово крепко.

Флоренс рассмеялась:

– Ты о ком? О Рое? Можно прождать вечность, прежде чем он упадет с плачем у алтаря, как сегодня Джонни.

– Бог видит. Он читает в сердце.

– Ну, конечно, видит! – воскликнула Флоренс. – Сам его и создал! Но больше никто ничего не видит, даже ты. Оставь это Богу: Он действительно все знает, но молчит.

– Он говорит, – возразил Габриэл, надо только слушать.

– Я много ночей подряд слушала, однако Он всегда молчит.

– Он не говорит, потому что ты не хочешь слушать. Тебе нужно лишь одно – чтобы тебе поддакивали, одобряли твой путь. В этом случае ответа не дождешься.

– И что же Он сказал тебе такого, что ты не хотел слышать?

Опять воцарилось молчание. Оба следили за Джоном и Илайшей.

– Вот что, Габриэл, – продолжила Флоренс, – В глубине души ты хочешь заставить Элизабет и ее незаконнорожденного сына расплачиваться за ее грех, думая, что тогда твоему сыну не придется расплачиваться за твой. Но я не позволю тебе этого. Ты строго спрашивал с других, пора уже ответить самому.

– А что ты можешь мне сделать?

– Наверное, я не задержусь долго на этом свете, но у меня есть это письмо, и я успею передать его Элизабет, а если она не захочет читать, найду иной способ – не знаю еще какой – заявить во весь голос, что у избранника Божия руки запачканы кровью.

– Я уже говорил тебе, что с прошлым покончено. Господь дал знак, что простил меня. Что толку теперь опять это вспоминать?

– Толк есть. Элизабет поймет, что не она одна грешница… в твоем праведном доме. И малыш Джонни будет знать, что не только он безотцовщина.

Габриэл повернулся к сестре, глаза его пылали гневом:

– А ты не изменилась. По-прежнему хочешь меня угробить. Осталась такой же порочной, какой была смолоду.

Флоренс убрала письмо в сумку.

– Да, я не изменилась. Но и ты тоже. Все обещаешь Богу стать чище, и считаешь, будто то, что натворил раньше и продолжаешь творить прямо сейчас, не идет в счет. Из всех людей, которых я когда-либо знала, ты единственный, кому следует надеяться, что сказанное в Библии – ложь, потому что, если раздастся трубный звук, тебе худо придется.

Они вышли на перекресток. Флоренс остановилась и Габриэл тоже. Она пристально всматривалась в его осунувшееся, гневное лицо.

– Мне надо на метро, – произнесла Флоренс. – Ничего не хочешь сказать?

– Я давно живу в этом мире и видел, что врагов света всегда настигает возмездие. Этим письмом ты хочешь нанести мне вред, но Бог этого не допустит. Ты погибнешь.

К ним приближались женщины, и среди них Элизабет.

– Дебора умерла, – проговорила Флоренс, – но оставила письмо. Врагом она никому не была, однако ничего не видела, кроме зла. Но помни, брат, я не стану умирать молча.

И пока они смотрели друг другу в глаза, подошли женщины.

Перед ними расстилалась, словно мрачная страна мертвых, длинная, тихая улица. С трудом верилось, будто Джон шел по ней лишь несколько часов назад; что он знал ее с того момента, как появился на свет в этом опасном мире; играл здесь, плакал, бегал, падал, набивал шишки – давным-давно, во время его невинности и гнева.

А ведь вечером седьмого дня, когда Джон покинул в раздражении отцовский дом, эта улица была переполнена кричащими людьми. Пока он шел к церкви, дневной свет понемногу мерк, поднялся сильный ветер, зажегся один фонарь, потом другой, а вскоре все они подняли свои головы в темноте. Шутил кто-нибудь над ним, смеялся, говорил, окликал? Джон ничего не помнил. Помнил только, что начиналась гроза.

Теперь все стихло. И улица, как все открытые места, пережившие бурю, сразу изменилась, стала чистой, новой и словно обессиленной. Как будто никогда ей не суждено быть прежней! Вспышки молний, гром и дождь с небес, которые мирно раскинулись над ним сейчас, вчера изменили улицу до неузнаваемости, все произошло в одно мгновение – так жизнь изменится в последний день, когда Небеса разверзнутся окончательно, чтобы принять праведников.

