Дмитрий Александрович Емец

Обещание гарпии

© Емец Д., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Здравствуй, дневник! Поздравляю тебя! Ты мой новый единственный друг. Вчерашнего единственного друга я отправила в плавание по Магскве-реке. Плавает он плохо, ныряет скверно, и больше мы не виделись. Позавчерашнего верного друга я бросила в печь. В нём я успела исписать только две страницы. Сейчас твоя очередь узнавать мои секреты.

Мне хочется осмыслить свою жизнь.

Меня зовут Настасья Доморад. У меня серые глаза и тонкие губы. Я ношу очки с тонкими стёклами. Рост у меня сто восемьдесят пять сантиметров. Ещё я ношу высоченные каблуки, так что любой мужчина в лифте едва достаёт мне до плеча. Мужчин это напрягает, я знаю, но мне как-то наплевать. Когда я встречу того единственного, который мне нужен, его это не смутит. Кроме того, мои туфли имеют интересное свойство. Они, как метательная звезда, всегда вонзаются в цель острым каблуком. А если промахиваются, то возвращаются. Ну и магия, само собой, штопорная, первый сорт!

Я худая, нервная, вечно мёрзну. Обожаю огонь – печи, костры, но больше всего, конечно, камин. Люблю свободную одежду и просторные длинные юбки. Никогда не расстаюсь с шёлковым шарфом. Бермята, купивший шарф на барахолке, утверждает, что шарф может превращаться в змею, в лестницу, во много чего ещё. Вот только заклинаний, запускающих эту магию, не сохранилось. Вроде бы они должны были быть написаны на язычке, где всякие условия стирки, но стерлись. Так что я ношу этот шарф просто как шарф, хотя порой он и начинает вытворять всякие фокусы.

Очень люблю порядок. Сдвиньте карандаш на моём столе на сантиметр – и я это сразу обнаружу. Почистите зубы моей пастой – и я это тоже определю, потому что завинчиваю крышку пасты ровно на два оборота.

Я ненавижу фотографироваться. Ненависть к фотографированию столь сильна, что меня нельзя сфотографировать даже случайно. Я ухитряюсь ускользать как угорь от всех направленных на меня объективов. И на всех фотографиях всегда получаюсь со спины или со смазанным лицом. Возможно, у меня комплексы по поводу моей внешности, оставшиеся со средних классов школы, когда я носила на зубах безобразные скобки и стояла на физкультуре самой первой. Вначале я, потом мальчик-гигант с говорящей фамилией Орков, который в шестом классе весил сто два килограмма, а потом уже все прочие. И эти прочие кривлялись как обезьяны. Поэтому я не люблю школьников, и вообще детей терпеть не могу. Дети – это беспорядок, ужас и кошмар.

В школе я училась самой обычной, человеческой, потому что мои родители были магоборы. Старались использовать магию как можно реже, считая, что любое её применение исчерпывает жизненные силы мира. «Всякий раз, как ты взглядом задвигаешь шторы, вместо того чтобы встать и сделать это руками, где-то в Атлантике всплывает брюхом кверху одна сельдь, у которой ты отняла жизненную энергию!» Если б ты знал, дорогой дневник, как часто они это повторяли!

С родителями у меня вообще всё сложно. Пока я росла, они никогда громко не ссорились, чтобы не подавать мне дурной пример. Только начинали говорить тихими голосами. Опустят глазки в стол и что-то бубнят каждый по своей программе, совершенно друг друга не слушая, а на столе вдруг начинает кипеть вода в чашках, плавится соль, дымится полировка. И не надо мне, пожалуйста, говорить, дорогой дневник, что в это время в Атлантике сдыхает какой-нибудь китёнок! Про сельдь я и вовсе не говорю! Она небось стаями целыми всплывала!

Мои родители занимались (и занимаются!) темпоральным продакт-плейсментом. Вещь невероятно сложная. Например, клиенту нужно, чтобы Ленин, поднявшись на броневичок во время своей исторической речи у Финского вокзала, похрустел чипсами «Жмотс» или выпил чашечку чая «Хлюптон». Или Бонапарт, проиграв битву при Ватерлоо, воскликнул бы: «Франция потеряна, но у меня осталась ещё бутылочка коньяка “Наполеон”!» Представляете, как сложно уговорить Ленина или Наполеона на такую чушь – притом что материальное перемещение в прошлое возможно лишь на десятые доли секунды и воздействовать на этих товарищей можно только снами?

Но мои родители – хорошие специалисты, дело своё знают и получают кучу магров. Вот только мне они давали всегда сущие капы, а все заработанные магры вкладывали в спасение редких видов магических животных. Причём глава фонда, в который они отдавали магры, потом сбежал с русалкой (проклятые русалки! они повсюду!), а заодно и со всей кассой фонда – и опять у нас дома дымилась полировка, потому что родители выясняли, кто из них виноват больше.

У меня куча всяких фобий и просто бзиков. Я не люблю, когда со мной спорят, не переношу громких звуков и выяснения отношений, ненавижу трусов. У меня обострённое чувство справедливости. Если при мне обижают ребёнка или животное, я выхожу из себя и немедленно спешу на помощь. И это при том, что детей я, повторяю, терпеть не могу.

Ну о чём тебе ещё рассказать, дорогой мой, единственный друг? Чем тебя огорчить? Жить тебе осталось недолго. Банка с кислотой, в которой я тебя растворю, уже готова!

Из уничтоженного дневника Настасьи № …

Глава 1

Шлем-бацинет

Отец семейства разбудил утром члена семейства Ивана Чехова и послал его без штанов в сарай за штанами. По поводу сих штанов между отцом и членом семейства последовало препирательство, закончившееся тем, что член семейства отправился в сарай и начал там искать штанов, а отец семейства последовал за ним и по-таганрогскому начал учинять мордобитие. Оскорблённый таким жестоким обращением, член семейства Иван Чехов, 17 лет, разверз гортань и начал во всю мочь апеллировать. Сбежавшиеся на крик хозяева дома и члены семейства заставили отца семейства устыдиться и отпустить члена. За сим последовало со стороны хозяев дома объяснение и внушение с указанием на ворота, при чём отец семейства невиннейше улыбался…

Из письма Александра Чехова Антону Чехову

Застеленная ковром лестница ведёт на второй этаж и вливается в гостиную. Хорошая лестница, с прутьями, прижимающими ковёр, чтобы не скользил. Вот только в прихожей нет медвежьего чучела с блюдом для визитных карточек. Ну, это в домах побогаче, в таких как у графа Толстого. Хоть и отказался граф от имения, тачает сам себе сапоги и после доходит пешком от Хамовников до самой Тулы, а вот от пары английских скаковых лошадей отказаться не смог, да и от медведя с блюдом тоже, за что над ним добродушно и любовно посмеивается вся Москва. Чудит его сиятельство!

Но и без медведя гостиная хороша. Окна украшают лиловые ламбрекены. Между ними – круглые часы. На подоконнике – азалии, фикусы и кактусы. Лишь недавно, при пореформенном крахе, постигшем крупное дворянство, эти заморские растения вышагнули из обветшавших княжеских оранжерей. В провинцию пока толком не проникли, там по-прежнему царят герани, да и по Москве не совсем ещё расселились. Бережно передают из дома в дом черенки фикусов, померанцев и лимонных деревьев. Идёшь к невесте – не шли ей осетрины и громадного букета роз, как пошлый охотнорядский купчина, а, поцеловав пухлую ручку суженой (правая промыта дорогим французским мылом из Варшавы, а левая, для душистости – огуречным рассолом), презентуй крохотного живого кактусёнка, завёрнутого в страницу из «Отечественных записок» или «Инвалида». Ахов-то будет сколько! А радости! Только смотри, чтоб живой кактусёнок был, не примятый, не примороженный, с корешком – не то басистые рыдания пожилой тридцатипятилетней тёщи заглушат робкую благодарность шестнадцатилетней невесты.

А вот и столовая. Светло-жёлтые обои. Керосиновая лампа на буфете. На стене – карта России, на которой она занимает почти целый континент. Застенчиво жмутся к стеночке европейские государства. Умные французы, недавно открывшие науку статистику, уже подсчитали: к середине XX века население Российской империи составит 600 миллионов.

Золотой век! Империя ещё стоит, Александр III ещё правит. Лучший монарх во всей русской истории – спокойный, мудрый, победительный богатырь. «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать», – это его фраза. И здесь, на Садовой, в Кудрине, против 4-й гимназии, в доме Корнеева, он будет править всегда.

Но, увы, это лишь здесь, в красном особняке, прижавшемся к глухой стене соседнего дома. Снаружи уже всё по-другому. Едут по Садовому кольцу туристические электробусы, везут в дом Чехова бесконечные экскурсии, и школьники засовывают жвачку под кованый декор перил.

* * *

За большим столом сидели четверо: Бермята, Настастья, Филат и Ева. Пятый обитатель музея – химера Гризельда – лежала на полу и, касаясь колен львиной лапой, занималась обычным шантажом. Не поймёшь намёк львиной лапы – козья морда изжуёт скатерть. Козью морду не услышишь – выползет на скатерть змеиный хвост. Так что хочешь не хочешь, а давай сюда куриную ножку.

Бермята готовил что-то среднее между поздним завтраком и ранним обедом. Небольшой омлет из тридцати яиц и бутерброды с расплавленным сыром из разрезанного вдоль батона. Из целого белого их обычно получалось два: главное – вовремя выключить микроволновку… Ой, у Антона Павловича в доме её, разумеется, не было! У него и датчики движения на окнах не стояли. Это уже скромная дань современной эпохе вкупе с холодильником и скороваркой. Причём варит скороварка действительно скоро – джинн на барахолке, у которого её купили, клялся, что внутри скороварки – пропавший камчатский вулкан. И правда, запахи из неё порой прорываются самые вулканические, а на дне кипит лава.

Настасья тщательно чистила перепелиное яйцо. У них с Бермятой была совершенно противоположная концепция в отношении еды. Бермята ел всегда быстро, часто стоя или на ходу, и все считали, что он голодный. Настасья же по два часа намазывала себе какой-нибудь бутербродик, украшая его укропом и двумя икринками, и все были уверены, что она только и делает, что объедается.

– Смена активностей! Мы можем наконец перестать есть и заняться чем-то полезным? Я ощущаю себя мудрой матерью двух взрослых детей и одного… – Настасья остановила взгляд на Бермяте, – …вечного младенца!

Бермята деликатно промолчал. Он уже привык, что вечно в чём-нибудь виноват. Даже если он по просьбе Настасьи достанет с неба звезду, потом окажется, что всё не так. Во-первых, звезда слишком большая. Во-вторых, Настасья не просила красного гиганта, а просила что-нибудь маленькое и доброе, вроде солнышка. В-третьих, не просила притаскивать звезду домой и прожигать скатерть. В-четвёртых, можно было не пропадать так надолго. Тебе ведь просто нужен был повод, чтобы исчезнуть? В-пятых, она уже не сильно уверена, что вообще хотела звезду. С таким кислым лицом подарки не делают!

Филат незаметно усмехнулся. Со своей острой стожарской наблюдательностью он давным-давно раскусил эту парочку. Бермята всё делает, Настасья же то впадает в автоспатокинез, то занудствует, то начинает бегать и швыряться подушками и булочками. Это проявление её характера Бермята очень любит и всегда его ждёт.

После истории с хафгуфой прошло несколько недель. Наступил октябрь. Лешак Лёша целыми днями гонял метлой жёлтый лист. Лист подсох, подморозился и уже обрёл шорох. В сентябре шороха не было – сентябрьский лист тяжёлый, с влагой внутри. «Прекрасный месяц!» – говорил стожар. Но у него и ноябрь будет прекрасным, и февраль. Вообще если человек умеет видеть во всём хорошую сторону, никаких прочих дарований ему не надо. Он и так всё получил.

Стожар и Ева жили у Настасьи. Всем вместе было безопаснее: Фазаноль никогда ничего не забывал, а Пламмель, Грун и Белава, поговаривали, вновь объявились в городе. Филату на Садово-Кудринской нравилось больше, чем в убежище на «Новокузнецкой». Там было мрачновато, к тому же стояло такое количество древних стожарских ловушек, что порой они от ветхости срабатывали сами по себе.

Стожар лежал животом на спинке дивана. В руке у него была вилка, на которую он накручивал макароны из далеко стоящей тарелки. Для этого ему приходилось держать вилку кончиками пальцев. Еву, Настасью и Бермяту его многочисленные живописные позы давно не удивляли. Тело стожара гнулось практически как угодно. Он был как ребёнок, прыгающий на остановке и завязывающийся узлом вокруг руки мамы. Даже стул ему нельзя было доверить, чтобы он не сотворил с ним что-нибудь особенное. То спинкой его вперёд повернёт, то взгромоздится на сиденье коленями.

Ева развлекалась с заварным чайником. Выглядел он как глиняный чайничек с четырьмя носиками, но имел некоторые дополнительные свойства. Из одного носика, если залить воду, тёк чай, из другого – кофе, из третьего – какао… Но Еву сейчас больше интересовал четвёртый носик:

– А этот для чего?

– Осторожно! Это аннигилятор! – предупредил Бермята, выхватывая у неё чайничек.

– А как вы в нём завариваете чай? Не боитесь перепутать?

Показывая, что перепутать нельзя, Бермята стал щёлкать по носикам пальцем, и у соседнего с Евой венского стула исчез кусок спинки. Не сгорел, не стал пеплом, не осыпался – его просто стёрло из бытия. Равно как и небольшую часть стены.

Свет Васильевич вытаращил глаза.

– Убоись! Ах ты ген аллельный! – воскликнул он и быстро переставил чайник на буфет. – А стенка – ерунда! Картиной дыру закроем!

Однако перевесить картину он не успел. Снизу кто-то трижды ударил в дверь. Удары были тяжёлые, точно явился Каменный гость. Гризельда, обожавшая пугать и потом облизывать гостей, вскочила, ринулась к дверям, но внезапно застыла на месте, издала леденящий душу вой и поспешила спрятаться в шкафу.

Бермята и Настасья обменялись красноречивыми взглядами.

– Дохлый хмырь! – воскликнул стожар. – Вы кого-то ждёте в гости?

Настасья покачала головой. Деревянная створка ударилась о стену, и раздувшиеся от сквозняка шторы сообщили, что дверь внизу распахнута настежь. Ступени заскрипели под тяжёлыми шагами.

– Как это мило – не утруждать хозяев! Не стал ждать, пока откроют… – сквозь зубы процедила Настасья.

Бермята торопливо вытащил красный магстолет и спрятал его за спиной. Стожар же, схватив со стола свою тарелку, ласточкой прыгнул за диван.

– Я, пожалуй, посижу здесь! А если вас убьют – заем своё горе! – объяснил он.

Ева тоже хотела забиться за диван, но не успела. В столовую грузно вошли рыцарские латы и, лязгнув, остановились. Латы были миланские, хорошей работы. Шлем бацинетного типа, тоже итальянский, чем-то смахивал на маску чумных докторов.

– Стой – или буду стрелять! – предупредил Бермята.

– Ложный утверждений! – прогудел голос из-под забрала. – Что такое «стой»? Во Вселенной нет ни одной неподвижной точки! Как я могу стоять, когда Земля лететь вокруг своей звезда много километров в секунду и дополнительно вокруг оси? Чтобы стоять – надо быстро бежать! Парадокс! А! А! А! Шутка – это когда смешно!

– Спасибо, что объяснили. Мне не смешно! Дверь была закрыта на магическую щеколду. С вас сто магров зеленью, – сухо сказала Настасья. Она внимательно изучала доспехи, скользя взглядом по украшающим их рунам, и отчего-то становилась всё мрачнее.

– Ваша магия не пострадала. Я подобрал ключ. Семь уравнений высшего порядка сводим в одно. Упрощаем. Добавляем ещё два уравнения. Опять упрощаем. Задача решена. Дверь открыта. Вы думали, магия есть – а её нет. А! А! А! Хохот! Я правильно соблюдал необходимый ритуал шутки? Вы думать одно – а оказался другое!

В доспехах что-то загудело. Они затряслись всеми сочленениями. Настастья села на венский стул и, скрестив руки на груди, терпеливо стала ждать, пока доспехи затихнут.

– Бермята! Убери магстолет! – сказала она.

– Почему?

– Потому что если он поломал стомагровую магию, то подобрать ключ к твоему магстолету он тоже сумел. Он уже просчитал всё, чем ты можешь в него выстрелить…

– Нет, – жизнерадостно сообщили доспехи. – Я просчитал, но стрелять смысл есть! Надо стрелять три раза, потом ждать два секунда, потом стрелять ещё три, и потом ещё два. Всё в комнате будет гореть и разлетаться! Очень… очень… как это называется… сильный деструкция… Боевая магия номер шесть войти в конфликт с магией номер два. Появляться новая магия со сроком жизни 0,002 секунда, и я не могу быстро блокировать магия номер восемь! Тогда… как это сказать? Остановленный время для меня, для вас!

– Смерть, – подсказала Настасья.

Латы произвели шлемом негодующий звук:

– Не понимать, о чём вы говорить. Математически «смерть» не есть финальный уравнений. Все измерений в один точка, в один целостность.

Бермята спрятал магстолет, взял стул с простреленной спинкой и поставил его рядом с доспехами:

– Прошу! Садитесь, раз уж пришли!

Гость провёл пальцем железной перчатки по спинке, потрогал дырку и тяжело опустился на скрипнувший под его тяжестью стул.

Дмитрий Емец

– Аннигилятор! – определил он. – В меня однажды стреляли из аннигилятора!

– И как? Понравилось? – полюбопытствовал Бермята.

– Ложное утверждение. Была большая деструкция!.. Мои мысли находиться в большой перепутке. Я не мог решить систему из двух уравнений, и мой ощущений стал так необычен! Я стал прост как линейный функция! А! А! А! Это было так – не могу подобрать слова – весело.

Настасья вежливо кашлянула.

– Может быть, перейдём к делу, чтобы у вас было время повеселиться? – спросила она.

Гость строго посмотрел на неё сквозь узкие прорези бацинета:

– Можно к делу. Но я опасаюсь… как определить это чувство… вы умирать от страха!

– Попытаемся выжить. Как вас зовут? – спросила Настасья.

Она по-прежнему не отрывала взгляда от доспехов. Руны на грудных пластинах начинали едва заметно алеть.

– Ноумен имя мне. Так именуют меня те, кто жаждет узнать наименование моё и жаждет отличать меня других от себя для, – торжественно произнёс гость.

– Мы уже отличаем вас других от, – успокоила его Настасья.

– Надеюсь, себя для? – немедленно уточнил гость.

– Это уж как придётся!.. Но мне кажется, вам лучше поспешить? – спросила Настасья будто невзначай.

Гость взглянул на раскалившиеся руны и серьёзно кивнул:

– Правда. Большое сопротивление мира. Очень скоро я уйду, оставив подарок. Я вестник. Предупредить вас – цель моя.

– Предупредить о чём?

– Он выпущен на свободу и ищет всех вас, включая того, кто будто бы скрытен, – гость оглянулся на диван, за которым тихо сидел стожар. – Затаиться от него нельзя.

– «Он» – это кто?

– Тот, кто будет вас убивать. Немного, но не совсем, однако абсолютно… Сожалею, что не могу открыть вам! Это сделает другой. Иначе я исчезну быстрее, чем сообщу главное, – серьёзно ответил гость.

– Значит, то, что нас хотят убить – не самое главное? – поинтересовалась Настасья.

– Безусловно, но для вас! Главное же для мир – что вы должны воспрепятствовать. Тот, кто ищет вашей помощи, уже вылетел к вам. А тот, кто хочет ваша смерть, уже выполз.

– Перспективное начало! – задумчиво сказала Настасья.

Доспехи хотели отозваться, но время уже истаяло. Центральная руна на нагруднике вспыхнула и, прогорев, погасла. Доспехи свалились со стула. Они падали отдельными сочленениями – так, что сразу можно было понять, что внутри ровным счётом ничего нет. Бацинет подкатился к дивану, за которым прятался стожар. Тот отложил тарелку и, дуя на пальцы, взял в руки шлем. Узкие прорези бацинета смотрели пустотой, однако маленькая руна на лбу, истаивая, сохраняла очертания.

– Тому, кто думал, что сокрыт, привет от той, кто его любит. Последний посланий, но тайный! Теперь всё! – едва слышно прошелестела пустота.

Руна истаяла. Стожар выронил шлем, загрохотавший как пустое ведро.

Глава 2

Когда девушка не в духе

Они опять переезжали. Утром маме не понравилась трещина на мраморе. Она стала на сантиметр короче. Трещины никогда сами по себе не делаются короче. Длиннее – да. Мама разнесла колонну вдребезги, раз за разом всаживая в неё штопорные удары магии, и не ошиблась. Колонна ещё корчилась, истекая зелёной слизью, а они уже тряслись в магтобусе. Мама нервничала и всё время неприметно озиралась. Тварь могла быть не одна. Порой они ходят парами.

Магтобус был рейсовый, старенький, с унылым джинном за рулём, который невыносимо долго принимал оплату за проезд и отсчитывал сдачу с точностью до капа. Причём если его начинали торопить, джинн вообще переставал двигаться. Мама успокоилась только минут через двадцать. Её лицо приобрело здоровый цвет, и тёмные ободки под глазами исчезли. Филат был тогда маленький, чтобы заглянуть в окно, ему приходилось привставать на цыпочки. В окне был виден кусок неба с тучками.

Неожиданно мама наклонилась к нему. Он увидел, что пальцы её рук сложно скрещены и переплетены. Это был простенький, но действенный способ, чтобы не подслушивали.

– Филат! – тихо сказала мама. – Может, ты не запомнишь сейчас всего, но некоторые вещи лучше узнавать в детстве. В детстве они кажутся сказкой, и тогда не так страшно. Теневые миры населены жуткими тварями. Все они разные. Есть юркие как змеи. Есть огромные, сильные, неповоротливые. Есть яркие, есть серые, есть почти невидимые, есть похожие на животных… Твари эти блуждают в закоулках Теневых миров и пожирают всё, что найдут. Временами твари просачиваются в наш мир. Одна из главных целей стожаров – обнаруживать этих тварей и уничтожать. Если же уничтожить нельзя – хотя бы предупредить других. Не все маги верят, что эти твари действительно существуют. Те же, которые верят, стараются поскорее о них забыть, потому что сам факт их существования настолько всё меняет, что человек не может удержать привычную картинку мира.

Мама неуловимо осмотрела магтобус, убеждаясь, что всё в порядке.

– Долгие века стожары накапливали опыт борьбы с тварями и передавали его из поколения в поколение. Нужно наблюдать, нужно всё замечать и быстро действовать. Твари тоже в первую очередь уничтожают нас. Им не нужно, чтобы о них знали. Из мрака проще наносить удары. Я научу тебя всему, что знаю сама.

– Да, – отозвался Филат. – Потому что мы с тобой – последние стожары. – Он закончил фразу привычно, без мысли и выражения. Ребёнок, заученно повторяющий стишок. Как маленький мальчик в дворцовом парке, отловленный за шкирку вновь прибывшим послом и получивший от него леденец за информацию, где найти короля, отвечает, обсасывая леденец: «Король – это я! А ещё один леденец у вас есть?»

Мама взглянула на Филата и вздохнула. Сложно серьёзно говорить с малышом, которого больше интересуют жуки в трещинах асфальта.

– Ладно… Кажется, я тебя перегрузила…

– А куда мы теперь? – спросил Филат.

– В Саратов. На этот раз тебя будут звать… минуту… – мама сосредоточилась и, сунув руку в пустоту, достала паспорт и свидетельство о рождении. Чувствовалось, что документы прошли сквозь изнанку мира. Обложка паспорта была горячей, а у свидетельства пожелтели края. Разумеется, документы были настоящими. Никаких фальшивок мама не признавала. Документы реальных людей, которые где-то жили и что-то делали. И даже документы у них не пропали. Просто у них появились двойники.

– Тебя зовут Николай. Ты родился шестого мая. Твой папа Фёдор, а твоя мама Галина. Не перепутаешь?

Об этом можно было не спрашивать. Такие вещи всякий маленький стожар запоминает мгновенно. Папа Фёдор, мама Галина, он Николай. День рождения 6 мая. Если кто-то из незнакомых взрослых на тебя смотрит, надо делать глупое и радостное лицо, задавать кучу тупых вопросов, всё хватать без спросу и утомлять бегательностью. Взрослые от бегательности и непрерывных вопросов так устают, что у любой соседки в три минуты улетучится всё любопытство. Уже она будет от тебя спасаться, а не ты от неё.

– И конечно, как можно реже используй магию! Только зелёную, только самую нейтральную! Иначе нас смогут отследить… И магзели, и твари… Любая магия – как отпечатки пальцев. Она имеет свой уникальный след, – сказала мама.

Филат… ой, то есть уже Николай… знал и это.

– А сколько лет мне на самом деле? – спросил он вдруг. Они скрывались так давно, что порой он забывал правду.

– На самом деле тебе девять!

– А мой день рождения двенадцатого октября?

– Двенадцатого октября был день рождения по предыдущим документам… На самом деле ты родился первого марта.

– Ясно.

Мама улыбнулась и поцеловала Филата. Она была молодая и красивая. Солнечный свет падал в окно магтобуса и заливал её волосы.

– Запомни меня такой! – сказала она вдруг.

– Такой-сякой? – пошутил он, но шутка показалась ему неудачной, и он уткнулся лбом маме в плечо.

Из детства стожара

Полчаса спустя Настасья сидела на корточках, разглядывая доспехи. Изредка она касалась пальцами полос, выплавленных погасшими рунами.

– Он говорил, что оставит подарок! Он его и оставил. Эти доспехи стоят пятьсот магров рыжьём, если не больше. Но продавать мы их не станем… Раздобудем где-нибудь меч повнушительнее и поставим внизу у лестницы, – решила она.

– Когда ты догадалась, что в доспехах окажется пустота? – спросил Бермята.

– Первая догадка забрезжила, когда Гризельда струсила. Если она способна испугаться, то только чего-то нематериального. Вторая – когда увидела руны. Вот эта называется «якорь реальности». От неё исходил самый большой жар. Духу чудовищно сложно было удерживаться внутри доспехов. А вне доспехов он и вовсе существовать не мог. А когда сказал, что его зовут Ноумен, я утвердилась в своём предположении. Ноумен – это нечто умозрительное. То, что постигается лишь умом. Своим именем он как бы намекал, что его… гм… может и не оказаться.

– Ах ты столбняк холерный! Чихун энтеровирусный! Значит, действительно вестник из Теневых миров! – Бермята хорошенько встряхнул свой магстолет, в случайном порядке перемешивая в рукояти горошины с боевой магией, и спрятал его в карман.

– Вопрос в том, должны мы верить гостю или нет! – сказала Настасья.

Стожара за диваном уже не было. Он хмуро лежал на подоконнике и, поставив себе на грудь горшок с кактусом, развлекался тем, что на вдохе кактус приподнимается, а на выдохе – опускается. О чём он думал, Ева даже близко предположить не могла, но вид у него был колючий. Брови топорщились.

Внезапно он сел и уставился в окно.

– Похоже, что должны верить, – отозвался Филат.

– Почему?

– Потому что к нам уже летят. Может, те самые ищущие помощи… На вашем месте я бы открыл окно. Насколько я их знаю, возиться с разблокировкой они не станут – разнесут всё к ядерной бабке Невера Нахабы! Хорошенькие фотки будут у китайских туристов! «Я в пенсне Антона Чехова, а рядом мои новые друзья Аэлла, Аэллопа, Подарга, Окипета и Келайно! А то, что рядом кувыркается в воздухе, – это, простите, нога экскурсовода…»

– Аэлла, Аэллопа… – медленно начала Настасья. – Это же…

– …ГАРПИИ! Аэлла – «ветер», Аэллопа – «вихрь», Окипета – «быстрая», Келайно – «мрачная». Хотя отличия, на мой взгляд, неочевидны и касаются только того, кто как психует. Аэлла психует как ветер… Аэллопа психует как вихрь. Окипета психует быстро, ну а Келайно просто вечно психованная… Улавливаете нюанс? Я, честно говоря, смутно.

– Откуда ты знаешь, что они летят именно к нам?

– Хотелось бы сослаться на стожарскую интуицию. Но увы… Просто умею наблюдать. Аэллопа уже минут пять на крыше сидит, поджидает остальных… Видно, раньше прилетела. Не просто же так она «вихрь»!

На крыше соседнего флигеля, спиной привалившись к трубе, сидела светловолосая женщина в кожаной куртке. Ноги до колена человеческие, ниже колена покрыты жёсткими перьями и завершаются когтями. К тыльной стороне руки примыкало сложенное крыло, начинающееся от запястий и идущее дальше вдоль трицепса до лопаток.

– Только не надо говорить, что ноги у неё как у болотницы! – сказала Ева.

– Правда не надо, если хочешь ещё пожить! – предупредил стожар. – У болотницы ноги куриные, а у гарпии орлиные. Разница примерно такая же, как между твоими ногами и ногами шимпанзе. Сходство есть, но комплимент сомнителен.

Аэллопа вскинула голову и уставилась на небо, в котором появились ещё четыре силуэта полуженщин-полуптиц. Не дожидаясь, пока они приблизятся, гарпия издала гортанный крик и взлетела, распахнув крылья, оказавшиеся огромными и по форме красивыми. Вот только перья были чёрные, неровные и местами словно обкусанные.

– Сварливые сестрички… вечно с кем-нибудь устраивают драки… – пояснил стожар. – Ева! Бермята с Настасьей как-нибудь разберутся, а ты запомни три правила переговоров с трудными людьми. Ну и с гарпиями заодно. Первое: не сдавать позиций – будет только хуже. Второе: не отвечать агрессией на агрессию, потому что тебя именно на это и провоцируют. Третье: сменить игру собеседника… А! И ещё правило, самое важное! Не вздумай назвать Подаргу Подагрой! Она взбесится. Подарга – «быстроногая»… А подагра… ну, сама понимаешь…

Подлетели ещё четыре гарпии. Две из них были юными, одна такая же, как Аэллопа, и одна пожилая, выглядевшая устрашающе. Лицо у неё было красное, как говяжья вырезка, а на голове парик.

– Это Подагра? То есть «быстроногая»? – шёпотом спросила Ева.

– ПодаРГа! Нет, Подарга – хорошенькая блондиночка. А это Келайно. Несколько лет назад дракон дохнул на неё огнём. Она ещё не успела заживить рану.

– Скверно! Драконье пламя очень опасно. Надеюсь, дракон был не из Магзо? – озабоченно спросил Бермята.

– Нет, не из Магзо. И это неплохо. Потому что, если я ничего не путаю, Келайно перегрызла ему горло.

– Откуда ты так хорошо знаешь гарпий? – с интересом спросил Бермята.

Вопрос вызвал у стожара бурную реакцию. Выражаясь терминологией Настасьи, у него «началось неконтролируемое шевеление в области всех конечностей».

– У моей мамы… э-э… были с ними общие дела. Ребёнком она часто оставляла меня с гарпиями, когда ей нужно было на несколько дней отлучиться…

– Оставлять ребёнка у гарпий? Необычно!

– Необычно, конечно, но почему бы и нет? Всё лучше, чем в детском саду. Тебя хотя бы не заставляют спать днём, и психолог, неудачно притворяющийся нормальным, не гоняется за тобой с тестами. К тому же вокруг полно интересных игрушек: косточки, сушёные тарантулы, живые кобры, пузырьки с ядами… А невидимый лабиринт! У них есть такая комната – с виду обычная. Никаких прозрачных стен внутри, никаких преград, ничего… Бросят в неё какой-нибудь предмет, например яркий мячик. Я с громкими воплями ползу к мячику, а он становится только дальше. Я ползу в другую сторону – и опять мимо. И так часов пять ползаешь, пока сообразишь, как надо ползти, чтобы всё-таки добраться до этого мячика.

– Увлекательная игра! – сказала Ева.

– Особенно для нетерпеливых мальчиков, которые хотят всё быстро и сразу. А там чуть пальцем не так шевельнёшь – и всё… опять ты в дальнем углу комнаты и без мячика. Начинай всё сначала.

– Ты до сих пор с гарпиями дружишь? – спросила Ева, играющая с котошмелём. Она запускала его в один рукав, после чего тот немедленно выбирался из другого. Пыхтел, возился под свитером, пытался расправить крылья. А потом и вовсе стал рыть себе нору где-то под мышкой.

Филат неуютно поёжился. Вопрос его смутил.

– Тут такая вот стожарская сказочка, дохлый хмырь… Когда мама исчезла, я некоторое время жил у гарпий. И вроде бы они неплохо ко мне отнеслись… Выделили мне отличную комнату с кроватью, висящей на цепях, с кучей оружия и оживающим психованным манекеном, который был одержим желанием меня убить…

– И ты с ним сражался?

– Ну, не совсем. Всякая магия, как известно, имеет глюки. Я смекнул, что достаточно накинуть ему на голову бумажный пакет, чтобы он забыл о моём существовании. Пакет изменял параметры комнаты, он переставал меня замечать, и можно было заниматься своими делами. В общем, жилось мне неплохо. – Стожар вздохнул. – Но однажды… увы… всё закончилось. У нас вышел с гарпиями небольшой конфликт, поэтому в последнее время я избегал встреч с ними…

Покружив в небе над маленьким двориком, все пять гарпий выстроились клином и пошли в атаку на центральное окно флигеля. Настасья торопливо распахнула его, стожар же очень вовремя скатился с подоконника и устроился на диване почти как нормальный человек. Разве что ноги скрестил по-турецки. Руки же забросил за спинку, и со стороны казалось, что он стекает с дивана как жидкое стекло.

Гарпии по одной врывались в комнату, подпрыгивали на полу, снижая скорость, и лишь затем складывали крылья. Стол, венские стулья, комод, керосиновая лампа – всё было сметено. Устоял лишь тяжёлый диван со стожаром, грамотно выбравшим себе убежище.

Одна из гарпий, дамочка на вид весьма бойкая, в стиле сельского школьного завуча, отвечающего сразу за всё, и в том числе за директора, поблёскивая очочками, выдвинулась вперёд и, прижав руки к груди, зачастила:

– Ох ты гой еси, Настасья королевична! Ай ты гой еси, Бермята сын Васильевич! Прилетели мы к вам из дальней дали, из самого из Выхино окаянного! Крылышки уж наши запылилися! Ясны оченьки наши ввалилися! Уж летели мы, себя не жалеючи! Глотали по пути лишь мушек да комариков, запивали слёзушками горькими… Уж позвольте нам, князюшка со княгинюшкой, слово молвить да словечко вымолвить, выплакать наше горе вдовье! Обидели нас волки злобные, волки злобные, завидущие. На вас одних нам, сиротам, надеждушка!

Гарпия с красивым лицом толкнула её локтем:

– Аэлла, закругляй цирк!

– Отвали, Окипета! Без тебя знаю, как с людьми разговаривать! – огрызнулась Аэлла, однако фольклорного элемента в её речи поубавилось. – Три греческих посольства при Ярославе Мудром приняла! Милые люди, вежливые, обходительные! Почитайте Гомера! Греческий царь – это, в сущности, председатель колхоза. Напитки потребляет такие же, спит на тёплой золе у костра рядом со своими рабами – только у него чуть больше баранов. А послы греческие и подавно лапочки! Все понимают, ни с кем не спорят. Для каждого яда у них отдельная коробочка. Всё подписано – любо-дорого посмотреть! Монголы – я потом в монгольском отделе работала – те все яды в кучу свалят, ничего не помнят, травят чем попало, а потом друг на друга орут и бараньими костями кидаются!

– Аэлла! Ближе к делу! – толкнула её локтем Окипета.

Окипете на вид было лет двадцать пять. Но это если по человеческим меркам. А так могло быть и две тысячи пятьсот. Лицо у юной Окипеты было круглое, а губки пухлые. Глаза застенчиво опущены. Вроде бы тихоня и смиренница, но временами Окипета вскидывала глаза – и всех точно обжигало. Ободок в глазах был золотистый, а сами глаза – умные и лукавые. «Змеища! Ох и змеища!» – подумала Ева.

Словно угадав её мысли, Окипета показала ей язычок. Он был узкий и раздвоенный.

Пока Окипета и Аэлла выясняли между собой, кто будет говорить, третья гарпия, Аэллопа, удручённо покачивая головой, поднимала с пола разбитую посуду, служившую ещё Евгении Яковлевне Чеховой. Хорошенькая блондиночка Подарга и обожжённая Келайно тем временем уставились на стожара. Юная Подарга – сочувственно и с интересом, а обожжённая драконом Келайно, напротив, мрачно.

Настасья кашлянула, привлекая к себе внимание:

– Добрый день!

Гарпии загалдели, хлопая крыльями и с критикой отзываясь о доброте дня. При этом в комнате пострадали ещё кое-какие предметы.

– Прошу садиться, если найдёте уцелевший стул… – вежливо предложила Настастья. – Может, вы коротко объясните, что стряслось? В некоторых случаях разумнее обращаться в маглицию.

– К магзелям, что ли? Обращались мы к ним! – Аэллопа расхохоталась. Голос у неё был звонкий, а смех хриплый, совсем с голосом не вязавшийся. Словно с полдюжины актрис, собравшихся в курилке детского театра, на минуту вышли из образа зайчиков и белочек и все разом сказали «кхе!»

– И что же?

– Ничего, – с непередаваемой иронией отозвалась Аэллопа. – Сидит такой румяненький паренёк, истинное создание своей мамочки, и печатными буквами заполняет протокол. А там графа «Дата рождения»! Он поднимает глазки – и спрашивает у Келайно год её рождения! У Келайно!.. Спросил бы у меня! Я не стыжусь своего возраста. В конце концов, когда мы познакомились, он был старше меня на пять лет…

– Кто?

– Александр Македонский… Но он спросил у Келайно. Она ему отвечает – тихо так, даже потолок не особенно задрожал: «А что, год моего рождения сильно поможет раскрыть преступление?» Тут бы ему замолчать, но барашек продолжает блеять… Короче, дальше у магзелей случился маленький пожар, а мы решили обратиться за помощью к вам!

– Большая честь! – бодро ответила Настасья. – Может, тогда вы поведаете нам обстоятельства?

– Какие ещё обстоятельства? Нас просто хотели обокрасть, и всё тут! – внезапно заорала Келайно. – Мы почти накрыли мерзавца, но он сбежал! Найдите мне негодяя, чтобы я могла вырвать ему сердце!

Гарпии, забеспокоившись, сгрудились вокруг Келайно и принялись её успокаивать.

– Келайно, не очерняй! Келайно, утихни! – сердито бормотала Окипета.

Еве от присутствия гарпий было не по себе. Помня совет поменьше болтать, она укрылась за спиной Гризельды. Химера сидела непривычно смирно, на гарпий не бросалась, но змеиный хвост её нервно хлестал по бокам.

– Так что же у вас украли, девушки? – широко улыбаясь, спросил Бермята.

– Пытались украсть ЗОЛОТОЕ РУНО! – выпалила Окипета.

Настасья перестала вежливо улыбаться:

– То самое золотое руно? Погодите! Вы держали золотое руно на квартире в Выхино?!

– А где нам ещё его держать, если мы живём в Выхино? Зарыть в лесу под ёлкой и отметить крестиком на карте? Или, может, арендовать в банке ячейку? – с невыразимой ядовитостью произнесла Окипета.

– Но это же редчайший артефакт!

– Да что вы говорите! А мы думали – просто шкурка золотой овечки! – продолжала ехидничать Окипета, но её прервала заголосившая Аэлла:

– Уж исплакали мы очи наши ясные! Уж билися мы бедными головушками, уж бросались мы грудью да на паркетный пол! Ломали мы холодильники железные, разносили мы стены кирпичныя, крушили балконы бетонныя!

– К сожалению, всё примерно так и было. В Выхино-Жулебино сегодня лучше не ездить. А также в Люберцы и Люблино. Там будет много ремонтных бригад, – всё тем же голосом зайчика из актёрской курилки подтвердила Аэллопа.

Келайно беспокойно задвигалась.

– Келайно, успокойся! – хором воскликнули гарпии.

– Хорошо… Можете рассказать какие-то подробности? – спросила Настасья.

– Вчера вечером мы вылетели на прогулку. На рассвете возвращаемся – и понимаем, что кто-то вторгся под защитный купол. Решили накрыть его с поличным. Одни влетели через окна, другие через балкон, Келайно взяла на себя входную дверь, но негодяй удрал ещё до нашего возвращения!

– Золотое руно не взял?

– Не сумел. Руно висело в комнате с невидимым лабиринтом.

– Вы уверены, что в квартире кто-то был? – спросила Настасья.

– Ещё бы! На защитном куполе со стороны входной двери – двойные следы проникновения. Когда он входил и когда выходил.

– Купол был прожжён?

– В том-то и дело, что нет. Чтобы прожечь защиту, нужны тысячи магров рыжья. Здесь же магию просто распутали, причём дважды! Потратили, быть может, всего несколько капов! Но каким искусством надо обладать, чтобы это сделать! И так хорошо представлять устройство нашего купола! – Аэллопа в упор уставилась на стожара.

Филат закинул руки за голову и начал насвистывать.

– Вы летаете каждую ночь? – спросила Настасья.

– Почти каждую. Дождь или ветер нам не помеха. Только лунных ночей избегаем. Келайно начинает… э-э… тревожиться…

– Опасно оставлять золотое руно без присмотра.

– Мы не можем без полётов! Моцион, фигура, опять же за горгульями погоняться! Горгульи, знаете ли, никогда не упустят случая напасть на бедную одинокую гарпию! Зато когда нас хотя бы две или три, мы, несмотря на всё наше миролюбие, вынуждены…

– Подайте мне их сюда, этих подлых горгулий! Я хочу увидеть, какого цвета у них кровь! – срываясь с места, завопила Келайно.

Окипета и Аэлла повисли у неё на плечах, призывая её держать себя в руках.

– И кстати, у горгулий нет никакой крови. Мёртвая горгулья – это просто разбитый камень, – пробурчал стожар. Он забыл, какой чуткий у гарпий слух. Келайно высвободила руку и ткнула в его сторону крючковатым пальцем.

– Ты Филат! Я узнала тебя, хоть ты и вырос! – торжественно произнесла она. – Ты чёрной неблагодарностью отплатил нам за всё, что мы для тебя сделали! Украл у нас серебряные ножницы судьбы!

Филат надулся:

– Не крал я ваших ножниц! Поменял, не помню уж на что… На надкусанную морковку!

– А-а! Сознался!

– Я брал ножницы на время, собирался потом вернуть. Мне нужно было подрезать одну магическую паутинку!

– И почему не вернул?

– Меня самого обворовали два хмырёнка из простейшей нежити. Глупейшая вышла история… Ползу я под хранилищем магзелей – и застреваю в бетонной норе с вашими ножницами в руках! И вдруг – голубоватый свет, и ползут эти самые хмырята… А у меня рука с ножницами вытянута вперёд, и всё, что я могу – это вертеть их в кисти и грозно произносить абракадабру, выдавая её за магию. Настоящую магию использовать невозможно, потому что защита хранилища засветит вмиг! И эти гадики, конечно, тут же всё просекли. А потом – ни ножниц, ни хмырят… И в любимое Выхино вернуться нельзя, а то ещё любимые тётушки съедят с горя…

Подарга опять хихикнула, но вовремя притворилась, что просто чихнула.

– С горя – это мы можем! Я ему почему-то верю! – заявила она.

– А я вот нет! – отрезала Келайно. – Он должен заплатить жизнью за…

– …ножницы? – подсказал стожар.

– Нет! Ножницы мы тебе давно простили ради твоей мамы! Ты хотел утащить руно!

– А доказательства?

– Ты знал про наш купол! И кто ещё использует два-три капа, чтобы сделать то, на что другие тратят тысячи? Это стожарские трюки!

– Не только. Любого хорошего мага… – задумался стожар. – А огрызок яблока на месте преступления был? Может, откушенная шоколадка?

– НЕТ! – сказала Подарга, и на её круглых щеках появились две симпатичные ямочки.

– Ну, тогда я оправдан! Сами видите: это был не я!

Келайно взвыла:

– Ты нас надул! Ты специально их не положил! Или мы плохо искали! Я сейчас вернусь домой и найду целую кучу огрызков!

– О! Все слышали? – воскликнул стожар. – Эта милая женщина только что созналась в намерении сфальсифицировать улики!

– Погодите! – перебила Настасья. – Филат всё время был с нами, так что эту версию отбрасываем. Да и руно пока никто не украл. Лучше скажите: зачем руно могло понадобиться похитителю?

– В нём полно рыжья! – заявила Аэлла.

– Очень много? – уточнила Настасья.

– Ну, не так чтобы очень… Всё-таки это шкура золотого барана, а не сам баран! Но всё-таки остаточного рыжья в ней на добрый десяток тысяч магров!

– Немало… А кроме рыжья, от руна ещё мог быть прок? – заинтересовался Бермята.

– Вы слышали, что говорит этот человек? Ценность артефактов не измеряется одним рыжьем! – взревела Келайно. – Золотое руно уникально! Когда-то богиня облаков Нефела по приказу Зевса прислала золотого барана, чтобы спасти детей орхоменского царя Фрикса и Геллу от мачехи. На спине золотого барана они отправились к берегам Азии. По дороге Гелла не удержалась на баране и упала в море. Это место назвали Геллеспонтом. Сейчас это Дарданеллы. Фрикса же баран привёз в Колхиду, на территорию современной Грузии. Здесь барана принесли в жертву Зевсу. В роще Ареса золотое руно охранял дракон – и так до момента, пока его не похитили аргонавты. Ну а потом уже, после аргонавтов, хранительницами руна стали мы! Нас попросила об этом сама Нефела!

– И какими свойствами обладает руно?.. Ну, кроме остаточного рыжья? – спросила Настастья, покусывая кончик косы.

– Их много. Во-первых, это артефакт благоденствия. Тот народ, у которого находится руно, всегда процветает. Так было с колхами в Колхиде, затем с греками… Второе свойство – удачливость. Пока сидишь на золотом руне, не проиграешь ни в одну азартную игру. Третье – бесшумный полёт без крыльев, ведь баран был сотворён богиней облаков…

– Последний вопрос, – перебила Настасья. – Предположим, золотое руно действительно пытались украсть! Может ли похититель до сих пор думать, что его вторжение осталось незамеченным?

– Это у него надо спросить! Эй, похититель, что ты там думаешь? – спросила Келайно, косясь на стожара.

– Опять двадцать пять! Меня бы лабиринт не задержал! Я ещё не забыл, как вы издевались над бедным ребёнком! За каждой конфетой мне приходилось проползать километра по два! – заявил Филат и за отсутствием луны уныло завыл на лампочку.

Прочие гарпии, настроенные не столь категорично, быстро посовещались между собой.

– Вполне, – ответила за всех Аэлла. – Изменился только цвет магического купола. Если вор покинул нас ночью, то, скорее всего, он считает, что мы ничего не заметили…

Настасья выплюнула кончик косы, потянулась и рывком встала:

– Отлично! Тогда ближайшей ночью он вернётся, чтобы завершить дело! Конечно, прежде спрячется где-нибудь неподалёку, чтобы убедиться, что вы улетели. А мы с Бермятой его встретим… Оставьте адрес!

– Адрес знает он! – сказала Келайно, и её палец уткнулся в лоб стожару. Ноготь на пальце был такой длинный и острый, что им можно было делать хирургические операции.

– Адрес я забыл. Но хорошо помню дом! – заверил её стожар. – Узкий, серый, с балконами, торчащими как насесты. Торчит над Выхино как одинокий шпиль. Мама, помню, всё пыталась понять, зачем вы выбрали такое страшилище.

– Родных скал нам не хватает, – призналась Аэлла. – А тут архитектор очень нас выручил. Мы как только увидели этот дом – сразу его полюбили! Даже послали Подаргу поблагодарить архитектора. Она это сделала, правда потом он долго лечился.

– Я хотела как лучше. Купила тортик, цветы… Но он ошибся в моём имени!.. – Подарга передёрнулась, и её лицо стало злым как у хорька: – Назвал меня… не важно как… Это единственный случай, когда меня перемыкает.

– Точно, – подтвердил стожар, принимая на спинке дивана живописную позу отдыхающего льва. – Я тут как-то целый год не использовал магию, чтобы не засветиться, и от скуки ходил в девятый класс человеческой школы… Русский у нас вела учительница по фамилии Лауэит. Всякого, кто хоть раз ошибся в её фамилии, она заставляла разбирать по составу «кокамидопропилпропиленгликольдимонийхлоридфосфат» или считать основы у слова «водогрязеторфопарафинолечение».

Дмитрий Емец

– Мы вас ждём! До встречи! И берегис-с-с-с-с-сь, стожар, если у нас что-то пропадёт! – Келайно издала яростный вопль, от которого у Евы заложило уши, и, раскинув крылья, прыгнула в окно.

За ней последовали остальные гарпии. И каждая издавала свой отдельный, рвущий барабанные перепонки вопль. Аэллопа хоть и вылетела последней, быстро всех обогнала. Крылья у гарпий отличались, в какой-то мере отражая характер каждой. У Окипеты – аккуратные, пёрышко к пёрышку, у Келайно как у громадного грифа, у Подарги – молодые, чёрно-блестящие и угловато прекрасные, с чёрным грачиным отливом. У Аэллы – тусклые, большие, но по краям словно припорошенные мелом. То ли от природы такие, то ли она их покрасила из каких-то своих соображений.

– Улетели девочки. И как они вам? Впечатляют? – спросил стожар.

– Убоись, призрак клинический! Ты точно не был у них сегодня ночью? – поинтересовался Бермята.

Филат надулся:

– Скверно иметь подмоченную репутацию! Всякий раз, как у вас что-нибудь исчезает, вы сразу начинаете подозревать меня…

– Серьёзно? – улыбнулась Настасья.

– А вы не заметили? Вы с Бермятой по сто раз в день меня спрашиваете: «Ты не видел? Ты не брал?» Когда же я действительно что-нибудь беру (а мне тоже бывают нужны чашки, одеяло или что-нибудь в этом духе), немедленно звучит второй вопрос: «А зачем ты это взял?» Чтобы продать на барахолке, разумеется!.. Я этого не переживу! Это так ужасно! – Филат отвернулся к стене, и спина его задрожала от рыданий.

– Перестань ржать! А то двину! – серьёзно предупредил Бермята.

Спина стожара перестала дрожать. Настасья подошла к окну и закрыла его. Потом подобрала шлем-бацинет и, постукивая по нему пальцами, сказала:

– Одно из предсказаний сбылось. К нам обратились за помощью. Надеюсь, что хотя бы со вторым предсказанием Ноумен из Теневых миров ошибся и сегодня ночью нас никто не захочет убить.

– Само собой, ген аллельный! – успокоил её Бермята. – Но на твоём месте я бы чем-нибудь вооружился!

– Я всегда вооружена… У меня есть мой интеллект, коса, туфли и шарф!

Глава 3

«Царь козявок! Директор букашек! Великий начальник всех таракашек!»

Выгоднее всего вести войну так, чтобы о ней не знали. Тебя убивают, а ты не защищаешься, считая, что и войны никакой нет.

Фазаноль

План составился быстро. К гарпиям отправляться не раньше девяти вечера. Стожар заверил, что раньше они не вылетают. В Выхино от их воплей можно окончательно оглохнуть. Здесь гарпии ещё скромничали, у себя же дома так орут, что только магия третьего уровня спасает соседей от психического расстройства. Из-за магии соседи ходят заторможенные, раз по десять задают друг другу какой-нибудь вопрос, раз по десять на него подробно отвечают, а потом расходятся задумчивые и говорят друг о друге гадости.

– Значится, так, лейкоцит огнедышащий! – сказал Бермята. – Летим на «Ровере». «Ровер» спрячем где-нибудь недалеко от их дома, но так, чтобы он не бросался в глаза.

– Отлично! С собой возьмём Тибальда и Любору. Захватим по пути, – добавила Настасья.

– А их зачем?

– Они, как магзели, придадут нашим действиям официальности. Кроме того, Тибальд отличный эксперт. Пусть проверит защитный купол. Возможно, наш ночной гость наследил и есть в базе.

– В какой базе? – спросила Ева.

– В базе магий, разумеется. У каждого магия имеет неповторимый оттенок. Она как отпечатки пальцев. Просветит её Тибальд в свой приборчик – и сразу по десятку разных параметров видно, кто её применил, особенно если прежде маг уже где-то засветился… Любора же в бою стоит трёх атлантов!.. Ева! Ау, дорогое дитя! У тебя есть несколько свободных часов! Иди учи драконов! Хочешь, чтобы весь вечер за тобой гонялся молоток совести?

В школу Ева не ходила с сентября. От школы Настасья освободила её очень решительно. Достала магическую справку, которая сама себя продлевала каждые две недели. Однако легче Еве не стало. Освободив её от школы, Настасья не освободила её от необходимости образования. Выдала ей кучу магических книг с кошмарным характером. Одну из них, например, нужно было подкармливать кусочками мяса. Другую – мухами. Третья пыталась подкормиться тобой, если ты плохо запоминал урок. Вопросы же книга задавала коварные: «Что было написано у меня на предыдущей странице на третьей строке сверху?»

– Бред! – дерзко отвечала Ева и бежала спасаться к стожару. Книга, хлопая страницами, гналась за ней.

– Не так! – сказал стожар. – Не надо говорить: «Бред!» Ты её обижаешь. Ты отвечай: «Нечто гениальное!» Вот увидишь – такой ответ всегда прокатит.

Самым любимым у Евы был «Справочник практикующего ветмага». На первый взгляд казалось, что в нём не больше ста страниц, но уже через пять минут ты обнаруживал, что «сто страниц» легко исправить на «десять тысяч».

Одних драконов в справочнике перечислялось не менее трёхсот видов. Выглядели они по-разному. Некоторые – как шар, некоторые – как крылатая верёвка. И каждого предлагалось лечить по-своему, учитывая его базовую стихию. Базовых стихий было четыре: земля, огонь, вода, воздух. Отдельно вычленялись газ, плазма, звук, молния, свет. И у каждого дракона была своя форма атаки. Условно говоря, водный дракон мог дышать раскалённым паром, а мог и огнём – в зависимости от того, переселились ли его предки с суши или всегда жили в воде. И таких тонкостей было множество. У Евы глаза на лоб лезли. В плазму, например, переходят разозлённые огненные элементали. Выходит, плазма – это огонь? Но огонь – это реакция окисления… А может водяной элементаль, например, потерять электрон и ионизироваться?.. Джинны же вроде могут? Стоп, но тогда это будет другая плазма, не такая, как у элементаля огня! Или не другая? Получается, плазма везде разная? Мама, спаси меня от знаний! Я буду хорошей хозяйкой! Буду печь блинчики! Может, знания для того и нужны, чтобы люди поняли, как это здорово – просто стоять у плиты и печь блинчики!

А с молотком совести была вот какая история. Ещё с самого начала, вручая Еве книги, Настасья предупредила:

– Каждый день проверять у тебя уроки мне будет лень! Ты это скоро поймёшь и начнёшь халтурить. Поэтому, чтобы тебе было легче – вот! – она подбежала к шкафу-кладовке, который вмещал целую вселенную предметов, и принялась в нём рыться. Наружу вылетали отдельные вещи, в то время как голос Настасьи рассуждал в глубине шкафа: – Я как наш домовой. Не люблю ничего выбрасывать… Это во мне от бабушки… У неё одних пуговиц было около четырёх тысяч. И кроме того, странная банка с надписью «Крылышки мух, которых я когда-то видела». У меня от этого перемыкало мозг… Ага, нашла! – Настасья вынырнула из шкафа с деревянным молоточком, к которому была прикреплена синяя гармошка-пищалка. Когда молоточком по чему-то ударяли, гармошка издавала звук «пик!».

– Что это? – с тревогой спросила Ева.

– Голос совести, – сказала Настасья. – Мои родители-магоборы испортили мне им всё детство!

– Он же меня не убьёт? – спросила Ева, тревожась.

Настасья задумалась.

– Да нет, – ответила она не очень уверенно. – Но на твоём месте я бы не доводила его до крайности. Голос совести – он, видишь ли, очень настойчивый… А сейчас мы настроим его на твоё сознание!

И с этими словами Настасья несильно тюкнула Еву по лбу молоточком. «Пик!» – с предвкушением произнесла гармошка-пищалка. И для Евы началась новая, условно счастливая жизнь.

* * *

Комната, которую отвели Еве, прежде принадлежала сестре Антона Чехова Марии. Располагалась она рядом с гостиной. Кровать, письменный стол, диван, мольберт и кое-какие фотографии на стенах. И больше практически ничего. Как-то около часа безуспешно проискав расчёску, Ева убедилась, что раньше люди жили скромно. Любой человек мог перечислить, сколько на его полке стоит книг, сколько у него перьевых ручек, тетрадей и карандашей, и даже насколько сильно каждый карандаш исписан. Любое платье многократно перешивалось. Любая вещь латалась до бесконечности и никогда не выбрасывалась. Когда же приходила в такую негодность, что и латки некуда было ставить, из неё делали лоскутное одеяло. Даже у Екатерины II было меньше личных вещей, чем у любой современной девушки. Конечно, некоторые предметы царицы могли стоить дорого, например, шкатулку могли украшать бриллианты, но самих предметов было мало. Царица помнила каждый свой веер и переживала за каждое разбитое блюдце. И это царица. Что же тут говорить о бедной курсистке!

Ева открыла книгу и принялась за драконов. Помогая ей, рядом летал молоточек и голосом совести говорил «пик-пик!».

– Выражайся цензурно! – напутствовала Ева.

Пришёл стожар и улёгся прямо на полу. Он был невесел и грыз ногти. Ева видела, что его что-то тревожит, но он, конечно, не скажет сразу. А может, и вообще не скажет. Скрытный тип.

– У тебя что-то не так? – спросила она.

– У меня всё так! – пасмурно отозвался Филат. – Ты не обо мне думай, а о драконах. Люблю трудящихся людей! Смотришь на них – и сам как будто работаешь! Лучше как-то становишься, благороднее…

Ева отвлеклась от драконов и стала размышлять, чем в него запустить. Бросаться в Филата вещами было опасно. Вещи, которыми в него сгоряча швырнули, он никогда не возвращал. Оставлял их себе как трофей. И выброшенные вещи тоже не отдавал. Однажды Ева выбросила свою футболку, у которой на плече после стиралки появились две маленькие дырочки. Стожар, всячески поощряя это решение, позволил ей закинуть футболку в мусорный пакет, а потом хладнокровно выудил, отряхнул и забрал себе.

– А-а! Не смей! Это моё! – закричала Ева.

Стожар отвёл в сторону её руку:

– Уже не твоё! В тот момент, когда человек выбрасывает предмет, он от него отрекается. Человек и предмет расторгают союз!

И больше, сколько Ева ни ныла, он ей эту футболку не отдал. Сам носил.

Но Ева всё-таки вышла из положения. Поймала летающий молоточек и запустила в стожара голосом совести. Пусть забирает, если хочет. Но на голос совести он не покусился.

– Свирепо, но мимо! Чужая совесть бьёт небольно. Это своя грызёт и пинает, – прокомментировал он.

– И правильно. Должен же кто-то тебя пинать!

– Думаешь, должен? А я вот временами сомневаюсь.

– Ты мог бы сомневаться где-нибудь снаружи?

– Не-а. Там химеры бродят скучающие и путают меня с мышкой. Я объясняю, что я не мышка, а на крайняк ёжик, но они не понимают…

– Правда? – удивилась Ева. – А меня Гризельда не трогает!

– Ну так это ж ты! Царь козявок! Директор букашек! Великий начальник всех таракашек!

Ева вспыхнула:

– Не дразнись! Никто не виноват, что твой единственный друг в животном мире – бычий цепень. Только он может постичь твою великую душу.

Стожар захохотал:

– Язычок у тебя как у Окипеты!.. А теперь скажи-ка: не надоела ли тебе магия? Признайся, что она выносит мозг покруче алгебры! Вначале бедных деток учат, что делить на ноль нельзя, а кто будет делить, тому будет бяка в дневник. В институте их переучивают, что делить на ноль всё-таки можно, но не имеет смысла, потому что получится бесконечность. Потом смысл всё-таки обнаруживают и дают тому, кто его нашёл, Нобелевскую премию… Причём не бедному двоечнику, который догадался делить на ноль самым первым, а лысому профессору, стащившему у него идею! Ну и где в мире правда?

Ева уткнулась в книгу. От бесконечных драконов в разрезе, со стрелочками, подписанными на латыни, голова у неё пухла как шар и, вяло взмахивая ушками, куда-то начинала улетать.

Филат вскочил и выхватил у неё книгу:

– Отвлекись! Давай научу тебя кое-чему! Стожарская наука! Секрет любого ускорения – в замедлении! Чтобы что-то увидеть, не надо бегать! Надо всматриваться! Выбери любую мелочь и всмотрись в неё! И увидишь, что предмет сам начнёт тебе всё рассказывать! Любой пень в лесу больше знает о мире, чем мы с тобой, потому что он неподвижен, а мы бегаем как тараканы.

– Не понимаю!

– Этого нельзя понять. Это можно только почувствовать. Как стожар за три капа сделает то, на что магзель потратит сто магров? Стожар думает! Магзель с героическими воплями будет пробивать у танка лобовую броню, а стожар разберётся, на что у механика-водителя аллергия, и через ствол пушки направит в ноздрю танкисту кошачий волосок…

Филат заставил Еву лечь животом на деревянный пол и смотреть на капли краски.

– Ну? Что они тебе рассказывают? – спросил он.

– Что ты глупый! – отозвалась Ева.

– Мм… Не верь им! Скажи – сами такие!

– Вы сами глупые! – охотно сообщила Ева каплям. Лежать на полу было чуть утешительнее, чем читать про драконов – если бы только молоточек вокруг не летал.

– Только не надо впадать в уныние! – наставлял стожар. – Некоторые могут часами лежать щекой на столе и тоскливо созерцать пылинку… Это не созерцание! Это просто человек хочет спать, но чувство ответственности ему мешает! А ты смотри и думай… Вот смотри: где-то два слоя краски, а где-то один… Ищи причину! А вот трещина между досками – отчего там блестит? Может, туда лишь краска натекала? Красили не кистью, а валиком! А вот древесина стёрта – словно тропинка! Здесь пролегал постоянный маршрут. Куда маршрут, откуда? К окну? От двери к столу? Может, мебель стояла как-то иначе?

– Откуда я знаю! – огрызнулась Ева.

– И я тоже не знаю. А ты спроси у капель краски! Они, возможно, не знают, они свежие, но они спросят у пола, а пол – у стен. У предметов друг от друга секретов нет. Так, например, лес как целое умнее одного отдельно взятого дерева, но ум этот коллективный, поэтому одновременно является умом и отдельного дерева! И даже щепки этого дерева. А лешак – это как бы собирательная овеществившаяся душа… Но об этом сейчас не думай! Твоё дело – поговорить с каплями. Что-нибудь от прежней комнаты точно осталось, и ты это обязательно увидишь!

– Не получается!

– Это потому, что ты спешишь. Ты как орущий ребёнок, вбежавший в комнату! Слишком возбуждена, чтобы что-то понимать.

– Неправда!

– Говорят тебе: замедлись! Не толкай предметы своими мыслями, не пугай их бестолковщиной! Не спеши, плыви в потоке. Просто смотри с любовью и думай: ведь они тоже существуют в бытии. Они созданы, они не напрасны. Они кому-то нужны!.. Не то что… не важно… смотри!

Ева послушно стала смотреть на капли. Поначалу она видела лишь капли. Потом подумала про одну каплю, что она похожа на вулкан. У неё даже кратер был, хоть и крошечный. А вон та, что в трещине, наверное, очень осторожная капля. Она спряталась и выглядывает оттуда с довольным видом… На неё-то никто не наступит!

«С ума сойти можно! Мне надо учить драконов, у меня молоток сейчас пищать будет – а я смотрю на капли как ненормальная!» – рассердилась Ева.

Она хотела оторвать от пола голову, чтобы сообщить стожару, что у неё ничего не вышло и больше она ерундой не занимается, но внезапно ощутила, что рядом с ней кто-то стоит. И это не стожар, который был сейчас у окна, где задумчиво жевал листик фиалки. Он обожал пробовать на вкус всё подряд, включая капельки смолы на дереве или кусочки бумаги.

Ева тревожно зачерпнула взглядом пространство позади себя и внезапно увидела высокий складной столик со спускающейся с него тканью, на столике – книгу, а рядом – женскую фигуру в длинной ночной рубашке. Девушка была совершенно реальной – не призрак и не привидение. Всё это продолжалось несколько вязких, растянувшихся в участившихся ударах сердца мгновений, а потом девушка растаяла. Ева бросилась туда, где она стояла, и обнаружила, что вытоптанная в половицах тропинка завершается небольшим островком вытоптанного пола – словно полянка в лесу.

– Что-то увидела? – спокойно спросил стожар, продолжая спокойно жевать фиалку, но из осторожности не глотая. Он однажды отравился традесканцией и теперь не рисковал.

– Да! Кровать стояла совсем не в том месте! У другой стены! И вон тот подсвечник… он тут чужой. Он Марии Чеховой не принадлежал… Его просто за компанию подобрали. А тут столик стоял – высокий, складной… Сейчас его в комнате почему-то нет. А перед ним была девушка! Молилась, наверное… – Ева, захлёбываясь, выпаливала слова.

– Вот видишь, как иногда полезно разговаривать с предметами! – довольно сказал стожар. – Только, пожалуйста, потихоньку! Недавно один дяденька стал разговаривать с турникетами в метро, и его не так поняли. Хотя турникеты, на мой взгляд, были только рады пообщаться. Их все считают строгими, а на самом деле они очень застенчивые, оттого и стоят всё время захлопнутые.

– А Настасья этот способ использует? Ведь от предметов можно всё узнать! – спросила Ева.

– Далеко не всё. Только то, что происходило продолжительное время. Молилась Мария Чехова, видно, утром и вечером, каждый день, и комната это запомнила. Но ведь к ней и подруги приходили, и брат Антон заглядывал, но ты всего этого не увидела. Так что способ хороший, но не универсальный. Всего лишь один из стожарских приёмчиков. – Филат что-то вспомнил и улыбнулся. – Правда, есть одно исключение, довольно полезное. Вещи, как и люди, запоминают человека, который причинил им боль, даже если это кратковременная боль. Сядь на гвоздь – и ты его сразу выделишь из общего ряда… Ты, например, когда-нибудь разговаривала с боксёрской грушей в комнате Бермяты?

Ева вежливо ответила, что пока, по счастью, нет.

– И напрасно. Очень тяжёлая судьба у груши. Бермята называет её Эдуардом Петровичем. Когда у него скверное настроение, он подходит к груше, бьёт её и говорит: «Ты неэффективен, Петрович! Ты не добился этой женщины!»

– Он спятил?! Зачем Эдуарду Петровичу добиваться женщины, когда он просто боксёрская груша? – удивилась Ева.

Стожар провёл пальцем по своим лохматым бровям. Когда он так делал, Еве каждый раз казалось, что он уколется о проволоку.

– Эдуард Петрович тоже так считает – и очень обижается! – сказал он.

– Я сейчас тоже обижусь и начну метать молнии! Нечего в мою жизнь лезть! В своей гвоздиком ковыряйтесь! – серьёзно предупредил кто-то. В дверях комнаты стоял Бермята с тарелкой в руках. – Я вам бутерброды принёс с расплавленным сыром, но теперь мне хочется их самому съесть, чтобы вы нравственно страдали!

– Простите! – торопливо сказала Ева.

Бермята запыхтел и простил.

– Волшебное слово это – «простите»! Чем раньше его произнесёшь, тем труднее будет к тебе придраться, – буркнул он. – Человек ещё не разозлился, ещё кровь в нём как следует не разогрелась, он ещё не успел доказать тебе, какая ты вакуоль амёбная, а тут уже раз! – и повода нет ругаться. Главный принцип – чтобы сразу после «простите» не сорваться в самооправдание. Тут уж тебя догонят и встряхнут!

Бермята уселся на кровать Марии Чеховой, и вскоре они уже вместе ели бутерброды. Расплавленный сыр где-то расплавился хорошо и тянулся как жвачка, а где-то пересох и дыбился корочкой.

– Вы очень обстоятельный! – сказала Ева, вспоминая своего папу, который мог полчаса мыть чистую чашку.

– Э-э, – отмахнулся Бермята. – Я хозяйственный лоботряс! У нас с Настасьей было совершенно разное детство. Она должна была просить у родителей разрешения, даже чтобы завести белую мышку. Ей приходилось долго строить планы, подбирать моменты, когда у мамы будет особое настроение, разбирать всякую там тонкую мимику лица, давать маме обещания следить за этой мышкой и обучать её игре на скрипке. А у меня всё было строго наоборот. Мои родители или орали на нас, или обнимались. Одно из двух. И всё было можно! Я вообще ни о чём родителей не спрашивал. Мог завести хоть двести носорогов… И родители ничего бы мне не сказали. Разве что завели бы какую-нибудь птицу Рух, которая поклевала бы моих носорогов.

– Разумеется, про носорогов было сказано ради красного словца? – осторожно спросила Ева.

Бермята тему развивать не стал, и вопрос так и подвис.

– А с любовью я запутался!.. – продолжал Бермята. – Мне нужно уже на ком-нибудь жениться, потому что нужна же ясность! С Настасьей взвоешь! Я потомок трактористов и животноводов! Я устроен так просто, что в упор не вижу сложностей: кто там в себе разобрался, кто не разобрался! Всё равно как сидеть перед тарелкой, ковыряться вилкой и полчаса отвечать на вопрос, голоден ты или нет! – Он уставился на тарелку, но там ничего не было. Последний бутерброд съел стожар. Потомок трактористов вздохнул и почесал свой далёкий от стройности, но в целом компактный животик. – Хотя, конечно, тут есть нюансы! Когда-то, ещё до Настасьи, я был влюблён в одну девушку. Страдал, что получаю мало внимания, хотя девушке я в целом нравился. А потом я разобрался, что у каждого человека свои приоритеты и своя ёмкость души. Той девушке на общение нужно было пятнадцать минут в день. И, допустим, десять минут из своих пятнадцати она готова была уделить мне. А всё остальное время грызла фундамент науки и даже трубку не снимала. И если бы я тогда это понял, то, конечно, эту девушку бы получил, причём не прикладывая никаких усилий. Но мне нужно было много внимания! Десять минут в день – не моя норма! И моим детям, которых ещё нет, десяти минут в день тоже будет маловато.

– А ваша норма какая? – спросила Ева.

– Мм… У меня она большая! – заявил Бермята. – У меня талантов мало, и все они в руках, так что я могу целый день болтать… Хотя, конечно, иногда я затихаю! Вообще тонкая штука – валентность для общения! Она иногда открывается, а иногда закрывается, и ты не можешь выдавить из себя даже искренней улыбки или проявить к кому-то интерес. Пытаешься симулировать, но так паршиво получается, что люди просекают подмену и обижаются. Им кажется, что не хотят общаться лично с ними – а не хотят общаться вообще. А через какое-то время валентность открывается – и всё опять работает…

– Так может, ты сделаешь Настасье предложение? – спросила Ева.

Бермята опять запыхтел как ёж и решительно встал. Настроение его обрушилось в пропасть, забыв захватить парашют.

– Пойду-ка я поговорю на эту тему с Эдуардом Петровичем! Петрович мне за всё ответит! – пригрозил он.

* * *

Вечером все погрузились в «Ровер» и полетели на станцию метро «Беговая», где на шестом этаже пятиэтажного дома (да-да, именно так!) жил грозный эксперт магзелей Тибальд. «Ровер» бросили на крыше, на которой стояла прыгающая магшина самого Тибальда, а с ней рядом – два летающих мотоцикла, из которых один был с коляской. Кроме того, на самом краю, у спутниковых тарелок, притулился маленький красный «Матиз» с торчащими из люка на крыше стволами зенитного пулемёта, который был едва ли не больше самого «Матиза» и сильно его перевешивал.

– И Любора сразу тут! Это она с пулемётиками развлекается! – пояснила Настасья.

– А пулемёт магический? – спросила Ева.

– Зачем магический? Обычный. Любора обожает оружие! Уверена, папа в детстве рассказывал ей примерно такие сказки: «В маленьком домике жила маленькая девочка, и был у неё пулемёт Дягтерёва с клавишным предохранителем и улучшенным магазином на сорок семь патронов».

– Хороший у неё был папа!

– Да, – отрывисто сказала Настасья. – Служил оружейником у магзелей, но однажды слился с Фазанолем и погиб. Обстоятельств не знаю, но обвинять его не могу. Один раз впускаешь в своё сознание Фазаноля, а вытеснить его потом очень трудно. Фазаноль никогда тебе не противоречит, но всегда выискивает в тебе главную слабость и раздувает её так, что она становится пожирающим пламенем. И управляет тобой, пока ты горишь. Большинство помощников Фазаноля выгорают за считаные недели… Пламмель и Белава исключение, но они же не совсем люди. – Настасья произнесла это сухо, без выражения, будто зачитывала этикетку. На Еву не смотрела. Однако той показалось, что у Настасьи к Фазанолю есть личные счёты.

В квартиру к Тибальду они спустились по лесенке, ведущей с крыши прямо на балкон. Когда они были на лесенке, Ева случайно заглянула в чердачное оконце. В тесной комнатке перед мерцающими мониторами сидели четыре скелета и что-то напряжённо рисовали на планшетах. Между ними прохаживался пятый скелет, одетый в живописные лохмотья надсмотрщика на галерах, щёлкал плёткой и повторял: «Больше добра! Больше котиков!» Опять щелчок и опять: «Больше добра! Больше котиков!»

– Что это?! – охнула Ева.

Бермята, отодвинув её, заглянул в окошко:

– Убоись, эксплуататор чёртов! Я же говорил, что все картинки за него скелеты рисуют! Настасья, говорил я или нет?

– Ты говорил: «детские книжки».

– И их тоже… Ну ничего! Поймает как-нибудь этого некроманта парочка некрофагов!

– Тшш! Мы уже на месте! – Настасья постучала в балконное стекло. – Привет, Тибальд! А мы тут крюк в двадцать километров сделали, чтобы мимо тебя пролететь!..

Тибальд недовольно отодвинулся, пропуская их. Он был в шёлковом халате, небрежно запахнутом и открывающим заросли чёрной шерсти на груди. Косточка из нагрудного кармана исчезла, зато на голове появилась турецкая феска.

– Привет, старый жулик! Сегодня ты похож на брачного афериста больше обычного, – приветствовал его Бермята.

– Я тоже рад тебя видеть. Если быстро скажешь, чего тебе надо – обрадуюсь ещё больше! – кисло отозвался Тибальд. С мужчинами он всегда был вял, игнорировал сам факт их существования и оживлялся только при виде хорошеньких женщин.

– Тибальд, продолжаем! – послышался звонкий голос за его спиной.

Посреди длинной комнаты, явно растянутой при участии пятого измерения, стояла Любора. На могучей девушке был сетчатый свитер-кольчуга. Над плечами приплясывали стреляющие трубы, перемещающиеся вместе с её взглядом. В одной руке у неё был лист картона. В другой – небольшая бронеплита размером с книгу.

– Я готова! – доложила Любора.

Тибальд разом вскинул руки, точно готовящийся играть пианист. На его безымянных пальцах сверкнули боевые перстни, выкованные в форме змей. Головки змей хищно выступали вперёд. Такой же перстень в форме обвившей палец бронзовой змейки Ева видела у Пламмеля в электричке.

– Давай! – крикнула Любора. Тибальд выпустил из правого перстня белую искру. Искра устремилась к Люборе, но та небрежно смахнула её листом картона:

– Ещё!

Тибальд выпустил другую искру – уже из перстня на левой руке. Эта искра была крупнее первой, но тоже белая. Искру Любора отразила уже не картоном, а бронеплитой. И так раз за разом. Порой Тибальд хитрил, выпуская несколько искр подряд из одного перстня или меняя перстни. В какой-то момент Любора ошиблась, и искра прожгла бронеплиту насквозь, оставив в ней узкое входное отверстие. Сама Любора успела присесть.

– Видел?! Как иголочка сквозь маслице прошла! А ведь даже не нагрелась! – воскликнула она, в восторге потрясая бронеплитой.

Ева жалась к стенке, напуганная отлетавшими искрами, некоторые из которых гасли почти у её ног.

– Как можно картоном отразить то, что пробивает броню? – спросила она.

– Можно, – отозвался Бермята. – Это у заурядцев если что-то пробивает броню, то оно пробьёт и бумагу. Магия – это не пуля и не луч лазера. Она всегда узкоспециализированная. Если искра заточена под бронеплиту, её несложно отразить листом картона. Ну и наоборот.

– Почему?

– Долго объяснять. Если совсем просто: в картоне и бронеплите разное распределение базовых стихий, к каждой из которых нужен свой ключ. Знаменитая защита антимаг – это, по сути, огромный бутерброд из кучи разных слоёв, включая металлы, ткани, картон, керамику и всё что угодно. Чтобы пробить всё это сразу, приходится создавать искры просто чудовищной магической стоимости.

Подбежавший Тибальд возбуждённо замахал руками, попутно остужая перстни.

– Предыдущий антимаг пробить всё-таки можно! – поведал он. – Но мы сейчас разрабатываем новый! Вложили в разработку полмиллиона магров. Привлекли три института боевой магии. Прибавили ещё десяток слоёв, включая лёд и огонь! Плюс полная купольная защита ног и головы! Ни один боевой перстень такого магического напряжения не выдержит. По пальцу растечётся! То-то будет сюрприз для Фазаноля!

– Но не для стожара! – не удержавшись, шепнул Еве Филат. – Достаточно будет вызвать конфликт двух находящихся рядом антимагов. Стравить, например, воздух в одном с землёй в другом… Или огонь с водой… Атланты, одетые в антимаги, начнут врезаться друг в друга с такой силой, что разнесут всё вокруг. И от силы это обойдётся капов в пять…

– А если атлант всего один?

– Тогда подменю его жилет рапознавания «внутри» или «снаружи». Магия и без того их вечно путает. Жилет будет воспринимать как врага самого атланта и защищать от него всё – ха-ха! – что находится снаружи. Но этот обойдётся уже в целый магр… Дороговато!

– О чём вы там шепчетесь? Чего дороговато? – с подозрением спросил Тибальд. – Он оказался рядом и вперил в стожара свои внимательные глазки.

– Говорю: дороговато прожигать будет! Магии не напасёшься! – не моргнув глазом сказал Филат.

– Это точно: не напасёшься! Но впредь, молодой человек, знайте: такие вещи можно смело произносить вслух! Они весьма и весьма похвальны! – сказал Тибальд и поощрительно похлопал стожара по плечу.

Люборе не хотелось продолжать тренировку, и она взялась за приготовление ужина. Готовила она так быстро, что Настасья дважды щурилась, подозревая темпоральные махинации. Ну не могут руки человека в одну минуту переделать столько дел!

– Тебе как обычно – яичничку из тридцати яичек? – поинтересовалась Любора у Бермяты.

– Можно и из двадцати пяти. Ну и картошечки – так, чисто символически… – отозвался тот, скромничая.

– Само собой… Я уже почистила полведёрочка. А тебе, Настасья?

– Веточку укропа и одну маслину.

– Буржуазненько! – одобрила Любора. – Только не уверена, что у Тибальда есть маслиночки.

– У меня как в Греции – всё есть! – гордо произнёс Тибальд.

– Здорово! Но вот свой холодильничек открывай сам! Терпеть не могу заглядывать в холодильнички к некромагам! – сказала Любора.

– Я не некромаг! Я художник! – возразил Тибальд, приоткрывая дверцу холодильника самое большее сантиметров на пять и зачем-то сразу загораживая её спиной.

– Правда? А на работушке почему-то уверены, что ты экспертик!.. Маскируешься, кисочка?

– Они заблуждаются. Их сбивает с толку, что я гений, – поморщившись, сказал Тильбальд и неосторожно отодвинулся. Глаза у Люборы расширились, и оба гранатомёта на её плечах чётко показали на среднюю полку.

– ЧТО У ТЕБЯ ТАМ?

– Ничего! Всё приобретено законным путём и используется во благо человечества! – Некромаг торопливо достал маслины и захлопнул дверцу. – Возникла неловкая пауза, которую первым нарушил тот же Тибальд: – На работе сейчас тяжёлая полоса! Только с Люборой и оторвёшься. Каждый день совещания, втыки, инструктажи! Начальство шпорит нас, чтобы мы что-то делали! Чтобы не быть виноватыми, мы все притворяемся, что что-то делаем, но по факту всех тех, которые что-то делали, давно уволили, потому что они забывали притворяться, а просто что-то делали.

– А Нахаба как?

– Прекрасно. Чертит графики личной эффективности. Заказал свой портрет и повесил его на главной лестнице… Ну, не он, конечно, а подхалимы. Невер был, конечно, против, но уступил воле масс. Теперь опаздываешь на работу – а на тебя укоризненно смотрит любимый начальник с портрета!

– Тибальд, – сказала Настасья, – не злобствуй! Все знают, что на самом деле ты очень ответственный!

– Да! – довольно кивнул Тибальд. – Ответственный. Если хочешь, могу тебя покусать, и ты тоже станешь ответственной!

– Укуси лучше Бермяту или стожара. Мне и своей ответственности хватает!

– Увы, мужчин не кусаю. Мой дедушка-волкодлак не кусал – и мне не велел! – отказался некромаг.

Помогая картошке поскорее свариться, Любора выпустила из труб на плечах пару термических зарядов. Кухню обволокло душным паром, и на миг все словно провалились в пароходную трубу.

– Картошечка готова! Сейчас положим на тарелочку, и можно подавать на столик! – сообщила Любора.

Ева уже начинала привыкать к её бесконечным уменьшительным суффиксам. Как, интересно, Любора делает доклады на рабочих совещаниях? Видимо, так: «Тут вот негодяйчики! Мы подкрадываемся и бьём их кулачками по головушкам! Выскакивают новые негодяйчики и начинают стрелять в нас из искромётиков! Тогда вот тут мы ставим плазменный магомётик и стреляем в негодяйчиков чёрными дырочками… Главное – чтобы рядом не оказалось многоэтажечки!»

– Нахаба сейчас злой как собачечка! – наябедничала Любора, открывая форточку, чтобы вышел пар.

– А что стряслось?

– Мы потеряли двух магентов, – пояснил Тибальд. – Они успели сообщить, что Фазаноль планирует что-то крупное, не менее глобальное, чем с хафгуфой, но потом перестали выходить на связь… Правда, одного магента мы обнаружили. Его прислали нам в банке с фасолью. Хорошо, что я ем всегда в очках: привычка эксперта, знаете ли, – всегда тщательно рассматривать то, что ты жуёшь… – Тибальд щёлкнул ногтем по своим выпуклым стёклам. – Печёная фасоль по-сербски! Наш магент был уменьшен в сорок пять раз, а скорость всех его биологических процессов увеличена в сотни раз. За один наш день он прожил девяносто своих лет и умер быстрее, чем мы успели придумать, как ему помочь…

– А он не оставил никаких записей?

– На чём? На фасоли? – опять влезла Любора. – Она плохо располагает к письменности. Да и вообще мы нашли его поздно, когда ему было хорошо за восемьдесят, из которых добрых пятьдесят годочков он провёл в банке с фасолью. Рассеянный такой дедулечка. Какие-то клочочки одежды, борода ниже коленушек. Он уже плохо помнил, кто такой Фазаноль, а слушать наши голоса вообще не мог – любой наш вопросик звучал для него как рокот, длящийся долгие неделюшки. Он засыпал где-то на половине слова. Какое уж тут общеньице!

Бермята озабоченно взглянул на часы. Они были на бронзовой цепочке, старинные, похожие на небольшую луковицу – подарок бабушки на восемнадцать лет. Временами часы впадали в панику, начинали вертеть стрелками, и их торопливое тиканье явственно превращалось в голос: «Опоздаешь! Опоздаешь! Опоздаешь!» Утром, зная ленивую неспешность хозяина, часы хитрили и прибавляли полчаса. Бермята, зная эту их хитрость, мысленно минусовал час, и всё равно ухитрялся опоздать.

– Пора к гарпиям лететь!.. И вас мы берём с собой! – сказал он Люборе и Тибальду, после чего быстро ввёл их в курс дела.

– Надо же! Золотое руно! – воскликнула Любора.

Она согласилась мгновенно. Тибальд попытался заупрямиться, заявив, что ему ещё всю ночь рисовать. И при этом тревожно покосился на чердак, на котором шла напряжённая возня. Что-то там пыхтело, подскакивало, порой начинало пахнуть палёной проводкой.

– Что там у тебя? – спросил Бермята.

– Мыши… – торопливо ответил художник-эксперт.

– А сглаз на них навести не пробовал? Внушить им, что они летучие, чтоб они попрыгали вниз? Ну да, ты же великий гуманист, – сказал Бермята ещё наивнее.

– Да-да, обязательно… Ну, к гарпиям так к гарпиям! Помогать слабым женщинам – наш мужской долг! – ответил Тибальд и быстро засобирался.

Они вышли на балкон и по лесенке поднялись на крышу. В чердачное окно Ева увидела, что на стуле сидит туго связанный компьютерными кабелями скелет надсмотрщика. На стене же дома появилась крупная надпись:

«Обидеть художника может каждый. Мы вышли на тропу войны!»

Тибальд нахмурился и быстро оглянулся вокруг, но все культурно сделали вид, что ничего не заметили.

Глава 4

Настасья отвечает вопросом на ответ

Что бы человек ни говорил, он, по сути, транслирует только две вещи: «Я тебя люблю» и «Я тебя не люблю». Это воспринимается как доминанта. В остальной текст можно не вслушиваться.

Бермята

Ночка выдалась трудная. Местные циклопы не поделили с упырями территорию старой бойни и попросили маму стожара выступить в конфликте примиряющей стороной. Мама за такую работу обычно не бралась, но сейчас они очень уж нуждались в рыжье. И вот ранним утром мама и Филат возвращались домой. Мама спешила в душ. Она ненавидела ту гадость, которая наполняет упырей изнутри. Нет, это не совсем кровь. И не совсем желудочный сок. И не совсем упругое желе… Это именно гадость!

Мама ворчала, что циклопы их подставили.

– Примиряющей стороной… – повторяла она. – Примиряющей! Стороной! С упырями! Мелкие трения у них – как бы не так! Упыри сразу начали кольями махать, я ещё и рта не раскрыла! Это же вообще индийский боевик! Шутка пьяного режиссёра! Упыри пытаются загасить стожара… минуту внимания!.. осиновыми кольями! И я ещё взяла с собой ребёнка!

– Мам! Меня просто не с кем было оставить, потому что оставаться один дома я боюсь! – сказал Филат.

Мама сердито на него оглянулась. Филат прогуливал школу по малейшему поводу, и маме приходилось брать его с собой на стрелки с упырями, бои джиннов и прочие подобные мероприятия. И почему-то такая отговорка, как «я боюсь оставаться дома один», прокатывала. У мамы было странное мировосприятие. Она не боялась явных опасностей, допустим тех же упырей с осиновыми кольями, но могла испугаться чего-то неуловимого, существующего на грани реальности. Каких-то ощущений – даже слишком алого заката. Она начинала тревожиться, и Филат, конечно, знал, на какие кнопочки нажимать, чтобы добиться желаемого.

Скажешь: «Мам, мне приснился тревожный сон! Вроде как что-то ко мне ползло!» – и можешь не идти в школу. Зато если сломаешь ногу, мама скажет: «Ну и что! На одной допрыгаешь! Всего-то три километра!» – «Так я ещё и руку сломал!» – «Не правую же? И вообще, кто тебя просил бить атланта в челюсть? Ты что, забыл, что у них головы из мрамора?» – «Просто как-то так сложилось!» – «Плохо, что сложилось. Вот и хромай теперь в школу!»

Жили они на втором этаже ветхого деревянного дома с пристроенной снаружи лестницей. Лестница раскачивалась при каждом шаге, а с ней вместе раскачивался и сам дом. Находился он в одном из переулков центра Саратова, буквально в трёх шагах от шумной улицы. Сорок лет его собирались снести, но пока магическая комиссия не подписала документы на снос в городе-двойнике Магратове, который является магической изнанкой Саратова, снести дом не было никакой возможности. Заурядцы могли бить в него из пушек, сбрасывать на него авиабомбы – и всё равно дом никуда бы не делся. В воздухе бы висел, но не обрушился. Века полтора назад в доме таинственно исчез алхимик. Дело это вяло расследовалось несколько десятилетий, после чего его списали в архив, но где-то в забытой отчётности подвисла галочка, и это сохраняло дому жизнь.

Более-менее пригодных комнат в доме было три. В одной обитал стожар, в другой – его мама, а третья служила для тренировок. Порой можно было подумать, что маме надоел её единственный сын. Вчера, например, она напустила на стожара меч-кладенец. Меч, настроенный более чем решительно, целый час честно пытался отхватить стожару голову, разнёс в щепки всю мебель – и так продолжалось, пока вошедшая мама не отогнала его. Маленький стожар лежал на полу и стонал.

– Ох! – сказала мама. – Был бы жив твой дедушка, он решил бы, что ты подкидыш! Не можешь справиться с посредственным мечом, у которого только и заслуг, что он дважды опустошил когда-то Нормандию! А ведь я его ещё и затупила!

– Я пытался! Он был экранирован от всех видов атакующей магии! – сказал стожар, с тревогой косясь на неподвижный меч.

– Привыкай! Всякий хозяин меча так поступает!

– Нет, не всякий!

– Всякий, дорогой мой, всякий! Правило первое: не считай врага идиотом! Это только в кино пехота идёт в атаку пешком и в полный рост, радуя пулемётчиков. На самом деле она или прячется за танками, или ползает по канавкам, перемещаясь короткими перебежками.

– У меня не было шансов!

– У тебя было полно шансов! Я тебе разжевала червячка! Тебе осталось только его проглотить! Сколько в комнате было зеркал? ДВА! Ты мог направить одно зеркало на другое и пробежать между ними. Меч погнался бы за тобой – и его бы задвоило. Теория бесконечных отражений. Магия меча не отличит отражения от человека, а если отражений два, то меч просто зависает между зеркалами, как железка между магнитами!

Но меч – это уже день вчерашний. Сегодня мама учила Филата иному.

– У тебя слишком большая желательная сила. С этим надо что-то делать! Желательная сила – это неплохо. Это сила жизни. Уменьшать её нельзя, но надо научиться контролировать! В детстве ты видел, например, лупу или пробирку для муравьёв и начинал дрожать… так сильно тебе её хотелось… Ты даже плакал… Чтобы успокоить тебя, мне приходилось ставить перед тобой несложные задачи. Например, по горошине перенести на десятый этаж стакан гороха и там ссыпать его в мисочку. Разумеется, без всяких лифтов. А потом ты получал лупу…

– Это плохо? – спросил Филат.

– Что «плохо»? Конкретизируй! Это хорошо, пока то, к чему ты стремишься, легко получить. Пробирку, лупу и так далее. Но представь, что тебе захочется, например, луну! Что тогда?.. Поэтому желательную силу надо ограничивать волевой силой. В какие-то моменты эти силы будут сдерживать друг друга, а потом начнут действовать сообща. Для начала же ты должен определиться, чего тебе НАДО желать. И от этого уже будет зависеть всё остальное. Но хватит теории… Сегодня мы будем развивать наблюдательность, терпение и волю!

Мама выставила на стол коробку из-под обуви. На дне коробки находились три живые осы, крупный паук-птицеед, сколопендра, маленькая косточка, светло-коричневое с крапинками яйцо и раздавленная улитка. И пара десятков муравьёв-пуля (Paraponera clavata), укус которых сравнивают с пулевым ранением. Изредка атакуя друг друга, насекомые ползали по дну коробки, а со стенок сразу падали – мешала магия.

– Вот! – сказала мама. – Часть этих существ и предметов – это то, что ты видишь. Другая часть – совершенно не то, что ты видишь! И кроме того: где-то среди них спрятан стальной пинцет из магазина медтехники, о котором ты меня раз сто просил. Наблюдай! У тебя только две попытки. Если со второй попытки ты не найдёшь пинцет, тебе придётся грезить о нём дальше. – И мама ушла.

Филат же стал созерцать содержание коробки. При одной мысли о пинцете в нём вскипала желательная сила, о которой говорила мама. Хотелось хватать всё подряд. Но прежде он решил пересчитать предметы и насекомых. Их оказалось восемь (кроме муравьёв) плюс двадцать четыре муравья. Всего тридцать два. И всего два шанса. Да, здесь лучше не спешить!

Филат заставил себя отдёрнуть руку. Первым делом он растянул углы глаз и попытался посмотреть на предметы истинным зрением. Мама такой вариант, разумеется, предусмотрела. Тогда Филат предположил, что пинцет – это косточка. Вроде бы похожи вытянутой формой, и оба не шевелятся! Это же так просто! Желательная сила захлестнула Филата. Он схватил косточку – и немедленно получил болезненный укус. Косточка оказалась одним из муравьёв. И кстати, боль была терпимой. Что за бред про пулю?! Не намного больнее укуса обычной осы. Бросил косточку, отдёрнул руку и, обсасывая палец, задумался.

Мама сидела в соседней комнате. Успокаивающе бормоча, извлекала из сосуда застрявшего джинна, который в случае неудачи уничтожил бы маму, а заодно и город Магратов. Сохранность глиняных сосудов в средней полосе России – серьёзная проблема. Россия – многонациональное государство, и среднеазиатских джиннов в ней больше, чем в самой Азии. Но кто помнит о том, что джиннов нужно хранить в хорошо вентилируемых помещениях с фиксированной температурой и низким уровнем влажности? Вместо этого сосуды тупо закапывают в землю или бросают на дно рек! Со временем горлышко внутри известкуется. Джинн пролезть не может. Начинаются сложные химические реакции, выделяются сторонние газы, джинн смешивается с ними, и у него портится характер.

Но маленького Филата сейчас волновал не джинн, а коробка. Целый час он заставлял себя не спешить и просто наблюдал. Некоторое время спустя он обнаружил, что муравьи, ползая рядом с яйцом, движутся словно бы по воздуху. Некоторые же муравьи словно ныряют в яйцо. Это могло возникнуть только в одном случае – если на самом деле яйцо было не овальным, а длинным и узким…

Вон он – пинцет!

Филат радостно потянулся к яйцу, но внезапно внутри коробки повисло грязное облачко, словно клок серого тумана. Серое на белом. Заплатка на пространстве. Одно из древних стожарских правил гласит: «Всегда опасайся неизвестного, как бы мило оно ни выглядело!»

Филат не стал рисковать. Решив, что это одна из охранных магий – очередная нежданочка любящей мамы, – он развернул руку и попытался изогнуть её так, чтобы не коснуться облачка. И действительно не коснулся! Облачко осталось на месте, однако из него метнулось алое жало – прямое, тонкое, раскалённое. Филат обладал реакцией стожара. Он сумел не позволить жалу вонзиться ему в руку, однако плашмя всё равно зацепил его запястьем. Наискось, с внутренней, самой уязвимой части.

То, что Филат испытал, было больше чем просто боль. Его будто ткнули раскалённой добела иглой и оставили её в ране. Какой уж там укус муравья-пули! Теперь он скорее согласился бы броситься в муравейник и пролежать там пять минут. Но сравнения – это уже потом. Сейчас же он только катался по полу, грыз здоровую руку – не ту, что была обожжена, – и даже закричать смог не сразу. Чтобы закричать и позвать маму, нужно хоть немного дыхания. У него же и дыхание парализовало.

А из грязного облачка в комнату уже втекало белёсое нечто. И оно искало Филата, безошибочно определяя его положение в пространстве. Со стороны это выглядело так, словно мутный, из грязного тумана вылепленный змей, сжимаясь и сплющивая себя, протискивается в замочную скважину.

Филат наконец смог втянуть немного воздуха и закричать – коротким сиплым криком, которого сам не услышал. Но мама услышала. Дверь слетела с петель. Мама застыла на пороге. Увидела червя, почти добравшегося до её сына, и всё мгновенно поняла. Первым делом она выпустила в червя поток атакующей магии. Это были даже не боевые заклинания. Мама просто выжигала жалкого червячка чистейшим рыжьем.

Филат, знавший, как экономно, как истинный стожар, мама расходует магию, был поражён её расточительностью. Сотни магров в какого-то червя! От удара червя отбросило. Он дважды перекрутился. Мама один за другим всадила в него три штопорных сглаза. Однако попасть в червя штопорниками было сложно. Слишком трудная и узкая мишень. Рискните с пяти шагов точно попасть копьём в верёвку, и вам это будет ясно.

У мамы почти не оставалось магии. Какие-то остатки, конечно, имелись, но ни для чего серьёзного их бы уже не хватило. Тогда мама отчаянно размахнулась кувшином, который всё ещё был у неё в руках, и швырнула его. Кувшин пролетел сквозь червя и разлетелся вдребезги, ударившись об пол. Вылетевший из него джинн был ярко-алого цвета. Секунду или две он выбирал, на кого броситься. Потом бросился на червя, и оба исчезли в мгновенной схлопнувшейся вспышке.

Всё это Филат осмыслил позднее, когда боль отступила настолько, что позволила ему мыслить. Мама схватила Филата за руку и, что-то бормоча, начала тереть место ожога кольцом. Через несколько минут Филату полегчало. Он лежал бледный, вялый и потный. Потный настолько, что майка прилипла к животу.

– Дыши! – повторяла мама. – Просто дыши!

Филат послушно дышал. Маму била дрожь. Она не могла стоять и села на пол, прижав к себе Филата. Она сидела и покачивала его. Тот же скулил как щенок. Так прошло около получаса. Боль в запястье стихла, но ужас остался. Из запястья он переселился в душу. Заполнял Филата целиком при одной только мысли о змее. И Филат знал, что этот ужас не уйдёт долго – может быть, никогда.

– Тебе повезло! – сказала наконец мама. – Он прогрыз слишком узкую щель. Может, времени у него мало было? Будь он поопытнее, он прогрыз бы проход побольше и…

– Кто «он»?

– Один из гадов, обитающих в Теневых мирах. Это я виновата… Свела в коробке слишком много конфликтных магий и этим привлекла его… Но твари знали дорогу сюда и раньше, потому что с той стороны червоточина явно имелась… Теперь я понимаю, куда исчез тот алхимик! Бедолага и узнать не успел, какую гадость случайно сумел призвать!

Мама решительно поднялась, пошла в другую комнату и, достав из ящика стола документы, стала их сжигать. Свидетельство о рождении сгорело легко, а вот с паспортом, хотя и вытащенным из обложки, пришлось повозиться. Потом она занялась столом Филата и содержимым его рюкзака. Потрошила отделение за отделением. Филат, нянча болевшую руку, следил, как горят его тетради, учебники, диплом за победу в каком-то школьном конкурсе. Мама не пропускала ни одной бумажки.

– Это действительно надо? Мы уходим? – спросил Филат.

Мама кивнула, озабоченно водя дипломом над огнём. Он был на толстой глянцевой бумаге и горел куда хуже свидетельства.

– Я засветила слишком много рыжья. Скоро сюда нагрянут магзели. Оставлять ничего нельзя. Я потом и магией здесь ещё подчищу. А то найдут.

– Твари?

– Нет, магзели. А твари уже воспользуются их усилиями.

– А я только начал привыкать к новой школе и почти поверил, что меня зовут Николай… – грустно сказал стожар.

– Мне тоже здесь нравилось. Нечто вроде Ростова, но Ростов – шумный, крикливый, сентиментальный, а Магратов – он такой… призадумавшийся… как женщина, которая не знает, то ли ей обидеться, то ли простить… – сказала мама, но сказала как-то рассеянно и в прошедшем времени. Стожар ощутил, что с Магратовом она мысленно распрощалась и теперь её мозг прокладывает дальнейший маршрут.

– Зачем магзели пытаются отслеживать всю магию и всех магов? – спросил Филат.

Мама пожала плечами:

– Внешние цели, конечно, самые благие. Спроси у госмагов, и они тебе популярно объяснят, что это делает мир безопаснее. По оставленным образцам магии несложно вычислить преступника, что уменьшает незаконный оборот рыжья и сохраняет жизнь магическим животным. Но на деле тут всё не так просто. Словно кто-то неведомый, в кого они сами не до конца верят, шепчет магам: «Давайте вы сами себя закуёте в цепи!» Маги такие: «Э-э… А нам это зачем? Тотальный контроль и всё такое?» – «Ну как зачем? Тогда и вы ни на кого не сможете напасть, и на вас никто не сможет напасть! Разве это не здорово?» А маги: «Э-э… ну да… наверное, здорово!»

Мама вырвала из дневника последнюю страницу и замешкалась, прежде чем её сжечь.

– Надо же! А я даже оценки за полугодие не подписала! Скверная я мать! – сказала она, ставя закорючку и тут же скармливая страницу огню.

– Но магзели же и себе вредят? – спросил Филат.

– Разумеется. Но каждый из них сам по себе настолько маленький винтик, что не видит полной картины. Если свести управление магическим миром к единственной кнопке, то каждый, кто контролирует кнопку, будет контролировать и мир. Поначалу на каждое магсударство будет по одной кнопке, но со временем по естественному закону магополизации все кнопки сведутся к одному рычагу – невесть где расположенному. Ведь и магсударств на карте с каждым десятилетием становится всё меньше.

– И кто во главе всего? Фазаноль? – спросил Филат.

Мама уже заканчивала бросать в рюкзак вещи. Остальные же сложила в центр комнаты и обвела их магическим кругом. Когда Филат и мама уйдут, внутри круга вспыхнет белый жаркий огонь. Магзели найдут здесь только пепел.

– Понятия не имею! – ответила мама. – Меня больше интересует вопрос, куда девается вся та магия, которую выплачивают по магическим кредитам. Во всемирном масштабе это просто колоссальное количество магии! А там и с Фазанолем вопрос стал бы яснее!

Филат слушал вяло. Хотелось спать, но он знал, что ещё много часов будет нельзя. Может, повезёт вздремнуть немного в магтобусе?

– Нам пора… Вот сухая майка, а эту я давай сожгу! – сказала мама.

Филат послушно переоделся. Несколько минут спустя он как маленький шёл с мамой за руку. Ноги были ватные. Он шёл и думал о том, что никогда не станет выслеживать тварей из Теневых миров. Это он решил твёрдо. Ничего не стоит такой боли!

* * *

Ева привычно устроилась на заднем сиденье «Ровера». Рядом с ней разместились Тибальд со здоровенным чемоданом магического эксперта на коленях и Любора. Стожар с комфортом улёгся в багажнике, где он успел уже завести себе подушку и одеяло. Притворялся, что спит, но то и дело говорил колкости.

Бермята сидел за рулём и, управляя талисманами, дёргал переключатели. Вести магшину, в которой кроме тебя ещё два водителя-профессионала, – тяжкий труд. Они лезут тебя поучать, а ты напрягаешься и совершаешь глупейшие ошибки.

Любора ещё более-менее помалкивала, её больше магшин интересовали пушки, пулемёты и баллистика, Тибальд же вёл себя невыносимо. За пять минут он дал ровно тридцать советов.

Бетховенское лицо Бермяты становилось всё квадратнее, всё сердитее, а волосы – всё взъерошенней.

– Ты не мог бы помолчать? – наконец не выдержал он.

– Запросто! – охотно согласился Тибальд. – Если ты не будешь так дёргать магшину! Какая старушка учила тебя водить? Признайся, она была очень близорука?

Бермята рассердился и пересадил за руль Настасью. Настасья научилась управлять «Ровером» относительно недавно, поэтому послушно вертела руль и дёргала верёвочки с талисманами. Критиковать её Тибальду было скучно, и он замолк.

– Встройся в воздушный поток над городом и лети! Он сам нас принесёт куда надо! – сказал ей Бермята, кивнув на гибкий флажок на капоте, отвечающий за поиск ветров.

Настасья снизилась. Движение на малых высотах было интенсивным. То и дело выскакивали прыгающие такси с бешеными джиннами за рулём и перепуганными пассажирами на задних сиденьях. В допотопных ступах проносились ведьмы, многие из которых могли помнить Варфоломеевскую ночь.

– Старая школа! Крепких тогда магов выпускали, хотя и без мозгов! Летит в открытой ступе со скоростью сто пятьдесят километров в час – и тебя в упор не видит! – восхитился Тибальд.

Настасья торопливо дёрнула верёвочку высотного талисмана, уклоняясь от встречи с бешеным дачником, который, пристроив на крыше своей магшины трёхметровую трубу, сносил перед собой всё живое.

Впереди, прямо по курсу «Ровера», торчали четыре широких трубы тепловой электростанции. Из труб толсто валил белый пар. Он то прямыми столбами взмывал ввысь, то начинал жаться к земле. Вокруг труб неспешно прогуливались несколько огромных облачных фигур. Между ними носились облачные дети.

– Элементали воздуха! Обожают здесь с детьми гулять!.. Лепят им из дыма всякие штуки! Вон жирафа какого-то вылепили! А вон носорога! – пояснил Бермята.

– У элементалей воздуха есть дети? – удивилась Ева.

– Ну да. Они своих детей вечно переделывают. Из двух непослушных детей лепят одного послушного. Или там долепят ребёнку какой-нибудь талант. Или один талант отлепят, другой прилепят… Элементали же…

– У огненных тоже дети есть, – добавила Любора. – Но они за ними почти не следят. У воздушников детишки хорошие, спокойные, немного рассеянные. А у огненных – мелкие, гиперактивные и очень горячие. Вечно скачут туда-сюда и устраивают пожары. У нас даже отдельчик есть по работе с элементалями. Там сидит девочка двадцати годиков от роду и сочиняет элементалям, которым по сто миллионушек, инструкции, как им себя вести.

– И элементали её слушают? – удивилась Ева.

Любора ногтями вытащила из правого наплечного ствола муху и бережно выпустила её за окно.

– Огненные – нет. Сразу психовать начинают. Земляные – те вечно торгуются и выгод ищут. Мы вас послушаем – а вы нам за это: а) б) в) г)… Создайте условия! Ты такой: «Нет-нет!» – а они знай себе бухтят. Ужасные зануды! Все наши их дико боятся… Земляной элементаль будет тебе что-то доказывать сорок часов подряд, пока ты слизью под стол не стечешь. А вот воздушники – да. Обожают учиться. Скажи им какое-нибудь бессмысленное слово, например «крылозюабр», и они его будут года два обдумывать – и обнаружат в нём столько смысла, что «Война и мир» просто рядом не стояла. И ещё памятник тебе воздвигнут, но потом он развалится, потому что будет из тучек.

Стожар подпрыгнул в багажнике:

– Клянусь, я только что видел Пламмеля! Вот туда пролетел! – воскликнул он.