Однако дома стояли на прежнем месте; окна, как тысячи слепых глаз, смотрели на улицу в это утро, такое же как и во времена его детства, и раньше – еще до его рождения. Вода, недовольно журча, бежала по сточным канавам, унося с собой бумажки, использованные спички, разбухшие окурки; желто-зеленые, и коричневые, и перламутровые сгустки плевков; собачье дерьмо, блевотину пьяниц, презервативы с остатками спермы кого-то, одержимого похотью. Все эта дрянь медленно двигалась к черной решетке слива, где ниспадала вниз, несясь оттуда к реке, которая сбрасывала все это в море.

Там, где находились дома, глазели окна и бежала сточная вода, жили люди – сейчас, когда Божий мир только пробуждался, они спали, невидимые, надежно укрытые в темноте жилищ. Когда Джон в следующий раз окажется здесь, на улице опять будет шумно – сзади на него обрушится визг детских роликов; девочки с косичками, прыгающие через веревочку, устроят на тротуаре подобие баррикады, которую нелегко будет преодолеть. Мальчики будут снова гонять мяч, а завидев его, закричат:

– Эй, лупоглазый!

Мужчины будут стоять на углах, провожая Джона взглядом; девушки на ступеньках станут поддразнивать его. А бабушки, высовываясь из окон, воскликнут:

– Какой грустный мальчик!

Джон снова будет лить слезы, твердило его сердце, потому что они уже и так подступали к глазам; впадать в ярость, поскольку львы ярости уже на свободе; опять окажется во мраке и пройдет огонь – теперь, когда он видел и то, и другое. Джон был свободен – кого Сын Божий освободил, тот истинно свободен, – нужно только, обретя свободу, крепко стоять на ногах. В этот зарождающийся день он больше не враждовал с этой улицей, с домами, со спящими или глазеющими и кричащими людьми, теперь он вступил в ту битву, что вел Иаков с ангелом, с князьями и бесплотными силами Небесными. Его переполняла невыразимая радость, корни которой (хотя в этот новый день Джон не стал бы докапываться до них) питал неиссякаемый источник глубокого отчаяния. Радость перед Господом – подкрепление для вас. Радость рождает силу, а сила несет печаль – навсегда? Да, навсегда, словно говорила рука Илайши на его плече. И Джон пытался охватить взглядом утреннюю стену, исполненные горечи дома, разорвать тысячи серых вуалей, закрывающих небо, и посмотреть в самую сущность вещей – в это огромное, вечно бьющееся сердце, заводящее Вселенную; приказывающее звездам покинуть небо перед приходом огненной ступни солнца; заставляющее луну то прибывать, то убывать, заходить и восходить вновь; сдерживать серебряным неводом море; и заново каждый день воссоздавать землю из глубинных, непостижимых тайн. Это сердце, это дыхание – все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. На глазах Джона снова выступили слезы – задрожала улица, покачнулись дома, сердце расширилось от переполнявших его чувств, напиталось надеждой, а потом запнулось и умолкло. Радость рождает силу, которая неизбежно приносит печаль, а та предваряет радость. И так всегда? Иезекииль говорил о колесе посреди огня – маленькое колесо двигала вера, а большое – милость Божия.

– Илайша! – позвал он.

– Если попросишь Господа поддержать тебя, Он никогда не даст упасть – отозвался Илайша, словно прочитал его мысли.

– Это ты молился за меня? – спросил Джон.

– Мы все молились, братишка, – улыбнулся тот, – но ты прав, я постоянно находился рядом. Господь, похоже, положил тебя, как печать, на мою душу.

– Долго я вымаливал прощение?

Илайша рассмеялся:

– Начал вечером и продолжал до утра. По-моему, столько и надо.

Джон тоже улыбнулся, с удивлением отметив, что угодник Божий может, оказывается, смеяться.

– Ты обрадовался, что я пал перед алтарем? – спросил он и сразу пожалел о своем вопросе: вдруг Илайша сочтет его глупым?

– Очень обрадовался, когда увидел, что юный Джонни принес свои грехи и жизнь к алтарю и возблагодарил Бога.

При слове «грех» что-то дрогнуло в душе Джона. На глазах снова выступили слезы.