Тибальд схватился за вещун:

– На чём он был? На «Хаммере»?

– От «Хаммера» они давно избавились. В каком-то прыгающем такси. Выскочил, через крышу перескочил – и сразу вниз… Они были с Белавой, а за рулём Грун!

– Они нас заметили?

– Не думаю. В прыгающих такси нет времени особо по сторонам глазеть.

– А приметы их магшины?

– Жёлтая такая… Стёкол нет. Такси.

Тибальд разочарованно оторвал вещун от уха. Прыгающих такси, к тому же жёлтых, в Магскве было как блох. Они скакали, скакали, скакали. Искать бесполезно.

– А Белава и правда хороша! – мечтательно произнёс Тибальд. – Видел её как-то во время налёта на Магзо. Помню как сейчас… Грохот, взрывы! Грун и Ясень Перец в своём репертуаре, оружия у них вагоны! Какие-то куски атлантов проносятся. Воздух прожарен магией, ну и драконы добавляют огонька. Все оглохли, ослепли! Ну и я лежу такой застенчивый и романтичный, с шестиствольным сглаздаматом, палю во что придётся и потихоньку разношу Магзо по кирпичикам… И тут прямо на меня выскакивает Белава и смотрит таким вот взглядом. Такие глаза – непередаваемо! Я хочу выстрелить в неё – и не могу! Палец прямо замёрз на курке! Нет, думаю, пусть лучше я умру! Пусть меня убьют эти милые ручки!

Сработали электроприводы. Стволы на плечах Люборы повернулись и нацелились Тибальду в лоб. Некромаг закашлялся.

– С этого места можно чуть подробней, суслик? Как, интересно, ты рассмотрел её глазки, когда, по твоим словам, вы все оглохли и ослепли? – ласково пропела Любора.

– Это всё мои очки! – торопливо сказал Тибальд. – Они отразили магию, и я различал отдельные детали! А про Белаву – я не виноват! У неё врождённая приворотная магия! Говорят, мама Белавы была океанидой!

Медленным, полным угрозы движением Любора достала из кармана платок и, плюнув на него, вытерла Тибальду щёку. Бермята и Настасья деликатно отвернулись.

– Что ты делаешь? – испуганно спросил Тибальд.

– Делаю тебя красивеньким! У тебя на щёчке красочки! – грозно пропела Любора. – Милый, ты меня знаешь! Я не ревнива! Но если я ещё раз услышу про океанидушку и её дочку Белавушку, я вытащу твои глазки и положу их в баночку, чтобы они больше не смотрели по сторонушкам!

– Э-э… – растерянно протянул Тибальд. – Ты всё не так поняла!

– Я всё так поняла, – заверила его Любора, и обе её трубы взяли Тибальда на прицел. – Думаешь, три кило тротила для тебя хватит?

– Да ладно вам! Разве русалка и океанида не одно и то же? – выручая Тибальда, спросила Ева.

Тибальд ухватился за возможность перевести стрелки и притворился сердитым:

– Одно и то же?! Тела океанид полупрозрачны, как у медуз, и сотканы из океанской пены. Поэтому они любят лунные ночи, когда можно выгодно расположиться напротив луны, показав красивый силуэт. Их фигура, наполненная лунным светом, становится такой прекрасной, что моряки прыгают с кораблей в море. У Белавы – глаза океаниды… Хотя я не понимаю, конечно, как Пламмель может встречаться с девушкой, которая сырыми ест золотых рыбок! – поспешно добавил Тибальд, заметив, что гранатомёты на плечах у Люборы опасно задвигались.

– А что тут такого? Золотая рыбка – обычный карась, продающийся по цене лососёвых пород в пересчёте на килограмм живого веса, – философски заметил Бермята.

* * *

Дом в Выхино был виден издали. Торчал как огромная тёмная башня над лесом. Балконы – как скальные уступы. Когда «Ровер» подлетел, со всех балконов, уступов и с крыш в небо с карканьем поднялась огромная стая ворон.

– Колоритное местечко! – перекрикивая ворон, проорал Бермята.

– Колоритное? Вот садись за руль и паркуйся! И не привлекай внимания! – потребовала Настасья.

Пытаясь разглядеть что-нибудь кроме ворон, Бермята высунулся в окно и стал высматривать место.

– Ну что, мы уже куда-нибудь садимся? Я оглох! – сказал Тибальд.

– И не надейся! – сказала Настасья. – Бермята всё делает медленно и обстоятельно. Даже злится медленно. Обидишь его сейчас – а драться он начнёт только через десять минут, когда все уже забудут, что была ссора. А как он собирается в поход! Вот мои футболочки, вот прищепочка, вот пакетик для прищепочки! Вот скрепочка для пакетика, в котором хранится прищепочка!

Распугивая ворон, Любора бабахнула сразу из двух труб холостыми. Минуту спустя Бермята припарковался на крыше вагончика одной из ближайших строек. Рабочих на стройке не оказалось. «Ровер» не сильно бросался в глаза, и подъезд просматривался.

– Отличное место! Вероятность, что нас здесь заметят, – процентов пять! – самоуверенно заявила Любора. Тибальд, как эксперт, вначале хрюкнул, а потом заинтересовался формулой, по которой она определяет проценты. – Ну… на глаз… – осторожно ответила Любора.

– Теперь я буду знать, к кому обращаться с задачками по теории вероятностей! Например, какова вероятность того, что мне в суп сегодня упадёт метеорит? Видимо, один к двум. Или упадёт, или не упадёт!

Аэлла и Подарга дожидались их у подъезда. Крыльев они особо не прятали. Рядом столбиком застыла женщина с белым как мел лицом и таращилась на крылья. Подарга щелчком пальцев стерла ей память. Женщина сразу успокоилась и ушла.

У лифта, раз за разом нажимая кнопку, торчал долговязый подросток с велосипедом.

– Ой ты гой еси, Арсений Петрович-млад, не войдёшь ты в лифт сей переполненный! Ты ступи на ножки свои резвые и пойди по лестнице по каменной на этаж-то свой да на пятнадцатый! – обратилась к нему Аэлла и тоже щёлкнула пальцами.

Подросток недовольно закинул велосипед на плечо и, ни слова не говоря, потащился к лестнице.

– А этот даже не удивился! – воскликнула Любора.

– Жители нашего подъезда ко всему привыкли. Первый год, как мы поселились, тут психиатрическая «скорая» круглосуточно дежурила, а теперь хоть огнём дыши – никто и бровью не поведёт… – объяснила Подарга.

Кабина начала подниматься. Тибальд с интересом разглядывал кнопки.

– Что-нибудь подозрительное днём было? – спросила Настасья.

– Да вроде нет, – отозвалась Подарга.

– А коврик? – напомнила Аэлла.

– А! Ну да! Кто-то утащил наш дверной коврик… Будем считать, что ему он нужнее!

Выйдя из лифта, гарпии сразу направились в квартиру, однако Настасья не спешила:

– Защитный купол не трогали?

Аэлла вспыхнула.

– Ой ты гой еси, Настасья королевична! Хоть и долог у нас волос, да ум не короток! – произнесла она с достоинством.

– Аэлла хочет сказать, что древнюю магию лучше не трогать. Она будет расползаться по нитям, искрить, и недели на две будет возни. Это как со старой электрической проводкой возиться. Проще новую прокинуть, – расшифровала Подарга.

– Значит, купол вы не трогали?

– Вообще ни разу. Как один раз натянули – так и стоит. Разве что латаем временами.

– Отлично! – одобрил Тибальд.

Эксперт шагнул к двери и, не касаясь её, стал рассматривать. Свои очки с толстыми стёклами он сдвинул на кончик носа. Ева сунулась было вперёд, но Тибальд придержал её за локоть.

– Не подходи! – предупредил он её. – Размажет!

– Да тут же только дверь!

– Дверь тут тоже есть! – признал Тибальд и, сняв очки, протянул их Еве.

Ева увидела стального цвета купол, похожий на стенку мыльного пузыря. Пузырь окружал снаружи всю квартиру, не смущаясь ни бетонными стенами, ни крышей дома – всего этого для него не существовало.

– Вы в курсе, что такая магия запрещена? Она в списке особо опасных! – строго спросил Тибальд у гарпий. – Это всё равно что вместо мышеловки использовать нейтронную бомбу!

Гарпии наивно заморгали.

– Мыши – это такая дрянь! – грустно сказала Аэлла.

– Особенно без соуса, – добавила Подарга.

– Очень смешно! Имейте в виду, что завтра же эту магию нужно снять! Или мне придётся написать рапорт! – строго заявил Тибальд.

Гарпии торопливо заверили его, что снимут.

Ева неосторожно коснулась очков. Защитная магия раскладывалась на нити, перетасовывалась, вспыхивала. Ева словно пробивалась взглядом через бесконечный спутанный клубок.

– А вот этого уже не надо! – строго сказал Тибальд, отбирая у Евы очки. То присаживаясь, то поднимаясь на цыпочки, он долго разглядывал защитный купол, не пропустив ни одного участка.

– Действительно был гость! Входил здесь, а вышел тут… И как только уцелел!.. О, и его зацепило! Вот след! – Тибальд показал на маленькое красное пятнышко на дверном проёме.

– Кровь? – спросила Настасья.

– Сейчас определим! – эксперт коснулся оправы. – Нет, не кровь! Глина с высоким содержанием железа!

– Ты уверен?

Тибальд оскорблённо вскинул брови:

– Абсолютно! Нет, это был не человек-маг, и даже, думаю, не сказочник. Элементаль земли? Мм… возможно. Голем? Тоже возможно.

Аэлла развела руками защитный купол, пропуская их в квартиру:

– Только не пытайтесь повторять! Этому надо долго обучаться! Один палец неправильно поставишь – и…

– …пальца не будет, – попыталась угадать Ева.

– Палец как раз останется, потому что окажется внутри купола. Новенький прекрасный пальчик! – съехидничала Подарга. – Ладно-ладно… Уберём мы купол! Со временем!

Услышав, что кто-то пришёл, в коридор, хлопая крыльями, вылетели и другие сёстры-гарпии и стали показывать квартиру. Как и все магические жилища, внутри она оказалась просторнее, чем снаружи. Полукруглые каменные своды и тупиковые коридоры. От квартиры гарпий у Евы осталось смешанное ощущение. С одной стороны, это была квартира женская, уютная. Подушки в форме сердечек, ароматные свечи, диванчики. А с другой – запах в квартирке стоял берложный, затхлый. По углам торчали деревянные манекены, выглядевшие так, словно их иссекали не оружием, а зубами и когтями. Между манекенами попадались ржавые части доспехов и кости.

– Это не наше… – поспешно объяснила Келайно, орлиной лапой закатывая под шкаф шарообразный шлем, прилагающийся к комплекту защиты антимаг.

– Может, по рюмашечке чайку? А то мы скоро улетаем! – предложила Окипета.

Пока Настасья с Бермятой пили чай, Тибальд, таская за собой чемодан эксперта, ползал по коридору. Осматривал его сквозь выпуклые очки, через какие-то мудрёные приборы и ворчал. Настасья же преспокойно сидела за столом.

– Не хочешь тоже чего-нибудь порасследовать? – спросила у неё Аэллопа.

Настасья цокнула:

– Зачем я буду лишний раз раздражать Тибальда? Ни одному специалисту нельзя показывать работу других специалистов в той же области. Каждый искренне убеждён, что все прочие его коллеги – халтурщики. На самом же деле все просто закостенели в рамках своего подхода.

– Но тебе же Тибальд не мешает?

– Это потому, что я гениальная… Можно мне вон ту пироженку? Почему на ней, кстати, следы пальцев? Её что, кто-то уже ел?

– Да нет. Это просто продавщица не хотела отдавать. Мы её малость перезомбировали, – сказала Окипета, а Подарга опять принялась ржать.

Немного погодя, когда Тибальд перестал ползать по коридору, все отправились смотреть золотое руно. Тускловато-золотое, отмеченное живородной силой первомира, оно висело на дальней от двери стене. Его толстая с завитками шерсть чем-то напоминала брови стожара, бакенбарды Пламмеля и щетину на подбородке Невера Нахабы.

– Можно я первый? – попросил Филат. – Интересно, помню я дорогу или нет?

Келайно, немного подумав, кивнула, загадочно усмехнувшись. Стожар шагнул в комнату. Ева думала, что он пойдёт к руну, но стожар его будто и не замечал. Казалось, он исполняет причудливый танец. Прыжок в одну сторону, в другую, поворот на месте, ещё поворот. Шаг назад. Его пальцы, руки, плечи, голова – всё ухитрялось двигаться, часто независимо друг от друга. Странные движения всё ближе продвигали стожара к цели.

– Надо же! Всё помнит! – одобрила Окипета – и, видно, сглазила.

Стожар, почти добравшийся до руна, протянул руку, чтобы его снять, но тут же неведомая сила подхватила его и, дважды ударив об пол и один раз об потолок, как нашкодившего котика вышвырнула в коридор.

– Готов! – удовлетворённо произнесла Келайно. – Может, теперь съедим стожарчика, раз он всё равно сломался?

– Келайно, не очерняй! – взмолилась Окипета.

– Напрасно ты руку прямо к нему протянул! Надо было в сторону. А остальное всё верно! Не забыл! – шепнула Подарга, помогая стожару подняться. У Филата был разбит нос, и на ногах он стоял плохо.

Протянув руку уже правильно – в сторону от руна, – Окипета сняла его и легонько встряхнула. По руну прошла золотистая волна – такая же появлялась на шерсти котошмеля, когда Ева его гладила. Филат, несмотря на разбитый нос, быстро втянул рыжьё пальцем и с невинным видом отодвинулся.

– Я, пожалуй, возьму немного на лечение. Магров сорок… Как пострадавший… – сказал он.

– Потерпевший ты, а не пострадавший… – проворчала Аэлла.

Любора восхищалась переливами золотого руна.

– Не волнуйтесь, мы за ним присмотрим! – успокоила она гарпий.

Келайно сильно напрягла извилины, пытаясь сказать что-то вежливое:

– Уж я не сомневаюсь, что ты за ним присмотришь, хорошенькие глазки! Но если ты протянешь загребущие ручки…

– Келайно, пойдём, мы тебе что-то покажем! – разом произнесли несколько сестёр и потащили Келайно прочь.

– Да что там такое… Где? Ничего я не хочу смотреть… – ворчала утаскиваемая Келайно.

Вскоре, когда между тучами электрической лампой зажглась луна, Аэлла распахнула балконную дверь:

– Сестрицы мои милые, сестрицы мои любимые! Уж не пора ли нам потешить наши крылышки?.. Мы вернёмся на рассвете!

С криками и воплями сёстры сорвались с места и, хлопая крыльями, умчались.

– Смена активностей! Да-а, каждое древнее семейство – это, конечно, глубоко укоренившийся тараканник! Ума не приложу, что с этим делать! – глядя им вслед, произнесла Настасья.

* * *

Описав над домом прощальный круг, Окипета щёлкнула пальцами. Свет в квартире погас.

– А это ещё зачем? Мы не договаривались сидеть в потёмках, да ещё при луне за окном! – забеспокоился Тибальд.

– Видно, они всегда так делали, когда улетали. За квартирой, скорее всего, наблюдают, – заметила Настасья.

– В чём дело, Тибальдик? В волка боишься превратиться? – поинтересовался Бермята. Положив себе на колени красный магстолет, он уютно устроился на полу перед батареей.

– Ну не то чтобы боюсь… Но если превращусь, возни со мной будет много. Поверьте, в темноте драться с волкодлаком – это не то, о чём стоит мечтать.

– Я хорошо дерусь, – заметил Бермята.

– А я плохо, – сказал Тибальд. – Волкодлаки вообще не умеют драться. То, что они делают – это совсем не драка.

– Кисочка, а ты не смотри на луну! – посоветовала Любора.

– Я стараюсь! – согласился эксперт магзелей и зажмурился, но луна за окном всё равно его волновала. Он тихо подвывал и щёлкал зубами. Любора, успокаивая, гладила его по голове.

– Ты за ушами меня гладь!.. Вот так… и холку… тьфу… то есть шею и верх спины… – советовал ей Тибальд. – И рассказывай что-нибудь!

Любора понятия не имела, что рассказывать. Из литературных произведений она помнила только строевой устав и пособие для пулемётчика.

– А стишок можно? – предложила Ева. – «Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел. Был сильный мороз…»

Тибальд поспешно зажал уши:

– Только не этот!

– Почему?

– Образы не те лезут… Зима. Лес. Мороз. Ещё небось ночь. И луна… И крестьянский мальчик идёт с упитанной лошадью один-одинёшенек…

Стожар заинтересованно повернулся к эксперту:

– Как всё сложно, дохлый хмырь! А если что-нибудь совсем детское? Например, «Зайку бросила хозяйка»?

– Не-е-ет! – забеспокоился Тибальд. – Зайка. Ночь. Луна. Кто питается зайками? Продолжить ряд?

– Тогда, может, колыбельную? «Баю-бай, поскорее засыпай»?

– Ни в коем случае! – толкая стожара локтем, зашипела Любора. – Не помнишь, чем она кончается? «Придёт серенький… кгхм… и укусит за бочок!»

Филат захохотал. Он свесился с ручки кресла животом, как кот. Потом соскользнул на пол – мягко и бесшумно, будто упавшее полотенце.

Настасья заявила, что ночь предстоит трудная и потому у неё есть интересная идея. Она немного поспит, а остальные покараулят. Потом она покараулит, а остальные поспят. И, не дожидаясь ответа, мгновенно заснула. Две секунды спустя все слышали только её тихое сопение.

– Какая чудесная способность! – позавидовала Любора. – А я вот не могу уснуть, пока не поем! – Левой рукой она наглаживала Тибальда за ушами, а правой закрывала ему глаза, чтобы его не тревожил лунный свет.

– Поесть? Убоись! Зачётная мысль! – воодушевился Бермята и ползком отправился искать холодильник. Непоседливый стожар из любопытства пополз за ним. Через некоторое время послышался звук удара лбом о железную дверцу, после чего кто-то назвал кого-то криптогамным зоопланктоном.

Вспыхнула узенькая вертикальная полоска света – это Бермята приоткрыл в темноте холодильник. Пару минут спустя полоска света исчезла, а Филат с Бермятой вернулись с кучей трофеев.

– Называют себя вегетарианками, а у самих холодильник набит колбасой! – восхищённо сказал Бермята.

– Разве называют? – усомнился стожар. – Вегетарианка у них только Окипета, да и то по настроению. А вот Келайно вообще почему-то ничего не ест. Поэтому от неё на всякий случай прячут всех соседей. Но не будем волновать нашего лунного друга! А то ему сейчас снова представятся ночь и луна.

Тибальд беспокойно зашевелился и издал краткий жалующийся скулёж, который издают волк или крупный пёс, когда хотят выгрызть из шерсти насекомое. Все поудобнее разместились на полу и начали есть. Вскоре к ним примкнула проснувшаяся Настасья.

– Ну всё! А теперь тишина! Распределяемся по квартире, слушаем и молчим, а то спугнём его, если полезет! Сигнал тревоги – четыре жёлтые искры в голову гаду! – сказала Любора.

– Почему жёлтые? – спросила Ева.

Вместо Люборы ответил стожар. Его голос звучал серьёзно. Филат обожал говорить так, что сразу невозможно было определить, шутит он или нет.

– Потому что жёлтый – цвет тревоги. Но для тебя сделаем исключение. Если кого-то увидишь – сразу начинай бегать и паниковать!

* * *

Ночь тянулась бесконечно. Сначала Ева пыталась прислушиваться, но быстро устала. Её отвлекали посторонние звуки. Тикали часы. Щёлкал зубами в темноте Тибальд. Ева легла на спину и стала разглядывать ползающего по пальцам котошмеля. Изредка он встряхивался, почёсывался – и тогда вспыхивал жёлтым. И всякий раз Ева ощущала пощипывание перетекавшего в неё рыжья. Котошмель резко стартовал с руки, вылетел в окно и вернулся с крупным мотыльком в зубах. Мотылька он съел, а крылья уронил Еве на нос.

Ева смотрела на смутно белеющий потолок, на свой боевой браслет из стальных пластин, скреплённых шнурком, и думала о том, что не хочет, чтобы сегодняшней ночью в квартиру к гарпиям приходил ночной взломщик. Ужасно не хотелось воплей, боевых искр, потоков рыжей магии и прочих эпических зрелищ.

Чтобы отвлечься, она стала вспоминать свою предыдущую, не слишком длинную жизнь. Если бы можно было странствовать по предыдущей жизни и ремонтировать свои неправильные поступки! Зализывать раны. Ведь это же так печально, что ничего изменить нельзя! Если бы можно было что-то улучшить, загладить, распутать клубок!

Внезапно котошмель на руке Евы насторожился. Его уши как локаторы обратились к двери. Ева хотела обратить на это внимание Настасьи, но не успела. Настасья узкой рукой зажала ей рот. Что-то происходило в невидимом лабиринте. Что именно, Ева не знала, но из лабиринта дохнуло смертью. Над полом в воздухе прорезался узкий серый шов. Серое на сером в смазанных ночных тонах. И это серое слабо мерцало.

Едва Филат увидел серый шов, как в нём шевельнулся прежний, в Саратове испытанный ужас. Опалённое когда-то запястье прожгло острой болью. Казалось, боль никуда не уходила, а всегда жила в нём. Лицо сминалось как резиновая игрушка. Непокорные брови смиренно улеглись, пытаясь стать как можно незаметнее. Сам он тоже съёжился, сгорбился.

«Не бойся страха! Страх уничтожает тебя, но это оружие можно обратить и в обратную сторону!» – вспомнил он один из советов мамы.

Но сейчас это правило не работало. Ничего не работало. Глубоко дыша, чтобы страх не сорвал его в панику, стожар бесшумно соскользнул с дивана и на четвереньках пополз в коридор. Он ничего не соображал, но не ошибался. Лабиринт распутывал легко.

Прежде чем он выполз в коридор, со стороны входной двери что-то беззвучно лопнуло. Коридор залило выжигающим светом. Одновременно с этим что-то вспыхнуло и в комнате с лабиринтом. Серый шов наполнился мертвенным сиянием. Сияние было не таким ярким, как свет из коридора, но намного более противным, точно сочилась жижа.

Ева не могла ни двинуться, ни крикнуть. Даже вдохнуть не могла. То же самое происходило и с остальными. Гранатомёты на плечах Люборы не успели повернуться и застыли в промежуточном положении, целя в глухую стену.

В дверях выросла огромная фигура. Свет падал на неё сзади, и оттого фигуру было толком не рассмотреть. Ощущалось одно – её колоссальный размер. Фигура остановилась, озираясь. Оценила беспомощное положение Евы, Люборы и остальных – и сразу переключилась на заполненный мертвенным свечением шов.

Из шва толчками вылезало узкое существо – змей, будто вылепленный из лунной пены. У него были короткие лапы, но ими змей не пользовался и полз, извиваясь всем телом. Из его маленьких глазок, сидящих по бокам головы, изливалось голубоватое сияние – и как-то сразу стало понятно, что существо видит всё, что залито этим сиянием, и не видит ничего другого.

Ева ощутила, что пощады не будет. Это было даже не ощущение, а понимание сути вещей. То, что сработало с химерой, горгульей, котошмелём, хафгуфой, со змеем не сработает. Есть у тебя дар нравиться животным или нет – к змею это не относится. Живая ты или нет, мыслишь ты, спишь ли, говоришь ли что-то – для змея ты просто нечто, что должно быть сожрано и переработано в пенную плоть его серебристого тела. Змей полз стремительно, на ходу распахивая сложную, словно складную пасть. Челюстей у змея было два комплекта. Внешние – с широкими и мощными зубами для дробления пищи. Сразу за ними вторые – с зубами, тонкими как кинжалы. И наконец, последним выдвигалось узкое алое жало. Подползая к Настасье, змей примеривался вонзить своё жало в неё. Было ясно, что лишь только оно коснётся девушки – никакие амулеты удачливости, зелень или рыжьё её не защитят.

Невидимый лабиринт стал для змея сюрпризом. Его отбросило в одну сторону, в другую. Змей ускорялся, завивался петлями. Один раз он оказался совсем близко к Еве и хотел атаковать её алым жалом, но повернул морду не в ту сторону – и его опять отбросило.

На этот раз он случайно оказался у дверей, рядом с той неподвижно стоящей фигурой, увидел её, зашипел и бросился в атаку. Мертвенный свет столкнулся с золотым, выжигающим. Громадная фигура, получив удар тупой мордой в грудь, откинулась назад, зашаталась. Ева увидела красный глиняный контур, а внутри него ещё один, ледяной. Морда змея ударила по ледяному контуру, а алое жало вонзилось в центр фигуры.

Полетели осколки глины и брызги льда, мгновенно превратившегося в воду и пар. Устояв на ногах, фигура занесла руку и ударила змея посохом. Посох сиял так, словно был вылеплен из сплошного рыжья. Ева ждала звука от удара, но ничего не услышала. Посох дважды пронзил змея насквозь, рассекая пену, из которой тот был соткан. После второго удара посох в руке у великана померк. Послышалось шипение. По комнате разлилась душная вонь.

Змей застыл на полу. Обе челюсти хаотично щёлкали, а жало наносило уколы в пустоту. Наклонившись, великан внимательно посмотрел на змея. Затем на гаснущий, съёживающийся посох в руке. Попытался ударить змея в третий раз, но посох лишь слабо вспыхнул. Оглушённый змей зашевелился, приходя в себя. Великан заспешил. Крупными шагами прошёл через комнату, гаснущим посохом нанося по воздуху короткие удары. В воздухе что-то слабо вспыхивало и прогорало.

Великан подошёл к руну и сдёрнул его со стены. Вернулся к змею, руном обхватил его голубоватые, из лунного света сотканные бока и потащил змея к прорези в воздухе. В несколько приёмов протолкнул его туда и точно огромной иглой зашил прорезь несколькими движениями посоха. Как только это было сделано, посох рассыпался на множество холодных серебристых искр. Великан деловито огляделся и, запахнув плащ, направился к выходу из комнаты. Следовал он тем же путём, как и попал сюда. Новых троп не прокладывал, опасаясь магии.

Перед тем как уйти, остановился на пороге и долгим взглядом посмотрел на Еву. Он ощутила его взгляд – долгий, непонятный и, пожалуй, не враждебный. Потом повернулся и вышел, унося с собой золотое руно. Ева смогла двинуться не раньше, чем погасла последняя искра. Рядом с ней на полу сидела Любора и трясла головой. Чуть дальше точно мокрая собака встряхивался и щёлкал зубами Тибальд. Бермята помогал подняться Настасье.

Рядом с Евой возник стожар. Он уже вполне опомнился. На место прорези старался не смотреть, только бросил быстрый, исследующий взгляд.

– Хотите бобра и позитива? У нас увели золотое руно! Вы, конечно, поняли, что этот гигант был Албыч? Оттого и пятна глины, – сообщил он.

– А защитный купол? – спросил Бермята.

– На этот раз он с ним не церемонился. Просто как раскалённым прутом ткнул в пластмассу!.. О, да тут и в комнатке то же самое! Теперь понятно, как он прошёл через лабиринт!

Настасья хлопнула в ладоши. В комнате стало светло. Ева увидела, что в воздухе повисли оплавленные стеклянные нити – уничтоженная магия невидимого лабиринта.

– Вы это видели? Зоопланктон криптогамный! Мы ничего не могли сделать! Ничегошеньки! – воскликнул Бермята.

– Жаль, я выстрелить не успела! Даже зрачками двинуть не могла! Албыч мне взгляд заморозил! – пожаловалась Любора. Трубы на её плечах запоздало зашевелились, только выцеливать им было уже некого.

– И хорошо. Стрелять было бы идеей ОЧЕНЬ среднего масштаба! – сказала Настасья. – Ты его посох видела? Это был сгусток чистой магии примерно в пятьдесят тысяч магров… Им Албыч прожёг купол защиты и уничтожил лабиринт. И им же ударил змея!

– Но змей выжил! – сказала Любора.

– Вот именно! Всё, что Албыч сумел – это на минуту оглушить змея и протолкнуть его сквозь границу мира. Которую змей, однако, прекрасно сможет прорезать вторично.

– А зачем он обмотал его золотым руном?

– Это был единственный способ его взять. Змей не из материи нашего мира. У него только жало из нашей материи – им он и убивает, – сказал Тибальд. Он достал вещун и нерешительно вертел его в руке. – Придётся разбудить Невера Невзоровича. Советую зажать уши… Будет много новых слов! – хмуро предупредил он.

– А зачем будить Невера? – спросил Бермята.

– Только он сможет объявить Албыча в розыск!.. Похищение золотого руна – это очень серьёзно. Мы поднимем на ноги всю маглицию!

– Надеюсь, – сказала Настасья. – Но всё же прошу обратить внимание: Албыч спас нам жизнь.

– И похитил руно! – заявил Тибальд. – Помнишь брызги глины на защите? Думаю, он и вчера приходил, но, скорее всего, без посоха… Ему нечем было распутать лабиринт. Сегодня же он даже с куполом не стал церемониться – просто прожёг его.

Настасья кивнула:

– Возможно. Но отвечу вопросом на вопрос. ЗАЧЕМ ОН ЭТО СДЕЛАЛ? Возможно, Албыч прожёг купол потому, что чувствовал, что змей близко, а распутать магию не успевал.

Тибальд вдохнул через нос, вместе с воздухом набираясь храбрости для разговора с бешеным начальством, и снял вещун с блокировки. Но сначала он успел связаться с Нахабой, вещун затрясся, завибрировал, и из него стали высыпаться буквы. Тибальд торопливо разгребал их в кучки, и буквы складывались в слова.

– Невера Невзоровича будить не надо! – сказал он тихо.

– Почему?

– Он уже сам разбудился! Звонил мне три раза и пытался вызвать на работу. Вот этих вот слов не читайте… Это всякие начальственные вопли! Он очень несовременно относится к внукам волкодлаков. И это при том, что сам он, да простят мне нетолерантность, просто вонючий пустотелый вампир! – Тибальд торопливо сгрёб две кучки в сторону и застенчиво прикрыл их газеткой.

Любора включила свой вещун, и из него тоже посыпались буковки.

– У меня тоже куча оповещений! Сегодня ночью совершено нападение на ГХМВ 1 СО! Подробности неизвестны. Не выяснено даже, находятся преступники внутри или уже скрылись. Туда стянут весь московский магнизон. Отряд боевых магов готовится к штурму, но приказ пока не отдан.

– Почему?

– Так сразу нельзя. Нужно подготовиться! – серьёзно сказала Любора. – ГХМВ 1 СО – это первый Секретный Отдел Главного Хранилища Магических Вещдоков, где хранятся особо опасные артефакты. Выпустят какого-нибудь драконобойного джинна, который плюётся плазмой… И чем от него отбиваться? МСС?

– МСС? – переспросила Ева.

– А, так ты не знаешь! Магзели обожают аббревиатуры! Никогда не скажут просто «сглаздамат», а всегда МСС – Метатель Скоростных Сглазов! Не «замораживалка», а БМТ – Блокиратор Магии Температурный… Не амбал с фингалом, а КПРБКА – Коллега по Работе Без Карьерных Амбиций… Ну и так далее! – сказала Любора и побежала к балкону. Трубы на её плечах хищно вертелись. Из вещуна, который она держала в руке, продолжали сыпаться буквы.

Глава 5

ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого

Молодой кот реагирует вообще на всё: на шевеление занавески, на скрип двери, на проходящие мимо ноги. И всё для него повод поохотиться. А старый кот реагирует только на мышь или на птицу, потому что знает, каких звуков надо действительно ждать. Так и люди. Они со временем реагируют только на то, что приносит им доход. А всё остальное списывают в утиль. И, между нами, это тупик.

Ветеринарные записи Павла Звенидрага

ГХМВ 1 СО размещался в ближнем Подмагсковье. Долетел Бермята быстро, правда, дважды приходилось зависать в воздухе из-за большого количества патрулей. Боевые маги, поднятые ночью по тревоге, были суровы и документы проверяли придирчиво. Куча задержанных джиннов-таксистов служили тому подтверждением. Заточённые в прозрачные сосуды, джинны психовали и, сгущаясь, клубились сизым дымом.

– Магжант Рыжов! Магрейтор Кузьменко! Ваши документы!

Бермята протягивал документ – маленькую карточку, в которой на фотографии прыгал ещё один Бермята, совсем крошечный. Магжант Рыжов и магрейтор Кузьменко брали его в руки и сурово рассматривали, пока атлант из усиления бестрепетно держал «Ровер» на прицеле искромёта.

– Ты поддельный? – спрашивали магжант и магрейтор, по очереди показывая документу язык.

Расчёт был на то, что крошечный Бермята на карточке начнёт либо дрожать от ужаса, либо кривляться. Способ был дедовский, но, как ни странно, работал, потому что поддельные магические снимки отличались большей эмоциональностью, чем выполненные в магсударственных ателье.

К счастью, документы проверяли только у водителя, но всё же стожар на всякий случай прятался за Люборой, прижавшись к могучей девушке, как птенчик к маме-птичке.

– Скажи спасибо, что тебя не накрыли! – сказала Любора.

– Это Рыжов и Кузьменко должны сказать спасибо! – заявил стожар.

– Это ещё почему? И что бы ты сделал, если бы тебя арестовали?

– Я бы вышел из магшины, подняв руки, и сказал атланту с искромётом: «Номер 321! У тебя молния в дуле застряла!»

– И он стал бы заглядывать в дуло?

– Ещё как стал бы! Некоторые, лапочки такие, даже пальцем её выковыривать начинают! Но сейчас операция «Перехват», поэтому в дуло заглядывать атлант бы не стал. Он обратился бы к старшему по экипажу. Атлант обязан это сделать, потому что застрявшая молния опасна для окружающих. А пока бы он обращался – у атлантов на это несколько секунд уходит, – я бы случайно задел ногой штабель банок с пленными таксистами. Ой! И всё разбилось!

– Атлант справится с джинном!

– Это кто сказал? Джинны – элементали воздуха… У них все кислородные реакции под контролем. Когда они очень сердиты, то могут слиться в одно существо, и… как бы это вежливо сказать… всем будет большая бяка! И этому экипажу в первую очередь.

– Ну и жульё же вы, стожары! – покачала головой Любора.

– А не надо было нас триста лет подряд ловить! Тогда бы мы были добрые и пушистые. А так вы сами запустили естественный отбор.

– Прилетели! – сказал Бермята.

«Ровер» нырнул вниз. Фары высветили обветшавшую стену с четырьмя круглыми башнями. Боевого значения стена давно не имела. Роль отсутствующих ворот выполнял шлагбаум, рядом с которым циклоп и атлант из оцепления с чудовищной силой таранили друг друга лбами, выясняя, кто умнее. Судя по количеству синяков у циклопа и выбоин на мраморной голове атланта, умны они были примерно в одинаковой степени.

ГХМВ 1 СО не отличался красотой. Массивные стены, крошечные окна – и ко всему этому пристроены колонны с коринфским ордером. Вокруг ГХМВ редкой цепью стояли атланты. На парковке беспорядочно приткнулись с десяток летающих магшин и знакомый громоздкий магтобус, который Ева уже видела в Кудрино. Тот самый, с невращающимися колёсами, на шинах которого белой краской было написано «ВЕРХ» и «НИЗ».

Туда, на парковку, Бермята и направил «Ровер». Большая группа боевых магов, высыпавшая при их приближении из магтобуса, рассыпавшись в разные стороны, чтобы не перекрывать друг другу сектор огня, взяла «Ровер» на прицел, однако когда из «Ровера» выбрались Любора и Тибальд, напряжение сразу спало. Любору и Тибальда здесь хорошо знали.

– О! Да тут весь наш отряд магического реагирования при Магсковском магическом центре имени Лиха Одноглазого! ОМР при ММЦ! – воскликнула Любора.

– Какого-какого Лиха? – удивилась Ева.

– Фамилия такая была у нашего основателя! Знакомьтесь! – Трубы на плечах Люборы, повернувшись, показали на подбежавшего к ним высоченного парня в броне-антимаг. На антимаге было множество копотных пятен и пробоин. Было понятно, что её владельцу много где довелось побывать.

– Знакомьтесь! Это наш Боня по прозвищу Разведка боем! Полное имя – Бонифаций! Очень крутой чел! Боня вечно первым рвётся в бой, и его сразу ранят! А магическая специализация у него знаете какая? Дыхание смерти! Он её сдал на троечку, но с ним почему-то никто не хочет целоваться!

Парень одарил Любору широченной улыбкой, что не понравилось Тибальду.

– Боня, сгинь! А то мне как раз одного скелета для раскадровки не хватает! – пригрозил он.

– А этих и запоминать бесполезно! – весело продолжала Любора, кивнув на группу крепышей в шлемах. – Наша группа магхвата! Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав! Когда они бегут всей толпой и орут, то враг сразу сдаётся, потому что понимает, что никогда не научится их отличать!..

Подошёл невысокий парень в шапке с прорезью для глаз и, приветствуя Любору, махнул ей рукой.

– О! Это наш снайперчик Златан. Никто никогда не видел его лица. Когда он бреется, то разбивает зеркало, чтобы враг не применил сканирующую магию… Даже цвет его волос составляет магсударственную тайночку! – похвасталась Любора.

– Он, случайно, не рыжий? – лениво спросил Филат.

Парень тревожно уставился на него сквозь прорези шапки.

– Сорри, если угадал… Златанами родители обычно называют рыжих, – пояснил стожар и тотчас, успокаивая снайпера, переключился на парня и девушку, стоящих поодаль. Девушка была невысокая, но решительная, с уверенными движениями и интонациями школьной учительницы. Волосы у неё были голубые. Парень же, длинный, тощий, несчастный на вид, чем-то напоминал грустного клоуна.

– Это наши Пьеро и Мальвина… Разумеется, прозвища! Но очень уж подходят! Мальвина вон даже волосы перекрасила.

– А у них почему антимагов нет?

– Потому что на штурм не хотят. Пьеро и Мальвина – маги ВБП – внешнего боевого прикрытия!.. – пояснила Любора.

Мальвина замахала руками и на кого-то сердито закричала.

– А чего Мальвина всё время вопит? – спросила Ева.

– Она не вопит. Она сублимируется!.. А вообще Мальвина ничего! Наш человек! Орёт про стерильность больше всех, а сама кормит лягушечек изо рта… А Пьеро вовсе даже и не нытик! Просто у него подсознание включено в речевую цепочечку и он говорит всё, что думает. А так он даже не болтливый, – сказала Любора задиристо.

Мальвина фыркнула и отвернулась. Ощущалось, что отношения у Люборы и Мальвины неидеальные.

– Мы все умрём! Нас всех убьют! – заунывно произнёс Пьеро. – Посмотрите, как солнце заливает тучи кровью!

Ева испуганно взглянула на тучи.

– Не слушай его! – отмахнулась Любора. – Обычный рассвет! Он вечно несёт какую-то пургу. А ещё страдает от великих вопросиков. Например, томатная паста и кетчуп – это одно и то же или нет?

– Нет, это совершенно разное! – сказал Пьеро, отвлекаясь от мыслей о смерти. – Хотя если хорошо задуматься, то…

Заметив, что Любора ехидно улыбается, Мальвина врезала ему локтем в живот.

– Заглохни! – шёпотом приказала она. – Думаешь, она над тобой издевается? Она надо мной издевается! – И Мальвина опять ему врезала.

Пьеро попятился.

– Дай же ему договорить! – возмутилась Любора. – Молодой человечек хочет высказаться! Чего ты к нему всё время лезешь?

– Хочу – и лезу!.. А ты не суйся! А то сглажу!

Мальвина извлекла затрёпанный томик стихотворных проклятий и начала его угрожающе перелистывать. Любора вскинула руки, показывая, что сдаётся.

– Очень опасная магия, – объяснила она Еве. – Чтобы снять сглаз в две строки, отвод должен быть в четыре! Это ещё терпимо, можно наизусть выучить. А если сглаз в двадцать строк? – И, схватив под один локоть Бермяту, а под другой стожара, Любора быстро потащила их прочь.

Мальвина сердито смотрела им вслед, потрясая в воздухе книгой. Рядом, успокаивая её, переминался Пьеро.

– Знаешь, зачем она нас под руки держит? – поинтересовался у Бермяты стожар. – Для магии мы теперь одна цель. На троих сглаза нормального не подберёшь… Надо сильно текст корректировать.

Бермята недоверчиво уставился на Любору:

– Слышала, что он говорит? Неужели ты так коварна?

– Приходится, – вздохнула Любора. – Я бы могла, конечно, в неё гранатой бабахнуть, но всё-таки мы подруги… А вот того друга я вам показывала? – она перешла на шёпот. – Осьмиглаз! Наш наблюдатель! Все чувства у него предельно обострены. – Любора кивнула на грузного мужчину, сидящего на складном стуле.

Мужчина напоминал горного тролля, только комнатных размеров: громадный нос, громадные губы, крошечные глазки, очень узкий лоб. На щеках куча бородавок, похожих на приклеившиеся камни. Волосы жёсткие, как половая щётка. Еве показалось, что эти волосы даже толще бакенбард Пламмеля, хотя цвет имели не рыжий, а какой бывает у окислившейся меди.

Над головой у Осьмиглаза вертелось шесть летающих глаз, которые вместе с его парой составляли заявленные в имени восемь. Изредка то один, то другой глаз поглядывал на хранилище и начинал скользить вдоль стены, подыскивая способ проникнуть внутрь.

Услышав, что говорят о нём, Осьмиглаз грозно поднялся со стула. Из-за коротких кривых ног он оказался не так уж и высок. Зато руки его были мясисты как два окорока, а шея такой толщины, что казалось, будто руки растут прямо из неё.

– Меня не обсуждать! – с угрозой пророкотал он.

– Осьмиглаз, не ворчи! Скажи хоть раз что-нибудь приятное! – попросила Любора.

– Это принципиально не мои проблемы, кому чего приятно! – отрезал Осьмиглаз.

Из-за магтобуса кругло выкатился Нахаба. С тростью, завершающейся литой головой грифа, в полной броне-антимаге, но без шлема. В руке головняк по рыжью держал вещун правительственной связи, отличающийся от обычного вещуна тем, что к нему был подклеен сборник сканвордов, использующийся для шифрования. Такой способ был признан надёжным. Для подслушивания Фазанолю и Пламмелю пришлось бы отыскать похожий сборник и разгадать его от корки до корки. Сборники же менялись каждые сутки. Таким образом, для того чтобы быть в курсе всех переговоров маглиции, гению злодейства пришлось бы добрых двадцать три часа из двадцати четырёх вспоминать, кто играл главные роли в фильме про мушкетёров или как зовут собачку эстрадной певицы, и у него не оставалось бы уже никаких сил для планирования преступлений.

Нахаба сурово зыркнул на Настасью и закричал на атлантов:

– А эти здесь откуда?! К ядерной бабке! А ну убрать отсюда всех посторонних!

Только атланты тронулись выполнять приказ, Нахаба сменил гнев на милость:

– А-атставить! Но имейте в виду: я вас не приглашал! Прекрасно обойдусь без вашей помощи!

– Мы не предлагаем помощи! – смиренно сказала Настасья. – В штурмовую группу тем более не рвёмся!

Головняк по рыжью дёрнул себя за мясистое ухо:

– Отлично! Можете остаться! Только попрошу учесть: операцией руковожу я!

– Убоись! – кратко отозвался Бермята.

Нахаба некоторое время напряжённо размышлял, в каком смысле воспринимать это «убоись!», но после решил, что в уважительном, и благосклонно кивнул.

– Начинаем штурм!.. Пятиминутная готовность! Бонифаций! Ты, как всегда, первый! За тобой группа – и замыкает Любора! – негромко приказал он.

Парень в покрытой копотью броне молча кивнул и выдвинулся вперёд. Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав выстроились за магтобусом и стали проверять амуницию.

– Осьмиглаз! Что в хранилище? – спросил Нахаба.

– На первый взгляд ничего подозрительного. – Там сейчас летает пара моих глаз.

– Проникновение было?

– Я принципиально не делаю выводов, что было и чего не было. Это пусть Тибальд заключение даёт. Он у нас эксперт!.. Дальняя дверь распахнута. Замок вырван с мясом. Это всё, что я вижу! – с вызовом ответил Осьмиглаз.

Нахаба взмахнул тростью.

– Через неё и пойдёт группа магхвата! Златан, почему не на позиции? Опять без оружия?! Где оно?! – рявкнул он.

Снайпер Златан куда-то исчез и вернулся с громадным штопорником, бьющим сгустками плазмы. Прицел на штопорнике напоминал громадный фонарь.

– Хорошая штука! Позволяет видеть сквозь предметы, ткани, даже сквозь броню… – объяснил он Еве.

Торопливо облачившись в броню, Любора заняла место сразу за группой магхвата и завертела трубами на плечах, готовая поддерживать группу беглым огнём.

– Тщательно проверьте здание! Лестницы, переходы, проходы… Атланты обеспечивают наружное прикрытие! Артефакты не трогать! Магические пломбы, если целы, не срывать!.. Если что-то срываете – всё под фиксацию! Осьмиглаз, под твою ответственность!

– Принципиально не беру на себя ответственность! – предупредил полутролль. – Откуда я знаю, что может потрогать толпа боевых магов и куда пальнёт из своих труб эта девица? Я их что, глазками останавливать буду?

Нахаба заскрипел зубами, обрывая его:

– Готовность десять секунд… Пять секунд!..

Бермята схватил Еву за руку.

– Зажмурься! Быстро! – велел он.

Ева послушно закрыла глаза, но несколько секунд ничего не происходило, и она осторожно приоткрыла один глаз. И именно в этот момент Нахаба рявкнул: «Штурм!» Пьеро разом вскинул оба длинных рукава. Мальвина завертелась на месте. Любора выстрелила из наплечных труб. Ко входу в ГХМВ пронеслись две ракеты. Земля вздрогнула. Что-то полыхнуло. Снявшись с места, отряд боевых магов пошёл на приступ и скрылся внутри хранилища. А ещё прежде основного отряда в хранилище бешеным колобком вкатился маг в сплошной броне.

Ева всего этого не видела. Глаз её словно залило молоком. Она вертелась на месте и глубоко дышала.

– Что… это… было? – с усилием выговорила она.

– Парализующая и слепящая ракеты, – объяснил ей Бермята. – Заодно выжигающий блок от атакующей магии… Магзели всегда их используют перед штурмом. Говорил я тебе: зажмурься!

Вскоре Ева прозрела. Рядом с ней обеспокоенно топтался Невер Нахаба. Головняк по рыжью то бросался к хранилищу, то возвращался и, ударяя по земле тростью, спрашивал у Осьмиглаза:

– Ну… ну… ну? Что там у них? Чего ты молчишь?

Осьмиглаз сидел на стуле и, сосредоточившись, управлял летающими глазами. Пальцы на его руках шевелились.

– Я молчу, потому что мне сложно болтать и работать! Если кто-то может болтать и работать, ему и задавайте вопросы! – ворчливо отвечал он.

Нахаба багровел, но сдерживался:

– У группы всё в порядке?

– Принципиально не делаю прогнозов! В настоящий момент потерь среди боевого состава не зафиксировано!

Настасья отвела Бермяту в сторону:

– Где стожар?

– Понятия не имею. Где-то стожарит, – отозвался тот.

– Этого-то я и боялась!

Внезапно Мальвина издала тревожный вопль и, на ходу вырывая из кармана бляшку, заставлявшую атлантов повиноваться, бросилась к магтобусу.

– Атланты, за мной! Здесь кто-то скрывается! – крикнула она.

Один из атлантов забрался под магтобус и за ногу вытащил из-под него крепкого парня. Из одежды на парне были только трусы и майка, а в ладони зажат стеклянный шарик. Парень смотрел на шарик и хихикал. Парня подтащили к Нахабе.

– Бонифаций, ты, что ли?! – зарычал Нахаба, всмотревшись в него.

Парень молчал и от шарика не отрывался.

– Да, это Боня! – признала Мальвина.

– К ядерной бабке Боню! Если Боня здесь, то кто тогда в магхране?! Мы все видели, как он туда вбежал первым!

Мальвина и Пьеро стали трясти Боню, однако он очнулся, лишь когда Мальвина отобрала у него шар и передала его Нахабе.

– Склеротическая магия! Не смотрите на шар, шеф… Держать можно – смотреть нет!.. Боня, почему ты без брони? Где твой антимаг?

– А… вот как это называется! – обрадовался Боня. – У меня его взяли… этот… как его… брови такие торчат!.. Дал заглянуть в круглый такой… не помню что!.. Я пытался оторвать от него этот… как его… но не мог! Не ругайтесь, командир! Вы же командир, да?

Нахаба не отозвался. Он смотрел на шарик и слабо дёргал головой, как будто его глаза прилипли и он не понимал, как их отлепить.

* * *

Раньше чем Нахаба окончательно отлип от шарика, из хранилища возник ещё один Бонифаций. Точнее, его покрытый копотью и выбоинами антимаг. Первый Боня с удивлением наблюдал за приближением второго. Рядом с закопчённым Боней шла Любора и по-дружески с ним переговаривалась.

– Всё нормально! Просветили все закоулки! Никого там внутри нет! – крикнула Любора ещё издали.

Приблизившись, второй Боня преспокойно стащил с головы шлем, и под ним обнаружился стожар. В другое время Нахаба стал бы вопить и грозить арестом, но сейчас он тупо смотрел в шарик, дёргал головой и пытался вспомнить, как называется чувство, которое он испытывает. Злобность, злостность, злючность?

Стожар забрал у него из пальцев шарик, и Нахаба очнулся:

– Я… разорву тебя на… на… на как их там?

– На «как-их-тамы» рвать меня не надо! – сказал Филат. – Антимаг может активной защитой шарахнуть… Кстати, там в кармашке огрызок яблока! Плата за использование! Огрызок так себе, зато с косточками. Их можно посадить!

Он ловко выскользнул из антимага и вернул его Боне. Тот двинулся на него как бык. Недаром он был магом первой атаки. Стожар легко, как от мотылька, уклонился от летящего в него кулака и ловко нырнул за спину Нахабе.

– Отставить, Бонифаций! Уволю к ядерной бабке! Будешь у меня всю жизнь у рыночного сканера дежурить! – рявкнул стожар голосом головняка по рыжью.

Маг первой атаки застыл как вкопанный, не разобравшись, какой из двух Нахабов на него наорал. Правда, теперь Филату предстояло улаживать дело с разгневанным начальством.

– Прошу прощения, что воспользовался вашим голосом! Прежде чем метать молнии, взгляните, что я принёс! – Стожар показал Нахабе большую зелёного стекла бутыль.

– Что там ещё? – спросил Нахаба.

– Джинн – хранитель музея. Его засунули в бутылку, но я его нашёл и спас. Если не от смерти, то от паров растворителя… Джинны не переносят сильных запахов. Они со всеми запахами смешиваются! – Филат зубами вытащил пробку.

Из бутылки вытек красный, до крайности разгневанный джинн в чалме, представившийся как Вадид ибн Ваиль. Кто заточил его в бутылку, он представления не имел, но осыпал негодяя проклятиями. Утверждал, что всё случилось мгновенно. Чтобы на ком-то сорваться, джинн попытался обстрелять Нахабу молниями, но был успокоен совместной магией Мальвины и Пьеро. Тогда, с восточным фатализмом смирившись с неизбежным, охающий джинн ветром повлёкся ко входу в хранилище, однако уже через несколько минут вернулся.

– Ну? Что пропало? – спросила у него Настасья.

– Ничего, о красивейшая! – с поклоном отвечал джинн.

Настасье такое обращение явно понравилось. Нахаба же шмыгнул распухшим носом:

– Ничего? Ты уверен?

– Я работаю в магхране больше двухсот лет, уважаемый! Я бы обнаружил даже пропажу волоска из мусорной корзины!.. Но ничего не исчезло, всё на месте!

Головняк по рыжью с облегчением провёл по лбу рукой, но от всех подозрений явно не избавился.

– Проверим! Равно как и то, насколько добросовестно ты исполнял свои обязанности! – буркнул он.

– Проверяй, о любезнейший! Да падут отныне мои обязанности на твою голову! – воняя растворителем, отозвался Вадид ибн Ваиль.

– К ядерной бабке! Если ничего не пропало – тогда какого дракона воры залезали в хранилище?!

– В запасниках ГХМВ 1 СО около семисот тысяч единиц хранения. Ещё точнее – семьсот тысяч сто семь артефактов! Вчера вечером было столько. Сейчас же их семьсот тысяч сто восемь! Ровно на одну единицу хранения больше!

– Тупость! Значит, кто-то преодолел серьёзнейшую многоконтурную защиту и влез в музей, чтобы подбросить один предмет? – спросил Нахаба недоверчиво.

– Ты узрел самую суть, о умнейший! Так он и сделал! – джинн поклонился, приложив руки к груди.

– С какой целью?

– О проницательнейший! Ответить на этот вопрос да поможет тебе твоя мудрость! В сговоре с похитителем я не состоял. Если бы я засунул сам себя в бутылку, я выбрал бы бутылку без резкого запаха и непрозрачную. Мы, джинны, ненавидим вонь и прозрачное стекло…

– Логично! Про кувшины и запахи… да… абсолютно согласна, – сказала Настасья.

Получив от неё поддержку, джинн склонился в благодарном поклоне.

У Нахабы завибрировал вещун. Надо отдать ему должное: когда дело касалось докладов, соображал он чётко и безошибочно.