– О Боже, – произнес он, – молю… пошли мне силы… очисть всего меня… и спаси.

– Сохрани этот дух, – поддержал его Илайша, – и тогда, верю, Господь приведет тебя к цели.

– Наверное, путь этот долгий? И трудный? Все время вверх.

– А ты вспомни Иисуса. Всегда думай о нем. Он прошел этот путь – вверх по крутому склону – и нес крест, и никто не помог ему. Ради нас он одолел этот путь. И крест нес ради нас.

– Но Он был сыном Бога, – возразил Джон. – И все знал.

– Да, знал, однако решил заплатить такую цену. Разве тебе это неизвестно, Джонни? Разве ты не хочешь тоже заплатить свою цену?

– В гимне поется – «ценою жизни», – произнес Джон. – Такова цена?

– Да.

Джон размышлял, как бы поставить вопрос иначе. Но в затянувшееся молчание неожиданно ворвались вой сирены и резкий гудок. По улице мимо идущих сзади прихожан промчался автомобиль «Скорой помощи».

– Дьявол тоже требует свою цену, – продолжил Илайша, когда снова воцарилась тишина. – Ему нужна жизнь – не меньше. Он забирает ее, и всему конец. Навечно, Джонни. Вся жизнь в темноте, и после смерти – тот же мрак. Только любовь Господа может принести свет.

– Да, я помню.

– Это хорошо. Однако нужно помнить и еще кое-что. Настанут черные времена, когда поднимутся воды, и покажется, будто душа твоя падает на дно. И тогда надо помнить, что дьявол делает все это, чтобы заставить тебя забыть.

– Дьявол, – сказал Джон, поднимая голову. – Дьявол… Сколько же у него лиц?

– У него столько лиц, сколько увидишь ты за свою жизнь, пока не снимешь с плеч ношу. И еще много других лиц – всех никто не видел.

– Кроме Иисуса, – возразил Джон. – Только Он видел.

– Правильно, – улыбнулся Илайша. – Ты назвал, кого надо. Христос знает все.

Они подходили к дому отца Джона. Скоро он расстанется с Илайшей, выйдет из-под его защиты и один войдет в дом – один с матерью и отцом. Ему стало страшно. Захотелось остановиться, повернуться к Илайше и произнести… что-нибудь важное, но слов не хватало.

– Илайша, ты будешь молиться за меня? Ну, пожалуйста… Будешь молиться?

– Я всегда молюсь, братишка. И сегодня тоже буду.

– За меня, – повторил Джон с глазами, полными слез. – За меня.

– Твердо запомни: я всегда буду молиться за брата, дарованного мне Богом.

Они остановились, дожидаясь остальных. Джон видел, как солнце в небесах встрепенулось, скоро уйдет тишина восхода и вострубит утро. Илайша снял руку с плеча Джона и стоял рядом, оглядываясь на идущих позади. Джон тоже обернулся.

– Сегодня утренняя служба начнется очень поздно, – сказал Илайша и неожиданно, широко улыбнувшись, зевнул.

Джон засмеялся:

– Но ты ведь на ней будешь? Сегодня утром?

– Да, братишка, обязательно буду. Надо стараться поспевать за тобой.

Подошли остальные. Теперь все стояли на углу, и его тетя Флоренс стала прощаться. Женщины разговаривали, а отец стоял в стороне. Тетя и мать расцеловались, как делали раньше на его глазах сотни раз, а потом тетя посмотрела на них с Илайшей и помахала рукой.

Они помахали в ответ, и она медленно перешла дорогу – совсем, как старуха, с удивлением подумал Джон.

– Вот она точно не будет на утренней службе, поверь мне, – заметил Илайша и снова зевнул.

– Да и ты, похоже, засыпаешь, – произнес Джон.

– Смотри, не задирайся! Не будь ты сегодня такой праведный, я бы тебе показал, где раки зимуют. Помни, я твой старший брат во Христе.

На следующем перекрестке отец и мать распрощались с матушкой Вашингтон, сестрой Маккендлес и сестрой Прайс. Женщины тоже помахали рукой ребятам, и те им ответили. Оставшись одни, отец и мать приблизились к ним.

– Илайша! – позвал Джон. – Илайша!

– Ну, что тебе еще?