– Так! Что мы имеем? Все семьсот тысяч сто семь артефактов на месте! Ничего не пропало! Даже появилось нечто новое! То есть я могу доложить своему начальству, что мы не только проявили оперативность и предотвратили ограбление, но и захватили у врага ценный трофей!

– Вне всякого сомнения! Раз уж артефактов стало больше! – улыбаясь, сказала Настасья.

– Хм… А мы сможем предъявить наш трофей?

Джинн покачал головой:

– Нет, о мудрейший Невер ибн Невзор! Злодей, проникший в хранилище, поменял сущности всех артефактов!

– Блии-и-и-и-ин! Гомункулус гуморальный! Врезать бы ему по лабильности да летальным геном! – не то в восторге, не в то в ужасе воскликнул Бермята.

– Как это – поменял сущности? То есть, допустим, какой-нибудь артефактный меч-головоруб уже не меч? – напрягся Нахаба.

– Так и есть, о проницательнейший! Ты постиг всю мудрость земли и всю сущность явлений, но да осмелюсь и я положить пять копеек своей глупости в сокровищницу твоей мудрости! Есть, например, меч-головоруб, а есть летающая зубочистка. И вот сущность меча-головоруба ныне в зубочистке. Ты возьмёшься за неё – и она оттяпает тебе голову… И таких предметов теперь более семисот тысяч… Плюс среди них один новый, который тоже, возможно, поменялся с чем-то сущностью.

Нахаба, до того рвавшийся на склад, раздумал туда заходить.

– А найти его мы сможем? – спросил он.

– Да, о величайший! Но это опасно. Ибо сии артефакты, как тебе известно, не просто так находятся в сём узилище. Это преступные и опасные артефакты!

– К ядерной бабке! – перебил Невер, трусливо косясь на задрожавший вещун. – Всё серьёзней, чем я думал… Но вор ничего не вынес? Точно?

– Сие так же верно, как и то, что всех нас заливает сияние твоей мудрости! – отозвался джинн.

Нахаба нахмурился, мнительно вглядываясь в джинна. Но тот, как и все джинны, был непроницаем. Точнее, слишком проницаем, чтобы что-то можно было усмотреть на его хитрой физиономии.

– Отлично! Тогда на этом пункте мы и построим отчёт о нашей… гм… победе. «Своевременные и оперативные действия, проявленные… гм… ну и мной в том числе, помешали злоумышленнику вынести похищенное…» Ну и далее по пунктам… Далее мы проведём инвентаризацию – неспешно, тщательно, с привлечением специалистов – и обязательно обнаружим лишний предмет!

– Так всё и будет, о разумнейший! Твои слова распутывают клубок наших недоумений! – язвительно произнёс джинн.

Головняк по рыжью кивнул, поднёс к уху вещун и откатился в сторону.

– Предчувствую, что за эту ночечку мы все получим благодарности! – пропела Любора. – Правильно сделанный докладик – это пятьдесят процентов военного дела!.. А Неверчик в этом соображает… Может, не будем говорить ему про… ну, что было в Выхино?

– Пока не стоит! – мягко сказала Настасья. – За это ведь ордена не дадут?

– Ни в коем случае. А вот по головушке настучать могут запросто. Надо, чтобы и Тибальдик помалкивал!

Любора отправилась искать Тибальда, а Настасья поманила к себе Вадида ибн Ваиля и отвела, точнее отбуксировала, его в сторону. Джинн тянулся за ней по воздуху как огромное летающее полотенце.

– Послушайте, Вадид! – сказала Настасья. – У нас с вами есть немного времени, пока Нахаба там беседует… Вы ведь джинн, не так ли? А у джиннов врождённый контроль пространства и объёма!

Рот джинна растянулся, обволакивая Настасью улыбкой:

– Мы все разные, о прекраснейшая!

– Вадид! Подозреваю, когда эксперты явятся к тебе на склад и будут там все трогать – начнётся ужас и кошмар.

– Жутчайший ужас и кошмарнейший кошмар! Ибо хоть они и будут, безусловно, осторожны – но что значит их осторожность, когда семьсот тысяч хитрых артефактов жаждут их погибели? Опять же, о мудрейшая, возможны тройные обмены, когда сущность меча будет в отравленной зубочистке, а сущность зубочистки, допустим, в футляре для карт… И когда эксперты попытаются…

– Я поняла! – перебила Настасья. – А как сам похититель смог их перетасовать?

– Одним-единственным заклинанием, о великая! Сложи пирамиду из песчинок, потратив на это годы, а любой мальчишка разрушит её в один момент!

– Это я знаю! Так что насчёт контроля пространства и объёма? – продолжала Настасья, отслеживая взглядом разговаривающего по вещуну Нахабу.

– Он у меня есть, о любезнейшая! Особенно в замкнутых помещениях. Хотя джинны не любят об этом распространяться! Это наша маленькая тайна! – ласково добавил джинн.

– Значит, ты смог определить, как выглядит артефакт, который появился в магхране! Возможно, не саму его сущность, но хотя бы форму?

Вадид ибн Ваиль опять сложил руки и поклонился, но уже не так низко и, похоже, без иронии.

– Уже сделано, драгоценнейшая! Разумеется, уважаемому Неверу ибн Невзору я об этом не скажу, дабы не испытывать его проницательности, но это нечто вроде шкуры!

Настасья напряглась:

– Какой шкуры?

– Бараньей или овечьей. Я не так хорошо знаю анатомию копытных… И да! Эта шкура, вероятнее всего, золотая! – добавил джинн вполголоса.

Настасья предупреждающе кашлянула. В их сторону шагал очень довольный чем-то Невер Нахаба.

– Нашему отряду объявлена благодарность за своевременные действия и победу над врагом, выразившуюся в захвате трофея! Как видите, мы можем прекрасно работать и без вашей сомнительной помощи! – съязвил он.

– Кто бы сомневался! – усмехнулась Настасья и, оставив Нахабу сиять дальше, отошла к «Роверу». Здесь Настасья заставила Бермяту поднять капот и притворилась, что её беспокоят плохо подвязанные талисманы. – Мой здравый смысл нервно дымит на балконе! – сказала она. – Получается, золотое руно было подброшено в магхран ещё до того, как его украли у гарпий и к ним явился Албыч! Примерно в то время, как они вылетели! Как такое возможно? Скажи, КАК?! И как Албыч заворачивал в него змея, если оно было украдено?

– Может, джинн ошибся или соврал? – спросил Бермята.

– Интуиция подсказывает, что нет. Хорошо бы его осмотреть, но нас не пустят!

Бермята повернул голову. Нахаба уже прыгал у входа в ГХМВ и лично помогал натягивать ограничительные ленты. Покончив с ними, он расставил вокруг атлантов с тяжёлым вооружением. Не забыл Нахаба и о себе. Раздобыл где-то сглаздамат, повесил его через плечо, а скулу измазал копотью, будто лично принимал участие в штурме. С минуты на минуту он ожидал приезда Маг-ТВ и хотел выглядеть наилучшим образом.

Рядом пролетел любопытный глаз. Нырнул под капот «Ровера», пристроился рядом с полётным амулетом и пристально уставился на Настасью. Притворившись, что не замечает его, Настасья внезапно захлопнула капот, заточив глаз внутри. Тот заметался внутри магшины, застучал.

– Может, выпустим? – предложил Бермята.

– Сам вылетит!

– Не сможет. Обычно в магшине под двигателем есть щели, но у меня магшина не совсем обычная.

– Нет уж, пусть посидит! Возвращаемся в Кудрино… Вон уже Маг-ТВ явилось! Смотри, как Нахаба приосанился!

Настасья позвала Еву и стожара, они погрузились в «Ровер» и улетели.

Глава 6

Кузькина мать, Мякишка и прочие якорные бабаи

Интересный момент. Когда я пристраиваю котят и вру, что это говорящие котята кота Баюна и египетской кошки-кладоискательницы, все их радостно разбирают и ужасно ими гордятся, хотя всю жизнь потом они молчат как партизаны, а песочек роют вовсе не потому, что там клад. А когда я случайно говорю правду, что котёнка подобрала на улице, мне приписывают какие-то сложные мотивы, которых у меня нет. И котят не берут.

Из уничтоженного дневника Настасьи

На завтрак были яичница из тридцати яиц, несколько банок кукурузы, варёная курица и пирог «манник».

– У нас всегда готовит Бермята! Кухня – это не моё! Секрет общего хозяйства: кому что надо, тот то и делает. Бермяте нужна магшина – он её чинит. Бермяте нужна еда – он её готовит. Мне нужно спать – я сплю, – сказала Настасья.

Возникла неловкая пауза, которую сгладил опять же Бермята, поинтересовавшийся, какие планы после завтрака.

– Отправляемся в «Тихую пристань». Поспрашиваем у игроков в фараон. Вдруг кто-то наведёт нас на след Албыча. Да и Колотило обычно в курсе всего, что его напрямую не касается…

– Колотило уже оттаял? – удивился стожар.

– Оказалось, на вампиров замораживающая магия действует не так уж сильно. С собой мы возьмём Еву!

Ева, подкармливающая козью голову химеры листьями фиалки, довольно мурлыкнула. Львиная голова открыла один глаз и покосилась на неё с удивлением. Что это за звуки такие?

– А меня что, не берут?! – возмутился стожар.

– Думаешь, Колотило забыл, кто покушался на его сейф?

– Но ограбил-то его не я! Нетушки! Если вы не возьмёте меня с собой, я в мороке карапуза лягу посреди Садового кольца, перекрою движение и буду орать: «Купите мне что-нибудь!» Вы будете умолять меня успокоиться, а я буду называть вас «мамочка» и «папочка»!

Настасья прикусила кончик косы.

– Так и быть! Мы тебя берём!.. Кстати, по поводу полежать и поорать – идея хорошая! Надо её опробовать, и прямо сейчас! – Из ящика стола Настасья достала песочные часы. – Начинаем! Пять минут жалости к себе! – объявила она и перевернула часы.

– На что жаловаться? – спросил Филат, деловито глядя на бегущий песок.

– На что хотите! Лучше на то, что вас действительно тревожит!

И все начали хором жалеть себя.

– Любимая женщина меня не замечает! Это Михайло Ломоносов в теле красавицы! Мне хочется трясти её, чтобы этот Ломоносов оттуда вылетел! – объяснял Бермята песочным часам.

– А я беденький-несчастненький! – вопил стожар, растирая по лицу слёзы. – Никто меня не ценит, дохлый хмырь, и все считают, что я что-то украл!

– Тема умниц и красавиц раскрыта не полностью! Где мой красивый характер?! Где моя прекрасная судьба?! – унывала Настасья.

Химера подвывала. Хвост-змея шипел. Козья голова равнодушно жевала скатерть.

Последняя песчинка упала в нижний сосуд. Настасья перестала унывать, убрала часы в ящик и захлопнула его.

– Всё! Пять минут жалости к себе истекли! Смена активностей! – объявила она и, достав вещун, вызвала такси. Ехать на «Ровере» было рискованно из-за глаза, до сих пор находящегося под капотом и явно продолжающего слежку.

Дрожание вещуна подтвердило, что заказ принят.

«Не отменяйте заказ в течение десять минут – или будете сглажены! Не опаздывайте! Одна минута ожидания – одно проклятье!» – сообщили рассыпавшиеся буковки.

– Удобная штука – магический сервис! Всё продумано, всё с заботой о магах! – похвалила Настасья.

Они вышли во двор и стали ждать магшину.

* * *

Не зная точно, куда свалится прыгающее такси, Настасья с Евой дошли до ворот. Мимо них по Садовому медленно проехала уборочная машина. Ева проводила её недоверчивым взглядом. Действительно ли это машина по уборке улиц? Или это дрессировщик из Магзо вышел на утреннюю прогулку со своим буйным слонопотамом, натянув на него морок? Пока твоя магия не дорастёт до четвёртого уровня, таких вещей никогда не узнаешь наверняка.

Ева поделилась своими мыслями с Настасьей.

– Ну да, – отозвалась та. – Принцип ты схватила верно. Тут главное – увидеть чудо в первый раз. Сломать лёд привычной логики. Когда лёд сломан – чудеса перестают таиться, и ты уже всю жизнь их видишь.

– А также слоников, белочек и призраков!

– Не без этого, – кивнула Настасья. – Иногда и слоников. Но тут надо без энтузиазма! Можно так головку перегрузить, что будешь потом до вечера булочками кидаться. Со мной так было одно время, когда я в Магзо за охрану отвечала. Сидишь с утра до вечера у сканера и вечно всех подозреваешь. Мама это или не мама. Ребёнок это или не ребёнок… Сачок у него в руках или какой-нибудь сдуватель, который он сейчас в дракона засадит. Иногда человек подозрительно выглядит, а на самом деле просто стесняется.

Издали донёсся звук, похожий на удары грома. Ева вгляделась в бензиновые облака на Садовом, и ей почудилось, будто между домами прыгает огромный шахматный конь. Сносит антенны и трубы, проминает крыши.

– О! Наше такси! – обрадовался Бермята. – Интересно, кто за рулём? Я ещё в школе учился, когда у нас в Минске появилось женское такси. И вот у меня заболело ухо, и мама, отправляясь со мной в магоклинику, решила вызвать девушку-таксиста. Типа забота о ребёнке, а то напугает меня какой-нибудь колдун-недоучка! Я представлял себе высокую темноволосую ведьмочку с тонкими запястьями, с белой кожей, с браслетиками на руках. И что же вы думаете? Приехала жуткая яга с глиняной трубкой в зубах, колотила по рулю и орала на древних языках… Одних кур мы передавили не меньше десятка! И всех забирала с собой на суп!

Что-то врезалось в дуб посреди двора. Ломая ветви, на клумбу обрушился жёлтый рыдван без колёс. Лешак Лёша, размахивая метлой, вырос рядом. Водитель вытек прямо через лобовое стекло.

– Прости, брат! Плохой парковка, брат! – обратился он к лешаку.

Тот взмахнул метлой, но она прошла насквозь, даже не зацепив джинна. Глаза его переплыли на щёку, потом на затылок – и тут джинн увидел стожара:

– Здравствуй, брат! Узнал меня?.. Магсква – аул маленький!

– Ещё бы! – воскликнул Филат. – Многодетный папа! Абу Али Хусейн! Как ваши дети?

– Дэти! Тридцать новых радылис! Мать их ищет, братья ищут! Кто найдёт – пэрвый сможэт их побыт! – охотно отозвался джинн.

– Как ищут? – ошалело спросила Ева.

– Не знаешь разве, сестра? Джинн рождается крошечный! Мэньше горошина! Быстро летает и всё жрёт. В каждый чашка надо сматреть! Мебель жрёт, шторы жрёт, а хозяйка квартиры – сам сабэ людоед! Дэтей надо лавит и сажать в банка! Крышка открыл – покормил. Крышка закрыл – спыт… Трудно с ными, сестра! – Джинн кинулся открывать двери магшины. На заднем сиденье был рассыпан чёрный песок. Джинн торопливо достал веник и принялся его сметать.

– На море кого-то возил? – пошутил Бермята.

– Какой море, брат!.. Нехороший пассажир прокляст меня хотел… Говорит: «Гони, отэц, аэропорт! Я опаздыват!» Я так гнал – вся магшина поломал вдребезга, всё шоссе разбил в дырка! А как цену ему назвал – он начал шибко беситься, всё мне тут ломал, отрывал… Я ему говорить: «Сердитый ты человек! Нет дэнег – сиди в свой кишлак!»

– Воображаю, какую цену ты назвал! – сказал Филат.

– Нормальный срэдний цена! – возмутился джинн. – Не нравится – садыс на дрезина, поезжай по рельса!.. Я его не выпускал! Он рассердился и стрелять в меня из плазмомёт! Совсем глупый! Плазма от меня отражаться и попадат в него!

– То есть этот вот песок – не грязь? Вы к этой мысли нас постепенно подводите? – сухо уточнила Настасья.

– Какой грязь, сестра? После плазмомёт грязь не быват! Вся микроба сдохнул!

– Ладно, поехали! Чего уж! – Филат плюхнулся на переднее сиденье. За ним без большого энтузиазма в магшину забрались Бермята, Ева и Настасья.

Джинн через стекло втёк в салон. Секунду спустя жёлтый рыдван с грохотом перескочил через чеховский флигель, сразу оказавшись на Садовом кольце. Водитель грузовика, перед носом которого на асфальт обрушилось такси, с перепугу дёрнул руль и сшиб фонарный столб.

– Нервный шибко! – присвистнул джинн. – Я так думай: не умей ездит – сиди кишлак или ходи пешка! Куда едем?

– Трактир «Тихая пристань» знаешь? – спросила Настасья.

Джинн даже обиделся:

– Как не знать, сестра? Сегодня ночью туда дэвушка возиль! Странный дэвушка! Сама с крылий, а в такси ездиль! Если б у меня крылий был – разве бы я такси ездиль?.. Привёз я её за пять минут и говорю: «С тебя сто магров, сестра!.. Если захочешь меня сглазить – я Абу Али Хусейн ибн Ибрахим аль-Хайям ан-Нишапури! Трудный имя! Нужно все звука правильно произносить! Один слово ошибаться – сам от свой сглаз помрёшь!»

Настасья, до того рассеянно смотревшая в окно, резко повернулась. Теперь она слушала таксиста с жадным любопытством:

– Сто магров за пять минут в такси? И что девушка? Сильно ругалась?

– Какой ругалась! Хороший культурный дэвушка! Заплатиль сто магров – даже один глаз не моргнуль. Вышла из такси и уходиль. Я пожалел, что двести магров цена не назвал! Будут моя детишка говорить: глупый папа, глупый! Не нужен нам такой папа! Умный папа нам подавай! – Из глаз таксиста брызнули слёзы, и он стал с силой колотиться лбом о руль. – «Почему ты не так всё сделаль? Почему, папа, не всё купиль, что мы хотель?» Деньга давай! Всем давай! Жена давай, дэти давай, квартирный хозяйка давай! Зачем ты нас родиль, папа?! Мы просиль, чтобы ты нас родиль? Распыска тебе даваль? А ты нас взяль и родиль! – восклицал он с каждым новым ударом.

– Да-а, – серьёзно сказала Настасья. – Вот они, подводные камни родительства!.. Но может, вы будете хоть изредка следить за дорогой?

Минут через десять, вдоволь напрыгавшись через дома, они остановились на Сретенке.

– Вспомните, как выглядела девушка, которую вы подвозили сюда ночью, – попросила Настасья.

– Лицо симпатичный. Крылий! А на ноги орлиный когти!

– А вещи у нее какие-то были?

– Вся голова дэти забит! Савсэм голодный дэти! – Абу Али как бы невзначай протянул руку. Коснувшись его запястья, Настастья передала ему десяток магров. – Вспомниль! – обрадовался джинн. – Дэвушка вёз большой чёрный сумка! Дэржаль её на колень!

– А цвет волос вы её запомнили? Девушка была блондинка?

– Какой-такой блондинка? Никакой не блондинка! Хороший дэвушка, порадочный! Сто магров заплатил! Волос у неё свэтлый, как бэлый шэрст у свэтлый мышь!

– Подарга! – разом воскликнули Бермята и стожар.

– Зачем обидель? Нэт подагра! На ноги страшный такой когти и покрыт синий лак! – возмущённо произнёс джинн. Абу Али втёк в магшину и взялся за ручник. В следующий миг его ржавое такси пулей подскочило на десяток метров и исчезло за домами.

* * *

Перед входом в трактир два циклопа делали нечто непонятное – будто месили ногами глину.

– О! Циклопчики! – радостно сказал Бермята. – Я слышал, Колотило решил больше с атлантами не связываться. Нанял циклопов-вышибал.

– А зачем они прыгают? Что за народные танцы? – наивно спросила Ева.

– Скоро поймёшь. На всякий случай держись поближе ко мне, – отозвался Филат.

Они приблизились к двери и наконец разглядели подробности танцев. Циклопы топтали ногами рыхлого, на кусок теста похожего человека. Лицо у человека было красное, нос торчком. Глазами человеку служили две крупные вишни. Человек не сопротивлялся. Он лежал и задумчиво созерцал тучки. Тело его, заключённое в просторное верблюжье пальто, ходило под ударами как закваска.

– Якорный бабай! Держите меня сто магзелей! – воскликнул стожар. – Это же Мякишка!

– Какой Мякишка?

– Кошмар моего детства! Вы эту книжку не читали? Мальчик выкинул в окно кусок хлеба. Кусок хлеба превратился в чудовище, которое ходит за мальчиком и повторяет: «Съешь меня!» Я боялся этой сказки до жути! Так боялся, что не ел хлеб, а только курятину. Правда, из куриных костей мог сложиться Костевик, но это отдельная история.

Циклопы в очередной раз поменялись. Теперь отдыхал тот, что прыгал, а его место занял другой. Этот отплясывал уже нечто вроде гопака. Ухал, закидывал руки за голову и шёл на Мякишку вприсядку.

– Сделай что-нибудь! Они его забьют насмерть! – потребовала Настасья у Бермяты. – Если б я была мужчиной, я бы им обоим врезала!

Бермята нерешительно выдвинулся вперёд.

– Уважаемый! – начал он, ласково касаясь плеча того циклопа, который стоял и отдыхал.

Циклоп медленно повернулся к нему. Весил он центнера два. Обычно циклопы крупнее, а этот болел, наверное, в детстве. Зато другой, тот, что топтался на Мякишке, был вполне себе такой сложившийся лоботряс «триста на триста» – триста сантиметров и триста кило.

В следующий миг Бермята уже летел кувырком. Откатившись как колобок, он вскочил и удивлённо уставился на свою ладонь. Магия дружелюбия не сработала.

– Не нарывайся! Давай я! – предложил стожар. – О нет! Неужели я собираюсь помочь Мякишке, главному кошмару моего детства?! – Он приблизился к циклопам сбоку и жизнерадостно произнёс: – Доброго утра, джентльмены! Бобра вам, бабла и позитивчика! А я вам подарочек привёз!

Циклопы перестали бить Мякишку и повернули головы:

– Где?

Стожар ткнул пальцем на дорогу. Мимо проезжал грузовичок с надписью «Сосиски и колбасы» на кузове. Филат оценил его скорость. Километров сорок, пожалуй, есть… Маловато, конечно, но сойдёт.

– Да вот! Я вам колбаску вёз, да водитель проскочил… Город плохо знает!

– Мы догоним! – вызвался тот циклоп, что был пониже, и оба циклопа, сотрясая землю, затопали вслед за «Газелью».

– Ноль магров ноль капов! Циклопы обожают подарки. Надеюсь, когда водитель увидит их в зеркало, он поддаст газу…

– А если они разберутся, что к чему? – спросил Бермята.

– Ты веришь, что наёмный водитель будет защищать колбасу, когда два таких дяди сорвут дверь с петель? Ну а если всё-таки разберутся, я скажу, что ошибся «Газелью», и подарю им луну на небе, выдав её за кусок сыра.

Мякишка встал и начал отряхиваться. Поправил вмявшийся нос, прилепил отвалившееся ухо и глазами-вишенками уставился на стожара:

– Всё пальто изгваздали, изверги! Эй, парень! Что-то мне твоё лицо знакомо! Это не ты меня в детстве за окошко выбросил?

– Ясельный хмырь! – охнул стожар и, зеленея, кинулся в трактир.

Мякишка последовал за ними до дверей. Потряс их, повыл и, на ходу приставая к прохожим, отправился вверх по Сретенке.

* * *

Колотило, выйдя из-за стойки, о чём-то полушёпотом переговаривался с четырьмя широколицыми деловитыми мужичками. Мужички, напирая, чего-то у него требовали. Колотило торговался. Заметив вошедших, он недовольно нахмурился, но разговор прерывать не стал и махнул рукой болотнице, чтобы она занялась гостями.

– Что за типы? – спросила Ева, пока болотница Клава вела их к столику.

– Жульё. Соловей-разбойник, Воробей-разбойник, Коршун-разбойник и Гусь-разбойник, – ответила болотница. На своих гостей она посматривала благосклонно и без обиды, забыв историю на острове. – Вот! Садитесь сюда! В меню не заглядывайте! Я вам и без меню принесу что у нас повкуснее! И головой особо не вертите! За крайним столиком сидит Бадзула! Не смотрите на неё, а то привяжется! – И, собирая по столам грязную посуду, Клава удалилась своей ныряющей походкой.

– На кого смотреть нельзя? Где этот Бадзула? – с тревогой спросила Ева.

– Эта Бадзула… Если любопытно – смотри на отражение, а палец для блокировки засунь в солонку! – сказал Бермята и придвинул к Еве блестящий металлический чайник.

Ева закопала палец в соль чуть ли не до второй фаланги и трусливо уставилась в чайник. Отражение было искажённое. Вначале она увидела собственную раздутую щёку и набок повёрнутый нос. И лишь потом, провернув чайник, разглядела высокую худую женщину, облачённую в лохмотья. Вид у женщины был одичалый, лицо в морщинах. Рядом стояла клюка. Притворяясь, что пьёт чай, Бадзула ссыпала себе в котомку баранки.

– Даже огрызка взамен не оставила! А потом вспомнят, что тут я был – и вот вам: ратуйте, люди добрые! Опять стожар что-то упёр! – возмущённо произнёс Филат.

– А кто эта Бадзула?

Вместо стожара отозвался Бермята:

– У нас в Беларуси её хорошо знают. Не то сказочница, не то нечистый дух, который заставляет людей бродяжничать. С весны по осень бродит по обочинам дорог и стонет, а ближе к зиме выискивает, к кому пристроиться. Всякий, кого Бадзула коснётся в своих странствиях – хотя бы мельком, хотя бы одним пальцем, хотя бы просто взглянет ледяным своим взором, – потом долгие годы будет скитаться… Вечно будет срываться с насиженного места и куда-то, стеная, тащиться. Зачем? Куда? Почему? Это всё не важно. Он даже целостной картинки того нового места не увидит, а так… блик… Эйфелева башня, египетские пирамиды – ничто не принесёт ему покоя, ибо везде он будет искать лишь развлечения своей скуке. – Бермята говорил с вдохновенной злостью. Волосы у него встопорщились. – Непонятная сила сорвёт такого человека с места! Начнёт ему чудиться, что там, в ином месте, лучше! Но на новом месте он тоже станет тосковать, и опять срываться, и опять тащиться куда-то, и опять не находить покоя… Оказавшись дома, он будет отсыпаться несколько дней, залечивать раны, как ободранный кот, дико озираться по сторонам, жадно есть, а потом опять уйдёт… И чем дальше, тем больше будет метаться, пока не станет таким же тощим и страшным, как Бадзула! И если и тогда он не найдёт в себе сил остановиться и встретить свою тоску грудью, не страшась её, сражаясь с ней, то однажды ночью она явится к нему и заберёт его душу в свою страшную суму!

– А нельзя объяснить человеку, что скитаться нельзя? Что это Бадзула его заставляет? – спросила Ева.

Бермята вздохнул.

– Бесполезно! Он должен понять это САМ. А так он тебя даже не услышит. Ему будет мерещиться, что научить его рисовать может только одинокий художник-индус, который даёт платные мастер-классы на вершине баобаба. А просто сидеть у себя в городе и делать один за другим тысячи набросков – нет, это, разумеется, не тот путь! Потом он, понятное дело, разочаруется и в художнике-индусе, но сразу же отыщет себе следующего, желательно на противоположном конце мира… А всё она, Бадзула! У меня был когда-то брат, но Бадзула коснулась его!..

Словно впервые услышав своё имя, хотя до этого оно звучало множество раз, Бадзула внезапно пришла в беспокойство, вздрогнула и начала озираться. Белое лицо её осветилось жалкой, безумной улыбкой. Губы задрожали. А потом как-то внезапно, почти не делая движений, она оказалась рядом и протянула худые руки с пальцами, тонкими как корни. И корни эти потянулись сразу ко всем, и особенно к Бермяте.

– Блокируемся солью! Быстро! – коротко крикнул стожар.

Мешая друг другу, все торопливо засунули пальцы в соль. Бадзула, обжёгшись, отдёрнула руку. Постояла немного в задумчивости и взглянула на них с тоской. Затем взяла со стола чайник – тот самый, в который её рассматривали, и опустила его к себе в суму. Быстро осмотрелась и, втянув голову в плечи, торопливо вышла из трактира. За ней, приседая от негодования, бежала на куриных ногах болотница Клава, однако уже было ясно, что за Бадзулой ей не угнаться. Бадзула вроде бы даже и не бежала, шла неспешно и устало, но каждый шаг относил её на добрый десяток метров.

– Убоись, гельминт стоеросовый!.. Дёшево отделались! – выдохнул Бермята. – Лишь бы сама Клава за ней не увязалась, а то в ближайший десяток лет её не увидим. А однажды вернётся, усталая и грустная, несколько часов просидит неподвижно, отоспится – и опять убредёт неизвестно куда вдогонку за последним автобусом.

Колотило продолжал беседовать со своими широколицыми опасными мужичками. Разговор делался всё тише, но атмосфера накалялась. В воздухе плясали синие молнии речевых блокировок на магически заряженные слова. «Пик-пик!» – говорил Колотило. «Пик-пик-пик!» – откликались мужички.

– Торгуются, – со знанием дела сказал стожар. – Горячатся, но уступят.

– Откуда ты знаешь?

– Чутьё… Вон тот, крайний, то и дело на лестницу поглядывает… Там у него товар припрятан… А раз товар притащили – значит, поскорее сбыть хотят…

– Да-а-а, – протянула Настасья. Сказав «да», она обычно оставляла рот приоткрытым, и оттого получался дополнительный протяжённый звук – «да-а-а-а».

Бермята огляделся. Час был дневной, постоянная публика ещё не собралась, но кое-кто интересный уже мелькал.

– Видишь ту даму в шляпке? Кузькина Мать, королева всех магических карманников!

Ева увидела женщину, похожую на старенькую учительницу. Временами к ней подходили разные люди – как оборванцы, так и выглядевшие прилично. Женщина кивала и что-то заносила в тетрадку.

– В эту тетрадку лучше не заглядывать. Там у неё внутренняя отчётность… Ну и в вообще к ней не суйся! Видели мы как-то её в деле. Спицами так работает, что рук не видно! А на спицах у неё яд, – пояснил Бермята. – А вон там Курьян Кривой. Занимается обменом!

За крайним столиком смирно сидел крошечный мужичок. На его левом глазу была чёрная повязка. К нему тоже временами подходили разные люди. О чём-то говорили. Курьян Кривой кивал и, зажмурив единственный глаз, на несколько секунд касался запястья своего собеседника.

– Что он меняет?

– Рыжье на зелень и зелень на рыжье! Опять же зелень не вся одинаковая. Как у чая разный вкус может быть, так и зелень вся разная. Зелень от девясила или мандрагоры – это одно. А для более тонких вещей нужны par araucaria patagonica или araucaria mirabilis. Окаменевший лес Серро Куадрадо. Ему сто шестьдесят миллионов лет, лавой когда-то залило, и он сохранился.

– Зелень из Серро Куадрадо знатоками ценится больше рыжья, – согласился стожар. – А вон там Мазырь! Гад ползучий этот Мазырь! Точнее, прыгучий!

Филат кивнул на столик, за которым, в окружении кучи тарелок, помещался толстый мужчина, словно составленный из трёх шаров – головы, груди и живота.

– Не думайте, что он неповоротлив! У него тело упругое!

– А чем он опасен? – спросила Ева.

– Он не просто блокирует твои магические способности, но и забирает их себе. Допустим, рядом с ним сидит сатирик. Мазырь забирает его чувство юмора и шутит вместо него. А сатирик только глупо икает… Но это пока Мазырь рядом. Его дистанция – метра три-четыре, дальше он не тянет.

– Да, жульё здесь знатное! Я далеко не всех знаю, но всех, кого знаю, можно смело зомбировать! Но магзели к ним не лезут. Куда интереснее ловить бабулек, которые в курятниках разводят жар-птиц… Они, кстати, охотно несутся в неволе! «Снесла курочка яичко, не простое, а золотое». Думаете, что это была за курица?

– Бройлерный вариант птицы-жар с невыраженным хвостовым оперением, – сказал Бермята.

Стожар так удивился, что едва не пролез между ножками стула:

– Откуда ты знаешь?

– Я, извини-подвинься, зоомаг!.. Специализация по драконам и прочим магическим рептилиям, но и в птице разбираюсь…

Дверь в «Тихую пристань» распахнулась. Ворвался тип в короткой шубе, обшитой волчьими хвостами, и стал вертеться на пороге, то и дело подпрыгивая. Засидевшийся стожар тоже подпрыгнул раз пять. Шаманоид подпрыгнул раз шесть. Стожар в ответ подпрыгнул восемь. Шаманоид покрутил волчьими хвостами и подпрыгнул три раза, но очень высоко и энергично. Стожар в ответ подпрыгнул один раз, но совсем высоко, прищёлкнул в воздухе ногами и хлопнул в ладоши. Шаманоид подумал немного, поскрёб затылок и, будто в нерешительности, прокрутился вокруг своей оси. Стожар тоже прокрутился. Шаманоид чему-то очень обрадовался, хлопнул Бермяту по плечу и убежал, то и дело подскакивая.

– Вы о чём-то с ним говорили? Чего он хотел? – спросила у стожара Ева.

– Вот уж не знаю! – отозвался Филат. – Возможно, он задал мне вопрос, а я на него ответил. Видишь, какой он довольный ушёл! А вообще сумасшедших магов сейчас развелось много. Рыжьё с зеленью мешают – и такие мультики начинаются, что просто полные стожарские сказочки!

Глава 7

Теневые миры

– Кем ты работаешь? – выйдя из стены, спросила дама в шляпке.

– Я? Менеджером.

– Кем-кем?

– Ну, типа старшим приказчиком.

– Да-да. В наше время каждая мещанская девушка мечтала выйти замуж за старшего приказчика! – одобрительно закивала прозрачная дама.

Разговор с призраком

Колотило наконец закончил торговаться с деловитыми мужичками и что-то недовольно передал, почти швырнул им в руки. Соловей-разбойник, Воробей-разбойник, Коршун-разбойник и Гусь-разбойник приняли у него свёрток, после чего торопливо скрылись. Трактирщику же вручили мешок, который тот торопливо унёс в заднюю комнатку. В прореху проливалось сияние.

Вскоре Колотило вернулся, обслужил за стойкой пару клиентов и подошёл к Настасье и Бермяте. Он был в кожаном фартуке. Громадные глазищи таились под клочковатыми бровями.

– Погоды нынче стоят славные! – произнёс он вежливо.

– Это точно, огнедышащий Мамай! Воздух-то какой! – Бермята носом втянул чад кухни. – Птички всякие повсюду летают! Соловьи, воробьи, коршуны…

Колотило напряжённо улыбнулся. Второй ряд зубов у него был менее симпатичным, чем первый.

– За птичками мы не следим-с. Вот гуляш нынче хороший. Очень рекомендую-с!

– Нет. Гуляш не нужен. Нам бы поговорить по душам, – сказала Настасья.

Что-то сообразив, Колотило взглянул на стожара, на Бермяту, на Еву. В руке у него появилась короткая, нестрашная с виду дубинка. Такими дубинками английские моряки глушили моржей.

– Вообще-то я могу вышвырнуть вас вон-с! – сказал Колотило без угрозы, а как бы рассуждая сам с собой.

– Да-а-а… – тоже как бы сама для себя отозвалась Настасья. – Кстати про птичек, раз уж мы их коснулись… Я слышала, вчера из ветклиники при Магзо пропал Алконост. Ветклиника – старая боль Магзо. У забора стоит, охранная магия её не особо прикрывает.

Колотило огорчённо заморгал, переживая за Магзо.

– Кто, вы говорите, пропал? Сирин?

– Алконост. Лик у неё женский, тело птичье, а голос сладок. Слушающий пение Алконоста забывает всё на свете. А ещё если посадить Алконоста в клетку, например в подвале, то из растений, которые вокруг, можно получать прекрасную зелень! Но со свойствами рыжья, которые не высветит ни один сканер!

Колотило поскрёб пальцами шею. Короткая дубинка из его руки исчезла сама собой ещё где-то в середине разговора.

– Поговорить хотели-с? Почему бы нам не пройти ко мне в кабинетец? Уж извольте потрудиться! Там у меня медок хороший-с… рыбка красная-с… – предложил он, тревожно покосившись на Кузькину Мать, которая даже в их сторону не глядела, а вид имела невинный, точно бывалая учительница, притворяющаяся, что в упор не видит телефонов, с которых школьники сдувают контрольную.

Они прошли сквозь закопчённую кухню, где у плиты, в зареве огня, метались краснолицые гномы. Пламя поддерживал своим дыханием один-единственный элементаль огня – худенький подросток, облачённый в несгораемые брезентовые брючки. Он слегка дул на шашлык – и спустя минуту тот был уже готов. Никаких драконов не надо.

В глубине трактира, за кухней, у Колотило оказался маленький кабинет. Окно во двор, стол. На столе – счёты с костяшками. «Ой… действительно с костяшками!» – подумала Ева, по-новому начиная ощущать слова. Настасья на счёты внимания не обратила. Зато её очень заинтересовало окно. Вид из него был не слишком примечательный. Жестяной козырёк подъезда и тесно растущие молодые деревья.

Стожар плюхнулся на диван, выбив столб пыли. Колотило укоризненно уставился на него и проследовал к пузатому буфету. На открытой полке буфета выстроились в ряд с десяток бутылей с чем-то красным.

– «Первая отрiцательная», «Вторая отрiцательная», «Третья отрiцательная», – начала читать Ева.

– Лекарство-с! – торопливо пояснил трактирщик и поскорее убрал все бутыли под стол. Взамен же стал доставать из буфета разные закусочки.

Дверь скрипнула. Заглянул гном. Нос у него был красный, брови торчащие, примерно как у стожара, но не такие колючие.

– Онжун ототч? – спросил гном.

– Огечин тен! Ан йикясв йачулс вотогирп унибуд и йотс модяр! – ответил Колотило.

Гном кивнул и скрылся.

Ева удивлённо моргнула.

– Наоборотный язык! – пояснил стожар. – Все слова надо развернуть наоборот – тогда поймёшь!

Колотило двумя пальцами вытащил из чашки муху и, внимательно осмотрев её, выкинул в форточку.

– Не в сапожках? Босиком? – понимающе спросила Настасья.

– Точно-с. Не Цокотуха. Опять ускользнула-с! В кладовке вчера просто кошмар-с был! Вывелись прямо на окороке, орут, летают – и всем комариков подавай! Паук и тот от ужаса околел! А комарик что? Его дело военное-с! Прилетел-с, шпорами позвенел-с – и ищи ветра в поле! – отозвался Колотило и, достав из сапога нож, занялся колбаской.

– Нас не подслушают? – спросила Настасья.

Трактирщик усмехнулся:

– Здесь? Ни в коем разе-с!

– Тогда услуга за услугу! – сказала Настасья. – Ты возвращаешь Алконоста в Магзо… Каким образом – это не наше дело! Ну а мы забываем, как он у тебя оказался… Только чтоб птица была здорова!

– Обижаете-с! – сказал Колотило.

– …ты же в качестве ответной услуги кое-что нам расскажешь! Всё, что тебе известно о гарпиях!

– Почтенные особы-с! Платят щедро-с. Но капризны-с, трудно потрафить-с! Уважают цыплёнка в сметане-с! Утку с апельсинами. И заячьи потроха по-охотничьи.

– У них есть общие дела с Фазанолем? – перебила Настасья.

Колотило искоса взглянул на неё:

– Кто ж о таком скажет-с? Да я и спрашивать бы не стал. Хотя нет-с… они его не любят-с.

– Не любят – и всё?

Трактирщик пожевал мощными челюстями.

– Не любят-с… – повторил он уверенно.

– Ясно. А Албыч часто к вам заходит? – спросила Настасья.

– Играет в фараон-с. Игра, конечно, вредная-с, но я закрываю глаза. – И Колотило действительно закрыл глаза.

Ева поёжилась. На опущенных веках вампира оказалась татуировка открытых глаз.

– Когда Албыч был у вас в последний раз?

– Давно крупная игра не велась. Так, по-мелкому поигрывают… – поморщился Колотило.

– На рыжьё?

– Не могу знать, на что-с. Мы в чужие дела не лезем-с. Тарелку принёс, тарелку унёс да глядишь, как гостю потрафить-с…

Настасья недоверчиво усмехнулась:

– Ну и последний вопрос. Тебе что-нибудь известно про змея с двойной складной пастью и алым жалом? Не приходилось встречать?

У трактирщика, наливавшего себе из единственной неубранной бутыли «третью отрицательную», дрогнула рука. «Третья отрицательная» выплеснулась на стол.

– Первый раз слышу-с! – торопливо сказал он и быстро оглянулся на окно.

Они уже выходили из кабинета, когда что-то привлекло внимание Настасьи. Она остановилась и покосилась на буфет, на котором стояла банка с огурцами.

Уже на улице Бермята заметил, что Настасья не в духе.

– Я сглупила! Тема красавиц и умниц запорота вдрызг! – заявила она.

– Сглупила в чём?

– Колотило сказал, что комната защищена от подслушивания, и я поверила… Вроде как он очень убедительно усмехнулся. А потом поняла, почему он усмехнулся! Он не подслушивает, а подглядывает!

– Кто – «он»?

– В пузатой банке среди огурцов был глаз! Прятался там внутри и наблюдал. Глаз Осьмиглаза! Я убеждена в этом!

– Может, Колотило об этом не подозревал?

– Знал, конечно. Но Колотило, как известно, друг всем, кто ему платит… И вашим, и нашим, и магзелям, и Фазанолю… И Осьмиглаз с какого-то боку тут припутался. От одного его глаза мы убежали, а к другому сами прибежали!

Настасья невесело хмыкнула.

– Но про гарпий трактирщик сказал нам правду? Что у них нет общих дел с Фазанолем? – поинтересовалась Ева.

– Думаю, да… А там кто его знает… – Настасья понеслась вдоль дома-«Титаника», что-то внимательно изучая. Неожиданно она остановилась, да так резко, что Бермята едва не налетел на неё.

– Змей с двойной пастью и алым жалом! Колотило явно что-то знал о нём. Помните окно в его комнате?

– Разумеется. Козырёк подъезда, деревья… Целый лес! – сказала Ева.

– Вот именно! – воскликнула Настасья. – Лес на Сретенке. Повторяю по буквам: НА СРЕТЕНКЕ! Я не просто так бегала вокруг дома. Хотела лишний раз убедиться, что лесом здесь и близко не пахнёт. И жестяного козырька, кстати, тоже нет. Пара других есть, но выглядят они иначе…

– Ты уверена? – усомнился Бермята.

– Я когда-нибудь ошибалась?

– Убоись! – сказал Бермята. – Лучше я промолчу! Моя мама тоже никогда не ошибается. Поэтому когда однажды она забыла закрыть курятник и её золотые курочки улетели, виноват оказался папа, который не приделал ещё одну щеколду.

– Не сравнивай меня со своей мамой! Во всяком случае, пока! Дико бесит!..

– Огнедышащий Мамай! Когда я на прошлой неделе говорил с мамой по вещуну, она мне тоже сказала, чтобы я не сравнивал её с тобой! – удивился Бермята.

Настасья фыркнула:

– Твоя мама может быть спокойна. Я вас с ней не разлучу! Вы будете жить вместе до глубокой старости и ругать папу! Но займёмся нашим окном! Куда оно ведёт?

– В Теневые миры, – хмуро отозвался Филат. – Моя мама говорила: с девятым домиком на Сретенке всё непросто… Когда его воздвигали, строители исчезали пачками. Тут даже магические карманы не так открываются, как в других местах. У младенцев есть родничок. Он зарастает, но место родничка останется. Ну и этот дом – его построили на родничке в Теневые миры.

– Ты уверен, что за окном Теневые миры? Может, просто расширенный пространственный карман? Правда, на поддержание пространственного кармана вне геометрии человеческих строений нужно много магии, но у Колотило-то она есть! – уточнила Настасья.

Они стояли у антикварного магазина, пропуская прохожих. По большей части это были офисные люди, расползающиеся в обеденный перерыв по кафешкам. Тротуар был узковат. Еву толкали локтями. Стожара же толкать не получалось. Он изящно огибал все преграды, и столкнуться с ним было нереально. Он был как кот, который, внешне не сопротивляясь, так повисает в руках, что буквально стекает с них.

– Уверен, – сказал стожар. – Верхняя часть Теневых миров. Родничок ведь тоже прикрыт кожей. Но я больше по боли в глазах ориентируюсь. Это первый признак Теневых миров. Не сильная резь, как когда смотришь на солнце, а будто кто тебе зрение высасывает! Ну и изображение слоистое! Стожарская сказочка сравнивает Теневые миры с луковицей. Представьте себе дерево, нарисованное на облезающей луковице. Корни на верхнем слое кожицы, ствол на следующем, ветки на третьем и так далее… Дерево одно, но размазано по множеству слоёв!

– А зачем Колотило сделал себе окно в Теневые миры? – спросил Бермята.

– Для его сомнительных делишек такое окно – вещь удобная. Легко что-то прятать. Вот только вернуться из Теневых миров непросто. Будешь как в дурном сне метаться туда-сюда! – Филат погрустнел и замолчал.

Бермята ободряюще хлопнул его ладонью между лопаток:

– Поверь моей интуиции: всё будет хорошо! Так говорила моя мама, напрямую засовывая два провода в розетку! После этого в Минске обычно вырубался свет, зато папа мог зарядить электробритву!

– Про твоего папу и про курочек мы уже недавно слушали! – буркнула Настасья. – Смена активностей! Мы с Бермятой возвращаемся к гарпиям. А ты, Ева, идёшь искать Албыча!

Ева подумала, что ослышалась. Такого поручения она никак не ожидала.

– Как я найду Албыча и где?

– Мы знаем место, где он живёт… Или, вернее, одно время жил. Надеюсь, Албыч поможет тебе себя найти. Тебя с Албычем что-то связывает.

– НЕТ! – воскликнула Ева.

Настасья покачала головой:

– Не «нет», а «да». Ты уже согласилась. Мимическая реакция запоздалая. Пропуск одного сердечного такта. Отсутствие верных признаков в области лба… Вот! А теперь признаки появились, но они утрированы! Слишком много честности. Совет: когда врёшь – верь хотя бы себе, иначе не прокатит…

– А Албыч меня не прикончит?

– Вряд ли. В квартире у гарпий он спас нам всем жизнь. Ну а для большей безопасности с тобой пойдёт Филат. А тебе, стожар, совет: не надейся на мороки. Уровень магии у Албыча явно не четвёртый… Боюсь даже предположить, каким он может оказаться!

Глава 8

Крылатый свин, вампалы и хримтурсы

– Я могу плеваться и пинаться!

– А можешь не плеваться и не пинаться? Это намного более интересная задача!

Из уничтоженного дневника Настасьи

Спустя полчаса Ева и Филат шли вдоль длинного забора, огораживающего пустырь. Забор из растрескавшихся тёмных досок был заклеен афишами и объявлениями разных эпох. «Къ Гражданам Россiи. Временное Правительство низложено» – и тут же: «Мадемуазель Козетта. Японские танцы в сопровождении Граммофона».

Афиши странным образом не страдали от ветра и дождя.

– Видела? – хмыкнул стожар. – Классический магический бардак! Ляпают оберегающую магию куда придётся, так и сохраняются объявления. Хоть музей под открытым небом открывай.

Ворота были невысокие, обитые медными полосами. На воротах табличка, недавно обновлённая, чтобы не слишком бросаться в глаза:

Рядом с забором топтался здоровенный циклоп и от нечего делать чесал себе спину алебардой. Увидев Еву и стожара, циклоп строго заявил: «Вход только по билетам!», но, получив от стожара несколько капов, воровато огляделся и приоткрыл одну створку ворот.

Ева увидела ровную асфальтовую площадку. Посреди площадки торчало единственное дерево, к стволу которого гвоздём была прибита жестяная буква «А». Вокруг дерева толпилось десятка полтора магов. Некоторые с сумками, двое с велосипедами, и одна дряхлая ведьма с громадным крылатыми свином, который был до того раскормлен, что не мог летать. Крылышки на его спине казались крошечными.

– «А» – это что? – спросила Ева.

– «А» – это автовокзал. Магический, само собой… Давно его хотят отсюда перенести, да никак не соберутся. Обычный транспорт не все любят, а прыгающие такси дорого. А тут сунул пять капов циклопу да и лети себе куда нужно.

– А на мётлах летать?

Филат покрутил пальцем у виска:

– Лететь на палке со скоростью триста километров в час? Физика, дохлый хмырь, для всех общая! Вся полётная магия – в метле. В том, кто на ней сидит, полётной магии нет. Как усидеть на палке СВЕРХУ, когда тебя ветром сносит? Тут на турнике сидишь, и то равновесие надо держать. А в полёте и зубами вцепишься – не удержишься! А торможение? Метла уже остановилась, а твои триста километров всё с тобой! «Спасибо тебе, тётя, что посадила меня на метлу и приговорила к верной смерти! Твой Гарри!»

– Да, Бермята говорил что-то такое! – вспомнила Ева.

Они остановились под буквой «А». Древняя ведьма, ругаясь на санскрите, едва удерживала разошедшегося свина. Только что тот слопал кожаный сапог у длиннобородого приезжего мага в высокой шляпе, и теперь хозяин сапога, ругаясь, колотил его посохом.

В небе появился ржавый жёлтый магтобус. Покружился над пустырём и стал снижаться. Куриные крылышки на крыше колотили не в такт. Снизившись, магтобус завис сантиметрах в тридцати от земли и распахнул двери.

Маги стали залезать. Им сильно мешала ведьма, заталкивающая в магтобус свою раскормленную свинью. Водитель-джинн и все пассажиры терпеливо ожидали, пока свинью наконец затолкнут. Стожар подсадил Еву. Ей пришлось перелезать через застрявшую свинью, которая, чего-то испугавшись, проталкивалась теперь наружу, волоча за собой бабку, сердито колотившую её клюкой.

– С ведуньями никто не связывается. Сглазить могут, – шёпотом объяснил он Еве. – Старый сглаз хуже тряпки из египетской пирамиды… Такую заразу подцепить можно – никакие отводы не спасут.

– А-а, – испуганно сказала Ева.

– А вон, кстати, Бабай едет! – Филат показал глазами на высокого хромого старика с заросшей шеей и с большим мешком за плечами. В мешке кто-то ворочался, временами издавая вопли.

– Кто у него там? Поросята? – наивно спросила Ева.

– Почему поросята? Непослушные дети! Думаешь, родители просто так запугивают детей: «Будешь орать – Бабай унесёт!» Не бойся, он добрый! Поносит часик, запугает до полусмерти, а потом вернёт… Психика, правда, часто страдает.

– А Буки бывают?

Филат авторитетно кивнул:

– Да. Но Буки – они вообще не люди. Они вроде шерстяных шаров с торчащими ручками и ножками. Острые зубы, огромные глаза. Нос и уши… гм… а вот не помню, есть они или нет. Где-то под шерстью, может… Обитают Буки под кроватью или в шкафах. Размножаются не пойми как, но очень активно и всесезонно. Взрослые их не видят, а вот дети от них страдают сильно.

– Они кусаются?

– Ну не то чтобы кусаются… Буки – это такие биовампирчики, но не сильно опасные. Солнечного света боятся, включённого ночника тоже, ясельный хмырь… Наши Буки, кстати, слегка на английских «багов» смахивают. Но наши Буки – головоноги, вроде колобка, но с ручками и ножками, а «баги» – они больше как заросшие маленькие медведи. Протискиваются в печные трубы, а пугают растопыривая лапы, и шерсть у них встаёт дыбом. Ещё есть Бяки… Они крошечные, с безволосыми круглыми телами, прыгучие и бегают всегда по нескольку штук. И ещё у них взаимовыручка хорошая. Если один Бяка упадёт в чашку и не может выбраться, другие его не бросают, а будут прыгать рядом и визжать. В детстве, каюсь, я устраивал ловушки на Бяк. Намазывал стол мёдом, чтобы они прилипли, ставил банки со спичками и ниточкой, засовывал под них сахар. Но редко кого-то ловил. Один раз только повезло.

Магтобус медленно тащился над Магсквой. Ева, прилипнув к заднему окошку так, что её нос снаружи, должно быть, стал круглым как кнопка, смотрела вниз. Автобус летел не сказать чтобы высоко, но всё же выше большинства крыш. Некоторые высотные дома ему приходилось огибать. Вид открывался хороший – ржавые крыши, жёлтые осенние скверы и Магсква-река, делающая крутую петлю.

Филат и в магтобусе не мог стоять спокойно. Он то подтягивался на одной руке, то вертелся вокруг своей оси, то пытался разлечься на верхних поручнях и заглянуть в люк. Маги относились к поведению Филата спокойно. Лишь пожилая яга, сидящая впереди, запустила в него штопорным сглазом сорок пятого калибра, но из-за тряски магтобуса промахнулась. В стекле между Евой и Филатом появилась крошечная дырочка.

– Мадам! Вы не могли бы таки не палить над моим ухом? У меня таки детки в мешке пугаются! Если вам кто-то не понравился – сразу идите в штыковую! Такое ваше полное право! – укоризненно обратился к ней Бабай.

Яга фыркнула и отвернулась, не ответив ему.

– Нервная попалась! Но лучше ей этого не говорить! Вон у неё три боевых перстня, и все почему-то мужские, – спокойно сказал Филат, стекая с поручня и разглядывая дырку в стекле. – Но займёмся делами! Дай на бумажку с адресом взглянуть… Кажется, мы не ошиблись с магтобусом… Это же маршрут «СВ»?