Глядя на него, Джон порывался что-то сказать, искал слова – чтобы передать то, что невозможно на самом деле передать. Наконец у него вырвалось:

– Я был внизу, в долине. Был там совсем один. Мне никогда этого не забыть. Пусть Господь отвернется от меня, если забуду.

Отец и мать уже стояли перед ними. Мать охотно пожала протянутую руку Илайши.

– Благословен будь Господь! – воскликнул тот. – Сегодня у нас есть повод быть особенно благодарными.

– Аминь! – кивнула она. – Хвала Господу!

Джон направился к невысокому каменному порогу, с улыбкой обернувшись на остальных. Мать обогнала его и сказала, тоже улыбаясь:

– Иди скорее в дом и сними мокрую одежду, если не хочешь схватить простуду.

Джон не понимал, что скрывается за ее улыбкой. Избегая взгляда матери, он поцеловал ее со словами:

– Иду, мама.

Она ждала его в дверях.

– Хвала Богу, преподобный, – попрощался с отцом Илайша. – Увидимся на утренней службе, если Господь сподобит.

– Аминь, – ответил отец и направился к дверям, где стоял, загораживая ему дорогу, Джон: – Мать, кажется, велела тебе идти наверх.

Джон посторонился, сойдя со ступеньки и кладя руку на плечо Илайши; он дрожал и остро ощущал присутствие отца.

– Илайша, – сказал он, – что бы ни случилось со мной, где бы я ни был, что бы ни говорили обо мне люди, помни, пожалуйста, я – спасен. Я был там.

Илайша широко улыбнулся и посмотрел на отца.

– Джон прошел испытания! – воскликнул он. – Ведь так, преподобный? Бог очистил его, преобразил и дал ему новое имя на Небесах. Слава Богу!

Илайша благоговейно поцеловал Джона в лоб:

– Беги, братишка! Желаю тебе сил. Господь тебя не забудет. И ты ничего не забудешь.

Он повернулся и зашагал по бесконечной улице. Джон постоял, глядя ему вслед. Солнце уже поднялось над горизонтом. Яркий свет залил улицы, дома и ослепил окна. На Илайшу накинул золотую мантию, а Джона ударил лучом в то место на лбу, куда его поцеловал Илайша, словно поставив неизгладимую печать.

Джон знал, что отец все еще находится за его спиной. И чувствовал, как поднялся мартовский ветер, охватив под сырой одеждой его соленое от пота тело. Он повернулся к отцу, зная, что улыбается, но тот не улыбнулся в ответ.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Мать стояла на пороге в тени коридора.

– Сейчас, мама, – сказал Джон. – Иду. Уже иду.

Примечания

1

Откровение Святого Иоанна Богослова. 22:17. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Откровение Святого Иоанна Богослова. 22:11.

3

Евангелие от Иоанна. 3:16.

4

Игра слов: Бродвей в переводе с английского – «широкий путь».

5

Праздник, отмечаемый некоторыми христианскими конфессиями (евангельские христиане) в первое воскресенье каждого октября.

6

Откровение Святого Иоанна Богослова. 3:14.

7

Из «Псалтири», псалом 11 (где предвещается рождение Христа): «Ты священник вовек по чину Мельхиседека, Господь одесную Тебя».

8

Откровение Святого Иоанна Богослова. 6:10.

9

Евангелие от Марка. 9:24.

10

Откровение Святого Иоанна Богослова. 1:10.

11

Там же. 22:11.

12

Песня из репертуара Эллы Фицджеральд, Роя Чарльза и др.

13

Тюрьма в центре Нью-Йорка; название созвучно слову «могила».

14

Имеется в виду Давид, игравший на арфе перед царем Саулом.

15

Послание к Римлянам. 8:28.

16

Исайя, 38.

17

Ветхий Завет. Песнь Песней. 8:6.

18

Второе послание к коринфянам Святого апостола Павла. 11:25.

19

Там же. 11:26.

20

Там же. 11:27.

Content

Джеймс Болдуин
Иди, вещай с горы

Часть первая ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Часть вторая МОЛИТВЫ ВЕРУЮЩИХ

1 Молитва Флоренс

2 Молитва Габриэла

3 Молитва Элизабет

Часть третья НА ПОЛУ

Примечания