– Да, северо-восток, – подтвердил кислый факир. У него в руках была корзинка со змеями, которых он изредка ворошил ржавой шпагой.

На бумажке, которую сунула Еве Настасья, был не адрес, а примерная схема. Стадион «Локомотив», переезд через железную дорогу, а сразу за ним заводские территории и жилые дома.

Нос стожара прилип к стеклу рядом с носом Евы. Внизу длинным овалом лежал стадион «Локомотив», чуть поодаль – озеро и храм на берегу.

– Ой! – воскликнула Ева. – Я эти места знаю! Тут мой папа живёт! Вон в том вон красном доме!

Она показала на красный многоэтажный дом с выпирающими полукруглыми балконами, которые сверху делали его похожим на колонну. Стожар взглянул вначале на дом, потом на Еву, потом на красный крестик на карте, которым Настасья отметила нужное место.

– Весело, но мы туда и летим! «Упражнение для плечевой группы! Поднимите мне веки!», как говорит Веня Вий!.. И что, твой папа специально поселился в доме, где жил Албыч?

– Папа здесь снимает.

– А почему именно здесь?

– Говорит, дешевле, чем в других домах. Папа несколько раз перезванивал, чтобы уточнить, нет ли какого подвоха. Он у меня очень… мм… подробный! – сказала Ева, чтобы не ляпнуть «занудный».

– И что, не нашёл подвоха? – улыбаясь, спросил Филат.

– Нет.

– А подвох был! Открою тебе величайшую тайну! Твой папа сам мог смело брать с хозяина деньги за то, что согласился здесь жить!

Еве стало как-то не по себе. Магтобус с шумом распахнул двери. Выходили здесь не только они. Бабай с мешком выбрался одним из первых и галантно помог Еве спуститься.

– Благодарю! – сказала Ева.

– Всегда рад помочь прекрасной даме! Будут проблемы с детьми – обращайтесь! Я таки известный педагог! – отозвался Бабай. Он закинул пищащий мешок за правое плечо, бороду – за левое и, прихрамывая, направился в сторону Преображенки.

* * *

Ева и Филат вначале шли вдоль хлебозавода, откуда приятно пахло свежей выпечкой и ванилью, затем мимо полицейского училища, из проходной которого то и дело появлялись красивые девушки с огромными косами. Видимо, иных в полицию не брали. По дороге Ева расспрашивала Филата, что не так с домом. Тот рассказывал.

По его словам, история была такая. Лет тридцать назад с Кавказа в Магскву приехала толпа вампалов – лохматых сильных чудовищ, сорванных с гор смещением земной коры. Магия у вампалов простейшая, но когда в тебя со скоростью пули летит бетонная опора от качелей, то сложной магии и не надо. Вампалы благородны, вспыльчивы, воинственны и любят помогать героям в битвах. Причём в то, кто является героем и какой из двух враждующих сторон нужно помогать, сильно не вникают, что создаёт почву для манипуляций.

«Он меня обыдел! Посмотрел на мине вот так! Обыдна, панымаешь?» – говорят вампалу – и он сразу всё понимает и идёт размахивать качелями.

Разумеется, вампалов требовалось срочно где-то поселить, и госмаги сильно призадумались по этому поводу и принялись чесать свои магсударственные головы.

Одновременно с вампалами в Магскву прибыли скандинавские инеистые великаны – хримтурсы. В Магскве им, как оказалось, слишком тепло. Хримтурсы чуть было не растаяли, но элементали воды, их дальние родственники, помогли им с температурой внутреннего замерзания, и теперь хримтурсы не растают даже днём в Сахаре. Хримтурсы, как и вампалы, оказались существами буйными. Ночами бродили по Магскве и по врождённой сварливости вступали в конфликты с добрыми, но вспыльчивыми вампалами. Хримтурсы метали в вампалов ледяные сосульки, а те в ответ швыряли в них крышами домов, автомобилями и бетонными секциями заборов. Бригады госмагов едва успевали восстанавливать разрушения, списывая поломки на действия стихий и с грехом пополам стирая память у очевидцев.

Третьей проблемой стали альрауны – маленькие шкодливые создания, обитающие в корнях мандрагор. Альраунов развелось очень много после того, как мандрагоры начали выращивать промышленно ради получения зелёной магии. Альрауны появлялись на свет как побочный продукт магии. Если к ним относились заботливо, альрауны помогали по хозяйству. Не получая внимания, альраун начинал вопить, и вопил круглосуточно… Вызванные магзели объясняли жителям, что когда альраун начинает вопить, лучше услышать его сразу, пока он не усвоил, что крик – единственная форма быть услышанным, и привычка не приняла злостные формы.

Четвёртой проблемой были эйнхерии, доблестно павшие воины, составляющие дружину бога Одина. Днём эйнхерии сражались, а ночью их раны затягивались и они пировали. Иногда ночью сражались, а днём пировали. Порой, когда было чем, пировали сутки напролёт и не сражались вообще. Эйнхерии уступали по силе и вампалам, и хримтурсам, но их было очень много и они были совсем без тормозов. После того как эйнхерии разнесли в клочья район Коптево, а потом, перекочевав на ВВЦ, разнесли и его, госмаги сильно призадумались и включили их в один список с хримтурсами и вампалами.

Выселенных альраунов, а также эйнхериев, хримтурсов и вампалов нужно было куда-то девать. И так возник этот красный многоэтажный дом на Большой Черкизовской. На выбор госмагов повлияло то, что дом имел сглаженную форму без выраженных углов. Такая форма лучше удерживала пространственные карманы, что позволяло экономить строительную магию. И вот на месте обычного дома, возник ещё один, параллельный, населённый альраунами, хримтурсами, вампалами и эйнхериями.

Кроме того, в тот же дом, вытянув его на невидимых снаружи дополнительных десять этажей, поселили прекрасных дев-кешалий, дочерей царя туманов из цыганского фольклора, и сильфов – духов воздуха со стрекозиными крыльями, одну из промежуточных форм элементалей. Сильфы отличались проказливостью, да и кешалии попали в цыганский фольклор не за красивые глаза.

Уже после того как вся эта громадная рать въехала в дом, выяснилось, что не всё было так просто. Красный дом и сам по себе содержал магию. В чём она заключалась, никто определить не мог. То ли кирпич, из которого он был построен, был сформован из вербилкинской глины, помнившей ещё первомир, то ли маг-прораб, влюбившийся в кешалию, увёл на сторону часть выделенной ему на строительство магии – но дом на Большой Черкизовской дал протечку, причём совсем не водопроводную.

Произошло причудливое искривление пространства. Альрауны вопили как резаные, а уж про кешалий и говорить нечего. «Цыганский фольклор», как говорил Филат, и сам бывший внуком цыгана. Ночью сказочные существа бродили по человеческим квартирам и хлопали дверцами холодильников. Причём в холодильниках попадались порой молодые хримтурсы, пришедшие туда погреться.

Филат эффектно вывел Еву из-за гаражей, примыкающих к ответвлению железной дороги, и сразу же, возникнув из ниоткуда, Еве открылся дом, в котором снимал квартиру её папа. Прежде она была здесь только один раз и запомнила, что в лифте пахло супом, а в коридоре у папы висел хозяйский календарь с парусниками. По поводу того, чтобы снять этот календарь, её обстоятельный папа давно совещался с не менее занудливой хозяйкой квартиры.

– С виду просто дом! – сказала Ева, разглядывая его рыжевато-жёлто-красные, солнцем и дождём облизанные бока.

– Просто дом, якорный бабай? – разочарованно протянул Филат. – Погоди, да ты как смотришь? Коснись мизинцами земли, чтобы песчинки пристали… Так… А теперь растяни чуть-чуть глаза по краям. Ну не глаза, конечно! Края век!

Ева растянула края век. Ей открылся громадный, на добрых тридцать этажей уходящий в небо дом, который был выше рыжего дома минимум раза в полтора. Этот новый дом был гораздо живописнее и отчасти походил на замок. На подоконниках сидели ярко одетые девушки и расчёсывали волосы. У многих волосы были такой длины, что, начинаясь этаже на третьем, касались асфальта и стелились по нему молочной белой дымкой, похожей на туман. У всех девушек волосы были разного цвета – русые, рыжие, золотые, тёмные.

– Дочери царя туманов… И да… если ты об этом подумала… Златовласка – кешалия. В сказках ничего не возникает просто так. Человеческая фантазия всегда упирается во что-то реально существующее. Драконы там и всё такое прочее… вроде бы их нет – но они же есть! – сказал стожар. – И ещё важный момент, ясельный хмырь! Не слушай пения кешалий и не смотри на их танцы! Осторожно! У них ритмическая магия и магия движений. Короче, будешь за танцами кешалий наблюдать – останешься без рыжья и без котошмеля!

Ева опасливо покосилась на кешалий и для большей надёжности прикрыла котошмеля ладонью. Филат продолжал озираться.

– Как насчёт того, чтобы обойти вон там? – предложил он. – А то у подъезда народ развлекается. Зашибут ещё ненароком!

У входа в подъезд два вампала били хримтурса, от которого во все стороны летели ледяные сосульки. На помощь своим подбежали ещё три хримтурса и стали теснить вампалов. Альрауны, наблюдавшие за схваткой из окон, завопили. Подбежали ещё два вампала. В воздухе прозрачнокрылыми стрекозами замелькали сильфы.

Эйнхерии не остались в стороне и десятками посыпались из всех окон первого этажа. Мгновенно построившись стеной и сомкнув щиты, они надвинулись на вампалов и хримтурсов и пустили в ход топоры. Временами хримтурсы и вампалы выхватывали из кучи то одного, то другого замешкавшегося эйнхерия и швыряли его через полтора квартала в сторону метро «Черкизовская», пытаясь попасть в ворота стадиона «Локомотив».

Перед Филатом и Евой выскочили два разгорячённых вампала. У одного в руке был столбик от дорожного знака, вырванный вместе с куском асфальта. Стожар схватил Еву за руку, удерживая её на месте.

– Доброго утра, джентльмены! Бобра вам, бабла и позитивчика! – низко кланяясь, поздоровался он. – А мы тут с сестрой козу потеряли! Вы ее, случайно, не видели?

Момент был напряжённый. Ева ощутила, что их жизнь висит на волоске. Вампалы застыли, что-то соображая, а потом того, что справа, сшиб куском льда хримтурс, а левый издал грозный клич и, размахивая столбиком, ринулся на него.

– При чём тут коза? – прошептала Ева.

– Без козы никак. Вампалы не могут удержать в голове сразу две мысли… Первая их мысль была: не прибить ли нас, а я переключил их на козу… Ну-ка пригнись! – Стожар присел. Над его головой пролетел расколотый щит неосторожного эйнхерия вместе с вцепившейся в него рукой хозяина. – Да, тут, похоже, надолго заварилось! Давай через эту дверку! Лучше мы по лесенке пойдём. Зачем нам лифт? Чтобы встретить там ещё парочку хримтурсов? И веки больше не растягивай! Меньше видишь – крепче спишь!

Ева перестала растягивать края век, и дом стал самым обычным. Порыжел, выцвел, приобрёл дождевые подтёки. Появились округлые захламлённые лоджии, окна с цветами, детские вещички, сохнущие на верёвках.

По лестнице первым поднимался стожар. Проверял, нет ли защитной магии, и кое-где её обнаруживал.

– Разве это магия? Таксибешно сделано! Хоть бы подновили! Вот тут хвост болтается… А на стыках что? Это заклинание для дерева, а он, якорный бабай, им бетон зашпаклевал! А вот тут два заклинания в конфликт вошли! Если видишь магию воды, не лепи на неё магию огня, криворучка! – Спохватившись, стожар оглянулся на Еву. – Ты меня не слушай! Маги вечно друг к другу придираются. Возьми тех же строителей и послушай, что они друг про друга говорят. По факту же просто у каждого свой подход и каждый работу другого на себя примеряет.

На стенах подъезда было много надписей. Некоторые человеческие, в стиле «От печали и тоски я протёр свои носки» или «Космос рухнул». Временами из-под надписей пробивались рунные узоры и мерцающие буквы. Попадались и явные магические шалости. В одном месте был нарисован мудрёный значок, а вокруг него по кругу написано: «Читай меня меня читай!» Ева стала читать по кругу, и её зациклило. Она читала бы бесконечно, если бы Филат не закрыл ей ладонями глаза.

– Альрауны развлекаются… – небрежно пояснил он. – Поосторожнее с такими штуками! А то будешь по кругу читать, пока не умрёшь от голода и жажды.

– Какие у нас планы? – спросила Ева.

– Простые. Искать Албыча.

– А как его искать?

– Надо поспрашивать у кешалий. Только пусть сперва драка внизу прекратится! Кешалии обожают глазеть на драки. Сейчас тут всем не до нас.

– А долго они будут драться?

– Как пойдёт. Это люди дерутся как хомячки. Куча писков, возня, пыхтение и бесконечные разбирательства. А хримтурсы с вампалами дерутся долго и со вкусом. А если ещё легковушками швырять начнут…

Ева задумалась, созерцая на лестнице крупную цифру 4.

– Слушай, а давай к моему папе зайдём! – предложила она. – Мне теперь за него как-то тревожно!.. Он тут этажом выше.

Вскоре они звонили в квартиру на пятом этаже. Дверь была обита мягким кожзаменителем. На кожзаменителе цифры не держались, и сохранилась только последняя – 6, болтающаяся на одном гвозде. Стожар поправил её, и шестёрка стала девяткой. Отпустил – и опять стала шестёркой.

Открыла улыбчивая полная женщина. Ева в первую секунду ошалела и попятилась, но потом разглядела, что ноги у женщины синие и полупрозрачные. Сквозь ступни слабо проглядывал пол. Да и халат был странный – из ветра, воды и водорослей, сплетённых широкими полосами.

– А где папа? – спросила Ева жалобно.

– Чей папа? Мой или твой? Мой папа – Борей, царь ветров! – протянула женщина, приветливо поглядывая на Еву. – А-а, я разобралась! Твой папа – это такой крепкий красавчик, который утром громко говорит пустой квартире «э-ге-гей!», а когда бреется, сам себя придерживает за нос? Кстати, зачем? Боится случайно его сбрить? Бывали уже случаи?

– Так вы его знаете?

– Как я могу его не знать, когда живу в пространственном кармане его квартиры? Попробуй позвонить в дверь ещё раз! Даже пару раз – для надёжности. Я открывать не буду. Может, хоть так сработает правильно!

И женщина захлопнула дверь. Опять появились чёрный кожзаменитель и болтающаяся цифра 6.

– Знаешь, кто это был? – шёпотом спросил стожар. – Ласковая Анни! Погодный дух, управляющий южными и западными ветрами в заливе Кромарти в Шотландии.

– Ой, мама! А что она здесь делает?

– А зачем сейчас кораблям ветра? Сейчас у всех моторы и компьютерная навигация. Никто её не благодарит, никто не зовёт – Анни и обиделась. А тут моряка ещё русского полюбила. На яхте плавал, вот и ветра ему были нужны.

Ева нерешительно нажала на кнопку звонка. Дверь открылась. На пороге стоял её папа.

– Добрый день! – сказал он, ошалело созерцая Еву и Филата.

Глава 9

Ай, ромалэ!

Здрав буди, дневничок! Заруби синей пастой по белой бумаге, что одно из базовых чувств – ревность. Когда я глажу одну мою собаку, другая приходит и оттесняет её, втискиваясь между рукой и первой собакой. Приходит кот – и начинает оттеснять вторую собаку, протискиваясь между рукой и второй собакой. И иногда даже царапает собак по мордам. Получается конкурирующий бутерброд. Так же и люди. Внимание необходимо им как свет растениям.

А я вот так не могу. У меня здесь сбой. Я чувствую, что мне нужно внимание, но не протискиваюсь между рукой и котом и не сажусь на кота сверху, что тоже, в общем, рабочий вариант, а забиваюсь в угол, поворачиваюсь носом к стене и жду, пока заметят, что я обиделась. Ну и никто, конечно, не замечает. Я дуюсь, злюсь – и у меня появляются комплексы. Надо наконец понять, что прокатывает только вариант активного поиска внимания. А ещё лучше – дарить его самой. Так как бы разом догоняются два зайца.

Из уничтоженного дневника Настасьи

– Привет! А ты действительно себя за нос держишь, когда бреешься? – не удержавшись, ляпнула Ева.

Папа уставился на Еву так тревожно, что про пустую квартиру и «э-ге-гей!» Ева благоразумно упоминать не стала. Папа потом расспрашивал бы её часа четыре. Он никогда не кричал, но так занудствовал, что мама запиралась от него в ванной и жалобно спрашивала оттуда: «Ну может, ты покричишь немного и перестанешь узнавать, почему во время выступления с тиграми я не отвечала на твои звонки?» – «На них отвечал кто-то другой!» – «Это были обезьяны! Он лежал у обезьян!»

– Очень рад, что ты заехала! – сказал папа, косясь на Филата. – А вы, простите, кто?

– Мой друг! Ушастенький эльф-блондинчик… – дразня Филата, сказала Ева.

Стожар сердито взъерошил ежиные колючки, которые ему нравилось выдавать за брови.

– Терпеть не могу эльфов! Прилетели как-то целой толпой, стрелы стали пускать, но мы с ними разобрались… – проворчал он.

– Одноклассник? А-а, понятно! – кивнул папа, мысли у которого текли в своём направлении. – Как дела в школе, молодёжь?

– В школе всё прекрасно! Недавно там покрасили забор в весёлые цвета! И заменили все водосточные трубы! – уклончиво отозвалась Ева, узнавшая об этом из беседы в соцсети.

Темы, связанные с водосточными трубами, были папе понятны и интересны. Высоты ниже четырёх этажей папой за высоты не признавались, хотя и говорил порой, что золотое правило альпинистов гласит: чем ниже лезешь, тем надёжнее страхуйся!

– А ещё мы наконец нашли общий язык с учительницей по математике. Оказывается, она хотела стать балериной, а своего предмета боится ещё больше, чем я… Вроде бы тщательно переписывает всё из учебника на доску, но ученики всё равно не понимают! – продолжала Ева.

– А раньше почему у вас был конфликт? – спросил папа, обожавший до всего докапываться.

– Раньше мне казалось, что учительница должна меня чему-то научить. А учительнице казалось, что я всему должна научиться сама. В общем, сложная система взаимозаблуждений.

Папа слушал Еву рассеянно. Она заметила, что папа грустный. Конечно, на свой лад. Расспрашивая её про школу, он упускал из виду разные мелочи, на которых обычно фокусировался… А так в комнате был идеальный порядок. На стеллажах по обычной строгой системе разложены карабины, крепления, перфораторы, насадки, свёрла, страховочные тросы. Если бы кто-то поменял два внешне похожих карабина местами или чуть сдвинул бы в сторону дрель, папа пришёл бы в ужас и бубнил бы часа полтора.

Еве хотелось спросить, вернётся ли папа домой, но она не спрашивала, зная, что он пока сам в себе не разобрался. Традиционно женщины всё слишком усложняют. Мужчины всё слишком упрощают. Но в варианте Евы все было наоборот: мама всё упрощала, а папа усложнял. Образно говоря, маму можно было за сорок секунд уломать взять в дом слона. Папу же надо было неделю уговаривать на улитку в стаканчике… Это же такая ответственность! Улитка! А маме плевать: слон – да и слон! На улице поставим, клеёночкой от дождика прикроем. Но так ли это важно? В конечном счёте все корабли тонут от недостатка желания. Когда человеку не хочется чего-то менять, все препятствия становятся роковыми.

– Ну и как вам здесь живётся? – глядя в окошко, спросил Филат. Он то растягивал край века, то отпускал и, судя по тому, как он это делал, наблюдал снаружи немало интересного.

– А что такое? – напрягся папа.

– Ну просто район, говорят, не того… Ветра не в ту сторону. И железная дорога, – невинно ответил Филат.

– Железная дорога особо не шумит. А хлебозавод пахнет очень вкусно… Вот только собака у соседей сильно лает. Я к ним в дверь звоню, а они говорят, что нет у них собаки… Лай такой… металлический, жуткий… – Папа поёжился.

Стожар задумчиво взглянул на него, достал из кармана книжечку и стал её быстро перелистывать.

– Ясельный хмырь! Я бы тоже боялся! – сказал он Еве, отчёркивая ногтем одно место.

«Лайлап – живая медная собака, изготовленная Гефестом для охоты Зевса. Ни один крупный зверь не мог убежать от Лайлапа. Зевс подарил Лайлапа своей возлюбленной Европе. В последний раз собаку видели в Магскве с высоким глиняным человеком», – прочитала Ева

– Пап, а в какой квартире лает та собака? – спросила она.

Папа ткнул пальцем, показывая направление:

– Ну, мне пора на работу! У нас срочный заказ! Какой-то тип написал трёхметровыми буквами на двадцать шестом этаже «Даша, я тебя люблю!», так уже две бригады отказались замазывать! Заодно и Дашу пытаемся вычислить, но вокруг столько домов… В общем, надеюсь, Даша его ответно полюбила и стен он больше пачкать не будет.

* * *

Ева и стожар проводили папу до первого этажа. Хримтурсы одолели вампалов, но сами почти все полегли. По газонам бродили хромающие эйнхерии и собирали разбитые щиты и топоры. Некоторые эйнхерии уже уселись пировать, и пировали очень шумно, причём к ним присоединился и сантехник дядя Серёжа, невесть когда научившийся общаться с потусторонними сущностями. Собственной магией дядя Серёжа не обладал, разве что временами видел белочек.

Папа придирчиво осматривал свою машину.

– Царапина новая появилась! – сказал он мнительно.

– Машину шрамы украшают! – Стожар ногой незаметно загнал под машину обломанный наконечник копья.

– Это мужчину украшают, а машину нет!.. Вы со мной или на метро? Лучше на метро! Я сейчас в пробку часовую встану… Ладно, всем пока! – сказал папа и уехал.

Эйнхерии махали ему вслед руками и поднимали турьи рога с вином, кешалии расчёсывали косы, а дядя Серёжа рыдал от полноты чувств и одной рукой обнимал хорошенькую кешалию, а другой гладил по головке малютку-альрауна.

– Пошли искать Албыча! – поторопил Еву стожар.

Они опять поднялись по лестнице. Вначале проверили квартиру рядом с папиной. Какая-то старушка долго расспрашивала через дверь, кто они и что им надо, а потом так и не открыла, а только подглядывала через цепочку и грозила вызвать участкового.

– Бдительная пенсионерка. Московский типаж номер один, – сказал стожар.

Квартира с другой стороны от папы вообще оказалась не закрыта. Двери стояли нараспашку. В квартиру толпой входили и толпой выходили непонятные люди. У всех был занятой вид, и никто ни на кого не обращал внимания. Один даже врезался в зеркало, потому что не обратил внимания сам на себя.

– Московский типаж номер два. Проходной двор, – прокомментировал Филат.

Тут ему пришло в голову, что они проверяют обычные квартиры, а им нужны квартиры в пространственном кармане, и, чтобы не растягивать себе всё время глаз, он переключился на магическое зрение.

И тут уже такое замелькало, что только держись. Альрауны, оставленные одни дома, верещали и толпой лезли к Еве на шею. Пока Ева держала их, они молчали, но стоило Еве их отпустить, как они поднимали такой визг, что у неё не то что уши закладывало – она дышать не могла! Еле-еле удалось заманить альраунов в квартиру и там их запереть.

– Хорошие соседи у твоего папы! Так ты говоришь, папа переехал сюда, чтобы побыть в тишине? – спросил он ехидно.

– Нет. Чтоб разобраться в себе, – поправила Ева.

– Ясельный хмырь! Он не ошибся с выбором места! – заверил стожар.

Весь шестой этаж был затянут слабым молочно-белым туманом. Стожар насторожился и подал Еве знак остановиться.

– Что-то не так? – растерялась она.

– Т-ш-ш! Тут использовали магию выше четвёртого уровня. Около двух часов назад.

Сквозь туман порой проскакивали одиночные и внешне слабые золотые искры. Замирали на полу. Потом снова оживлялись и подскакивали как светлячки. Одна из искр прыгнула на стену рядом с Евой. Ей это не показалось опасным, но лишь пока она не обнаружила, что кирпич прожгло в глубину на полпальца.

Из рукава Евы деловито выбрался котошмель, расправил крылья и полетел. Пролетев две двери, он уселся на стену рядом с третьей и стал собирать со стены похожие на застывшую смолу капли рыжья. Ева подбежала к котошмелю и хотела его взять, но тот сердито завозился.

– Гад ты, Вася! – сказала Ева.

– Ты его всё-таки назвала Васей? – удивился стожар.

– Нет. Я хочу Асклепием… Но из Асклепия он мигом станет Аськой, а из Аськи – Васькой… Такова жизнь! Называй хоть Агорофон, хоть Повсекакий – всё равно в финале будет Васька, хотя в варианте Повсекакия путь к Ваське может оказаться долгим.

Стожар пристально оглядел дверь, рядом с которой сидел котошмель, и потянул её на себя. Дверь болталась на одной петле. Коридор был заполнен густым белым дымом, однако гарью не пахло. Да и золотых подпрыгивающих искр на полу было больше.

Котошмель Вася перелетел из коридора в квартиру и стал собирать капли рыжья. Стожар крался за ним следом, заглядывая в комнаты. В одной был страшный бардак. В другой на полу валялся ошейник с шипами и лежала бедренная коровья кость – такая увесистая, что её можно было использовать как палицу. Пока Ева разглядывала на кости следы зубов и устрашалась, представляя себе силу укуса, Филат изучал стены.

– Здесь шёл настоящий бой… Чтобы так искорёжить металлическую дверь, нужны искорки магров так по пятьдесят… А тут вообще очередями палили, из нескольких перстней. Вот смотри… Эти искры летели отсюда, а эти отсюда. Обе стороны использовали рыжьё!

– Глина на стене, – сказала Ева.

– В Албыча явно попали, причём не раз. Но надеюсь, обойдётся. Он же голем… А тут гляди… это уже не глина… слизь… Не трогай руками!

Ева посмотрела на пятно слизи, которая, словно угадывая её присутствие, двигалась по стене чёрными каплями. Капли сползались вместе и пытались дотянуться до неё.

– Похожа на слизь Груна… – предположила Ева.

– Ага! Грунчик здесь точно был. Албыч сумел его хорошо встретить. Вон ещё три или четыре пятна слизи. Грун, видно, за стеной укрывался, а Албыч прямо через стену штопорными палил…

Ева отодвинулась подальше от капель протоплазмы:

– А Пламмель?

– Скорее всего, без Пламмеля не обошлось, – признал стожар. – А вот про Белаву ничего сказать не могу. Албыч и Грун – два терминатора, заправленные магией по самые уши. Одной искрой ни Албыча, ни Груна не укокошить. А Пламмель, хоть и слился с элементалями огня, всё же не бессмертен. А Белава тем более…

Ева подняла ошейник. Внутри он оказался горячим. С пса его не снимали, а буквально срывали. Проволочные крепления были оторваны с мясом. Прямо по коже было продавлено клеймо – латинская буква L. На одном из шипов повисла капля рыжья.

– Лайлап… – сказала Ева. – Вот кто своим воем мешал папе просчитывать углы схождений, блоки и зацепы!

Стожар присел на корточки и поднял с пола обрывок ткани:

– Огнеупорная, якорный бабай! А я всё думаю: как это на Пламмеле штанишки не горят? Но вот против собачьих зубов не действует.

– Пламмель увёл Лайлапа?

Филат ещё раз пробежал взглядом по комнате:

– Кто его знает… Может, и увёл. Но тогда боюсь спросить: что с Албычем?

Послышались лёгкие шаги. В комнату, кутаясь в шаль, вошла молоденькая кешалия. Длинные волосы струились по её плечам. Увидев Филата и Еву, кешалия остановилась, почесала ноготком полную щёку с родинкой, набрала полные лёгкие воздуха и начала оглушительно визжать, зовя на помощь.

– На публику работаешь? Ай, ромалэ! – произнёс стожар.

Услышав родную речь, кешалия перестала визжать и деловито посмотрела на его смуглое лицо и торчащие брови.

– Не признала тебя, чаворо! Всю судьбу твою как в книге читаю! Сто лет жить будешь, молодой и красивый! Умрёшь окружённый праправнуками, споткнувшись о детский горшок! Что ты здесь делаешь с этой чаюри?

– Лучше скажи, зачем ты сюда пришла, ромалэ. Собрать натёчное рыжьё со стен? Да, рыжья тут немало. У сражавшихся не было времени до конца заклинания произносить – многие искры не нагревались: одну стену пробьют, а по другой остаточной магией растекутся, – прищурился стожар, кивнув на стену, по которой ползал котошмель.

Тёмные глаза кешалии остро блеснули.

– Пополам? – предложила она быстро. – Хотя нет, мне больше! Я была здесь первой, ещё во время боя, но испугалась и убежала!

– Что ты видела? – спросил стожар.

– Ничи мэ тутэр на пхэнава! – заявила кешалия, и возникшим у неё в руке гребнем стала расчёсывать волосы. При этом она лениво прошла по комнате, делая плавные движения длинными руками. У Евы стали слипаться глаза.

Филат толкнул её локтем.

– Детский сад, группа «Дурашка»! Не смотри, как она танцует! – прошипел он. Кешалии же сказал: – Ничи мэ тутэр на мангава! Расскажи, что здесь было, без утайки – и забирай всё натёчное рыжье!

Кешалия секунду подумала.

– Только не обмани меня, чаворо!.. Я подглядывала в глазок своей двери, а потом даже открыла её, чтобы видеть в щель. Пришли два гаджо. Один большой гаджо, тёмный, без шеи, очень страшный…

– Грун, – сказал стожар.

– …другой – гаджо-огонь. Большой гаджо выдавил дверь. Первым ворвался внутрь. Были искры! Очень много сильной магии! Я видела, как большого гаджо выбросило наружу. Он был весь продырявлен! Но все его капли собрались вместе, и он опять кинулся в бой… Теперь гаджо-огонь тоже отправился сражаться… Он очень разозлился, раскалился! Лицо стало алое, будто плавится металл! Пёс рычал, кого-то рвал! Потом опять искры – и вдруг всё стихло. Первым вышел большой гаджо. За ним гаджо-огонь вытащил из квартиры собаку!.. Огромная, как телёнок! – кешалия показала себе по пояс. – Я всегда боялась этого пса! На нём был новый ошейник… Он горел синим, но изнутри пробивалось чёрное.

– Ошейник покорности… Я слышал, что Фазаноль использует его, когда захватывает животных. Понятно теперь, как удалось увести Лайлапа и почему сорвали старый ошейник, – сказал стожар. – А что стало с Албычем? Его из квартиры не выводили?

– Я не видела, чаворо! Но из квартиры глиняный человек не выходил!

Несколько секунд Филат недоверчиво смотрел на кешалию, а потом его посетила какая-то мысль. Через пролом в стене он проследовал в соседнюю комнату, кинулся к шкафу и дёрнул на себя дверцу. Из шкафа на него дохнуло белым огнём, но стожар вовремя отскочил. Мгновение спустя огонь погас. Заглянув, стожар обнаружил в дальней стенке шкафа выжженную дыру, ведущую на лестницу. Причём лестница была не шестого этажа, а почему-то сразу второго.

– Пространственное искривление… Я же говорил, что тут вся магия трещит по швам! – объяснил стожар. – Зато теперь понятно, куда подевался Албыч! Сбежал… Но он сильно изранен!

На ступенях были следы глины. По краям выжженной дыры тоже. Еве стало жалко Албыча – неповоротливого, такого непонятного и трагически мрачного, с потерянной огненной душой.

Кешалия стояла у стены и волосами стирала капли рыжья. Капли втягивались просто мгновенно. Какое рыжьё?! Позолоти ручку, молодой-красивый! Не было здесь никакого рыжья! Просто девушка гребнем расчёсывает волосы.

Котошмель вертелся на месте и шипел с уклоном в жужжание.

– Как мы будем искать Албыча? По подтёкам глины? – спросила Ева.

Филат соскрёб одну из капель ногтем и лизнул:

– По глине можно, конечно. Но на воздухе глина быстро остынет… Хорошо бы ещё что-то!

Он оглядел комнату. Обломком боевой секиры, чтобы не нарваться на защитную магию, открыл верхнее отделение того же шкафа. Вывалился пыльный, проеденный молью ковёр-самолёт, обмотанный компьютерным кабелем, и сразу же после него – полусдутый футбольный мяч.

– Есть! – воскликнул стожар. – Какая удача, что Пламмель не догадался! Хотя у него времени не было тут всё обшарить. Вытащить Лайлапа даже в ошейнике покорности не так уж легко.

– Что это за мяч?

– В сказках клубки встречала? «Дала Баба-яга Иванушке клубок…» – и дальше по тексту…

– Но это не клубок! Это мяч!

– Мяч – это морок. А так – это слизень!

Стожар подбросил мяч в руках. Тот, словно проснувшись, обрёл интерес к жизни и зашевелился.

– Простейший симбионт времён первомира! Практически бессмертен, потому что так примитивен, что в нём нечему умирать. У него нет клыков и зубов. Впитывает пищу через стенки, а в остальное время маскируется, принимая форму предметов. А ещё у него отличное чутьё. Есть хищники первомира, у которых зубов с избытком, а вот с чутьём неважно. Они полуслепые и полуглухие. Клубок показывает им дорогу к добыче, а потом питается остатками со стола. Ну и получает от более сильного хищника защиту… – Держа клубок обеими руками, стожар поднёс его к подтёку глины на стене и тщательно вытер им глину. Мгновение – и глина впиталась.

– Если у тебя есть царапины, никогда не касайся таких клубков! – предупредил стожар Еву. – Он тогда тебя будет искать… Глина, конечно, штука хорошая, но хищничек есть хищничек, а мозг в него ещё не завезли.

Он бросил клубок, и тот, подпрыгнув, устремился к дыре в стене. Ева и стожар последовали за ним. Первым в дыру пролез стожар и помог Еве спуститься. Сделал он это очень толково – просто подставив руку стременем.

– Счастливо, чаворо! Не обижай свою чаюри! – крикнула им вслед кешалия. Носик у неё покраснел, а волосы золотились так, что вся комната вокруг сияла. С точки зрения Евы, она многовато хлебнула натёчного рыжья.

– Чаюри – это кто? И почему «твою»? – спросила Ева, когда они уже сбегали по ступенькам.

Клубка уже не было, но там, где он прокатился, на ступеньках остался бело-жёлтый отчётливый след.

Филат ответил уклончиво:

– Если я скажу правду – получу в лоб. И опять же: это сказала кешалия, а они вечно врут! Ты б её ещё попросила картишки раскинуть!

– Э-э? – не поняла Ева.

– Ну вот такое «э-э», – ответил стожар сухо.

Клубок они увидели уже на улице. Он откатился немного и ждал их у следующего дома. Ева с Филатом догнали его, и мяч покатился впереди, чуть полубоком, с причмокивающим звуком, как катятся сдутые или проколотые мячи. Тогда же Ева разобралась, почему клубок маскируется под мяч. На футбольный мяч внимания никто особенно не обращал.

Временами кто-нибудь из прохожих, вспомнив футбольное детство, пытался его пнуть. Мяч-клубок ловко отодвигался, и промахнувшийся человек, пристыженно качая головой, шёл дальше. Луж клубок не любил и далеко обегал их. Зато через дороги, даже самые опасные, с многополосным движением, лез напролом как застрахованный. Стожару всё время приходилось наколдовывать иллюзорный светофор со вспыхивающим красным светом. Он тратил на это всякий раз по одному – по два магра и ужасно злился.

– Кешалия сколько натёчного рыжья нахапала, а мы ей всё отдали… – ворчал он. – Надо было рыжья хапануть! Если я, якорный бабай, делаю добрые дела, то не за свой же счёт!

Идти им пришлось долго. Пятна красной глины на асфальте встречались всё реже, а под конец исчезли совсем. Клубок это, однако, не смущало. Он рыскал из стороны в сторону, временами исчезал и, обнаружив крошечное пятнышко, высоко подпрыгивал.

Вначале клубок довёл их до «Черкизовской», затем до станции МЦК и дальше вдоль железной дороги. Для клубка и стожара не существовало ни заборов, ни дворняг, стаи которых грелись на травянистых откосах железной дороги. Заборы строек они перемахивали с ходу, затем Филат перегружал через забор недовольную и уставшую Еву, валившуюся на него сверху как мешок картошки. Ну а потом к ним обычно с лаем устремлялись собаки, которым не нравилось вторжение на их территорию.

– Да что псы! – говорил Филат. – Достаточно наклониться и притвориться, будто что-то поднимаешь… Магсковские собаки – самые умные собаки в мире. А магсковские дорожные рабочие – самые меткие дорожные рабочие в мире… Ну а если не подействует, тогда можно так!..

Неизвестно, что показал Филат несущейся к нему здоровенной псине, но она подпрыгнула на метр, упала и дальше мчалась уже поджав хвост. Казалось, она вот-вот умрёт от разрыва сердца. Лишь мелькнула за кустарником её спина.

– Есть такой Лауритс – дух-хранитель огня в эстонской мифологии. Поддерживает пламя в очагах, оберегает от пожара. И есть у него три огненные собаки, которые наказывают тех, кто плохо обращается с огнём. Маленькая, средняя и большая. Маленькая – как огонёк свечи. Средняя – как огонь в камине… А вот большая… – Филат поёжился. – Правда, чтобы внушить дворняге её образ, мне пришлось потратить три капа.

Неожиданно клубок высоко подпрыгнул, завертелся и остановился на траве.

– Сообщает, что мы на месте! Мол, дальше вы сами, а я, дохлый хмырь, вперёд не полезу. Вот уж эти простейшие хищнички… Вроде тупые, но жизнью своей дорожат! – сказал стожар.

А потом Ева увидела старый бревенчатый дом, чудом сохранившийся в зоне промышленной застройки. От железной дороги он отбежал в поле и словно обиделся на всех. Отгородился частично сохранившимся забором, скособочился и даже к железной дороге стоял не прямо, а полубоком. И к другим домам полубоком. Так и торчал на отшибе, со всеми без исключения рассорившийся.

Год за годом Магсква поглощала деревни, запивала ручейками и речушками, заедала яблоневыми и вишнёвыми садами, закусывала коровьими стадами. Но кое-где домики чудом оставались торчать между многоэтажками, отмечая места погибших деревень.

Стожар вгляделся в окна дома. Некоторые были покрыты толстым слоем грязи. Другие забиты фанерой.

– Хорошо бы понять, что там! – сказал он.

– А сквозь стены ты не видишь? – наивно спросила Ева.

Стожар скривился:

– Ох уж эти бывшие заурядцы! Насмотрятся про магию бредовых фильмов! А физика на самом деле для всех одна. Фотоны света отскакивают от преграды, наш глаз их воспринимает и получает информацию о предмете. А если сквозь предметы, то как? Получается, фотоны должны пролететь предмет насквозь. Там всё ощупать, ни с того ни с сего развернуться, опять продолбить стену, как толпа безумных дятлов, и вернуться обратно, по заданной траектории! И опять к тебе в глазки!

– То есть это невозможно?

– Ещё как возможно! Но прикинь, во сколько обойдётся такая дрессировка фотонов! Тут же не один фотон, а миллионы! Даже Фазаноль не может себе такого позволить!

Стожар довёл Еву до дверей, прислушался, нахмурился и, жестом велев ей оставаться на месте, ласточкой впрыгнул в ближайшее пыльное окно. Ева ожидала, что он её позовёт, но он не звал. Дверь была приоткрыта. За дверью оказался закуток без окон – сени, а впереди ещё одна дверь – рассохшаяся и покрытая трещинами. В рукаве у Евы завозился котошмель. Выбрался, влетел в закуток и стал ползать по второй двери, на которой были редкие выпуклые капли – высохшая древесная смола. Внезапно что-то его спугнуло. Он резко оттолкнулся лапами, взлетел и сердито зажужжал в воздухе, не решаясь сесть и будто с кем-то переругиваясь.

Беспокоясь за котошмеля, Ева кинулась к нему, коснулась двери и… её запястье точно крапивой обожгло. Она ойкнула, отдёрнула руку и стала разглядывать место ожога – крошечную точку. Подумала, что ерунда, оторвала от точки взгляд – и застыла, удивлённо озираясь и не понимая, где она находится. С другой стороны послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стоял парень с бровями, словно выстриженными из шубы. Еве почудилось, что когда-то раньше она его видела.

– Добрый день! – сказала Ева, напряжённо вглядываясь в него.

– Здрасьте-здрасьте! – приветливо отозвался парень.

– Ты кто?.. – спросила Ева.

Парень ответил. Имя «Филат» Еве ничего не сказало.

– Ясно. А я кто?

Парень опять ответил. Потом деловито обошёл вокруг Евы, осмотрел её руки и снял с её руки два крошечных рыжих волоска.

– Тебя укусила хроматопельма чудодейная! Подвид птицееда – только более древний и с магией. Тип членистоногие… класс паукообразные… эукариоты, эуметазои… Запомни: где высохшие капли рыжья и всякие трещины в дереве – там они почти всегда есть. Паутину не плетут. Почти не кусаются. В случае опасности бросают волоски с брюшка, которые жалят как крапива и вызывают краткое забвение. Питаются всякими мелкими магическими насекомыми, которые слетаются на старое рыжьё… Кстати, твоему котошмелю повезло, что хроматопельма мелкая попалась. Будь крупнее – она бы им подзакусила.

Ева торопливо поймала недовольного котошмеля и затолкала его в рукав.

– Где Албыч? – спросила она.

– Пока не знаю. Я тут с магией защитной разбирался. Следуй за мной! Ничего не бери! Если велю тебе что-то сделать – даже глупое! – сразу делай.

– А то что?

– А то НИ-ЧЕ-ГО! Либо ты меня слушаешь, либо в квартиру не входишь! – веско повторил стожар и крадучись пошёл вперёд.

Они прошли через комнату. Диван с торчащим из дыр поролоном. Дисковый телефонный аппарат. Остов железной кровати с сеткой. Пыльная бутылка интересной формы с надписью «Джинн Тонни. 1 шт.»; белый камешек; крыло коршуна; собачий череп; непарный ботинок, покрытый въевшимися в него ракушками и с торчащей из него костью.

– Артефакты? – спросила Ева.

Стожар кивнул:

– Я слышал, Албыч занимается обменом артефактов. Это незаконно, но Албыч никогда не утверждал, что дружит с законом.

За печью была выгорожена комнатка. Перед тем как войти в неё, стожар сурово оглянулся на Еву и, напомнив, чтобы она ничего не трогала и всё за ним повторяла, опустился на четвереньки.

– Мяу-мяу! – произнёс он без особого сходства и на четвереньках пролез в комнатку.

Делать нечего. Ева тоже сказала «мяу!», достигнув, как ей казалось, большего сходства, и тоже пробежала в комнатку на четвереньках. Стожар поднялся на ноги и отряхнул ладони.

– Умница! Славно мяукала! Прям всю жизнь бы слушал! – похвалил он.

– А ты халтурил! – осудила Ева.

– Вообще не старался, – согласился стожар. – Думаешь, магия разбирает, кто настоящая кошка, а кто нет? Магия – это тебе не Станиславский. «Верю – не верю» – это не про неё. У магии всё просто. Говорит «мяу» и бежит на четырёх лапах – значит, кошка. Кошку не трогаем. А вот если не кошка и не на четырёх лапах – тогда надо грохнуть. А то ходят тут всякие.

Ближе к стене была лестница, ведущая на чердак. Такая крутая, что, поднимаясь по ней, человек начинал невольно придерживаться за ступени руками. Ева случайно коснулась её.

– Что ты наделала, глупая девушка?! Жить надоело?! – завопил Филат. – Поцелуй меня и скажи, что я лучший… Быстро… Быстро! У нас всего пять секунд!.. Четыре…

– Зачем?

– Три… две…

– Ты самый лучший! – в волнении выпалила Ева и неуклюже клюнула Филата губами куда-то между лбом и глазом.

– Уф! – сказал стожар, привалившись к стене и закрыв лицо руками. Его трясло.

– Успели? – с тревогой спросила Ева.

– Ну, в принципе да! В последний момент, якорный бабай! Едва выжили! – сдавленным голосом подтвердил стожар.

Что-то в его голосе Еве не понравилось. Она дёрнула его за рукав, отрывая ладони от лица. Филат продолжал трястись, но от смеха.

– Так это была шутка?! – спросила Ева грозно.

– Заметь, ты сказала, что я самый лучший. А я просил просто «лучший», без «самый». То есть опять отсебятина!

Еве захотелось ему врезать, но тут сверху послышался звук, похожий на стон. Они поднялись на узкий чердачок под треугольной крышей. На полу растекалось что-то большое, бесформенное. Глина пострадала сильно. Вся была в выбоинах и оплавленных дырах. От плаща остались только клочья. Правая рука оторвана. Магические перстни, бывшие на ней прежде, перекочевали на пальцы левой руки. Ледяной силуэт тоже пострадал. Прежде сиявший ярко, теперь он едва горел. Вспыхивал и гас, вновь вспыхивал и опять гас – будто лампочка в тускнеющей новогодней гирлянде.

И только маленький силуэт в центре фигуры остался прежним – чётким и неизменившимся. Однако там ничего не было. Грудь зияла пустотой.

Глава 10

Татарский овен

На западном берегу Волги есть большая сухая пустыня, называемая «step`». В stepi находится странного рода плод, называемый «баромец» или «баранч» (от слова «баран», что значит по-русски «ягнёнок»), так как по форме и внешнему виду он очень напоминает овцу и имеет голову, ноги и хвост. Его кожа покрыта пухом – очень белым и нежным, как шёлк. Он растёт на низком стебле, около двух с половиной футов высотою, иногда и выше… Голова его свешивается вниз – так, как будто он пасётся и щиплет траву; когда же трава увядает, – он гибнет… Верно лишь то, что ничего с такою алчностью не жаждут волки, как этого растения.

Ян Стрейс

– Погоди! Надо на магию тут всё проверить, а то нарвём-ся! – тревожно предупредил Филат, но Ева уже подбежала и, наклонившись над Албычем, окликнула его. Ледяной контур вспыхнул ярче. Албыч открыл глаза. Ледяной человек внутри растёкшегося контура из красной глины приподнял голову. Еве стало страшно – одна фигура лежит, другая приподнимается.

– Не надо… я слышу… просто я… слаб… – прошелестел едва различимый голос. – Ева – дохни на меня! Твоё дыхание придаст мне сил.

– Не вздумай! – предупредил Филат, но Ева уже дохнула на контур Албыча. От её дыхания по льду прошла волна голубоватого света.

Голос голема стал громче:

– Спасибо – Ева! Я – чувствовал – что ты – здесь! Когда – ребёнок – согревает дыханием – замёрзшую птицу – разве – он даёт ей – тепло. Это – вопрос. Он делится – с ней – жизнью.

Говорил он медленно. Слова выкатывались, точно монеты, когда уличный кофейный автомат выдаёт сдачу. Порой выпадало сразу несколько монет, а порой пауза возникала после каждого слова.

– Не бойтесь – я не причиню вам – вреда. Вас обоих – я – знаю – давно и хорошо. Тебя – Филат – я часто видел, когда ты был – ребёнком. Мы были знакомы с твоей – мамой. А тебя – Ева – я знаю ещё дольше. Ещё до твоего рождения – я знал – что ты должна – появиться на свет. Девочка – которой – доверяют – Магические животные. Моя задача – была – хранить тебя.

– Но тебя же сделал Фазаноль, – сказал Филат.

– Фазаноль – изготовил – два моих контура. Глиняный – и – ледяной. Он хотел сделать – умного жестокого голема, который повиновался бы ему. Но третий контур – заполнился – сам. Раньше – чем это сделал – Фазаноль. Кто-то другой – вложил – в меня – душу. Я помню – что моя душа была – огнём. Это – я – помню. – Огромный человек вздохнул. Взметнулись бумажки и пыль. Пустота внутри Албыча засасывала воздух. – Вместе с душой – ко мне пришла – цель. Хранить девушку – которой – доверяют – звери. Это меня – удивило. Получить душу – уже с целью. Кажется, это называется – предназначение. Я ушёл – от Фазаноля и стал жить – один. Моему прежнему хозяину это – не понравилось. Он подослал ко мне – гиганта – с дробящей дубиной. Я прошиб им – две бетонных стены. А некоторое – время спустя – моя душа – потерялась. Я знаю – в этом виноват – Фазаноль. Уничтожить душу – он не мог – только спрятать. След моей души – ведёт в Магтербург. Я долго – искал её. Не нашёл. Без души – я плохой. Тут у меня – пусто. Точно хочешь – взять что-то рукой – которой – нет. И то, что хочешь взять, – того тоже нет. Но ты – хочешь.

Голем оглянулся и, посмотрев на свою оторванную руку, сделал плечом движение, будто хотел приподнять её. На это у него ушло слишком много сил, и Еве опять пришлось дохнуть на него, поделившись своими.

– Хорошо тому – у кого никогда – не было души. У кого была и – кто её потерял – тогда скверно. Но и без души – я не забыл – свою цель: найти девушку – которую любят звери, и – хранить её. Плохо, что теперь я – делаю это – просто по обязанности – ведь любовь осталась – в душе. И без души – я временами – становлюсь – опасен. Меня – боятся.

Ева вспомнила, как он бил посохом змея. Стожар опустился рядом с Албычем на колени.

– Ты упоминал о моей маме! – напомнил он.

– В прошлом – Фазаноль уничтожил – многих стожаров – давая им невыполнимые – поручения. А я – голем – у которого – потеряна – душа. Я был согласен – что Фазаноля надо – уничтожить. Но убить его – трудно. Фазаноль состоит – из материи – первомира. Какими искрами – какой магией – можно уничтожить – живую – жидкость? Если уцелеет хоть капля – Фазаноль – возродится вновь.

– Но если так, зачем моя мама с ним связалась? Почему не сбежала вместе со мной? – раздражённо спросил стожар.

– Ты забыл – про магический – кредит. Фазаноль – поступил – коварно. Он не закрыл – самого кредита – хотя – мог бы. Напротив, он растянул срок кредитования. Однажды я выиграл – в штосс – у мага – который взял – магический кредит. Пустота – схлопнула его – и разорвала изнутри. Неприятное зрелище. Он просил у меня – дать ему немного – рыжья – я не дал – ведь я выиграл.

Ева подумала, что в образ идеального героя Албыч явно не вписывается.

– А вы почему не заплатили за мою маму? Пусть бы она должна была вам, а не Фазанолю! – с укором воскликнул Филат.

Фигура грузно шевельнулась:

– Твоя мама – обратилась ко мне – слишком поздно. Продлив кредит – Фазаноль устроил всё так – что вздумай кто-то другой покрыть долг твоей мамы – ему пришлось бы – заплатить очень – дорого. И потом – ты забыл – у меня – нет – души. Моя работа – охранять девушку – которой повинуются звери – но не платить кредит – за чью-то маму, – жёстко сказал Албыч.

Филат тихо застонал. Одному голему хозяева велели ухаживать за котом – охранять его и кормить. Голем круглосуточно охранял кота и заботливо кормил его, однако кот умер от жажды, потому что голем его не поил. При этом голем знал, что кот нуждается в воде. Однако он руководствовался точными инструкциями.

Красноватая глина оплывала. Ледяной человек внутри разливал грустное голубое сияние. Или оно только казалось грустным, поскольку магия не имеет эмоционального окраса?

– Твоя мама – догадывалась – из Теневых миров – она не вернётся. Каждый предмет там – имеет – тысячи слоёв. Вот – ты уронил – ключ. Поднимаешь его – но это уже – не твой ключ. А неправильный ключ – откроет – неправильные двери. Как вернуться оттуда – где всё ненастоящее. Тут как во сне – прорываешься из одного сна – в другой. Фазаноль – сам опасается Теневых миров. Поэтому – он отправил туда – твою маму.

Филат провёл пальцем по пыльному полу:

– И мама согласилась? Из-за меня и из-за кредита?

– Она надеялась – что то, за чем её послали – поможет против Фазаноля. Затащит его самого – в Теневые миры. Ведь он – не просто так – их опасается. Он лжец, но там одни иллюзии – а иллюзиями нельзя питаться. Твоя мама – пошла на риск – и не вернулась. Но она – жива. В Теневых мирах – нет смерти – но можно – забрести так далеко – что не вернёшься – никогда.

– За каким артефактом Фазаноль послал маму?

– Не за артефактом. За баранцом. Ты слышал – о нём – это вопрос.

– Нет.

– Существует рыжьё. Существует зелень. Есть зелёная магия – которую растят – с участием рыжей. В подвале у Колотило – например – используют вместо солнца – сияние жар-птиц.

– Знаю, – нетерпеливо перебил стожар.

– Никогда не говори – «знаю». Лучше молчи – чтобы узнать больше. У зелени – с примесью рыжья – куча дополнительных возможностей. Но зелень – всё равно останется – зеленью. Кроме рыжья и зелени существует ещё один вид магии. Эта та магия, которую производит баромец. Ещё его называют «баранец». Мне лично – больше – нравится «баранец» – лучше отражает суть! – произнёс Албыч, выкатывая слова как монеты.

– Баранец – это как баран? – спросила Ева.

– Похож на барана. Но он не животное. И не растение. Он что-то среднее! Зелень, выросшая на рыжье – всё равно – зелень. Тут же – отдельная форма – оливковая магия. Уникальная. Фазаноль – давно мечтает – до неё добраться.

– Чем она так хороша?

– Она всем хороша. Японцы обожали рассуждать – на тему «Ученик с мечом – сильнее хорошего – мастера-рукопашника». «Плохой стрелок – из ружья – сильнее – мастера с мечом» и так далее. Так и оливковая магия. Даже слабый маг, имея – оливковую магию, поставит всё – с ног на голову.

– Почему? Она так сильна?

– Тут не в силе дело. Сильнее, конечно, рыжьё. Но оливковую магию – невозможно блокировать – ничем другим – кроме такой же оливковой магии. Я навожу на тебя простейшее заклинание – какой-нибудь кувалдус за пять капов – тебе известен блок – но ты ничего не можешь – предпринять. Бах! – мокрое пятно. За пять капов. Представляешь, что будет – если Фазаноль его получит.

Албыч замолчал, давая себе отдохнуть. Ледяной контур слабо пульсировал.

– Я опишу баранца – по рассказам заурядцев – так тебе проще будет – понять. Три века назад сэр Томас Браун – англичанин – скитался по русской пустыне – так он называл степь за Волгой. Поссорился с ямщиком, который – высадил его – прямо в поле, требуя какой-то «наводка». Томас Браун решил, что – русский хочет выведать – секрет наводки – английских пушек, и как истинный патриот своей страны решил – умереть, но тайны не выдать. Ямщик, по его описанию, дикий muzik огромного роста, обросший клочьями бороды – рассвирепел – вышвырнул храброго англичанина из телеги – и уехал, так и не узнав секрета «наводки». Сэр Томас Браун брёл всю ночь – а под утро – увидел – сияние. Несколько баранов – с золотой шерстью – испускали яркий свет. Он – подкрался – и обнаружил – бараны – не могут – убежать. Бараны имели пуповину, которой были – соединены с землёй. Пуповина – как стебель растения. На других стеблях росли бараны поменьше – как ягнята.

– Бараны были с золотой шерстью? – спросила Ева.

– Да – но они – не летали. И крыльев – не имели. Просто – паслись на лугу. Съедали ту траву, до которой могли дотянуться, не оборвав – свой стебель. Томас Браун пришёл – в изумление. Три ночи – наблюдал – за странными баранами. Днём растение – втягивалось в землю. Ночью – показывалось из земли вместе с баранами. На четвёртую ночь – Браун услышал волчий вой. Пришла – волчица – со взрослыми волчатами. Они сорвали со стебля – одного – из юных баранов – разорвали его и съели. Баран испустил сок, похожий на кровь – и на сок – растения.

Албыч опять замолчал, собираясь с силами. Пока он молчал, Филат достал вещун и торопливо пролистал.

Голубоватый ледяной человек вновь запульсировал. Ева разобралась уже, что каждое слово отбирает у Албыча силы. Значит, вопросы надо задавать по сути.

– А золотое руно – тоже татарский овен? – спросил стожар.

– Богиня облаков Нефела – не творила своего – золотого барана. Где-то за Волгой она сорвала – баранца – перевязала ему пуповину – одарила его крыльями – и отправила за детьми. В Колхиде – барана принесли в жертву – руно выкрал Ясон – и в финале золотое руно – оказалось на хранении у гарпий… Некоторое время назад мне стало известно, что Фазаноль проявляет – к золотому руну – интерес. Конечно, в нём немало рыжья – но я заподозрил, что дело в ином. Для баранца не существует границ между мирами. Он странствует туда и обратно. Ведь и прежде он – не проваливался под землю – Томас Браун ошибался – днём баранец уходил – в Теневые миры. Травы из Теневого мира – не такие сочные, как наши. Поэтому – пасутся баранцы – у нас. – Голос Албыча стихал. Магия уходила из его ледяного контура. Волна от дыхания Евы пробежала по голубоватому льду и тотчас схлынула. Филату и Еве приходилось прислушиваться, чтобы разбирать слова. Однако его голос звучал всё так же мерно, словно сыпались монеты. Только сыпались они всё тише и тише. – Чтобы добраться – до баранца – Фазанолю нужны – золотое руно и Лайлап. Лайлап может найти любого зверя, если есть – образец запаха. Теперь Лайлап – у Фазаноля. Они – отняли его – у меня. Я надеялся, что – смогу защитить – пса. Но – не – хватило – сил, – Албыч опять взглянул на свою оторванную руку, точно укоряя её в чём-то.

– Даже в Теневых мирах?

– Разве Зевс сказал – «Только – в нашем мире». Это вопрос. Лайлап – способен найти – любое животное – повсюду. Баранец одновременно – и растение – но раз – его выслеживали и – разрывали волки, то и Лайлап – сможет. Хорошо – что – я забрал – золотое руно – у гарпий – и спрятал его.

– Среди артефактов главного хранилища?

Ледяной человек привстал на локтях и, оторвавшись от своего оплывшего глиняного силуэта, выглянул в чердачное окошко, составленное из четырёх пыльных стеклышек.

– Среди – артефактов – ГХМВ, – отчётливо произнёс он. – В дальнем углу – стеллаж – с кувшинами – рядом тяжёлый камень – с прикованным к нему – боевым молотом. Надо подойти к камню, произнести «воттыгдеус» и – выпустить в камень зелёную искру.

У потолка что-то зашуршало. Белая нить паутины шевельнулась от сквозняка. Вскинув голову, Филат увидел круглый летающий глаз, который, забившись в дальний угол и спрятавшись за паутиной, внимательно наблюдал за ними. Поняв, что рассекречен, глаз метнулся к окну. В полёте он бросался из стороны в сторону, спасаясь от возможных искр. Послышался звон стекла. Верхнее стёклышко разлетелось. Выскочив наружу, глаз стремительно набрал высоту и умчался.

Добежав до окна и высадив ещё одно стёклышко, Филат атаковал глаз магией, но не попал. Глаз лишь покачнулся в воздухе и скрылся, выписывая в небе крутые петли.

– Осьмиглаз следил за нами! – воскликнула Ева. – Теперь ему известно, как найти золотое руно!

– Нет, неизвестно, – мерно сказал Албыч.

– Как неизвестно?! Он подслушал!

– Осьмиглаз – шпион. Фазаноля – ждёт сюрприз – в хранилище – нет золотого руна – хотя я – побывал там. Пусть ищет иголку в стоге сена – где – её – никогда не было. Восклицательный знак. Смех.

– Где руно на самом деле?

– Не – знаю.

– Но ты же унёс его из квартиры у гарпий! – удивилась Ева.

– Я – унёс. Но это – было – не – руно. Кто-то подменил его – использовав состриженную шерсть – от настоящего руна. Поэтому я смог убрать змея. Но это была – просто – баранья – шкура. Тогда я решил – пустить Фазаноля по ложному следу – и отправился в хранилище. Там и оставил подделку.

– А где руно?

– Не знаю. Уверен – руно – подменили сами гарпии.

Ледяной человек улёгся в глиняный контур. Ева увидела, что лёд начинает таять. Тот магический лёд, который не растаял бы даже в огне.

– Ты умираешь? – спросил стожар.

Албыч тяжело качнул головой. На лбу и на груди ледяного человека появились трещины. В трещинах проступила вода.

– Я не могу умереть. Ничто – рождённое однажды – умереть уже не может. Но вскоре – магия во мне – иссякнет, и вы – перестанете слышать – мой голос. Слишком глубокие – раны. Будьте осторожны – больше я не смогу – помогать вам. Вас ищет змей. Он пришёл из Теневых миров. Фазаноль приманил его. Я его ранил, но он быстро залечивает раны – он может появиться отовсюду – берегитесь.

– Можно как-то уничтожить змея? – быстро спросил Филат.

– Трудно. Разве что – он столкнётся с кем-то – равным по силе.

Голос Албыча затихал. Монеты слов раскатывались всё тише, словно падая на тряпку. Еве и Филату приходилось вслушиваться, и всё равно они пропускали часть слов.

– Вас же можно починить! – сказал Филат.

– Хотите – помочь мне – найдите мою душу. Восклицательный знак. Мольба. Тогда я помогу – тебе – найти твою маму – Филат.

Стожар схватил его за уцелевшую руку. Один из пальцев голема сломался. В руке у Филата осталась крошащаяся красная глина.

– Ты знаешь, где она?

– Она там – где баранец. Думаю – она – нашла его – но не может вывести. Слишком много – иллюзий – невозможно найти дорогу – возможно, я смог бы помочь – вернись ко мне душа. С ней – я начинаю – пламенеть – и могу гораздо больше. Ты поможешь мне – это вопрос.

– Я помогу тебе. Это ответ, – сказал стожар.

Албыч не отозвался. Его ледяной контур погас и начал быстро таять. Сделался рыхлым и влажным, как снеговик в оттепель. Лишь крошечная голубоватая искорка продолжала пульсировать в мокром расползающемся снегу и, кажется, не собиралась гаснуть. В разбитое окно задувал ветер – насвистывал как на флейте. Покачивалась паутина на потолке в том месте, где прежде прятался летающий глаз.

Ева сгребла в руку котошмеля и сжала пальцы. Котошмель недовольно царапался, кусался, но жало в ход не пускал. От него исходили волны жизни и тепла, и не было так страшно.

– Албыч умер? – спросила Ева.

– Он же сказал тебе: «Однажды рождённое не может умереть». Это базовая истина для всего сущего. И потом: он не человек, а голем! Им-то вообще бояться нечего.

Ева с сомнением покосилась на глину и воду.

– Големы даже утонуть не могут, – продолжал стожар. – Самое скверное, что может случиться с големом, – он будет идти по дну, пока не выберется на сушу. Лет триста назад затонул корабль, который вёз големов из Европы в Южную Америку. Так до сих пор на сушу големы выползают – вполне себе живёхонькие, разве что водорослями обросли. Причём на разные континенты выползают – кто в Африке, кто в Северной Америке… Одного в Исландию занесло… Такая вот стожарская быль!

Ева зачерпнула ладонью глины.

– Глину не бери! – распорядился стожар. – Глину мы отыщем! А вот льда возьми немного… Вон там несколько кристаллов не растаяли!

– Думаешь, понадобится?

– Конечно! Если найдём душу – всё прекрасно оживим! Погоди, якорный бабай, не отвлекай! Надо его спрятать!

Филат, немного поразмыслив, принялся носиться вокруг Албыча и подобранной тут же щепочкой чертить на грязном полу руны. Когда последняя руна была готова, руны разом вспыхнули и между ними пробежал тонкий голубоватый луч. Голем исчез.

Стожар удовлетворённо кивнул и спрятал щепочку в карман:

– Знаешь стожарскую поговорку? Лучший замочек – это гора Эверест, поставленная над копилкой ребёнка-мага… Даже если Осьмиглаз явится сюда со всеми своими глазами, он ничего не разглядит. Нужно будет повторить всё те же руны в тех же местах. И той же щепкой, которая у меня в кармане.

Глава 11

Домовой Еремеич

«…Между Волгой и Танаисом у самарских племён водится знаменитое овцевидное растение баранец – иные неправильно пишут «борамец», – кора которого походит на овечью шкуру; это руно тщательно снимают, и знатные люди обыкновенно подбивают себе им платья и рукавицы, дабы было теплее. Оно обладает такою способностью сушить и согревать, что высушивает всю траву вокруг себя, прежде чем завянет, почему некоторые, плохо осведомлённые, предполагали, что оно обладает разумом и питается близ находящеюся травою».

Якоб Рейтенфельс

Всю обратную дорогу Филат был мрачен и о чём-то размышлял. Шли они вдоль насыпи. Филат поднимал с земли мелкие камешки и, щёлкая их ногтем, ускорял взглядом. Поначалу Ева не относилась к этому серьёзно, но лишь пока не увидела, как один из камешков насквозь пробил дорожный знак.

– Может, ты успокоишься? – спросила Ева.

– Я спокоен, дохлый хмырь! Спокойней меня был только атлант, провалившийся в жидкий азот! – мрачно сказал Филат. – Не верю я, что моя мама полезла бы в Теневые миры, не имея плана! Она всегда всё просчитывала. Ведь она стожар!.. Как думаешь, этот тип не обманул про душу и про мою мать?

– Мне кажется, Албыч сказал правду.

– Вот и я думаю, что не соврал. Хотя кто их знает, этих големов… Душу ему подавай! Держи карман шире! – И Филат угрюмо замолчал.

– Тебе не стыдно?! Он спас нас от змея!

– И что? Каждый делает что хочет: хочет – спасает, хочет – не спасает! Вообще всем на всех наплевать… Каждый сам за себя! – огрызнулся стожар, но Ева ощутила происходящую в нём борьбу. Филат-циник боролся с Филатом-идеалистом, и пока было непонятно, который из двух возьмёт вверх.

И, чтобы не мешать этой борьбе, она перестала лезть к Филату. А тот горстями подбирал камешки и, давая своему раздражению выход, запускал их со скоростью пули.

В Кудрино Ева и Филат прибыли ближе к вечеру. По двору, размахивая метлой, прыгал лешак Лёша. С дерева доносились жалобные вопли. Задрав голову, Ева обнаружила на одной из ветвей двух французских туристов. Один, с короткой светлой бородкой, снимал на камеру в телефоне. Другой честно паниковал и вопил. Лешак подскакивал и пытался сшибить их метлой.

– Опять щепочки от чеховского дуба отколупывали… – догадался Филат.

Откуда-то выскочила девушка и принялась с визгом колотить лешака пакетом.

– А девушка почему лешака не боится?

– Так это ж экскурсоводы! Они как библиотекари – их ничем не напугаешь! Можешь ребёнка жвачкой к крыше автобуса прилепить – и экскурсовод даже не почешется. Он ко всему привычный.

– И что теперь будет?

– Да ничего не будет. Сейчас магзели приедут.

И правда, в чеховский дворик втиснулась двухместная магшинка. Её колёса были скорее как декорация, а на крыше разместились два куриных крылышка. Из магшинки выбрались два магзеля. Один из них лениво, явно не собираясь догонять, погнался за лешаком. Лешак, отбежав на пару шагов, стукнул по земле метлой, уменьшился до размеров мыши и мгновенно юркнул в нору в корнях. Другой магзель, вытащив из кармана крошечную лесенку, разложил её вдвое, потом вчетверо, потом в восемь раз. Пользуясь лесенкой, магзель спустил с дерева французов, а когда те бросились его благодарить, поочерёдно хлопнул их по лбу смешным молоточком, похожим на детскую пищалку. Французы, застыв, удивлённо уставились друг на друга.

Магзели стёрли с телефона француза видеозапись, погрузились в свою красную магшинку с крылышками и улетели.

– А экскурсоводшу почему не стукнули молоточком? – спросила Ева.

– Так это ж экскурсоводша! У них память кратковременная! А если и не забудет, так всё равно ей никто не поверит! Будет ещё одна городская легенда! – отмахнулся Филат и пальцем обвёл табличку «Докторъ А. П. Чеховъ». Выглянула химера, произнесла «Бе-е-е!» и попыталась толкнуть Филата рогами. Филат швырнул через голову химеры горсть сухого кошачьего корма. Львиная голова кинулась за кормом, унося вместе с собой и голову воинственной козы.

* * *

Ева толком не знала, что ей делать в Кудрино. Обошла комнаты, похлопала буфетом, в котором со времён Чехова остался пряник в форме сердца. Бермята, вечно испытывая голод, порой порывался его съесть, но на прянике даже зубы не оттискивались. Он был такой степени окаменелости, что с ним не мог сравниться даже батон в художественной школе, служивший для натюрмортов. Тот самый, которым гениальный художник Гоша Приталов выбил два стекла в окне, когда, рассвирепев, бросил его в другого гениального художника, отчисленного потом с ним вместе.

Центр столовой занимала магическая стиральная машина. Внешне она была такая же, как обычная, только колёсико переключения режимов имело иные подписи:

«Ковры-самолёты».

«Промывка золотого песка».

«Красная шапочка, синяя борода, чёрная рука и др. маг. реквизит».

«Одежда привидений».

«Сухая стирка сглаженной одежды».

«Бережная стирка джиннов».

«Антистирка: превращение внешне чистых вещей во внутренне грязные».

Чаще всего стиралку использовали в режиме мультиварки, который тоже имелся. Можно было засыпать ведро грязной картошки, промыть в режиме «ковёр-самолёт», а потом включить на полную катушку и получить вкусный суп.

В тоске по великим делам Ева засыпала в стиралку всё, что было нужно для борща, а в финале, действуя по наитию, сунула туда же найденное в холодильнике голубоватое яйцо, которое сочла за куриное. Потом отправилась в свою комнату и достала с этажерки общую тетрадь. Ссылаясь на то, что тетрадь общая, Филат вечно пытался в неё заглянуть, а Ева её оберегала. Не надеясь на свою магию, она пускала в ход женскую хитрость. Настоящую тетрадь прятала, а вместо неё подкладывала другую, с такой же обложкой. В фальшивой тетради на первой странице было крупно написано:

«Мой сикрет. ФиЛат – Идиот, но я лУблу его бэ-э-ээзумно!»

Неизвестно, что ещё Филат надеялся прочитать, но он зачем-то заглядывал в фальшивую тетрадь каждый день, читал этот текст и радостно краснел. Наверное, жаждал новых откровений. И Ева эти откровения ему подбрасывала примерно в том же стиле.

Настоящая же тетрадь, которую Ева положила перед собой на бывший столик Марии Чеховой, была вовсе не дневником. В ней прыгающим, несколько медицинским, но в целом читаемым почерком было написано:

«+» означал, что великая цель успешно выполнена.

«—» – что не выполнена.

«??» – что Ева понятия не имеет, выполнена она или нет, потому что – как узнать? Как отмечать поезда и вагоны, в которых она побывала?

«+—» – что цель была почти выполнена, но что-то помешало. В данном случае это был зловредный псих, который стал загораживать Еве, бегущей вверх по эскалатору, дорогу. Причём лицо у него было такое праведное, словно он совершал подвиг.

Сверившись с тетрадью, Ева решила достигнуть цели № 8. Только рисовать стала не человека, а гарпию Окипету. Это была классическая гоголевская красавица. Лицо круглое, губки пухлые. Глазки опущены. Должно быть, хозяйка сама сознавала, какие хитрые, умные и насмешливые у неё глазки, и намеренно их прятала. Но временами вскидывала – и тогда её собеседника словно отбрасывало. «У-у-у, змеища!» – думал он, а Окипета уже вновь опускала глазки.

В коридоре заскрипели половицы. Ева накрыла рисунок листом в клеточку. В комнату вошёл Филат, всё ещё мрачный, но уже что-то для себя решивший. Это Ева определила по его походке.

– Так и быть! Поищу его душу… Только ради тебя! Ты меня уговорила!

Ева удивлённо воззрилась на него. Она, кажется, никого не уговаривала.

– Только не думай, пожалуйста, что я ему верю!.. – продолжал Филат. – Просто интересно, правду ли он мне сказал… В магический штосс Албыч кого только не обыгрывал – а там же вперёд надо думать, и за противника тоже… Ну-ка, если бы ты была Фазанолем, куда бы ты спрятала душу голема?

– Откуда я знаю!

– Скажи первое, что придёт тебе в голову! Ну, быстрее!

– Ну, душа – она как огонь. Уничтожить её Фазаноль, наверное, не смог бы. Но сделал бы так, чтобы она застряла между высоким и низменным! – рассеянно ответила Ева.

Филат моргнул.

– Это как? – быстро спросил он.

– Ну, не знаю… Ты просил же первое, что придёт в голову. Я и представила себе два больших промышленных магнита: высокое и низменное, а между ними – застрявшая душа.

Лоб стожара рассекли морщины, а знаменитые, будто из шубы выстриженные, брови встали дыбом:

– Ну и воображение у тебя!

– Обращайся, мне не жалко! Красота, доброта, скромность – всё к твоим услугам! – вздохнула Ева.

Она скомкала тетрадный лист и швырнула его в Филата. Тот засмеялся, но вдруг увидел рисунок и стал серьёзным:

– А-а… так ты тоже о ней думаешь!

– О ком?

– Об Окипете. Это же ты её нарисовала?

– Да… – удивлённо подтвердила Ева.

– Окипета была влюблена в Пламмеля. Совершенно испанские страсти. Она за ним то с мечом гонялась, то молнии в него метала… Знаешь, у общежития МГУ кончик шпиля сколот? Так это она. Он тоже товарищ горячий, в долгу не оставался… Помню, маленький гуляю я с мамой за ручку по Магскве – и тут над головой у нас пролетает памятник трамваю… Реальный трамвайный вагон, очень старый. Летит – аж свистит! Магии в него вложили тысячи полторы магров, не меньше… Кувыркается в воздухе, столбы сшибает… Пролетел в одну сторону по проспекту, потом кто-то его поймал и зашвырнул обратно… И опять легковушки сметает, столбы падают, провода искрят! Я такой: «Мамочка, милая, что такое? Опять трамвайчик летит!» А она мне: «Не бойся! Это не трамвай летит! Это Пламмель с Окипетой опять что-то не поделили!» Ну а потом Ясень Перец полюбил Белаву… Белава, конечно, дохлый хмырь… тоже то ещё сокровище, но хотя бы спокойная. Кинжалами не размахивает, молний не метает…

Еве стало жалко красавицу-гарпию.

– А Окипета что? Сильно была огорчена? – спросила она.

– Не знаю. Хоть мы с мамой и жили у них в тот момент, я не заморачивался. Я был милое капризное дитя, взрощенное на коленях у мамы и у «гой еси» Аэллы, которая всё на свете знала лучше всех. Ну злится рядом тётя Окипета. Ну шипит, ну капает ядовитой слюной, ну сносит стены, ну ругается на санскрите! Это ещё не повод, чтобы пропускать мультики! А если тётя будет очень уж буянить, я наябедничаю доброй бабушке Келайно, и она до тех пор будет палить в тётю из кольта сорок пятого калибра, пока тёте не надоест отбивать пульки, она не поймёт намёк и не уйдёт в другую комнату.

– А потом?

– А потом Окипета будто бы утихла. Но никто не знает, что на самом деле происходит в душе такой женщины, как Окипета. Но если допустить, что Окипета узнала, будто Пламмель охотится за золотым руном…

Внизу открылась дверь. Химера, цокая копытцами по паркету, помчалась смотреть, кто пришёл. И тотчас так же бегом кинулась обратно, в панике скатывая ковровую дорожку на лестнице. Это означало, что Настастья вернулась не в духе.

Заскрипели ступени. Настасья поднималась наверх.

– Я устала! – сказала она, капризно останавливаясь в столовой. – Если бы Бермята был настоящий мужчина, он принёс бы мне стул!

Бермята крякнул, хотел что-то брякнуть, но сдержался и принёс табуретку.

– Да-а-а! – протянула Настасья, по привычке оставляя рот чуть приоткрытым, что делало звук насмешливым и протяжённым. – Неплохо! Конечно, не стул, но всё же видно, что ты над собой работаешь…

– Убоись! Зачётная мысль! – вдруг радостно воскликнул Бермята. – Борщиком пахнет!

Подставив кастрюлю, он открыл стиралку – и оттуда хлынул борщ. Спустя минуту борща было уже по колено. Пока все вопили и бегали, Настасья, вскочив с ногами на табуретку, перепрыгнула с табуретки на машинку и уняла водопад.

– И кто это всё сделал? – сухо уточнила она.

– Я, – призналась Ева.

– Ты включила режим магического горшочка! Вот эта вот лампочка не должна была гореть! – Бермята облизал пальцы. – А так ничего получилось! Довольно съедобно!

Из стиралки выскочила красная саламандра и, быстро пробежав через комнату, скрылась за мебелью.

– Надеюсь, ты не брала из холодильника яйцо? – поинтересовалась Настасья. – Впрочем, это не очень редкий вид… «Саламандра египетская огнедышащая»… Жрут что попало, поджигают что придётся. Но мемориальных чеховских мест и так довольно много. Лопасню ту же взять…

Филат бросился ловить ящерицу и благополучно изловил её.

– Браво! – похвалила Настасья. – Ну, рассказывайте! Видели Албыча?

Ева и Филат рассказали. Настасья слушала не перебивая. То покусывала косу, то кончик согнутого пальца, то пощипывала себя за нос. Всё это служило признаком её живейшего интереса.

– Жалко Албыча! – сказала она в конце. – Я не ошиблась: тогда у гарпий он нам жизнь спас! И про баранца любопытно! Профессор Звенидраг занимался баранцом. Его удивил факт, что его искали двести лет, но так и не нашли. Более двадцати научных работ доказывают, что баранца не существует! Мол, за баранца принимают хлопчатник. Другие спорят: «Нет, коллега! Древовидный папоротник, именуемый Cibotium barometz». Третьи: «Нет, это Lycopodium selago L., он же баранец обыкновенный». Четвёртые бубнят: «Нет! Это из рода Raoulia, из семейства Астровых, они же Vegetable Sheep (Овощная овца), и Vegetable Lamb!»

– Ну и что тут такого? – спросила Ева.

– Как что? – удивилась Настасья. – Покажи мне двадцать средневековых работ, которые бы доказывали, что не существует, например, дракона! Нету таких работ! А тут спор из-за овощной, извините, овцы! Научный спор! На латыни! Диссертации защищали! Куча наблюдений, воспоминаний очевидцев, но вот так, чтобы сорвать и засунуть в гербарий или утопить в банке со спиртом, как любят учёные, – такого не было! Сигизмунд Герберштейн, Адам Олеарий чуть не уморили себя рассуждениями о баранце, после чего пришли к выводу, что это «непознаваемый скифский растительный баран», обитающий в России и в Средней Азии…

Настасья потянулась. Спина у неё была гибкая, хотя рядом со стожаром понятие «гибкость» приобретало новое наполнение. Филат гнулся так, словно у него вообще не было костей. Например, пока Ева рассказывала о баранце, он дважды чуть под стулом не протёк.

– Больше у вас ничего не происходило? Ну, так и быть… теперь наградим вас своими новостями! – сказала Настасья. – Правда, они не слишком утешительные. Мы виделись с гарпиями. Гарпии рвут и мечут. Рвут крыши киосков, а мечут автобусные остановки! В Выхино окаянном сегодня ночью будет шумно и весело.

– Призрак клинический! – насмешливо прогудел Бермята. Он стоял у шкафчика и, настраиваясь на приготовление ужина, грыз сухую вермишель.

– Гидрометцентр уже подстраховался! Объявил, что в отдельных районах Магсквы возможны ураганы.

– А откуда там знают?

– О! Они всё знают. Там работает муж одной моей знакомой подмагсковной ведьмочки… У мужа кабинет с огромным окном. Он целый день сидит и глазеет в небо. Видит, например, что все тучи летят на север, а одна ни с того ни с сего снизилась, полетела против ветра, хлебанула воды из озера, развернулась на сто восемьдесят и ни с того ни с сего помчалась на юг. Он мигом догадывается, что элементали огня собрались где-нибудь вместе, а элементали воздуха и воды собираются их хорошенько пробомбить… Но напрямую не может, конечно, написать про элементалей, а то его психом сочтут… Кидается к компьютеру и начинает на клавиатуре барабанить: «Смещение атмосферного фронта. Погода в целом ясная. Ветер порывистый, переменный… В отдельных районах столицы вероятны ливневые дожди!»

– А почему гарпии злятся? – спросила Ева.

– Скверные новости, Пятачок! Одна из гарпий исчезла! – сказала Настасья.

– Окипета! – воскликнула Ева.

Настасья поражённо уставилась на неё.

– Откуда ты знаешь? Да, Окипета… Послушала бы ты Аэллу: «Ох ты гой еси, Настасья королевична! Ты верни нам сестрицу нашу заблудшую! Разорвём мы её на клочья малые, оплачем слезами горючими!» Дальше упрощу для ясности: «Мы переживаем. Обычно она никогда так надолго не исчезала. Лишь однажды, когда влюбилась в Синдбада-морехода, а он оказался таким негодяем… Она потратила все наши сбережения, стреляла в него из плазменной трубы неснимаемым сглазом… знаете пустыню Сахару?.. какой там был хороший сад! Синдбад чудом выжил и сбежал в чудный город Багдад… Али-Баба был немного лучше, но и тот сбежал от Окипеты в чудный город Багдад! В общем, все в финале сбежали в Багдад. А Багдад, надо сказать, крышуют очень серьёзные джинны, и соваться туда опасно».

– А Пламмель? – спросила Ева.

Настасья куснула нижнюю губу. Уставилась на Еву, а потом, мгновенно сообразив, откуда может дуть ветер, повернулась к Филату:

– Это ты ей про Пламмеля сказал?.. Да, настоящая женщина – как угон трамвая. Вечно ездит по кругу. Окипета была влюблена в Пламмеля. Он её бросил. Потом кто-то попытался взломать защитный купол гарпий… А Окипета знала, что руно нужно Фазанолю, а посылает он обычно Пламмеля! Неизвестно, что пришло ей в голову… Может, хотела отомстить, а может – вернуть Пламмеля… И вот, таясь от всех, она подменила руно и унесла его с собой, пока мы сидели в засаде!

– И Албыч ночью взял не то руно! – воскликнула Ева.

– Это была идея очень среднего масштаба! Но всё же руно уцелело, и знала об этом только Окипета. И Подарга ещё знала, потому что утром Окипета попросила её отвезти к трактиру Колотило сумку.

– Значит, в такси была Подарга! Мы правильно определили!

– Да, Подарга! Окипета не хотела сама лететь с сумкой, чтобы не привлекать внимания. У трактира они встретились. Окипета взяла у Подарги сумку, исчезла за дверью, и из трактира она больше не выходила.

– Гарпии её не искали?

– Искали! Всё в трактире разнесли. Циклопы выпишутся из больницы только к концу недели.

– А Колотило как?

– Вначале разрядил в гарпий два сглаздамата, а когда приехали магзели, он сглаздаматы выбросил, протёр приклады проспиртованной салфеткой и притворился потерпевшим… Короче, утверждает, будто понятия не имеет, где Окипета. И я ему верю… Ну, на этот раз.

– А зачем тогда она приехала в трактир? – спросила Ева и тотчас вспомнила про окно в комнатке Колотило. Жестяной козырёк и молодые деревья с редкой листвой сразу за ним.

– Теневые миры! Окно! – охнула она.

– Точно! Окипета знала про выход в Теневые миры из комнатки Колотило. Прошла через кухню, где её видели гномы, и скрылась в Теневых мирах. Помнишь железный козырёк под окном? Прямо под ним на траве лежал её жёлтый платок…

– Но почему она ушла в Теневые миры?

– Возможно, надеется спрятать там золотое руно. А возможно, заманивает Пламмеля в Теневые миры, чтобы отомстить ему! Или есть ещё какие-то причины, нам пока неизвестные.

– Ты же говорил, если из Теневых миров не вернёшься через полчаса – не вернёшься уже никогда? – Ева тревожно взглянула на стожара.

– Говорил. Но у неё руно, – отрывисто сказал Филат. – И вообще: гарпии – это гарпии. Отражать молнии зонтиком вполне в их стиле. Есть такой момент – называется «ошибка выжившего». Если на человека трижды сбросили с крыши наковальню и ни разу не попали, он решает, что это вообще не угроза. И в четвёртый, самый важный для него раз поленится даже голову лишний раз задрать…

Внезапно химера, прятавшаяся под столом, резко вскочила. Козьи рога врезались снизу в столешницу. Полетели тарелки. Бермята погнался было за химерой с воплями «Огнедышащий Мамай! Ты что творишь, вакуоль вегетативная?!», но Настасья схватила его за рукав.

– Смена активностей! Спасайся кто может! – произнесла она тихо.

Химера пятилась – именно пятилась! – из-под стола. Настасья схватила швабру и, не приближаясь к столу, приподняла скатерть. Под столом, ближе к дальней ножке, прорезался узкий серый шов – заплатка на пространстве, истекающая мертвенным сиянием. Из шва словно пена просачивалось существо со складчатыми выдвигающимися челюстями. Одна из челюстей задела ножку стола. Охромевший стол закачался.

– Змей! – крикнула Ева, издав визг, которому позавидовала бы любая гарпия.

Знакомая боль пронзила стожару запястье. Филат попятился, из грозного стожара сразу став дрожащим щенком. И таким мгновенным было это превращение, таким внезапным! Только что ты был король жизни, всем повелевал, всё контролировал, ощущал себя умным и опытным – и уже через мгновение ты тварь дрожащая, полное ничто, сжавшееся от ужаса.

Филат отскочил, вцепился Еве в руку и вдруг понял, что если бы было надо, он швырнул бы Еву этому чудовищу только для того, чтобы, занятое Евой, оно на пару секунд оставило его в покое. И эта мысль, эта полная потеря иллюзий, его напугала. Он отпустил руку Евы, сел на корточки и ладонями стиснул себе виски.

А вот Бермята не растерялся. Возможно, потому, что не имел отрицательного опыта стожара и не знал той боли, которую способен причинить змей. Схватив алебарду, Бермята стал наносить змею удары. Алебардой он работал со знанием дела, не выкладываясь, но используя всю тяжесть оружия.

– Получи, мутант конститутивный! Дрейф генов тебе устрою! – вопил он.

Поначалу Еве казалось, что удары Бермяты вообще не достигают цели, но после она обнаружила, что змей начинает недовольно отодвигаться, скрываясь в свою прорезь.

Наконец он скрылся совершенно. Шов сомкнулся.

– Ты его убил? – спросила Ева.

Бермята шумно дышал, разглядывая алебарду. Её копейная и рубящая части были покрыты слизью, от которой металл обламывался, как овсяное печенье, которое неосторожно окунули в чай.

– Я его даже не ранил! Максимум поцарапал. Но всё же ему было неприятно, когда я колотил его по челюстям!.. Алебарда – артефакт всё-таки. Танковую броню и ту разрежет! Ах ты мутаген мультивалентный! Такую алебарду мне испортил! Теперь ею только мух отгонять!

– Почему же он ушёл?

– Гризельда его вовремя заметила. Он всё же змей. Охотится из засады. Предпочитает прокрасться под подкладкой мира и внезапно атаковать.

– А если ночью он вернётся? – Ева уже чувствовала, что не сможет заснуть. Ей будет мерещиться, что под кроватью возникает прорезь, а из прорези просачивается мертвенное сияние с алым жалом внутри раскрывающихся челюстей.

Бермята похлопал её по спине левой рукой. В правой он держал алебарду.

– Поверь моей интуиции: всё будет отлично! Так говорила мне мама, когда мы с ней прятались на чердаке, а наши летающие свинки – каждая как снаряд! – разгонялись и врезались в крышу! Не знаю уж, какая муха их укусила! Потом мы долго могли разглядывать звёзды прямо с чердака! Лежишь – и смотришь на звёзды!

Стожар поднялся на ноги. Незаметно огляделся. Кажется, никто не заметил его страха! Всем было не до того. Испытав облегчение, он заставил себя подойти и стал смотреть на то место под охромевшим столом, где недавно был серый шов. Теперь там осталось лишь крошечное пятнышко. Однако не найти такой силы, которая заставила бы Филата коснуться этого места рукой. Даже близко её пронести.

– Как змей нас находит? Зрение у рептилий неважное… может, контуры или движение различает? Настасья, если б ты хотела натравить на кого-то змея из Теневых миров, как бы ты поступила? – спросил Бермята.

Настасья закусила кончик косы, извлекая из неё затаившуюся мысль.

– Отпечатки ауры? Сомнительно… Образцы мыслей?.. Слишком тонко… Возможно, змей и телепат, но улавливает лишь страх. Проще всего Фазанолю было пойти по стопам обычной деревенской ведьмы… Раздобыть наши волосы со старой расчёски или что-то в этом духе. Подкупить хмырёнка из мусорщиков – ты же знаешь, что магический мусор поедается хмырями? Или домового подкупить…

– Хмыри – редкостные гады! – голос стожара звучал спокойно, не дрожал. – А вот домовые – те вряд ли… У них наоборот: всё в дом, а из дома ничего! Я как-то видел, как три хмырёнка волокли ведро с мусором к порогу, а бородатый тип в маленьких очочках загораживал им дорогу и угрожал булавкой.

– А-а! Так ты его встречал! У него ещё такая жилетка, и он на портного похож? – обрадовался Бермята. – Это Еремеич! Наш местный домовой… И не очочки это, а пенсне. У Чехова одолжил. Да, с Еремеичем непросто. Он как моя бабушка – носки рваные штопает, гвоздики от ржавчины очищает и по коробочкам раскладывает.

– Да, явно через хмырей предметы какие-то получили. На них и змея подманили… – продолжая думать о своём, сказал стожар.

Настасья нетерпеливо дёрнула головой. Она не любила, когда её перебивают.

– БлагодарУ! И заметьте: змей во второй раз появляется, когда мы все вместе. Видимо, запах становится сильнее и ему проще определить, где прорезать пространственную щель!

Ева тревожно повертела головой. Ей всё казалось, что змей где-то рядом.

– А сейчас что делаем? – спросила она.

– Расходимся по комнатам и автоспатокинезим!.. Этой ночью змей не нападёт! Можешь не дрожать, Ева! Я поставлю блокировку на все комнаты… Это обойдётся нам магров в пятьдесят зеленью, но я собираюсь хорошенько отдохнуть!

Глава 12

Творческая разновидность груна

«Защити свои интересы!»

Реклама бейсбольных бит

Около часа ночи Настасья проснулась и рывком села в кровати. За окном в тёмном небе метались какие-то столбы света. По музейному дворику, поскрипывая, прохаживался лешак Лёша.

В длинной ночнушке, похожая на привидение Татьяны Лариной, Настасья вышла в столовую. Здесь она обнаружила Бермяту. Он бродил, откусывая от французского батона. За Бермятой ходила химера и львиным носом утыкалась ему в ногу. Когда Бермята останавливался, химера врезалась ему носом в изгиб колена.

– Что-то стряслось. Магзели просто толпами летают, – сказал Бермята.

– Ты вещун включал?

– Они на секретном канале.

– Если б ты был настоящий мужчина, ты давно бы взломал их секретный канал! – заявила Настасья, знавшая, как сильно не любит Бермята игру в «настоящих мужчин». И одновременно очень ей поддаётся.

– Убоись! Призрак клинический! – взревел Бермята.

– Спокойно, молодой человек! Как говорил Александр Блок, не роняйте вашу культуру мне на кафель!

У Настасьи была привычка придумывать цитаты и приписывать их великим людям. Порой она беспокоилась об эпохе, но чаще выдавала нечто в духе: «Главное, что должен уметь великий полководец, – правильно загрузить на ноутбук план генерального сражения. Наполеон Бонапарт».

Бермята перестал сопеть и засмеялся:

– Я и так умею взламывать их секретный канал! Берёшь муку или сахарную пудру, высыпаешь на страницу вещуна. Страница дрожит, пудра взлетает – и можно прочитать кое-какой текст… Правда, чаще всего они используют шифр.

С улицы донёсся сигнал. Настасья бросилась к окну и увидела длинный трейлер – с виду обычную фуру дальнобойщика. На её шнурованном брезенте был изображён большой глаз. Рядом с фургоном притулился красный «Матиз» с торчащими на крыше стволами зенитного пулемёта.

– О! Любора с Тибальдом! Как трогательно, что они вспомнили о нас ночью и без звонка! – обрадовалась Настасья. – Вот у кого мы всё узнаем! А фургончик с глазиком – это, конечно, магшина ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого! Но надо привести себя в порядок! – И она бросилась к себе переодеваться. Быть Татьяной Лариной хорошо, но лишь в комплекте со свечкой и с письмом к Онегину.

Когда Настасья вновь появилась в столовой, рядом с Бермятой стояли Любора с Тибальдом. Тут же вертелась и химера, с подозрением обнюхивающая Тибальда. Змеиный хвост хлестал по бокам.

– Уберите кошечку! – нервно потребовал Тибальд.

– Она мирная. Она только некромагов терпеть не может, – успокоил его Бермята.

– Я не некромаг! Я художник! – бледнея, сказал Тибальд.

– Но тогда и проблем нет. К художникам она относится нормально! А то я уже начала опасаться за твою жизнь! – успокоила его Настасья, но Гризельду всё же прогнала, швырнув ей через всю комнату котлету. Химера некоторое время сравнивала Тибальда и котлету, после чего выбрала котлету.

– Уровень дрессировки зашкаливает! Поехали с нами! Только очень срочно! – сказала Любора.

– Что стряслось?

Смеялась она всегда так, что обнажались дёсны. Гранатомёты на плечах, казалось, смеялись вместе с Люборой: вертелись и целились в разные стороны, выпуская быстро гаснущие холодные искры.

– Фазаноль напал на ГХМВ. Там сейчас бой гремит на всё Подмагсковье. Завтра заурядцы будут выкладывать в соцсетях фото летающих магшин.

– А вы почему не там? – спросил Бермята.

– Особо не спешим. Там сейчас слишком много лишнего начальства, и все отдают бредовые приказы. Пускай начальство хоть частично разбежится, тогда уже можно будет что-нибудь предпринять.

Решив взять с собой Еву и стожара, Бермята бросился будить их. Еву он обнаружил спящей, а вот стожара на месте не оказалось. Окно бывшей комнаты Михаила Чехова было приоткрыто.

– Смылся, огнедышащий Мамай! Интересно: куда?

– Надеюсь, это не он подложил мне в шлёпанец огрызок? – жалобно спросила Ева, прыгая на одной ноге. – Я на него наступила!

– Огрызок? У тебя ничего не пропало? – быстро спросила Настасья.

– Кофта!

Одновременно с этим Бермята заявил, что кто-то похитил его любимые старые кроссовки, а сама Настасья хватилась заколки для волос. И тут, конечно, не обошлось без огрызков.

– Опять взялся за старое! – огорчился Бермята.

– Ммм… – с сомнением протянула Настасья. – Кофта, кроссовки и пластмассовая заколка – явно не самое ценное, что можно было у нас взять. К тому же Филату пришлось съесть три яблока сразу… Конечно, это не мировой рекорд, но всё же отчасти подвиг.

Они выбежали на улицу. Любора забиралась в свой ощетинившийся пулемётами «Матиз».

– Пулемёты не стреляют? – опасливо спросила Ева.

– Конечно, нет! – заверила могучая девушка, просовывая руку в магшину. Что-то загрохотало. Посыпались горячие гильзы. – …Ну, если я не нажимаю на гудок! – спокойно договорила Любора. – Зато мне все уступают дорогу… А то «Матиз» такая магшинка! Её в упор никто не замечает! Ну всё, мы с Тибальдом на маленькой! А вы забирайтесь в большую! – Она кивнула на трейлер.

– Осьмиглаз тоже там? – спросила Настасья невзначай.

Любора и Тибальд перестали улыбаться:

– Да, и он с нами. А что не так? Осьмиглаз, конечно, зануда, но парень надёжный. Правда, после того случая… – Любора осеклась и оглянулась на Тибальда. – Короче, мы брали вампирчика, работавшего на Фазаноля. С виду слизнячок, но мощь нереальная. Раскидал половину наших и почти было ушёл, но Осьмиглаз прыгнул ему на плечи. Вампир попытался его скинуть. Но у Осьмиглаза-то папочка был горный тролль – это просто для понимания. Драчка была такая, что они прошибли четыре бетонные стеночки… А потом вампир вдруг взял и взорвался. Внутри у него оказалась куча жижи, которая сразу начала просачиваться под пол, в щели – в общем, почти вся улетучилась. Не в баночку же нам её собирать!

– Жижа Фазаноля? – спросила Настасья.

– Она, родненькая. Я брал на анализ. Осьмиглазу она и в глаза попала, и в рот. Мы, конечно, сразу смыли её как могли. Неделю он отлёживался, и теперь вроде ничего…

– Характер не поменялся? Не стал хуже?

– Характер у Осьмиглаза не может испортиться! Он достиг своей критической точки в момент появления на свет! – сказала Любора и, возвращаясь к прошлой весёлости, опять захихикала.

* * *

Фура с глазом оказалась внутри длинным передвижным домом, разбитым на отсеки. Тут были и оружейная, и комната отдыха с двухэтажными кроватями, и небольшая лаборатория. В настоящий момент отряд быстрого реагирования при Магсковском магическом центре имени Лиха Одноглазого занимался тем, что ничем не занимался, и делал то, что ничего не делал.

Ева выглянула через прозрачную стену – непрозрачной фура была лишь снаружи. То, что извне казалось кабиной дальнобойщика, внутри морока оказалось чудовищных размеров грибом с глазками, который раздувался и делал огромный скачок через несколько кварталов.

– Гриб с глазками! – ошалело озвучила Ева.

– Это не гриб, а бешеная магическая улитка! Что же тут, спрашивается, непонятного? Всё яснее формулы метилпропенилендигидроксициннаменилакрилической кислоты! Даже проще, чем русскому человеку произнести «чиуауа»! – завопила Мальвина, девушка с голубыми волосами и заодно маг Внешнего Боевого Прикрытия.

– А панцирь улитки? – спросила Ева жалобно.

– А панцирь – это всё, что вокруг! – заявила Мальвина и для большей наглядности врезала кулаком по грустной макушке Пьеро – второго мага Внешнего Боевого Прикрытия. Пьеро сидел у ног Мальвины, доверчиво подставляя ей свои вихры и уши. Он был тощий, несчастный и верный.

В настоящий момент Пьеро был занят тем, что записывал что-то на бумажке.

– Вот, смотри! – объяснил он Еве. – Исходная форма рифмомагии – АВАВ… Это база. Против неё легко подобрать блок. Поэтому усложняем. Заплетаем базовые формы в рифмовку, как в рэпе – ААВВ, или онегинскую строфу – AbAb CCdd EffE gg. Попробуй-ка против такой строфы быстро подобрать блокировочку! «Мой дядя самых честных правил твой огнемёт проскипидарил!» Есть простые рифмы, вроде «месть» – «жесть». А есть сложные, типа «с тополей» – «сто полей». Ну… какой твой блок против скипидара?

– «Нету у дяди дара для огнемёта-скипидара»… – растерялась Ева.

– Сойдёт, но поздно!.. В реальном бою это была бы твоя последняя рифма! Сильно не думай, как срифмовать. Магия – не литературный критик. Мой дедушка выиграл важнейший в своей жизни бой стишком «Танку башню оторву – дам тебе по голову!».

Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав – четыре крепыша из группы магхвата – играли в древнейшую из игр, которую знали ещё викинги. Опустив подбородки на стол, они выпускали в центр стола блоху и смотрели, к кому из четверых она попытается прыгнуть в волосы. Тот, к кому блоха прыгала, считался счастливчиком. Остальные, поздравляя, вопили и колотили его ладонями по спине.

Рядом с ними рыжий парень с нежным, как у девушки, лицом созерцательно разглядывал букашечку, ползущую у него по мизинцу. Заметив Еву, парень торопливо натянул шапку с прорезью для глаз.

– Здорово, Златан! Не бойся: мы тебя не узнали! – приветствовал его Бермята. – А где Бонифаций? Вылечился уже?

– Здеся я! – отозвался некто загипсованный, держащий в каждой руке по сглаздамату. Чтобы они не выпали, сглаздаматы были прикреплены непосредственно к гипсу. Его броня-антимаг была вся в пробоинах, копоти и сколах.

Снаружи кто-то дал длинную очередь из зенитных пулемётов. Любора намекала, что пора бы уже куда-то двигаться. Вняв гласу зенитных пулемётов, бешеная магическая улитка раздулась, проползла с десяток метров, набирая скорость, и прыгнула, переместившись сразу на несколько километров к юго-востоку. Передвижной дом качнуло. Ева не удержалась на ногах, и её бросило прямо на Пьеро, который заботливо поймал её худыми руками.

– Ты лучше присядь! – посоветовал он ей, глянув сквозь прозрачную стенку трейлера. В следующий раз улитка приземлилась уже на Крымском мосту. Еву опять отбросило, и на сей раз она обрушилась уже не на Пьеро, а на Осьмиглаза.

Над Евой навис громадный нос. Надо лбом торчали жёсткие как щётка волосы цвета окислившейся меди. Глазки крошечные, скрытые в трещинах камня… Не камня! Кожи! Только кожа эта так походила на растрескавшуюся скалу, что требовалось всякий раз напоминать себе, что это не скала. Крошечные глазки-буравчики сверлили Еву. И ещё четыре глаза летали вокруг.

– Ненавижу детей! Они мелкие, тупые и вечно досаждают! – прорычал Осьмиглаз.

– А я вот люблю! – влез Пьеро, размышлявший, с чем срифмовать слово «брюква». – У меня дома много всяких мелких племянников. Дрыгают ногами и орут! Ты у него спрашиваешь: «Ну и чего ты орёшь?» А он объяснить не может, но орёт!

– Большие тоже так делают! Не могут объяснить – и орут! – колко сказала Мальвина и сердито качнула томиком стихотворных поэм и проклятий, затрёпанным настолько, насколько может быть затрёпанной только любимая и часто используемая книга.

– Я принципиально не замолчу! И принципиально буду говорить всё что думаю! – буркнул Осьмиглаз, однако Еве показалось, что Мальвину он побаивается.

– Лучше думай, что говоришь! Это порой важнее, чем говорить что думаешь, – сказал Пьеро и вздохнул.

Внезапно что-то загрохотало. Их швырнуло в одну сторону, в другую. Сразу стало дымно. Замелькали искры – дробные, колючие, точно банка разлетелась на мельчайшие осколки.

– Нас обстреляли! – крикнула Мальвина.

Улитка во что-то врезалась. Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав, закованные в усиленные антимаги, пронеслись как шары из боулинга, сметая на своём пути всё подряд. За ними кувырком прокатился загипсованный берсерк Бонифаций.

Златан ударился носом о прицел метателя штопорных искр. Даже в падении он не выпустил своего оружия и оберегал его тщательно, словно это была скрипка.

Ева врезалась лбом в живот Бермяте.

– Зачётная мысль! – одобрил Бермята. – Тебе дико повезло, что мой каменный пресс пока в процессе строительства!

Уронили зайку на пол!

Подстелили под зайку вату!

Зайка бросил кувыркаться —

Проще стало выбираться! —

надрывно крикнул Пьеро, выпуская зелёную искру. Улитка перестала кувыркаться. Боковая часть панциря распахнулась.

Маги из отряда рванули наружу. Первым, как всегда, Бонифаций со сглаздаматами на гипсе. За ним остальные.

– Плагиатор! Барто обокрал! Вот она тебя поймает – ручки все поотрывает! Ножки тоже оторвёт и в косичку заплетёт! – сказала Мальвина, удерживая перстень рукой, чтобы заклинание не стало боевым.

Я помню чудное мгновенье:

Мальвина съела всё варенье! —

парировал Пьеро.

Мальвина сердито зачмокала губами:

– Надо было персиковое делать! А ты – вишнёвое да ещё с косточками! Не можешь запомнить мои причуды – сиди дома с мамочкой!

– Мама у меня поэт! Триста слов в минуту – и всё в рифму! С ней даже Мальвина не связывается! – шёпотом сказал Пьеро Еве.

Настасья и Бермята убедились, что снаружи всё спокойно, и выбрались из улитки. Они были на уже знакомой им площади перед главным хранилищем магических артефактов.

Площадь была усыпана мраморными обломками атлантов, антимагами и искромётами. В угол здания уткнулся сгоревший бронемаговик, на крыше которого слабо взмахивало, пытаясь взлететь, уцелевшее куриное крылышко. По капоту бронемаговика, заставляя его подпрыгивать, колотила громадная, размером с сосну, волшебная дубина. Кора дубины была частично содрана боевыми искрами. Похоже, её долго обстреливали из разных видов оружия.

Настасья, Бермята и Ева залегли в канавке, пропаханной мощным атакующим заклинанием. Земля в канавке была горячая. Асфальт спёкся и блестел. Откуда-то сбоку к ним подползла Любора, тащившая на сгибе руки сглаздамат.

– Не пострадали?.. Эта тупая улитка очень уж площади любит! Угораздило её прямо здесь приземляться! Вот и обстреляли из хранилища! Хорошенько так долбанули, тысячи на полторы магров… Хотя и улитка защищена неплохо. Всё-таки создание первомира.

– Огнедышащий Мамай! – воскликнул Бермята. – В первомире отношения были простые. Подползает одна примитивная неповоротливая тварь к другой, тоже примитивной и неповоротливой, и долбанет её тысяч так на пять – на восемь рыжьём. Без спешки так, но обстоятельно. Позвольте, мадам, вас съесть и переварить вас и вашу магию! А та ей в ответ тысяч на десять: нет, мол, не хочу! Уйди! В земле остаётся кратер, или вулкан начинает извергаться – по ситуации. Первая тварь разворачивается и обиженно отползает. Мол, сразу нельзя было объяснить? Драться-то зачем?

– Что тут за руины? – спросила Настасья, осторожно высовываясь из канавки и сразу прячась.

Над их головами, вращаясь как вертолётный винт, пронеслась боевая секира. От секиры исходило серебристое сияние. Бетонный столб городского освещения секира перерубила, как если бы он был вылеплен из сливочного масла.

– Да штурмчик был! – бодро объяснила Любора. – И конечно, не удался!.. О чём они вообще думали, когда штурмовали ГХМВ в лоб! Что артефактики не взбесятся, отреагировав на боевую магию, и не будут атаковать всё подряд? Да артефактики-то ещё с перепутанными сущностями! В общем, идиотизм в квадратике!

– А артефакты не должны защищать добро от зла? – спросила Ева.

– Скажи это вон той дубиночке!.. Только поначалу одари её умишком! – Любора невольно залюбовалась дубиной, которая сплющила бронемаговик до состояния попавшей под молот консервной банки. – Одно радует – теперь нам никто не помешает делать свою работочку! Начальство, как только дымком запахло, всё слиняло в город якобы на экстренное совещаньице. Оставили одного Нахабу. А он мужик для своей должности нормальный. Занимает промежуточное положение между человечком и руководителем.

Из дверей магхрана вышла здоровенная, метров трёх, мумия. На правой руке, пытаясь заломить её за спину, у неё висели Бранибор и Бранимир. Левой рукой уже сама мумия держала за шиворот Браниполка. Бранислав сидел у мумии на плечах и дурным голосом орал ей в ухо: «Лежать! Руки за голову!» Мумия сердито отбросила Браниполка и тотчас, чтобы он не скучал, запустила ему вслед Бранислава.

– Весело у них там! – оценила Любора и, выскочив из окопа, с колена выпустила длинную очередь из сглаздамата, усилив её двумя выстрелами из наплечных труб. От мумии полетели клочья просмолённых бинтов. Мумия зарычала и, смахнув Бранибора и Бранимира, отступила в хранилище.

Любора опять нырнула в канавку.

– Слушайте! – сказала она. – Я когда в «Матизе» летела, видела, что у вас на улиточке повис какой-то типчик. Не пойми как держался, но держался!

– А как он выглядел? – заинтересовалась Настасья.

– Откуда я знаю? Думаешь, легко что-то разглядеть, когда эта штучка всё время прыгает? У меня даже из пулемётика прицелиться не получалось!

– Ты что – сразу из пулемёта?! А если бы это был кто-то нормальный? – удивилась Настасья.

– Я бы извинилась! – отмахнулась Любора.

К ним подполз снайпер Златан. За ним катился упитанный Невер Нахаба. В одной руке у него был вещун, в другой – боевая трость. Тростью он размахивал, а в вещун делал доклад. Причём размахивал воинственно, а доклад делал подобострастно, но одновременно достойно, не слишком подчёркивая собственную выдающуюся роль.

– Я на передовой… обстрел плотный… несём потери… Отряд проявляет чудеса героизма, товарищ магенерал! Ребята держатся из последних сил! Буквально вгрызаемся в каждый сантиметр земли! Я ранен, но с оружием в руке продолжаю руководить операцией!

Ева хотела задать бестактный вопрос, куда именно ранен руководитель магзелей, но тут же углядела на лбу у Нахабы царапину – должно быть, задело летящей щепкой.

Златан выдвинул из укрытия свой «штопорник» и дал Люборе заглянуть в прицел. Потом, видя, что и Ева интересуется, он и ей дал посмотреть. В прицеле «штопорника» здание ГХМА стало полупрозрачным. Внутри перемещались зелёные, синие и алые полутени. Лишь там, где снаружи высились колонны с коринфским ордером, тени смазывались.

– Может, тебе объясняли уже, что дрессировать фотоны света не получается! – сказал Златан. – Но мой прицел позволяет видеть магические сущности. С опозданием, к сожалению. Вот эти зелёные тени – неподвижные артефакты-вещдоки, синие – тоже артефакты, но двигающиеся. Алые полутени – это Грун и Пламмель. Кажется, с ними ещё Белава…

Силуэты Груна и Пламмеля различались легко – Грун был шире и квадратнее, а Пламмель вспыхивал так, что резало глаза. Временами то один, то другой артефакт нападал на них, однако либо Грун, либо Пламмель уничтожали его сгустком атакующей магии. И артефакт мгновенно смывало, словно на акварель попадала вода. Пламмель и Грун перемещались по зданию, стараясь отыскать золотое руно. Белава держалась между ними.

– Кошки-пешки, никогда не видел столько рыжья! – восхитился Златан. – Они ведь не закланиями их выжигают, а чистейшей магией! Это всё равно что чёрной дырой в кого-то запустить или там… не знаю… куском солнца!

– Огонь, магорея! Огонь, магольон! – надрывным голосом, чтобы слышал его начальник, крикнул Нахаба.

Любора послушно бабахнула стомагровым фугасом. Бранибор, Бранимир и прочие застрекотали сглаздаматами. Нахаба, судя по лицу, остался доволен, а его начальство, сидевшее где-то в Магскве, так и ещё больше. Единственным, кто даже и не попытался выстрелить, был Златан.

– Здание экранировано. Бесполезно… – сказал он тихо.

– А это что? – спросила Ева, заметив алую тень, быстро ползущую вдоль стены. Временами тень замирала, особенно в моменты, когда Грун и Пламмель начинали двигаться в её сторону.

Златан некоторое время озадаченно её разглядывал:

– О, молодец, что заметила! Это, кажется, ваш приятель! Ну такой, с бровями… Я видел его, когда он лез в окошко! Стрелять, само собой, не стал. А лез-то как – залюбуешься: точно белка… Юрк в щель – только ноги мелькнули…

Златан сместил прицел «штопорника», и Ева увидела, что форточки одного из фальшивых окон в конце здания накладные. Одна закрыта, а другая – сразу за ней – открыта. Словно художник наметил карандашом так и так, с мыслью, что потом уберёт лишнее, но отвлёкся и не убрал.

– Но ведь здание идеально защищено! Ты сам говорил! – воскликнула она.

Златан хмыкнул сквозь маску:

– Защищено-то защищено, но маги-строители вечно такие штуки оставляют… Вроде не положено, но, кошки-пешки, пока сам строить не начнёшь – не поймёшь! Вот ты магию растянул, всё экранировано, и уже ни влезть, ни вылезти. А у тебя ещё куча работы на стене. И что? Тащиться через весь второй этаж и спускаться по лестнице, только чтобы закрепить какой-нибудь запук или отвалившийся сглаз? Ну и строители делают такие вот вещи, вроде этой форточки… А когда магприёмка, они закроют обе форточки: контуры наложились, и всё идеально.

– Но ведь это сдвоение миров – магического и человеческого! Это опасно!

– Но не для строительного йети из Гималаев, который проверяет напряжение в проводе, плюнув на палец… Такие вещи, вроде двойного залаза, только строители знают, группа магхвата, ну и жульё всякое тоже!

– Филат не жульё! – воскликнула Ева возмущённо, но тотчас вспомнила, что у неё пропала кофта, у Бермяты кроссовки, а у Настасьи заколка.

– Да ладно уж… – отмахнулась Любора. – Зачем вот он только к Пламмелю ползёт? Хотя там укрытий навалом: куча витринок, стеллажиков. Если твой приятель умеет прятаться, то всё в ажурчике! Странно только, что взбесившиеся артефактики почти его не атакуют, а Пламмеля и Груна – постоянно!

Нахаба наконец перестал докладывать начальству, подполз и приподнялся на локтях.

– Ваша группа сможет проникнуть в здание через ту же форточку, что и стожар? – спросил он у Люборы.

– От размеров залаза зависит. Наши Браниборы слишком много каши ели. Но рискнуть можно! И нас нужно будет прикрыть! Что это там за бронемаговичок на заднем плане шмыгает? А ну-ка позовите ко мне механика-вредителя! – воодушевилась Любора, торопливо заряжая гранатомёты особо мощными ракетами, которые ей не терпелось испытать на Пламмеле.

Не прошло и пяти минут, как группа магхвата уже сосредоточилась за бетонными плитами во дворе. Выстроилась «черепахой», прикрылась мощными щитами и, выстрелами из сглаздаматов отражая одиночные артефакты, двинулась к магхрану. Перед группой двигался плоский маленький бронемаговичок со счетверённым искромётом на крыше и выдвижной лестницей, позволившей бы группе магхвата подняться к залазу. Правда, до магхрана он так и не добрался. На него, увернувшись от огня искромётов, опустился маленький комарик, поменявшийся сущностями с чем-то крайне опасным и очень горячим. Бронемаговичок издал странный звук, похожий на писк, и стёк на землю расплавленным металлом. Механик-вредитель едва успел выскочить. Это оказался сердитый маленький гном в шлемофоне и в военных ботинках.

Настасья охнула, созерцая остатки бронемаговичка. Затем резким движением головы задиристо забросила косу за спину.

– Атаковать в лоб была идея ОЧЕНЬ среднего масштаба! – заявила она.

Бермята грыз ноготь большого пальца, извлекая из него утешающие мысли.

– «Поверь моей интуиции: всё будет хорошо! Только, если пойдёшь в лес через кладбище, ни с кем там не разговаривай!» – так всегда говорила моя мама, отправляя меня к бабушке с пирожками в два часа ночи! – сказал он.

– Твоя бабушка жила в лесу? И не боялась? – спросила Ева.

– Баба-яга? Да кого ж ей бояться? – удивился Бермята.

Храбрый ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого потеря бронемаговичка не остановила. Группа магхвата уже прорвалась под стену. Здесь маги мигом выстроили пирамиду. Внизу – мощные Бранибор и Бранимир. На их плечах вторым ярусом – Браниполк и Бранислав. Дальше – Осьмиглаз и Любора.

Первым в атаку пошёл Бонифаций. С диким воплем он врезался головой в форточку и осыпался внутрь вместе с оконным стеклом. Вслед за Бонифацием внутри здания скрылись и остальные. Закипел нешуточный бой. Пьеро и Мальвина, оставшиеся снаружи здания, поддерживали своих рифмованной магией. Выглядело это так. Выбросив искру, Мальвина торжественно восклицала что-нибудь вроде «Пламмель в глаз!» – после чего испуганно замолкала, спохватившись, что ещё не придумала, что же, собственно, произошло у Пламмеля с глазом. А магия между тем сгущалась и вот-вот должна была ударить по самой Мальвине.

Пламмель в глаз

Получил фугас!

А ещё… э-э… ананас!

А ещё… э-э… пегас…

Его лягнул в глаз! —

выручая её, голосил Пьеро. Размахивал рукавами, кружился на месте, разгоняя искры опасно сгустившейся магии.

Внутри хранилища что-то страшно и гулко ухало, проносились какие-то пегасы, и Нахаба издали орал на Пьеро:

– Вычту из зряплаты! Не мог что-нибудь дешёвенькое придумать?! Знаешь, во что обходится магсударству каждый твой пегас?!

Пьеро смиренно опустил глазки. Еве стало обидно за него: ведь Пьеро придумал «пегаса» просто потому, что срочно понадобилась рифма к «фугасу».

– А чего Мальвина так плохо рифмомагию сплетает? – спросила она у Златана.

– Мальвинку по блату взяли. У неё отец какая-то шишка в «Магскве-Сити»… Заклинания она, конечно, по книжечке читает, зато командует всеми здорово! А Пьеро – он, в общем… ну, поэт, одним словом! Сейчас ничего, а потом будет ныть, что все уроды, что его никто не любит, и будет кидаться булками! Ну а Мальвинка его в чувство приводит! – тихо ответил Златан.

В этом месте Бермята красноречиво крякнул, а Настасья ни с того ни с сего рассердилась и попыталась двинуть его кулаком.

Бой не затихал ни на миг. Из хранилища вырывались языки пламени, лаяли сглазмадаты. Ведьминскими, леденящими кровь голосами ухали запуки. Осиным роем метались артефакты.

– Да-а, Филатику не позавидуешь! – обеспокоенно сказала Настасья. – С одной стороны – Грун с Пламмелем и тысячи магров рыжья, а с другой – группа магхвата палит из чего придётся и куда попало!

Стожара Ева больше не видела. Свой штопорник Златан ей больше не давал, но сунул ей бинокль, тоже позволявший различать магии за стеной. Внутри перемещались десятки теней, контуров и силуэтов. Где среди них был стожар, оказавшийся между молотом и наковальней, сказать никто бы не сумел.

Бой шёл с переменным успехом. В первые минуты, воспользовавшись внезапностью натиска и мощнейшими зарядами из плечевых гранатомётов Люборы, группа магхвата оттеснила Пламмеля и Груна в угол здания. Но потом в дело вмешались сотни артефактов, разозлённых беспорядочным огнём боевых магов. Пламмеля и Груна артефакты атаковали тоже, но тут возникало вот какое явление. Те артефакты, которых обстреливали своей чистой магией Пламмель и Грун, мгновенно уничтожались, не успевая перейти к фазе мести. Артефакты же, подраненные хаотичным огнём сглаздаматов, бросались на обидчиков.

– Кошки-пешки! Сглаздамат против сапога-скорохода! Две очереди в упор, ни одного запука мимо – и тот, кто не хотел получить сапогом в нос, получил им в ухо! – мрачно прокомментировал Златан после того, как отважный Бонифаций рухнул в неравном бою с сапогом.

Героя вынесли из боя на плащ-палатке Бранибор и Браниполк. Браниполк при этом дико ржал, и из глаз его катились слёзы. К нему и к Бонифацию сразу ринулись толпой маги-целители. Выяснилось, что на Браниполка напал щекотун – небольшое животное с кучей беспокойных лапок, проникшее ему под антимаг.

Теперь уже Грун и Пламмель теснили группу магхвата. Только Любора держалась, временами результативно ухая из своих гранатомётов, и Осьмиглаз, вопреки опасениям Настасьи и Бермяты, не только не примыкал к Груну и Пламмелю, но и демонстрировал чудеса героизма. Рычал, проламывал кулаками стены и один раз так удачно приложил Груна мраморной статуей, что Златан, видевший это в свой прицел, даже хрюкнул от счастья. Затем Осьмиглаз отделился от Люборы и медленно, неохотно, точно что-то насильно влекло его, перекочевал в угол, к стеллажу с разбитыми кувшинами. С ним рядом находился огромный камень, а к нему на цепи был прикован боевой молот. Кажется, при этом Осьмиглаз что-то произносил, потому что магия брызгами отрывалась от его контура.

«Значит, он всё-таки поверил в Воттыгдеус! Но зачем тогда с Груном сражается?» – подумала Ева.

Потом в бинокле вновь возник стожар, всё это время упорно подкрадывавшийся к Груну. Его узкий алый контур сзади приблизился к протоплазмию, на миг коснулся его и отпрянул. Больше ничего не произошло, но примерно через минуту вспышки магии внутри магхрана стали захлёбывающимися и беспорядочными. Более того – эти вспышки, которые Ева в прицеле видела как смазанные зелёные и жёлтые лучи, перестали скрещиваться и направились в одну сторону. Причём лучей теперь явно стало больше. Любора отчаянно использовала последние магоприпасы.

Златан присвистнул.

– Кошки-пешки! Такое чувство, что наши подружились с Пламмелем, перешли на его сторону и мочат с ним вместе кого-то одного! – громко заявил он.

Нахаба, дающий по вещуну очередной отчёт начальству, побагровел, торопливо прижал вещун к груди и начал надсадно кашлять, заглушая звук.

– Тебя услышали! Теперь выкручивайся! – зашипел он.

Златан, несмотря на молодость, имел немалый военный опыт.

– Так точно, товарищ головняк! Сообщите центру, что произошло смещение сектора обстрела в одновекторном направлении!

– А цель какая?

– Отвлекающий манёвр! В целях недопущения допущения! Магия облетит вокруг Земли и атакует противника с тыла! – мгновенно сориентировался Златан.

– А-а! Ну так это нормально! Скажу, что это наш новый план! – задумчиво протянул Нахаба и вновь деловито забубнил в вещун.

Однако закончить доклад он так и не успел. Внутри магхрана происходило нечто такое, чему и определения было не подобрать. Там всё смещалось, кипело и куда-то проваливалось, точно внутри хранилища открылся водоворот. Зелёные и синие тени артефактов засасывались в него как в сток. Выбросы боевой магии сделались хаотическими, а потом и вовсе прекратились, зато где-то в центре магхрана – где недавно угадывался Грун – стало формироваться ровное мертвенное сияние.

Ева оторвалась от бинокля. Сияние резало глаза как сварка. Казалось, ещё немного – и её глаза, разжижившись, просто втекут в него через стёкла бинокля так же, как, лишаясь контуров, втекают в него артефакты.

Послышался громкий хлопок. Из залаза, который прикрывали рифмомагией Пьеро и Мальвина, вылетели обломки статуи, а сразу за ними, врезавшись лбом в бетон, ласточкой выбросился Осьмиглаз. Следом за ним посыпались Бранимир, Бранислав и Любора.

Догадываясь, что они-то уж не родственники горных троллей и крошить носами бетон идея не лучшая, Пьеро пришёл на выручку. Размахивая рукавами, закружился на месте и заголосил:

А у нас

тут

стоит

батут!

И летят

они вот

на любимый

завод!

Бранимир, Бранислав и Любора, врезавшись во внезапно возникший батут, стартанули в небо и полетели по указанному адресу, но были вовремя перехвачены Мальвиной, прочитавшей заклинание из книжечки. После чего Нахаба и Мальвина вместе накинулись на Пьеро, ставя ему в вину, что он тратит магсударственные средства на бредовую магию. То пегасы, то батут! Что потом в отчёте писать?!

– А предупреждать потому что надо! Сами попробуйте соткать гениальную рифмомагию за полторы секунды! Поневоле приходится косить под Маяковского! – огрызнулся Пьеро.

Любора, Бранимир и Бранислав, хромая, издали шли в их сторону. Их антимаги, да и лица тоже, были покрыты копотью и слабо искрили, сбрасывая остаточную магию. За ними, трогая ушибленный лоб, тащился Осьмиглаз.

– Ядерная бабка! – взревел Нахаба, с тревогой косясь на вещун. – Они что, отступили?! Златан, как докладываем?

– Да как всегда. Осуществлён организованный запланированный отход на заранее подготовленные позиции! – забубнил умный снайпер.

– А враг?

– Враг дезориентирован, несёт потери и сам готовится к отступлению! – закончил Златан, и тотчас, будто в подтверждение его слов, на улицу вырвался потрескивающий огненный шар. Внутри шара на корточках, обхватив руками колени, сидела Белава. Бешено вращаясь, шар перепрыгнул через сплющенный бронемаговичок, подскочил, разом перенёсся через забор и, делая невероятные скачки, унёсся к Магскве. За шаром, завывая, погнались несколько летающих магшин, однако их шансы догнать Ева оценила бы как очень низкие.

– Смена активностей! Пламмель улизнул… – сказала Настасья.

– Как улизнул?! – окрысился Нахаба. – В чём?!

– Магия элементалей. Этот шар, я подозреваю, и был он сам!

– А как Белава уцелела? Шар же раскалённый! – спросила Ева.

– Снаружи – да… Чистейшая плазма… – признала Настастья. – А внутри там вполне терпимо, хотя и тесно. Вообще, когда дело касается перепадов температур – не нам с тобой, дорогая моя, учить элементалей огня!

– А Грун где?

– А вот это уже вопрос на засыпку! Груна с ними действительно не было. И ещё я не понимаю, куда подевался наш стожар!

Нахаба несколько секунд молчал, оценивая новую информацию, а затем набрал полную грудь воздуха, важно побурел и решительно затарахтел в вещун:

– Товарищ магенерал, докладываем! Нашими с вами стараниями одержана нелёгкая, можно сказать – непростая победа! Пламмель с позором оттеснён в неизвестном направлении! Ведётся плотное преследование отступающего врага.

– Короче говоря, дружно сверлим дырочки для орденов. Невер Невзорович одержал ещё одну нелёгкую победу… Ещё три такие победы – и Магскву надо будет отстраивать заново. А начнём с Подмагсковья… – тихо сказал Бермята Тибальду.

Тот хрюкнул в ворот, но притворился, что закашлялся.

Настасья бросилась к Люборе. Маги-целители точно от апельсиновой кожуры освобождали её от повреждённых доспехов антимага.

– Что случилось?

– Внутри… нереально находиться… пе2кло… вылез тот змей-червяк, который тогда у гарпий был… Пришлось нам поневоле объединяться с Пламмелем. Мы в змея стреляем, Пламмель магией бьёт – бесполезно! У змея ожоги, но он с чудовищной скоростью регенерирует и прёт на Груна! Жало алое выпустил! Грун поворачивается, а на спине у него – хотя у него не пойми где спина – какие-то кроссовочки болтаются с кофтой: я и не поняла, откуда что взялось… Грун на червяка прыгнул… Протоплазмий же! Сцепились, как кошечка с собачкой… выбросы магии даже боюсь предположить какие… Сканерчик магии у меня был – выгорел к ядерной бабульке нашего Неверчика! Чувствуем, что дело пахнет керосином, – и в окошко. Пламмель трансформировался и тоже смылся… Ему Белаву надо было спасать! А вот про Груна я не знаю… Надеюсь, змей его совсем ухайдакал… Там, внутри, никто бы не выжил! Эй! Вы куда?

Бермята и Настасья метнулись к хранилищу. За ними, кое-как отбившись от магов-целителей, захромала Любора. Внутри хранилища всё выгорело, но пламя это было не обычное, а яростное и кратковременное, будто прокатившаяся волна сухого жара. Даже колонны покрылись трещинами. Уцелевшие артефакты валялись на полу, слабо вздрагивали и подскакивали, как выброшенная на сушу из сетей рыба.

По лестнице они поднялись на второй этаж. В просторном зале на полу растекалась грязная чёрная лужа. Отдельные капли беспорядочно двигались, изредка находя друг друга и сливаясь.

– Где-то тут был змей! – сказала Любора. – О! А вот эти капли – Грун! Я бы на вашем месте их не трогала!

Уцелел ли змей, сказать было сложно, но кое-где на полу различались зеленоватые брызги, похожие на растёкшееся желе. В отличие от капель Груна желе никуда не ползло, и ощущалось, что целиком ему никогда не собраться.

Вокруг был завал из артефактов. Казалось, что все они хлынули сюда, просачиваясь в Теневые миры, но проход схлопнулся, и многие артефакты остались валяться снаружи. Настасья и Бермята метались по этажу, разыскивая стожара. Но повсюду было лишь затухающее магическое свечение. За Настасьей и Бермятой след в след ходили Пьеро и Мальвина.

– Не держи меня за руку! Будут язвить, что я твоя мамочка! – шипела Мальвина.

– Вообще-то это ты меня за руку держишь! – отвечал ей Пьеро, и смущённая Мальвина замолкала.

Именно Пьеро с Мальвиной первыми обратили внимание на здоровенный медный предмет, похожий одновременно на огромный таз и на панцирь черепахи. Предмет разогрелся, но уже остывал.

Ах, имей я щит Ахилла,

Очень было бы нехило! —

радостно узнал его Пьеро, после чего древком сломанного копья отвалил щит в сторону. Под щитом, свернувшись калачиком, лежал стожар.

Бермята помог ему приподняться, но на ногах Филат не устоял.

– Пить, дохлый хмырь! Я весь превратился в пар! – простонал стожар. – Мама, почему ты родила меня магом! Есть же прекрасная профессия – водопроводчик! Воды всегда полно!

Мальвина сунула Филату пластиковую бутылку с водой, которую он осушил до половины. Вторую же половину вылил себе на голову.

– Видели бы вы, что тут творилось! Когда змей схлестнулся с Груном и лопнул, тут словно пылесос включили! В Теневые миры открылась огромная дырища! Артефакты, которые помельче, прямо как песок сметало! Очень вовремя я заметил этот щит. Он, кстати, поменялся сущностью вон с тем шлемом… Хорошо хоть воображение у доспехов бедненькое. «Щит, кем ты хочешь быть на детском утреннике? Может, снежинкой?» – «Шлемом!» – «А ты, шлем? Может, снеговичком?» – «Нет, щитом!»

Бермята похлопал его по спине.

– Благодару! – передразнивая Настастью, сказал стожар. – Хоть ты и путаешь меня с барабаном, от этого действительно становится легче!

– Это ты привлёк сюда змея? – спросила Настасья.

– Ясельный хмырь! Мы, стожары, кое-что в чудищах понимаем. Они сами по себе не отстанут. Вот я и подумал: дай-ка я его приманю! Змей появлялся там, где мы все вместе. Вот и пришлось променять мои чудесные огрызки на ваше несчастное барахлишко и подкинуть его Груну. Ставлю палочку от черешни против килограмма яблок, что змей больше не возродится. Они с Груном разнесли друг друга в хлам!..

Выпитая вода быстро возвращала Филату силы. Он с осторожностью поднялся и стал бродить по хранилищу, изредка наклоняясь и быстро пряча в карманы то один, то другой предмет.

– А! Вот и Грун! – воскликнул он.

Странствующие капли, на которые разнесло Груна, постепенно собирались вместе. И чем больше их собиралось, тем умнее они становились. Постепенно капли сложились в маленького человечка, который быстро и деловито пополз куда-то. Бермята попытался поймать его в стеклянную банку, но человечек сделал резкий прыжок, просочился в трещину и исчез.

– Я так не играю! Я хочу маленького Грунчика! – капризно сказал стожар. – Я его воспитаю! Он вырастет у меня достойной личностью! Научится писать и читать! Будет ходить в музыкалку и есть там педагогов!

Отняв у Бермяты банку, Филат обнаружил ещё одну заблудившуюся каплю. Капля эта была совсем глупая и одинокая. Ползла то в одну сторону, то в другую, на что-нибудь натыкалась и, вздрагивая, замирала.

– Я как в воду смотрел про музыкалку! Мне попалась творческая разновидность Грунчика! Принимает решения – и тотчас их отменяет! Веры в себя ноль, однако амбиции зашкаливают! – сказал стожар и решительно поймал её в банку.

Капля протоплазмы бродила по дну банки. Пройти через стекло она не могла и вообще, кажется, не понимала, что существует стекло. Утыкалась в него и замирала, робко и напряжённо пытаясь осмыслить своё место в мире.

– И что ты собираешься с ним делать? – брезгливо спросила Настасья. – Надеюсь, не потащишь его домой?

– Именно это я и собираюсь сделать. Буду кормить его, чтобы он рос. Вот только вопрос: чем? В идеале, конечно, стоило бы брать обрезки ногтей у гениальных людей, но на деле мы быстро скатимся в каннибализм. В конце концов, генетика у этой капельки от протоплазмия. Поэтому я буду кормить его чистой музыкой, чистой живописью и чистой литературой… Другими словами, стану скармливать ему книги, звуки и краски… Понятия не имею, что из этого получится!

– Огнедышащий Мамай! А я имею. Ты разобьёшь банку, и он нас сожрёт! – заявил Бермята. – Ладно, с этим мы после разберёмся. Что с золотым руном?

– А ничего! Пламмель вернулся ни с чем.

– Отлично! – сказала Настасья. – Мы можем спокойно покинуть хранилище, вернуться к Антон Палычу и поавтоспатокинезить минут так триста шестьдесят с хвостиком… А то я так устала, что моя головка перешла в режим чистых мультиков. Ещё пять минут – и я буду кидаться булочками и троллить Бермяту…

Глава 13

Невеста тролля

Как было бы замечательно, будь у вас машины, работающие на воде и свете и превращающие грязь во вкусную еду и всякие весёлые химические соединения. Ещё прекраснее бы всё обстояло, если бы эти машины сами себя воспроизводили, улучшали и – самое важное – ни одна из них не захотела убить вас!

Хорошие новости: такие машины существуют. Они называются «растения».

Райан Норт. «Как изобрести всё. Создай цивилизацию с нуля»

В Магскву они вернулись на рассвете на маленькой магшинке Люборы. Могучая девушка зевала и жаловалась на неважные отношения с мамой. Её мама жила в городе Солнечногорске и занималась разведением магических ёжиков. Мозга у ёжика четыре грамма, рыжья и того меньше, а гладить его и вовсе нельзя, потому что он колючий и неласковый. Зато ёжики очень резво бегают, топают и пыхтят. Единственная практическая польза от ёжиков, что они поедают магических подселенцев, в том числе самоорганизующиеся обрывки призраков и разных простейших слизняков.

– Раз в неделю я приезжаю к мамочке, и мы начинаем друг на друга вопить! Я обвиняю её в том, что она несчастна, и прошу её жить для себя! А мамочка говорит, что будет жить для меня! Я говорю: «Ты не живи для меня! Ты живи для себя! А то ты только ссоришь меня с Тибальдиком!» Потом мы заказываем себе пиццу, размножаем её заклинанием «ксероксус» и начинаем есть. А рядом толкутся эти идиоты – ёж с четырьмя граммами мозга – и пыхтят, пыхтят…

– Ксероксус – разве это вкусно? Размножать надо на дубль-публь! – поучительно сказала Настасья.

– Дубль-публь – это для однородных продуктов. Горшочек с кашей, как у братьев Гримм, и всякое такое. А пицца на дубль-публе не пойми во что превратится. Размножится что-нибудь одно, и хорошо ещё, если колбаса, а если одно тесто? – сказала Любора. – Странно, что ты этого не знаешь. У тебя что, Бермята готовит?

– Еда – это временная ценность! Я спасаю человечество, чем и тебе советую заняться на досуге! – сказала Настасья и уставилась в окно на мелькающие магсковские крыши. На крышах, выгнув спины, разбирались между собой коты. Изредка Любора постреливала в них из счетверённых пулемётов, спуск которых был вделан у «Матиза» в гудок, но почти всегда мазала.

Минут десять они молчали. Ева дремала на плече у стожара. Бермята мечтал, как он когда-нибудь женится на Настасье, у них родятся две девочки-близняшки и он назовёт их Россия и Америка. Это будет невероятно смешно. Можно будет кричать: «Америка опять ест из кошачьей миски! Я же тебя просил за ней наблюдать!» или «Россия! Возьми Америку за руку! Так ей будет сложнее с тобой драться!»

– Между прочим, Бермята, – вполголоса сказала Настасья, – твои мысли отражаются в зеркальце заднего вида. Не знаю уж почему. Видно, магический глюк. Они такие бредовые, что я к ним даже не присматриваюсь!.. (Громко.) Любора, как-то можно проверить, куда летают глаза Осьмиглаза?

– Зачем? – поинтересовалась могучая девушка. – Ты опять ему не доверяешь?

Настасья не ответила, и больше к этому разговору они не возвращались, тем более что фары «Матиза» уже выхватили из темноты дом на Садовой-Кудринской. Захватив с собой сглаздамат, чтобы его не утащила нежить, Любора вышла проводить их.

– Кто в доме главный, всегда можно понять по тому, к кому первым подходит кошка, – сказала она, когда в дверь просунулась усатая морда Гризельды.

– Это, к твоему сведению, химера! А подходит она к нему просто потому, что временами Бермята притворяется, будто её кормит! Всем спокойных и мирных ночей! – сказала Настасья и отправилась в свою комнату, мало изменившуюся с времён Евгении Яковлевны.

Настроение у Настасьи было неважное. В таком настроении лучше сразу лечь спать, а то можно наломать дров. Утро вечера мудренее – это не просто пословица. Это жизненная программа.

– Автоспатокинезну-ка я хорошенько! – решила Настасья и автоспатокинезнула на 7 часов 59 минут. При таком раскладе она могла сказать своей совести, а заодно и Бермяте, что она не высыпается, потому что спит меньше нормы.

* * *

Когда Настасья проснулась, Филат и Ева были уже в гостиной. Ева стояла на самокате, а Филат буксировал её за зонтик, который она держала в руке. На телевизионной панели, которая в доме Чехова явно не предполагалась, но в его пространственный карман просочилась, шёл фильм. Проносились кентавры, драконы изрыгали пламя. Маг с подклеенной бородой размахивал палочкой. Настасья хмыкнула, созерцая, как он извлекает из палочки молнию. Судя по толщине и грозному треску, молния была тысячи на четыре магров рыжьём. А палочка из этого вида дерева испепелилась бы ещё при ста маграх, причём вместе с рукой волшебника.

– Слушайте, а откуда обычные люди узнали про магию? Это, конечно, фарс, но всё же сходство большое! – Ева показала на экран.

– Эффект ластика! – зевнула Настасья. – Если одному заурядцу стереть память больше трёх раз подряд, она перестаёт нормально стираться. Точнее, стирается, но участками. Человек всё равно многое помнит, а что не помнит, то дополняет воображением. Отсюда все истории о ведьмах, драконах, джиннах…

– Моя мама говорила, что магия – это поиск неочевидных связей и потому надо уметь терпеливо наблюдать! – сказал стожар.

– Так и есть. В этом магия похожа на науку. Например, ты роняешь перо жар-птицы – и на Луне появляется новый кратер. Проверила десять раз, нашла объяснение – отлично!.. Причинно-следственная связь обнаружена! Но если я уронила перо сегодня, а кратер появился через год, то моя задача сильно усложнится. Например, тут неподалёку, на Садовой, живёт один мальчик, жуткий аллергик. Всякий раз, когда он чихает, во Вселенной вдребезги разлетаются несколько звёзд.

– Вы серьёзно? – не поверила Ева.

– Абсолютно. Но звёзды разлетаются в сотнях световых лет от Земли. Поэтому никто из учёных никогда не найдёт связи между этим мальчиком-аллергиком и взрывами звёзд. У нас и о гибели-то этих звёзд узнают лет через пятьсот, когда свет от них долетит до телескопов. И никто, уж конечно, не свяжет их с чихающим мальчиком… Где Бермята?

– В магазине! – ответил стожар. – Взял с собой лешака и ушёл. Ещё с ними химера поплелась. Он натянул на неё невидимый морок. А лешак по дороге жёлуди сажает.

– Про химеру я в курсе. Он её в супермаркет берёт, чтобы она там кормилась. Удивительная безответственность! И этот человек ещё на что-то надеется! – Настасья искоса взглянула на себя в зеркало, и на её бледных скулах вспыхнули розовые подковки.

Когда из магазина вернулся свет Васильевич, на Настасью нашло дурашливое настроение. Она носилась, щекотала Еву, толкала Бермяту и требовала себе кофе и строительных блинчиков. Основное отличие их от обычных состояло в том, что строительные обычно готовили на куске жести и переворачивали шпателем.

– От кофе ты будешь бегать по потолку! – предупредил Бермята.

– Я хочу бегать по потолку! – капризно заявила Настасья.

– В музее останутся следы. Что потом экскурсоводы будут объяснять посетителям?

Настасья не склонна была жалеть экскурсоводов:

– Я тебя умоляю! Экскурсоводы как-нибудь выкрутятся! Дай им десять минут, ручку и бумажку – и они тебе докажут как дважды два, что Москва была любимым городом фараона Тутанхамона.

Филат развернул самокат и за зонтик потянул Еву за собой.

– Пошли Груню кормить, пока тут по стенам не забегали! – сказал он.

* * *

В описании музея Антона Чехова спальня его брата Михаила занимает скромное место. В брошюре отмечается, что Михаил был студентом юридического факультета Московского университета. «В комнате представлены кровать, подлинный письменный стол, личные вещи М. П. Чехова, а также его акварели». Загадочная уклончивая лаконичность! Не пойми какие вещи, не пойми какие акварели. Объяснение же на самом деле простое. Данную комнату в пространственном кармане занимал стожар. Беспокойные ручки заставляли его постоянно переставлять мебель, которая, по закону тождеств, менялась местами и в музее. Предметы же помельче Филат вечно таскал в карманах, если они зачем-нибудь бывали ему нужны, а то и вовсе менял на яблочные огрызки. Поэтому личные вещи у Михаила Чехова каждый день бывали новые. Экскурсоводы к этому давно привыкли и, заходя в комнату к Михаилу, вытягивались лицами и говорили: «Перед нами… кгхм… новые личные вещи Михаила Чехова и его… гм… новые акварели!»

Только подлинный письменный стол так и остался подлинным письменным столом, поскольку Филату попросту некуда было его перетаскивать. Вот и сейчас Филат не сидел за столом, а лежал на нём на животе и разглядывал банку. В банке была большая тёмная капля. Она то карабкалась вверх, расплющиваясь и прижимаясь к стеклу как улитка, то скатывалась и начинала вылепливаться в крошечного человечка.

– Пора подзаняться Груней! Дай-ка мне ту книжку! – велел стожар. – У Настасьи в макулатуре нашёл… Кормлю его бумагой!

Ева передала ему книжку. Обложка была оторвана, однако оглавление сохранилось. Судя по оглавлению, книга называлась «Кулинарная магия для ведьм-домохозяек».

Главы в книге были такие:

«Ядовитые грибы и способы их приготовления».

«ГМО, или Главные магические опасности».

«Чем опасны отрицательные калории. Можно ли стать легче воздуха от трёх ягод клубники?»

«Рыцарь в собственном соку. Варианты запекания в доспехах. Как правильно вскрыть доспехи, не испортив вкуса рыцаря».

«Свинка – золотая щетинка. Выгода разведения. Свинина плюс драгметаллы».

«Охмуряющий бульон. Салат из водорослей и улиток».

«Как не соскоблить магический слой, или Моющие средства для волшебных горшков».

«Бутерброд с ящерицей или ящерица в бутерброде? Как правильно назвать блюдо, чтобы не сбежали гости».

Стожар бросил скомканную бумагу в банку с Груней.

– Смотри, как ест! – сказал он с умилением. – Пусть кушает! Умненьким будет! Эти протоплазмии – они что в раннем детстве едят, тем и становятся. Корми их сырым мясом и костями – будут людоеды. Корми пряниками и хлебобулочными изделиями – получится Мякишка! А я вот собираюсь кормить своего Груню знаниями!

Ева представила себе трёхметрового Груню, который, начитавшись кулинарных книжек, вскрывает рыцарей, запечённых в собственном соку. Чем, в конце концов, рыцари так уж сильно отличаются от магзелей в антимагах?

– Может, лучше кормить Груню добротой? – предложила Ева робко. – А то одни знания без доброты – это ой-ой-ой!

– Добротой? – задумался стожар. – Это можно! Да где ж её взять? Наша учительница младших классов говорила: «У меня все детки или добрые, или сидят на уроках вместе с родителями!»

– Ты учился в обычной школе? Как я? – не поверила Ева.

– Иногда и в обычной. Я же говорил: приходилось скрываться. Мы с мамой приезжали в какой-нибудь город, подбирали себе другие имена и жили до тех пор, пока стожарское чутьё не подсказывало, что пора отсюда убираться. Есть такие сканеры – они ищут магов по характеру их магии, которая у каждого уникальна. Иногда, если ты изо всех сил сдерживаешься и не применяешь магию, они делают это медленно, но в результате всё равно находят.

Стожар постучал по стеклу и приложил к ней ладонь. Ощутив тепло его ладони, человечек из протоплазмы переполз в эту часть банки. Он прижимался к ладони стожара боком, щекой и всем телом. Их разделяло лишь стекло.

– Он тебя видит! – поражённо сказала Ева.

– Нет. Он даже не уверен, что я существую, – сказал стожар. – У него зрения пока нет! Но он чувствует моё тепло! И то, что я о нём забочусь! Звук открываемой банки – значит, сейчас будет еда. Ладонь на стекле – значит, папа здесь!.. Через какое-то время я собираюсь открыть банку. Выпущу его к себе на ладонь. Или на грудь. Там тепла больше.

– Он тебя сожрёт! – воскликнула Ева. – Или, думаешь, стожарская магия тебя защитит?

– Это вряд ли. Но я всё же рискну, когда он ко мне привыкнет. У него два настроения – желудочное и душевное. В желудочном он только глотает и переваривает. А в душевном… Вот сейчас он в душевном! Видишь, греется теплом моей ладони, блаженствует, а страница книги у него недоеденная лежит! Представляешь: не-до-е-ден-ная! Жуткий непорядок для протоплазмия – оставлять что-либо недоеденным!

Внезапно Груня отвалился от стекла и, приняв форму улитки, деловито пополз к скомканным бумажкам.

– Всё! Душевное настроение закончилось! Теперь опять желудочное! Кратковременные они какие-то! Прямо как мы! Жевать мы можем двадцать часов в сутки, а наслаждаться, допустим, музыкой – от силы минут двадцать! Это статистика, что больше сорока минут в консерватории выдерживает только дирижёр.

– Ты псих, – сказала Ева убеждённо. Она подумала, что стожар обидится, но Филат едва не замурлыкал от счастья.

– Псих – это полный совершенный идеальный храбрец?.. Хорошо, я согласен! Знаешь, а давай я лучше буду псик – полный совершенный идеальный красавец!.. Или пупсик – Прекраснейший умнейший полностью идеальный красавец! – разрешил стожар.

Ева открыла окно и высунулась наружу. Две экскурсии сменяли одна другую. Одна была экскурсия школьников – ещё и в музее не побывавшая, но уже вялая и от всего на свете уставшая. Другая же – экскурсия библиотекарей, круглых и бодрых как шарики.

– Девочки! Ещё семь музеев и пять выставок – и мы сможем выпить чашечку кофе! – громко обещала им самая круглая, самая бодрая библиотекарша, и все девочки согласно кивали.

Школьники некоторое время фотографировались вместе с лешаком Лёшей, которого считали чем-то вроде аниматора, а потом стали просачиваться в двери музея. Возле лешака остался только один мальчик – сердитый и всклокоченный, протестного вида.

– Всё достало! Нет чудес! Нет в жизни счастья! – сказал он лешаку Лёше.

Лешак Лёша скрипнул и утешающе погладил его по волосам. В волосах у мальчика сразу выросла зелёная веточка. Это минимум означало, что внутри черепушки у школьника сплошная древесина.

Ева захлопнула окно, достала свою тетрадь для великих целей и стала перелистывать её, соображая, какое великое дело можно выполнить сейчас.

Собаку она уже покусала. Оказалось невкусно и противно. И самое досадное, что собака отнеслась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Даже не попыталась удивиться! Только перевернулась на спину и задрала лапы! Потом вскочила, отряхнулась и побежала дальше.

Приклеивать жёлтые листья назад на дерево? Это уже интереснее, но неизвестно, как отнесётся к этому лешак.

Ботинки сшить себе сейчас нереально. Нет ни кожи, ни толстого шила.

Ага! Вот! «Лечь на пол и шесть минут созерцать пылинку».

Ева легла на пол и несколько минут созерцала пылинку. Это было почти стожарское упражнение. Пылинка – часть Вселенной. Значит, созерцая её, можно узнать о Вселенной много нового. Однако у Евы явно как-то не так была устроена голова. Под конец они с пылинкой так надоели друг другу, что дело № 97 она зачеркнула с величайшей радостью.

– Ты интересную мысль тогда высказала! – внезапно произнёс Филат. – Ты сказала, что если бы была Фазанолем, то спрятала бы душу Албыча между высоким и низменным! Это было бы гениально – и главное, совершенно в духе Фазаноля! Душу остановить нельзя. Для неё не существует пространства. Она искала бы своего глиняного Албыча – и конечно, нашла бы его даже на другой планете. Уничтожить душу нельзя. Скатать её в рулончик сложновато. Единственный шанс справиться с душой – это чтобы она намокла и застряла. Знаешь, раньше были восточные шали, которые легко протаскивались сквозь кольцо. Как остановить шаль и не позволить ей протиснуться? Намочить и заморозить!

– Как заморозить?

– Где-то в своих страстях. Фазаноль – он весь как Теневые миры. Во сне мы делаем странные вещи. Страсти в нас раздуваются, а воля ослабевает. Не то ли делает с нами и Фазаноль? Утром вспоминаешь свой сон – и удивляешься: неужели я всё это творил? Это только кажется, что человек мягкий. Человек на самом деле очень жёсткая конструкция. Он твёрже любого небесного тела. Твёрже планеты. Слова на него не действуют вообще. Лишь изредка. Только те, которые он хочет, желает или готов услышать. Тут он моментально идёт навстречу своему хотению… Вот Фазаноль – он весь в этих полутонах… Понять бы теперь, что для души Албыча является таким вот магнитом!

За окном зашумели крылья. Школьник, жаждущий чудес, задрал голову, страшно заорал и метнулся в музей.

– Как-то быстро он чудесами насытился! А так жаждал! – сказала Ева.

Первой в окно комнаты Михаила Чехова, поправляя очочки, влетела гарпия Аэлла.

– Ох ты гой еси, Ева королевична! – зачастила она. – Ай ты гой еси, стожар Филат! Уж я, сирота безответная, крылышки себе изорвала, пёрышки поистрепала! Не выбирала я прямоезжих дороженек по пути из Выхино из окаянного! Уж застроили Магскву да поизгадили! Не осталось здесь прямых тропинушек! Пролетала я сквозь здания арендные, терема да чрез высокие! Проламывала я двери офисные, сносила я стены картонные! Сокрушала мониторы мерцающие! Обрушивала кулеры водоносные, освобождала узниц офисных!.. Помогала мне сестрица Келайнушка, вдовушка сирая! Ух боятся её начальнички рыхлопузые! Дрожью дрожат и в сейфах затворяются!

– Ай-ай-ай! Вижу, вы неплохо провели время! Жаль, меня с вами не было! Я люблю такой эпос! – воскликнул Филат, колобком подкатываясь к гарпии.

Сирота безответная нахмурилась:

– Уж не насмехаешься ли ты, стожар Филатушка, надо мной, над женщиной над слабою? Уж возьмёт тебя женщина слабая в свои да коготочки железные! Не останется от тебя и огрызочка! – произнесла она с угрозой.

Стожар, знавший, как успокаивать гарпий, мгновенно бросился на колени:

– О великая прекрасная Аэлла! Прости меня!

– Ну, так и быть! Живи пока! – махнула рукой сирота безответная. – Идём к Настасье! Жена Адама, проводи нас! Мы плохо знаем эту хижину!

Ева не сразу разобралась, что жена Адама – это она. Но спорить не стала. Захлопали крылья. Послышался смех, напоминавший карканье. В комнату одна за другой влетали гарпии. Аэллопа, похожая на прокуренную белочку из детского театра, хорошенькая Подарга и сердитая Келайно. Настроение у Келайно было традиционно скверное. В зубах застряло что-то недавно живое.

По чеховскому дому гарпии не летели, а шли, решительно ступая орлиными когтями. В прихожей, там, где ткань пространства была натянута особенно небрежно, гарпиям повстречался Егор Муха – молодой человек, промышляющий мелкими кражами у экскурсантов. Егор как раз хотел небрежно наклониться, чтобы прихватить один из заблудившихся пакетов, когда перед ним рядком прошли четыре гарпии.

Сестрица Подаргушка мило ему улыбнулась, сестрица Аэллопушка посмотрела как на пустое место, а сестрица Аэллушка и вовсе его не заметила, поскольку протирала очки. Зато Келайно приостановилась и, устремив на Егора красное, жуткое, очень деловитое лицо, поочерёдно потрогала у него бицепс, щёку и ногу у бедра. И вроде бы ничего не было в этом особенного, но Егор перестал дышать.

– Келайно, не очерняй искусство! Ты в музее! – оборачиваясь, нетерпеливо крикнула Подарга.

Келайно хмыкнула и, недовольно оглянувшись на Егора, как бы для того, чтобы получше его запомнить, последовала за сестрой. Только тогда Егор начал дышать часто и быстро, как собачка. Упал на живот и пополз к выходу. Больше на Садовой-Кудринской пакеты у туристов никогда не пропадали.

* * *

Настасья и Бермята были в столовой. Настасья ходила туда-сюда и деловито сгребала в мусорный пакет вещи. Ева угадала, что Настасья находится в одном из деятельных настроений. У неё было два настроения: бардачное и выбрасывательное. В бардачном она не могла расстаться даже с сантиметровой верёвочкой, которая была на палке колбасы. В выбрасывательном Настасья бродила по дому и от всего избавлялась. От столов, стульев, старой мебели. Параллельно, по закону тождества, всё пропадало и в музее, и туристы потом умилялись, обнаруживая, что Антон Павлович, оказывается, писал свои творения, сидя на офисном стуле с колёсиками.

Бермята подклеивал грушу Эдуарда Петровича и попутно решал задачу, как можно незаметно выкинуть мусор так, чтобы Еремеич не затащил пакет обратно. Вроде бы несложная задача – но попробуйте сделать хоть что-то в доме незаметно от домового, чтобы потом ржавые банки не оказались у вас под подушкой. Объяснить что-либо домовому Еремеичу было нереально. Он был дико упрям и начинал мстить: подменял местами сахар и соль, крахмал и муку, заставлял протекать бачок в туалете – и так до бесконечности.

Увидев гарпий, Настасья укусила кончик своей косы и глубокомысленно изрекла:

– О гарпии! Как это мило! А я-то думаю: что-то я сегодня слишком счастлива!

– Ну, это в прошлом! – успокоила её Аэллопа и повернулась к Бермяте. – А ну-ка, дружочек, завари-ка мне чайку, да покофейнее! И сахару, пожалуйста, ложечек семь!

Бермята переложил Эдуарда Петровича на стул и послушно отправился ставить чайник. Как зоомаг, он знал, что у гарпий во время полёта сильно падает сахар в крови. И чай с сахарком – это как раз то, что доктор прописал, чтобы тебя не съели. Когда он вернулся, то обнаружил, что гарпии окружили Настасью и пытаются ей что-то втолковать.

– Не галдите все разом! – потребовала Настасья. – Так вы говорите, что Окипета не любила Пламмеля?

Подарга, горячась, объясняла, что, конечно, когда-то любила, но это не в счёт. Это было давно.

– Так значит, вы считаете, Окипета не собиралась мстить Пламмелю?

– Разумеется, нет!.. Она – нет. Он – да. Он ненавидит Пламмеля и Фазаноля!

– Кто «он»?

– Её новый жених. У них был такой р-р-р-р-роман! – каркнула Аэлла.

– Любопытно. И кто её жених?

Гарпии переглянулись, совещаясь. Потом Аэллопа решительно произнесла:

– Осьмиглаз. Их свадьба должна была состояться через месяц. Мы, откровенно говоря, были не в восторге. Мы очень удивились, когда он предложил руку и сердце!

– Руку и сердце! Тоже мне подарок! В одной полно костей, а другое не разжуёшь! Если б мне такую гадость предложили, я б отказалась! – мрачно произнесла Келайно.

– Келайно, не очерняй! В следующий раз мы оставим тебя дома! – топнула ногой Аэллопа.

Келайно хотела вспыхнуть, но Бермята торопливо сунул ей чашку чая, в которую добавил десять ложек сахара. Келайно уткнулась в чашку и забулькала, добрея на глазах.

– Раньше у нас были кошмарные отношения! Мы орали друг на друга, дрались и царапались в кровь! Потом отходили и советовали друг другу: «Валерьянку пить надо!» – шепнула Еве Подарга.

– А сейчас как? – спросила Ева.

– Сейчас мир. Ведро пустырника – и полёты до утра.

Ева хихикнула.

– Так почему вы были не в восторге, что Окипета хочет выйти замуж? – спросила Настасья.

– Ой ты гой еси, Настасья королевична! – зачастила Аэлла. – Мы, гарпии, народ древний! А тут получеловек-полутролль! Разве о таком женихе мечтали мы для сестрицы нашей любимой! Для лебёдушки нашей белой! Видно, правду говорит пословица-то русская: «Любовь – тля! Полюбишь и тролля!»

– Значит, вы говорите, Осьмиглаз ненавидел Фазаноля? – недоверчиво уточнил Бермята.

– Терпеть его не мог. Осьмиглаз прослужил в магзелях кучу лет, а дослужился только до старшего магтенанта. И всё из-за Фазаноля. Однажды Осьмиглаз охранял в Магзо дракона. И вдруг этого дракона кто-то выпивает буквально до капли! Всадили в него чуть ли не пять десятков сдувателей! Никто не верил, что можно было проделать такое незаметно, особенно при таком охраннике, как Осьмиглаз! Он же всё чует, всё видит, куча летающих глаз у него! А тут пятьдесят сдувателей засадили, а он даже не почесался!

– Ах ты деменций диплоидный! – воскликнул Бермята. – Я слышал об этой истории, когда работал в Магзо! Именно после этого случая серьёзно занялись безопасностью. Не знал, что речь идёт об Осьмиглазе!..

– О нём. У Осьмиглаза были серьёзные неприятности. По счастью, обошлось одним выговором за халатность, но с тех пор он перестал продвигаться по службе. С такой-то записью в личном деле! И конечно, Фазаноля он возненавидел люто…

– И заодно наверняка своё начальство. Того же Нахабу, например, – задумчиво сказала Настасья.

– А его за что? – удивилась Подарга.

– Да так… За компанию. И что? Он говорил Окипете про свою ненависть к Фазанолю?

Аэллопа закивала:

– Много раз. Он утверждал, что если бы ему удалось взять Фазаноля или хотя бы Пламмеля – он, конечно, смог бы загладить свою вину. Они тогда купили бы дом… Он мечтал именно о доме, о настоящем человеческом доме… не всё же эти пятые измерения, которые можно натянуть хоть на телефонную будку.

Настасья, встав, прошлась по комнате, сложив руки перед грудью:

– Благодару!.. Это многое проясняет… Значит, мечтал о настоящем доме? А для этого нужно много зелени или, ещё лучше, рыжья… И что? Окипета тоже стала ненавидеть Фазаноля?

Аэллопа хлопнула крыльями. Неожиданный звук, птичий.

– Он так часто это повторял… Мы думаем, они вдвоём вынашивали какой-то план! Порой я замечала, как они переглядываются! Не как жених с невестой, а очень по-деловому!

Настасья прищёлкнула языком:

– Прекрасно! А в сам план вас, конечно, не посвящали?

– Нет.

– Так я и думала. И ещё вопрос: Осьмиглаз часто бывал у вас в гостях?

– Чаще, чем нам бы хотелось. Притащит какой-нибудь дешёвый торт и просидит весь вечер. Просто сядет и сидит молча, как памятник.

– И Окипету это устраивало?

– Сложно сказать… Видимо, она рассуждала так: Осьмиглаз зануда, поэтому он надёжный! Раньше она влюблялась в авантюристов, и все в финале убегали от неё в славный город Багдад. А тут мужчина немолодой, принципиальный, да ещё и горный тролль! Такой уж никуда не денется – разве что сама от него сбежишь.

– Здраво! – сказала Настасья и насмешливо взглянула на Бермяту.

– Здраво-то здраво – но нам-то каково? Окипета же не одна в квартире живёт! Кухней пользоваться невозможно! Вечно это чудовище на стуле громоздится и таращится круглыми глазками. Ближе к полуночи ему деликатно намекаешь: «Вон уже какая темень во дворе! Не опасно ли вам будет домой возвращаться?» А он: «Да я тролль! Да у меня дубина с гвоздями! Добреду как-нибудь!»

Келайно захохотала. Недопитый чай в её чашке закипел. Бермята торопливо подлил ей ещё, чтобы не лопнула чашка.

– Целых три месяца, вечер за вечером, он торчал на нашей кухне! – продолжала Аэллопа. – Я, конечно, прекрасно понимаю жгучее желание сестрицы Окипеты выйти замуж – но не за тролля же! Могла бы найти себе какого-нибудь приличного, благородного вампира. Или, допустим, гоблина. Сильные мужчины, уверенные в себе… грубоваты, согласна, но прирождённые лидеры! Подошёл бы даже эльф – но ведь настоящие эльфы, будем откровенны, все ростом по десять сантиметров!

Ева со стожаром помалкивали, оглушённые воплями и хлопаньем крыльев. Ева ловила себя на мысли, что Аэллопа всё больше её раздражает. Внешне она была очень мила. Вовремя улыбалась, вовремя проявляла интерес – но всё это как-то не так, как-то неискренне…

Вам встречалась когда-нибудь гладкая, умная, бодро и вовремя говорящая женщина? Кстати улыбается, кстати замолкает. Суждения озвучивает самые правильные, хоть на трибуну пускай. Вам же хочется потрясти над её головой кулаками и убежать в лес. Вы ощущаете, что она неживая, неискренняя, лживая, что всё это картон – но не ей, ни другим доказать ничего невозможно. Слишком она невозмутима, логична, вовремя ужасается и правильные слова говорит. И главное – болтает, болтает непрерывно. Парализует твою волю, как змея – волю птицы.

– А золотое руно? Осьмиглаз проявлял к нему интерес? – спросила Настасья.

Гарпии задумались.

– Да нет… Не помню я такого! Он же не за руном ухаживал, а за Окипетой! На руно он даже не смотрел! – сказала Аэллопа и засмеялась смехом белочки, поперхнувшейся орешком.

Настасья недоверчиво хмыкнула:

– Странно. У него шесть глаз, которые летают по всей квартире! Фотографическая память! Профессиональное любопытство, наконец! Где-то рядом находится золотое руно, но Осьмиглаз даже ленится на него взглянуть…

– Настасья, не обостряй! – перебила её Аэллопа. – Мы не из-за Осьмиглаза прилетели! Мы прилетели потому, что сегодня утром к нам явился посланец от Окипеты!

– В доспехах? – спросила Настасья.

– В каких ещё доспехах! Он походил на мумию фараона. Длинные бинты из асбестовой ткани. И эта ткань была очень— очень раскалена!

– А он говорил, что Ноумен имя ему? Так именуют его те, кто жаждет отличать его от других? – спросил Бермята.

– Он выражался весьма витиевато. Сообщил, что Окипете нужна помощь, чтобы выбраться из Теневых миров! И вот она призывает нас на брега Невы, где окажется в урочный час.

– «Брега Невы» – это Магтербург?

– Он выражался очень витиевато, но похоже, что да.

– Магтербург большой. В какое именно место? И когда?

Гарпии заволновались. Аэлла подняла правую ногу и длинным орлиным когтем укоризненно показала на Келайно.

– Ох ты гой еси, Настасья королевична! Не терзай ты нас, сирот злосчастных! Не узнали мы сего, вдовы сирые! Подвела нас сестра наша Келайнушка! Уж невесть за что, да озверилася! Набросилась она да на Ноумена млада! Вонзала она в него когти острые! Избивала его рученьками белыми! Ручки белым-белы, да крылышки темным-темны! Когти острые в бинтах да застревалися! Уж пал Ноумен да на сыру землю! Уж вылетала из него душа да невесть куда! Оставлял он нам одни бинты белые, горячи бинты да асбестовы!

– Не говори про меня! Он меня взбесил! Я сейчас расстроюсь и что-нибудь сломаю! – предупредила Келайно и потянулась к стулу.

– Келайно, не обостряй! Мы тоже расстроимся и тоже что-нибудь сломаем! – воскликнули её сёстры, и в комнате стало шумно и опасно.

Стожар, чтобы его не прихлопнуло летающим стулом, вспрыгнул на шкаф. В руке у него была банка с малюткой Груном. Малютка, вполне уже оформившийся как крошечный человечек, но ещё не имеющий черт лица, сидел по-турецки и жевал книжные страницы.

– Послушайте, дамы! А ну прекратить античные страсти! Здесь музей, в конце концов! – сказал Бермята и торопливо принялся наглаживать Келайно по спине. Келайно заурчала как большой котик и небрежно отбросила стул. Прочие гарпии на радостях перестали крушить мебель.

– Точного места посланец нам не сказал. Мы были не первые, к кому он заходил! У нас он уже едва языком ворочал… Потому Келайно и взбесилась, что слов было почти не разобрать! – внезапно произнесла Подарга.

Настасья сорвалась с места. Казалось, ей хочется накинуться на гарпий из-за того, что они не сразу перешли к главному. Но гарпии бы только галдели, хлопали крыльями и крушили мебель.

– А к кому он заходил первому?

– К женишку этому! К Осьмиглазу! Значит, Окипета вначале о нём подумала, об изменщике коварном, а потом уже о нас, о сёстрах родимых! А мы уж все глазки проплакали, все горлышки проорали! – воскликнула Аэлла.

– Бермята, нельзя терять ни минуты! Летим к Осьмиглазу!.. И захвати с собой вещи! Не исключено, что сразу придётся мчаться в Магтербург!

Глава 14

Жених без невесты

Здравствуй, дневничок! Я, кажется, поняла, зачем нужны ситуации предельного напряжения сил. Если хорошо в себя вглядеться, начинаешь ясно различать свои границы. Ты кажешься себе умной, а вот тут вот граница – раз! – здесь ты не просчитала. И в терпении границы. Когда кто-то начинает орать, я десять минут благородно терплю. Но через десять минут меня срывает. Или в походе. Поначалу я иду и даже проявляю некоторое благородство, например, помогаю кому-то нести коврик, который всё равно ничего не весит, но через какое-то время мне становится плевать на всех. Я ощущаю, что устала, что мне себя жалко и что, если бы даже сейчас все в пропасть стали падать – я спокойно пошла бы дальше, притворившись, что оглохла и не слышу воплей.

Из уничтоженного дневника Настасьи

По вещуну Настасья вызвонила Любору. Могучая девушка прибыла двадцать минут спустя, о чём и оповестила длинной пулемётной очередью с улицы. Лишние экскурсанты сразу разбежались, остались только те, кто действительно любит Чехова, и во дворе стало пусто и мило. Ко всему привыкшие экскурсоводы повесили на дверях удобную для толкования табличку «Технический перерыв» и уселись пить чай.

Гарпии толпились во дворе. Их резкие голоса и хлопающие крылья раздражали лешака Лёшу, который отмахивался от гарпий метлой. Не гонял он только Подаргу. Она напоминала ему гамадриаду, в которую он был влюблён в юности.

Тибальд был на дежурстве и приехать не смог, и Любора явилась с Мальвиной и Пьеро. Мальвина тихо дремала на заднем сиденье и во сне казалась просто милой лапочкой. Невозможно было представить, что это трогательное, с розовыми щёчками существо, как только проснётся, сразу примется командовать.

– Осьмиглаз живёт рядом с Сокольниками. Но если окажется, что ты ошиблась, я очень сильно рассержусь! – обратилась Любора к Настасье.

Она будет психовать,

Прыгать, бегать и орать! —

предостерёг Пьеро, из всего выпекающий рифмомагию, и придержал кольцо рукой, чтобы оно не выбросило зелёную искру.

В «Матиз» к Люборе моментально забрались три гарпии: Аэлла, Аэллопа и Келайно, заявившие, что у них устали крылышки.

– С ума сошли?! Вы представляете, что такое «Матиз»? – испугалась Любора.

– Поверь моей интуиции: когда сильно надо, всё прекрасно влезет! Так говорила моя мама, когда заталкивала пианино в «Жигули»! – успокоил её Бермята.

Из окна высунулась экскурсоводша с бубликом в руках.

– Вы в курсе, что тут знак «парковка запрещена»? – поинтересовалась она.

Любора дважды нажала на гудок, дав прицельную пулемётную очередь. Знак мгновенно куда-то снесло.

– Благодарю! Об этом и я хотела попросить! – сказала экскурсоводша и, отхлебнув из чашечки, закрыла окошко.

Существовала опасность, что Осьмиглаз заметит магшину Бермяты в окно и что-то заподозрит, поэтому «Ровер» оставили на одной из крыш недалеко от Сокольников, куда и вызвали прыгающее такси. На жёлтом грохочущем рыдване прибыл хорошо знакомый Абу Али Хусейн – многодетный джинн-папочка. С ним вместе в магшине неожиданно обнаружился ещё один джинн – Вадид ибн Ваиль, тот самый краснолицый джинн в чалме, работающий в магхране.

– Здравствуй, брат! Здравствуй, сестра! Это мой дядя Вадид! – сообщил про него таксист. – Я прежде не знал, что он дядя, но все джинны родственники! Я так обрадовался, брат, когда он сказал! Всю ночь сегодня будэм гулят! Надо только жену мою отправыт к тёще, а то шумыт… не рада родне! Женщин, брат!

– А где твои дети? – спросила Ева.

– В багажнике, сестра! Но не очень много. Девять или десять… Остальные дома остались! Они будут тихо играть, сестра!

Джинн в чалме сложился в вопросительный знак.

– Мёд пить твоими устами, достопочтенный Абу Али Хусейн ибн Ибрахим аль-Хайям ан-Нишапури! Ты правнук Анвар ибн Насира! Фарах ибн Халиб – племянник твоего дяди со стороны его жены Хафсы, наградившей твоего дядю четырьмя тысячами внуков! Мой дядя Шер ибн Хайдар – оцени сие имя, о проницательнейший, ибо «Хафса» значит «молодая львица», а «Шер ибн Хайдар» – «лев и сын льва»!

Настасья с интересом уставилась на джинна из магхрана. Ей было любопытно, как могло случиться, что он оказался в такси. С теорией вероятностей это явно не стыковалось, хотя родство всех джиннов – вещь, сомнению не подвергаемая.

– Ты ведь знаешь, куда мы едем? – внезапно спросила она.

– О проницательнейшая! Гроза в глазах твоих! Вы едете к тому огромному троллю, который привёл зло в мой любимый магхран!

– Откуда ты знаешь?

– Джинны – элементали воздуха, о любезнейшая! И немного дети огня! Случись что-то на Луне – мы этого не узнаем. Но на Земле мы знаем всё, что для нас важно!

– Отлично! Тогда смена активностей! Едем! – Настасья запрыгнула в такси, где уже сидели Ева со стожаром.

Бермята подвинулся поближе к двери. Вадид ибн Ваиль места занимал мало, но контуров его тела лучше было не нарушать. Внутри у джинна происходила активная молекулярная деятельность. Такси скакнуло и перепрыгнуло через несколько домов. Маленькие джиннчики в багажнике восторженно завопили.

«Матиз» Люборы летел впереди, давая трассирующую очередь, когда джинны его теряли. Оказавшись в одном салоне с гарпиями, Мальвина проснулась и начала скандалить, но не очень громко, потому что быстро поняла, что гарпии от ужаса в окошко выпрыгивать не будут. До Сокольников они добрались быстро. Багажник распахнулся. Засидевшиеся малютки-джинны выпорхнули наружу. Их оказалось куда больше обещанных десяти. И все ужасно орали. Причём некоторые на неизвестных языках.

– Джиннчики рождаются со знанием всех языков! – похвалился их папа.

Дом Осьмиглаза был необычной постройки. Частично сталинской, частично брежневской. Со стороны Стромынки невероятно торжественный – с огромными окнами, пузатыми балконами и высокими этажами. Со стороны же двора – смешной и тесный: все подъезды маленькие, расположенные по два вместе. Не подъезды, а лазейки. Лестницы узенькие и извилистые. Площадки на этажах были, однако, огромными, и на них росли рододендроны и монстеры.

Гарпии выбрались из «Матиза» и, хлопая крыльями, заметались между домами, отыскивая окно жениха своей сестры. Но окон было много, и гарпии, ошибаясь, напрасно пугали заурядцев.

– Осьмиглаз! Выходи! Я хочу посмотреть, какого цвета твоя совесть! – завывала Келайно.

– Келайно, тихо! Не обостряй! – требовали от неё Аэлла и Аэллопа.

– Какой этаж? – тихо спросил стожар у Люборы.

– Шестой… да, шестой, квартира справа… – ответила та рассеянно.

– Ясельный хмырь! – отозвался стожар и, ничего больше не добавив, скользнул к дому.

Папа-таксист объяснял малышам-джиннам, что надо вести себя спокойно. Чтобы они лучше это усвоили, он метал молнии, кипел и рвал на себе волосы. Малыши-джинны объясняли папе, что спокойно они вести себя не будут. Чтобы папа лучше это понял, они тоже метали молнии, кипели и рвали на себе волосы.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь в педагогический момент – но нельзя ли потише? – попросила Настасья. – Наш главный козырь – что тролль о нас пока не знает!

В ответ папа-джинн на секунду перестал рвать волосы и пальцем показал на глаз, зависший в воздухе в паре метров от них. В ту же секунду разоблачённый глаз рванул и, мгновенно набрав высоту, скрылся.

– Благодару! Уже знает! – сказала Настасья и, переглянувшись с Люборой, побежала к подъезду.

Впереди, не касаясь земли, неслись оба джинна. Над таксистом в воздухе завис целый рой мелких джиннчиков. Джинны ещё не добрались до подъезда, когда стекло на шестом этаже взорвалось осколками. Вниз полетел воющий пылесос. Опередив осколки стекла, пылесос достиг земли и, чудом не разбившись, завис над асфальтом.

Труба гудела и делала в воздухе выпады, словно голова кобры. Оба взрослых джинна, увидев пылесос, отпрянули. Что же касается малюток-джиннчиков – они с визгом метнулись в разные стороны.

– Это же всего-навсего пылесос! – переводя дыхание от быстрого бега, сказала Ева.

– Пылесос – лучший способ борьбы с джиннами! – заверила её Настасья. – Джинны дико боятся пылесосов! Большинства боевых магий – нет, а вот пылесоса – да!

– Но почему?

Настасья пожала плечами:

– Не могу точно сказать… Некая воющая сущность втягивает их в себя! Как бы прообраз запечатанного кувшина! Для джинна это передать не могу какой ужас! – Сказав это, Настасья хладнокровно подошла к пылесосу, поймала его за угрожающую ей выпадами трубу и нажала на кнопку OFF. Пылесос вздрогнул и отключился.

– О величайшая из храбрейших! Ты победила шайтан-магшину! – в восторге завопил Вадид ибн Ваиль и, прожигая в асфальте кратер, бросился к ногам Настасьи. Абу Али Хусейн ловил и успокаивал своих перепуганных деток.

– Савсэм жэстокий человек, а! Что с дэтьми сдэлал! Савсэм успокоиться не могут! – говорил он, укоризненно качая головой.

Ободрённая победой над шайтан-магшиной, магическая рать снесла с петель дверь и ворвалась в подъезд. Сунулась было к лифту, но Бермята догадался провести по воздуху ладонью, стирая туман морока. На месте допотопного, с сетчатой внешней дверью лифта обнаружился лунный столб, совершенно растворивший в себе лифт.

– А вот это уже занятно! Тут рыжья магров на триста! – сказала Любора и мрачно передёрнула затвор сглаздамата.

По лестнице первыми понеслись оба пылающих жаждой мести джинна. Опередив Бермяту с Люборой, они взлетели этажа на два наверх, после чего с ужасом бросились назад.

– Чего с ними такое? – спросила Ева, жавшаяся к Настасье как воробушек.

Бермята втянул носом воздух:

– Убоись, призрак клинический!.. Осьмиглаз духи на лестнице разлил! Вот коварный тип!

– Духи?

– Ну да. Кроме пылесосов джинны боятся ещё сильных запахов, разного рода пшикалок, вонючего мыла, а также стеклянной и глиняной посуды. А вообще-то они, конечно, бесстрашные и смелые воины! – объяснил Бермята.

Перед ними опять вынырнул следящий глаз. Любора выпустила в него из сглаздамата длинную очередь. Глаз с умопомрачительной скоростью бросался из стороны в сторону. От сглазов он ушёл, но когда, не переставая строчить из сглаздамата, Любора ухнула из трубы ракетой, глаз оказался к этому не готов и, ослеплённый, утративший ориентацию в пространстве, запрыгал вниз по ступенькам.

– Вот тебе, гад! Будешь знать, как шпионить! – сказала плечистая девушка и, крайне довольная собой, перезарядила трубу.

Дверь у Осьмиглаза была железная, обитая снаружи деревянными рейками. Джинны, разогревшись до плазменных температур, бросились прожигать её, но внезапно опять метнулись назад и, не успев остыть, едва не прожгли бедного Бермяту. Оказалось, что Осьмиглаз успел разбрызгать на площадке мужской дезодорант, едкое облако которого поднималось до потолка.

– Меня этим не напугаешь! – сказал Бермята и, подняв свой нестрашный с виду магстолетик, трижды нажал на курок.

После первого выстрела дверь покрылась льдом, после второго – на деревянных рейках проклюнулись почки, а после третьего дверь наконец вмялась в квартиру. Бермята, вдохновлённый тем, как легко он справился с дверью, ворвался в коридор, однако новых побед ему одержать не удалось. Кто-то сгрёб его и притиснул к стене. Бермята узнал стожара.

– Тихо! – прошипел тот.

Коридорчик был узкий. Почти треть его занимал велосипед. Слева тянулись металлические полки-стеллажи с кучей выдвижных контейнеров. Справа громоздились коробки, набитые принтерами, сканерами и прочей неработающей техникой.

– Ах ты ген аллельный! Как ты сюда попал?!

– Воспользовался соседним подъездом. Через балкон перелез от соседей! – пояснил стожар.

Из комнаты послышались звуки, похожие на змеиное шипение и воронье карканье.

– Ага, гарпии нашли нужное окошко! Отлично! Пусть между собой разберутся! – сказал стожар.

Постепенно в коридор набились и остальные. Любора со сглаздаматом, Настасья, Ева и оба джинна. Джинны от злости расширились, и в коридоре стало жарко как в бане. Любора плечом врезалась в дверь комнаты, вышибла её – и… отпрянула.

Посреди комнаты медленно закручивался огромный водоворот из густого молочного тумана. Посреди водоворота на маленьком стульчике, поджав ноги, сидел Осьмиглаз и тщательно следил, чтобы большие пальцы его огромных ног не касались тумана.

За окном носились гарпии. Изредка они пытались прорваться через окно в комнату, но туман их удерживал.

– Я принципиально попросил бы вас держаться подальше! А то моим крылатым родственницам ничего не объяснишь! Сплошные эмоции! – предупредил Осьмиглаз Любору.

Не отрывая взгляда от тумана, Любора медленно опустила сглаздамат. Осьмиглаз усмехнулся:

– Да, ты всё поняла верно! Туман Теневых миров!.. Любого, кто к нему прикоснётся, он затянет в Теневые миры! Одна магическая искра, одно заклинание, один запук – и этот дом попросту исчезнет. Тут не то что обломков – горстки пепла не найдут. Я принципиально подчёркиваю этот момент! Кстати, джиннов это тоже касается!

Оба джинна мгновенно улетучились.

– Так это всё правда! Ты работаешь на Фазаноля! – с горечью сказала Любора.

Огромный кулак ударил по полу, едва не пробив дыру к соседям.

– Я не работаю на Фазаноля!.. Я ненавижу его! – прогудел Осьмиглаз.

– Работаешь!

– Нет! Это началось давно! Фазаноль до капли вытянул рыжьё из дракона, которого я охранял!.. Редчайший трясинный дракон, последний представитель своего вида! Я никому не говорил, как Фазаноль это провернул, потому что я виноват! Я любил девушку! Она была хрупка и прекрасна как алмаз! – проревел тролль голосом, напомнившим рокот мотора камнедробилки.

Еве это сравнение показалось глупым. Алмаз же самый твёрдый камень! Она вскинула брови, но стожар сжал ей запястье.

– Молчи и не спорь с троллем! Он разбирается в камнях лучше тебя! Алмаз действительно очень хрупкий! Порой они разбиваются даже при падении! – шепнул он.

– Я верил ей! – продолжал греметь Осьмиглаз. – А она подсы2пала мне сонного зелья и вонзила в дракона все эти сдуватели! Вы не понимаете, что значит зависеть от Фазаноля! Я тоже не понимал, пока не ощутил это на своей шкуре! Тебе кажется, что ты со всем справишься, но в какой-то момент тебя начинает водить как на ниточке… Это как с выпивкой: не хочешь пить, а рука сама тянется и вцепляется в стакан! Даже если в стакане будет дохлая мышь, и тогда выпьешь!.. – Он ударил по полу кулаком. Дом задрожал. Если у соседей висела люстра, она наверняка сейчас разбилась. Тролль распахнул огромный рот: – Я простил её, но она умерла через год после этого… Вы бы её не узнали! Это был уже не человек, а какие-то капли жижи! Ничего не соображала, ничего не хотела! А ведь она была так прекрасна!.. Я решил отомстить Фазанолю!

Туман вокруг него завертелся втрое быстрее. Порой Осьмиглаз почти пропадал в нём.

– Я долго ждал! Я выслеживал его месяц за месяцем! Фазаноль играл со мной!.. Сколько раз я врывался в подвал или на чердак, где он только что был, – но находил лишь капли жижи! Всякий раз мне казалось, что он оставляет их специально! Эти капли словно приглашали: коснись нас! Вот же мы! Хочешь найти меня – пожалуйста! Вот он я! – Кожа Осьмиглаза вскипела множеством крошечных камней. Ева в первый раз видела, как вскипают тролли. Возможно, так пашня покрывается камнями. Они поднимаются из толщи как пузырьки воздуха – один за другим. Добираются до поверхности и, остывая, застревают там, мелкие и колючие. – Я решил: так тому и быть! Я сольюсь с Фазанолем! Я коснусь капли, но принципиально не поддамся ему! Я слишком сильно его ненавижу, чтобы его яд уничтожил меня изнутри. Я буду слышать его мысли – и тогда ему от меня не скрыться! Я прокрадусь к нему вплотную с ракетой в десять тысяч магров и выжгу его дотла!.. Несколько лет ушло на подготовку. Наконец я сумел достать подходящую ракету и… коснулся капли Фазаноля!

– О почтеннейший! Да не позволено мне будет усомниться в вашем уме, но ракета в десять тысяч магров – это чересчур! Вы откроете дверь в Теневые миры! Причём не в поверхностные слои, а намного глубже! – с тревогой произнёс Вадид ибн Ваиль.

Вернувшийся джинн сидел на окне, свесив внутрь то, что джинны из врождённого кокетства порой называют ногами. На самом деле это была некая истончающаяся часть. Многие думают, что она завершается так, как обычно рисуют в компьютере указующее облачко или знак диалога – то есть кружком с сужением. Ничуть. На самом деле облачко джинна сужается настолько постепенно, что в самом конце образует тончайший, глазом не различимый волосок, уходящий в микромир. Этим волоском джинн может крепиться к деревьям, к земле, к облакам и вообще ко всему, к чему ему заблагорассудится. Не будь такого волоска – джинна можно было бы отбросить легчайшим порывом ветра и он не смог бы перемещаться.

– Не перебивай меня, джинн! – взревел Осьмиглаз. – Когда я прикоснулся к капле, то ничего не ощутил! Она вошла в меня и растворилась! Я думал, что сразу услышу мысли Фазаноля, пойму, где он прячется, и брошусь его взрывать своей ракетой – но ни-че-го! Совершенно ни-че-го! Только грязное пятнышко на коже!.. – Толстые как проволока волосы Осьмиглаза порыжели, края же их вспыхнули. – А потом мне стали сниться жуткие сны… Я видел мир глазами Фазаноля!.. Он казался мне несчастным и обиженным!.. Он имел право мстить магам и убивать магических зверей… Мне самому хотелось их убивать, если на то пошло… Я буду их убивать! Мне нужна их магия! Я… – Опомнившись, Осьмиглаз провёл по лицу ладонью. Посыпались каменные чешуйки. – Ну вот… и тогда было так же. Я не понимал, где заканчиваюсь я и где начинается он! Я смешался с ним!.. Ведь что такое наша личность? Рыба в море – она отдельно или она часть моря? Ведь в ней нет ничего такого, что не было бы частью моря!.. Так и я теперь часть жижи Фазаноля.

– И ты сразу стал ему служить? – спросила Любора.

– Нет! Я по-прежнему его ненавидел! Но уже не душой, а из упрямства! Из-за него умерла моя возлюбленная! И наконец, я горный тролль, а он просто кусок слизи, получивший силу титана и начавший прибавлять к ней капля за каплей магию убитых им существ!.. Если бы я нашёл его в те дни, я всё равно запустил бы в него ракету! Принципиально! – Могучие пальцы Осьмиглаза извлекли из воздуха камень, сжали его – и камень осыпался песком. – Я искал Фазаноля! Я уничтожил кучу его прихвостней!.. Мне приятна была мысль, что я делаю это за его счёт, что я его ослабляю!

– Как это? – спросил Бермята.

– Очень просто! Как часть Фазаноля, я мог пользоваться его рыжьём. И боевая магия, которую я применял, тоже была принципиально за его счёт! Я думал, что вот-вот одержу победу, что я нашарил брешь в его защите! Его же рыжьём я поражаю его прихвостней! Великолепно! Лишь много времени спустя я обнаружил, что зло не уничтожается злом. Он просто перекладывал своё рыжье из одного кармана в другой! Я ведь тоже был частью Фазаноля!

– Но ведь прихвостней становилось меньше? Я-то помню, как ты с ними сражался! – воскликнула Любора.

Осьмиглаз вскинул голову, кончиком носа едва не коснувшись тумана.

– О да! Но прихвостней у него тысячи! Живут они мало и быстро прогорают, но их очень много! Он повсюду оставляет свои капли. Порой они такие мелкие, что не разглядишь. Как-то я долго сражался с одним парнем. Это был сильный боевой маг – продавшийся магзель. Какую только он не применял магию! Меня спасло лишь то, что один мой глаз залетел к нему за спину и я видел все магии, которые он использовал! И потому сумел одержать над ним верх!.. Я подошёл к нему, когда он умирал… Я думал, он полон ненависти! Не исключал, что он попытается ткнуть меня отравленным кинжалом или выкинуть коленце в этом роде. А он смотрел на меня и плакал! Глаза у него были полны слёз! И я почувствовал, что он такой же, как и я! Просто бедняга, невольно вляпавшийся в эту зловонную лужу! «Беги! Беги от него! Он тебя использует!» – сказал этот парень перед тем, как его глаза закрылись… И тут только я понял, как сильно Фазаноль меня дурачил! Он сделал меня, по сути, наёмным убийцей, которого натравливал на тех, кем был недоволен! Тех, кто ему был нужен, он от меня прятал, а этих подставлял!

– Ах он синтез матричный! Лейкоцит лейкопластырный! – воскликнул Бермята.

– Ты бы бросил ему служить! – сказала Любора.

Осьмиглаз заскрежетал зубами. Посыпалась мраморная крошка.

– Поздно было! Когда я слился с Фазанолем, тех двух-трёх капель оказалось мало! Ведь я наполовину тролль! А какая у камня диффузия? Вот и я не мог толком раствориться в Фазаноле. Ему нужно было увеличить число капель! Пока я выслеживал его прихвостней, я использовал кучу магии! С каждым моим исполненным желанием он забирал частичку меня! Точно я отколупывал крошечную часть себя и она заменялась частью Фазаноля! Я даже начал испытывать те удовольствия, которыми он приманивал своих жертв! Ему важно найти брешь хоть где-то – и он просочится!

– Удовольствия? – спросила Ева, вспоминая ощущения, которые она пережила в подвале, когда чёрная рука тянулась к ней.

– Да! Это удовольствия, но они выжигают тебя… Я видел однажды, как один маг отрубал себе пальцы на ногах и хохотал от счастья… И та девушка, которую я любил. Под конец у неё даже костей не осталось… Слизь… просто слизь… Я тоже теперь такой!

– Ты не слизь! Зачем же ты разговаривал с Фазанолем?! – воскликнула Ева.

Низкий лоб тролля рассекла трещина. Он расхохотался. Смех у него был жуткий. Будто гудела гора перед сходом лавины.

– Я разговаривал?! С чего бы! Фазаноль не говорит с тобой. Он растворяет тебя на всех уровнях как желудочная кислота. Представь, что ты в желудке у чудовища! Какие уж тут разговоры!

– А наша сестра? Когда ты с ней познакомился, ты уже был такой? – спросила Аэллопа. Она тоже уже сидела на подоконнике.

– Какой «такой»? – мрачно поинтересовался Осьмиглаз. – Да, я уже был такой! Возможно, потому ваша сестра меня и полюбила… Она из тех, кому нравятся кошки с перебитыми ножками, птички со сломанными крылышками, пьющие психи и такие, как я. Я же полюбил её сразу! Такую, как она, невозможно не полюбить!

Ева вспомнила чернокрылую Окипету с орлиными лапами. Вспомнила глаза с золотистым ободком, которые она всегда держала опущенными, а вскидывала внезапно, как кулацкий обрез. Ох змеища!

– И Окипета знала, что ты слился с Фазанолем? – спросила Настасья.

Осьмиглаз кивнул. Его громадный крючковатый нос почти коснулся груди.

– Я принципиально не скрывал этого. И она меня поняла! У Окипеты были свои счёты с Фазанолем! Она знала, что золотое руно – это снятая шкура баранца! А живой баранец нужен Фазанолю из-за оливковой магии! С ней Фазаноль станет всесильным! Ну или почти всесильным…

– И захватит мир? – спросила Ева.

Полутролль дёрнул плечом, покрытым каменными наростами:

– Зачем? Мало ты фильмов смотрела? Мир захватывают банальные злодеи, а потом толком не знают, что с ним делать! Сидят на троне и хохочут ненормальными голосами, пока все перед ними пресмыкаются! Скука, тоска, дворцовые сплетни, лживая лесть, которая кому угодно надоест за полчаса! По факту же бедный тиран вынужден трудиться от рассвета до заката, один за всех думать, кого попало казнить, всех подозревать и всех запугивать, что рано загоняет его в гроб… Разве Иван Грозный был счастливым человеком? А Сталин? – Голос Осьмиглаза заходил вверх и вниз, словно кто-то крутил ручку громкости приёмника. – Но я не отношусь к числу этих параноиков! Мне не нужны троны!.. Я получу все запасы рыжей магии и все воспроизводящиеся источники зелёной! Подчиню себе элементалей и сказочников! Они будут вынуждены пойти на сделку, если вся прочая магия окажется у меня! Моё тело разрастётся в тысячи раз и станет таким огромным, что пары его заполнят весь мир!.. Я сольюсь с реками, с лесами, с землёй, с каждой бактерией! Мне не нужно будет говорить «Подойди!» – достаточно будет подумать, и человек, в котором есть частица меня, кинется ко мне сам, ибо это будет и его желанием. Мне не нужно будет приказывать «Казнить его!» – я просто скажу своему врагу «Умри!», и он перестанет дышать… Какой уж тут трон! Какие заговоры! Мне не нужна будет даже охрана, поскольку я буду везде и во всех! – Осьмиглаз задохнулся и, опомнившись, провёл рукой по лицу, едва не смяв себе нос. Полетела каменная крошка. Кожа его покраснела, а сам он стал как раскалённая магма. Одновременно с этим из спины тролля проступили острые кристаллические обломки. – А ну взял себя в руки, тряпка! Не пускай его! – взревел он.

– Ах! Какой мужчина! Теперь я понимаю сестру! А то сидит на кухне, глазками хлопает! «Однозначно ложечку сахара! Принципиально не кушаю кашку без сахара»! – воскликнула Подарга.

Она тоже уже сидела на подоконнике рядом с сестрицей Аэллопушкой и восторженно колотила её по плечу кулачком. Осьмиглаз постепенно успокаивался. Острые кристаллические обломки вдвинулись в спину.

– Это был Фазаноль? Ну, кто говорил? – спросила Ева.

Осьмиглаз покачал головой:

– Нет. Это была та часть моего сознания, которую он подчинил… Настоящий Фазаноль принципиально не стал бы болтать.

– Как это – «заполнит весь мир»?

– А ты не знала? Сейчас у Фазаноля только живые капли, хотя их и много. А если он получит всю магию и все силы элементалей, он сможет сделать своё тело газообразным. Представь себе воздух планеты, который заполнен испарениями Фазаноля! И воду! Это был бы полный контроль над всем живым!

– Мы с Окипетой долго решали, как победить Фазаноля! И каждый раз в глухую стену утыкались… Но Окипета сообразительнее меня! Я немного… как бы это сказать… не то чтобы туповат, но…

– …принципиален! – Аэллопа быстро высунула и спрятала раздвоенный язычок.

Полутролль не стал обижаться:

– Вот! А Окипета соображает быстро. Она первая разобралась, что интерес Фазаноля к баранцу даёт нам шанс! Мы решили достать баранца из Теневых миров раньше Фазаноля и одновременно не отдать ему золотое руно! Само руно, правда, не может дать нам оливковую магию – только живой баранец!

– Дохлый хмырь! Зачем доставать баранца? – воскликнул стожар. – Ведь это же на руку Фазанолю!

– Нет. Тут всё зависит от того, кто успеет первым! Зачем Фазанолю баранец? Ради оливковой магии! Но оливковая магия опасна и для самого Фазаноля! Что сделают его миллионы магров рыжья против единственного заклинания оливковой магии? Чем он его заблокирует? – Осьмиглаз захохотал. Из трещин в его коже струйками прорывался пар. Из позвоночника опять стали проступать кристаллические шипы. – Мы отвлекли Фазаноля налётом на квартиру гарпий и мнимой кражей руна… Очень кстати нам помог Албыч, который даже в сговоре с нами не был!.. Окипета же с золотым руном отправилась в Теневые миры за баранцом!

– Она заблудится! Вы хоть представляете, что такое Теневые миры?! – воскликнула Настасья.

– Золотое руно увеличивает удачливость… Если есть хоть один шанс не заблудиться в Теневых мирах, Окипета выйдет оттуда! Я даже знаю где и когда! Правда, мне предстоит отправиться в Теневые миры самому и помочь ей совершить последний рывок! – Осьмиглаз махнул рукой, почти коснувшись белёсого тумана. Молочный водоворот, всё время ускорявшийся, сузился, слипся и стал плоским как диск. Штору сорвало с окна и затянуло внутрь. За первой шторой полетела и вторая, а за ней и карниз. И всё исчезло мгновенно, даже без хлопка. – Мне пора! Проход закрывается! – сказал Осьмиглаз.

– Погоди! Где и когда Окипета выйдет из Теневых миров? – быстро спросил Бермята.

– Думаете, я вам скажу? Чтобы вы ворвались туда со своими идиотами джиннами, всё испортили и сорвали все наши планы? – с издёвкой спросил полутролль.

– Но ведь и Фазаноль мог всё слышать! Через ту часть сознания, которую подчинил! – сказала Настасья.

Осьмиглаз помрачнел:

– Мы с Окипетой этого боялись. Поэтому в Теневые миры принципиально пошла Окипета. Её-то Фазаноль никак не контролирует!.. Но теперь, когда посланец сообщил мне точку перехода, то и он мог её узнать через меня… Ну, хорошо!.. Магтербург! Улица Гороховая, пятьдесят три! Завтра, около часа дня!.. Сдаётся мне, что завтра в Магтербурге заварится такая каша, которую город долго не забудет!.. Но прощайте! Мне пора к Окипете!

Он поднялся и, сделав всего один шаг, исчез в водовороте. Туман на миг замедлился, не сразу сумев проглотить крупного тролля. Воздух в комнате сгустился, послышался хлопок, и Осьмиглаза затянуло. Вслед за ним исчез и сам туман, а комната стала просто комнатой с беспорядочно разбросанными вещами, валяющимися на полу книгами и опрокинутой мебелью.

– Кто запомнил адрес? – быстро спросила Любора.

– Гороховая, пятьдесят три, – отозвалась Настасья. – Ещё его называют «Дом с ротондой». Здание уникально! Я много о нём слышала. Там куча дыр из разных измерений, лестница не подчиняется физическим законам и много чего ещё.

– А во сколько? – спросила Любора. – А то я прослушала.

– Он так неразборчиво говорил. Кажется, около двух часов дня, – чуть помедлив, сказала Настасья.

Плечистая девушка кивнула и умчалась. Спустя минуту на улице хлопнула дверь «Матиза». Двойная короткая очередь из счетверённых пулемётов сообщила Бермяте, что маленький «Матиз» отчалил.

– Такая девушка хорошая! И почему, интересно, ты назвала ей неправильное время? – укоризненно спросил Бермята.

Настасья намотала кончик косы на палец.

– Я Любору знаю. Она хорошая, но у неё свои представления, как сражаться с Фазанолем… Не хочу, чтобы завтра там всей толпой оказались Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав… Ну и дуся Бонифаций, конечно!.. Во всяком случае, раньше двух часов!

– Значит, мы сейчас в Магтербург?

– Да. На «Ровере». Филат и Ева с нами!

Филат, не отвечая, собирал рассыпанные по полу книги. В основном это были учебники по магической минералогии и выращиванию кристаллов.

– Я с вами, но по своей программе. Вы ищите баранца, а я – ду2шу Албыча!.. – отозвался он наконец.

– Может, ты всё-таки будешь с нами и по нашей программе? – спросил Бермята, пытаясь дружелюбно коснуться его плеча.

Филат отодвинулся:

– Самое опасное, что может сделать стожар, – это начать плясать под чужую дудку. У меня своя дудка и своя музыка!

Глава 15

Деревяши

До чего же глупо не радоваться тому, что есть сейчас, а хотеть чего-то ещё! Человек вечно выдумывает себе поводы для недовольства. Например, сегодня у меня есть апельсин, но нет яблока. И вот я страдаю. Наконец получаю яблоко, откусываю от него – и теряю к нему интерес. Опять мне нужен апельсин, и опять я несчастна! И опять ищу виноватых!

Из уничтоженного дневника Настасьи

Четыре часа спустя «Ровер» подлетал к Магтербургу – городу чаек, дождей и одуванчиков. Прибыли они уже под вечер, когда в Магтербурге включили вечерний дождь, плавно сменивший дневной. Правда, продолжался он недолго. У него уже не было сил. Небо ворчало дождём, как ворчит старый человек, которого никто уже не боится, но который не может прекратить ворчание, потому что оно стало его частью.

Гарпии летели своим ходом, причём летели так, как путешествует группа женщин. Келайно заявила, что не полетит без тёплой куртки, потому что всем на неё наплевать, а болеть она не хочет. Аэлла стала с ней препираться, вследствие чего Сокольники основательно пострадали. Потом это списали на редкое явление – вихретайфуносмерч. А это просто Аэлла дралась с Келайно, а Аэллопа их разнимала.

Когда драка закончилась, Келайно отправилась в Выхино за курткой. С ней за компанию полетела Подарга. Она хотела взять с собой термос, но не нашла его и захватила чайник, чтобы греться в пути. Поначалу гарпии летели быстро, споря по дороге, в какой стороне Магтербург. Карту, разумеется, никто не взял. И ещё электрический чайник очень их отвлекал. Гарпии залетали по дороге во все города, врывались на кухню к незнакомым людям и ставили у них чайник.

– А вот к чему, интересно, заурядцам было прятаться под кровать? Воды им, что ли, жалко? Сидели мы тихо, электричество оплатили, а чайник-то у нас вообще свой! – удивлялась Келайно.

– Ты их напугала, – сказала Подарга.

– Чем это я их напугала? Я сказала тому типу «пожалуйста!». И даже улыбнулась. Потом спрашиваю: «Вы меня боитесь?» – а он мягко качает головой и вдруг начинает куда-то отворачиваться!

– Это он тогда уже сознание потерял и просто падал!

Вопреки своей привычке летать в багажнике стожар разместился на заднем сиденье рядом с Евой и держал на коленях банку с малюткой Груней. Малыш Груня вырос вдвое и теперь был размером со спичечный коробок. У него уже различались пальцы на руках. Правда, с общим количеством рук и ног Груня ещё не совсем определился.

Ладонь стожара лежала на стекле. Груня прижимался к стеклу с противоположной стороны и грелся её теплом. Когда стожар убирал руку, Груня начинал беспокойно отыскивать её и успокаивался, только когда вновь находил ладонь и тепло.

– Может, он мёрзнет? – предположила Ева.

– Это же протоплазмий. Они и минус сорок легко выдерживают, и при плюс восьмидесяти не раскисают… Просто ему хочется общаться! Хочется быть кому-то нужным!.. – объяснил стожар. И лицо у него при этом было очень задумчивое, будто он не только о Груне говорил.

Настасья обернулась с переднего сиденья:

– Смотреть на это не могу! Он же сожрёт нас всех, если стекло разобьётся!..

– Нет, – мотнул головой Филат. – Ведь большой Грун не сожрал Пламмеля и Белаву? А он с ними почти круглосуточно. И что, Белава ни разу хотя бы случайно его не коснулась?

– Но я всё равно бы не рисковала – если у тебя, конечно, нет дара отращивать резервные пальцы.

Внизу уже мелькали магтербургские крыши. Ева почему-то представляла их с глиняной черепицей, путая с иллюстрациями к книгам Андерсена. Но, увы, крыши были обычные. Только ржавые. Сказывалась близость Балтики. И экологическую нишу московских ворон занимали чайки. Впрочем, встречались и вороны.

Бермята летел над самым городом. Небо было трёхслойное. Наверху лежали тёмные, будто из старого одеяла выпотрошенные тучи. Ниже – тучи сероватые, жавшиеся к тёмным как подкладка. Ещё ниже – тучи, похожие на грязный снег. Со стороны Невы огромный купол Исаакиевского собора отчёркивался линией трёхэтажных домов с частым чередованием жёлтых и белых, между которыми приблудился и один красный.

Внезапно перед их магшиной небо прочертили сразу четыре молнии, соединённые вместе и исходящие из одной точки. Точно кривые пальцы впились в Неву и долго, очень долго не отпускали реку, потрясая её. В жизни Ева не наблюдала таких протяжённых молний. А потом сухой страшный удар грома так потряс «Ровер», словно по его крыше ударили кувалдой.

– Что-то не так! Это какая-то неправильная молния! – сказала Ева.

Настасья и стожар молча уставились на неё. В полутьме Ева видела их лица как размытые белые пятна. Бермята повернуть голову не смог, но поправил рукой автомобильное зеркальце, чтобы увидеть её лицо.

– Убоись! Зачётная мысль! – одобрил он. – Конечно, это не обычная молния! Фазаноль в городе!

Ева поёжилась:

– Правда?

– Молнию видела? А гром? Такие возникают только при резком сдвижении магических полей. Другими словами – при перемещении массивов рыжья. Такие моменты не скроешь… Ну, как если бы Северный полюс вдруг сдвинулся километров на тысячу – это моментально стало бы всем известно.

– Но почему Фазаноль здесь? Выходит, он уже всё знает? – спросила Ева с испугом.

Длинная пауза. Настасья загадочно улыбалась. Бермята вертел руль, управляя талисманами. Стожар согревал своего протоплазмового недоросля.

– Обожаю людей, задающих очевидные вопросы! – отозвалась Настасья. – Как-то в Магзо меня укусил крокодил. Пришла я в наш магпункт: сидит ветмагесса-практикантка – ногти полметра, ресницы ещё полметра. Смотрит в ужасе на мою ногу, а там каждый зуб отпечатался. И надо ей что-то такое сделать, а что, она понятия не имеет! И вот ткнула она меня ноготком в одну рану и спрашивает: «Так больно?» Потом в другую – и опять спрашивает: «А так?» Уже хотела в третью рану ткнуть, и тут я такая: «Уже не больно! Благодару, девушка!» И бежать! Потом Бермята уже вылечил зеленью.

– Вынужден поубавить драматизма. Не зеленью – обычной зелёнкой! – поправил Бермята. – Рана была пустяковая! И это был не крокодил, а кайман. Он тебя не кусал, а просто отпугнул. Намекнул, что ты вторглась на его территорию и он не хочет общаться!

– Это он вторгся на мою территорию! И я не хочу с ним общаться! – отрезала Настасья.

– Но если Фазаноль всё знает, то он знает и время, когда Осьмиглаз и Окипета появятся в доме с ротондой! – вслух соображала Ева. – И они знают, что он это знает! Почему бы им тогда не изменить время или хотя бы место?

– Увы, – сказала Настасья. – С Теневыми мирами всё сложно. Не ты им диктуешь правила, а они тебе! Так что денёк завтра будет весёлый!

Бермята взглянул в зеркальце на Еву.

– От дороги отвлечься не могу, но голос у тебя приунывший! Поверь моей интуиции: всё будет хорошо! – ободряюще произнёс он.

– Угу. Так всегда говорила его мама, когда бадминтонной ракеткой загоняла в стойло магических хрюшек! – поддразнила Настасья.

Свет Васильевич кивнул:

– Ты угадала. Примерно так всё и было. Только не бадминтонной ракеткой. Магические хрюшки не самые трепетные создания.

Бермята высовывал голову в стекло, пытаясь высмотреть Гороховую и дом с ротондой, но Настасья сказала, что там сейчас делать нечего. Только лишний раз привлекать внимание. Тем более что гарпии застряли в Шушкуевске у тёти Иры, она рассказывает им про мэра, который ходит ночью в шапочке и ломает детские площадки, чтобы днём ему было что чинить. А началось знакомство с чайника, который гарпиям негде было вскипятить. Гарпии, скорее всего, у неё и заночуют. Их уже затянуло в спорящую ауру тёти Иры.

– Я придумал гениальный сценарий! – внезапно заявил Филат. – Начинается он так: какой-то мужик заходит в незнакомый подъезд, снимает обувь, надевает тапки. Из пакета достаёт чашку с лимоном и пакетиком чая и, держа её в руке, звонит во все квартиры подряд, прося кипяточку…

– Зачем? – спросила Ева.

– Ему одиноко. Он ищет свою принцессу. Ну, вариант – принца, который под готовую туфлю ищет подходящую Золушку, – сказал Филат.

– Так куда летим? – поинтересовался Бермята.

– Давай на Дачный магспект во ВСЕСТРАМАГ! – решила Настасья.

– ВСЕСТРАМАГ – это что? – спросила Ева.

– Всероссийский центр для странствующих магов!.. Разве это не ясно в первое же мгновение? Ты мне на косу наступила!.. Брысь с неё! Благодару! – сказала Настасья, нетерпеливо выдернув свою косу из-под ноги у Евы.

Бермята некоторое время с важным видом дёргал рычажки и поворотники, сдвигал за верёвочки полётные талисманы, после чего словно вскользь поинтересовался у Настасьи:

– Дачный магспект – это где? ВСЕСТРАМАГ я помню, а дорогу позабыл.

– Отвечу вопросом на вопрос: ты что, Магтербурга не знаешь? Тема красавиц и умниц раскрыта не полностью!

Выглянув из окна магшины, Бермята подманил элементаля воздуха и о чём-то с ним пошептался. Элементаль был маленький, размером примерно с двухэтажный дом, что для элементалей воздуха – глубокое детство.

После короткой беседы элементаль воздуха подхватил «Ровер» под мышку и быстро помчался с ним, прыгая по небу. Не прошло и десяти минут, как он опустил магшину на крышу, что-то получил от Бермяты и убежал довольный, делая хаотические скачки в разные стороны.

– Вот мы и на Дачном проспекте! А вон там ВСЕСТРАМАГ! – Бермята кивнул на соседний дом, отделённый от них стадионом с красным покрытием из прорезиненной крошки.

– Чем ты с ним расплатился? А то он больно счастливый был! – мнительно поинтересовалась Настасья.

– Пшиком твоих духов. Воздушные элементали обожают всякие новые запахи!

Настасья и здесь нашла чем быть недовольной:

– О нет! Ты в курсе, сколько магров они стоят?!

– Ты же говорила, их забыла у тебя клиентка? – напомнил Бермята.

Настасья смутилась:

– Не совсем… Она их оставила на экспертизу, потому что ей показалось, что духи сглазили… В одну неделю от неё ушли муж, кот и все тараканы. Это явно выходит за рамки обычной статистики.

* * *

Настасья открыла дверцу «Ровера» и вышла на крышу. Внизу, освещённый прожекторами, лежал большой коричневато-красный стадион овальной формы. Сразу за стадионом в небо огромной скалой уходил дом – гораздо выше всех окружающих домов.

– Это и есть ВСЕСТРАМАГ? – уточнила Ева.

– Угу. Как ты думаешь, сколько в нём этажей? – спросила Настасья.

Ева задрала голову. Посчитать было непросто.

– Ну, не знаю… тридцать пять? Сорок?

– Их всего девять! В смысле обычных этажей, где живут обычные люди – девять. А остальные этажи магические. Их видим только мы… Ну и ты теперь тоже, поскольку этот глупый шмель намурлыкал тебе рыжья! – заявила Настасья.

Котошмель, сообразив, на кого катят бочку, недовольно зажужжал в рукаве у Евы.

– На остальных этажах расположены все магтербургские офисы. Всё свалили в одну кучу! Даже Центр гарантийного ремонта артефактов тут… Хотя я, строго между нами, пересадила бы их – от греха подальше!

Бермята вытащил из багажника длинную как такса сумку, набитую вещами. У сумки снизу было шесть коротких куриных ножек. Если бы не эти ножки – сумку было бы вообще не сдвинуть. А так ножки хоть и с горем пополам, но тащили всю эту тяжесть. У Настасьи тоже был чемоданчик – лёгкий, на крылышках, легко и дразняще скользящий по воздуху впереди неё. Над сумкой Бермяты чемодан явно издевался. Мельтешил вокруг, то набирая высоту, то снижаясь.

Спотыкаясь о свою сумку, Бермята отправился воевать с замком, изнутри запиравшим чердак.

– Сколько ты потратил, чтобы его открыть? – шёпотом спросил стожар, из мужской солидарности не давая Настасье повода цепляться к Бермяте и критиковать его действия.

– Два магра зеленью!

– Якорный бабай! Я сделал бы это за один кап. Внушил бы замку, что он сам не помнит, как открывается! Они ужасно наивные, эти предметы! И не только предметы! Говоришь атланту с дубиной: «Давай играть в прятки! Я тебя ищу!» – и он, снося деревья, уносится семиметровыми прыжками, не догадываясь, что тебе просто надо войти в охраняемую им дверь.

Ко ВСЕСТРАМАГу они шли через стадион. На стадионе тренировалась смешанная студенческая команда по фрисби-алтимату. Человек семь или восемь. Инструктор был на пару лет постарше, но намного опытнее. Стремительный, не очень высокий, с сухими красивыми мускулами, угадывающимися под майкой, он совершал резкие перебежки, неожиданные уходы, быстрые броски из разных положений. Временами останавливался и начинал что-то горячо и убеждённо объяснять.

Его слушали по-разному. Мальчики-студенты – одни внимательно, другие рассеянно, а третьи и вовсе всем видом показывали, что им наплевать. Зато одна из девушек не отрывала от инструктора глаз. У неё даже рот был приоткрыт, чего она не замечала. Девушка своей любовью сливалась с ним и с тем, что он любит. Инструктор бросал тарелку – она бросалась ловить её. Он делал перебежку с разворотом – и она повторяла всё с точностью журавлиного танца.

Прочие девушки наблюдали за инструктором довольно кисло. Они влюблены не были, тренировка им надоела, и они хотели домой.

– Хотел бы я, чтобы меня так кто-нибудь полюбил! – мечтательно сказал Бермята.

Настасья сердито толкнула его в спину:

– Заслужи сначала! Смена активностей! Топаем во ВСЕСТРАМАГ!

Снизу ВСЕСТРАМАГ выглядел заурядно. Только с крыши он казался сорокаэтажным. Вблизи же невысоко расположенные окна первого этажа смотрели прямо во двор. На подоконнике, свесив наружу ноги, сидел круглолицый мальчик с толстой книгой на коленях и на кого-то обижался. Рядом стоял высокий мальчик и что-то ему успокоительно жужжал. За их спинами возилась детская мелочь, которую снаружи было не разглядеть. От детской мелочи исходил непрекращающийся шум.

Настасья, Бермята, стожар и Ева поднялись на девятый этаж. Площадка была заставлена колясками, самокатами, велосипедами и велосипедиками. Должно быть, и тут жило большое семейство. Дальше идти было уже совершенно некуда, но Настасья решительно двинулась прямо на стену рядом с одной из квартир – и стена расступилась, прорвавшись как мокрая бумага. Открылось начало длинной мраморной лестницы. Ступени лестницы непрестанно двигались, как у эскалатора. Ева проскочила вслед за стожаром, пугливо держась к нему поближе. В спину ей то и дело врезался нетерпеливый крылатый чемодан Настасьи, а под колени – пыхтящая, ужасно уставшая сумка Бермяты.

Перед лестницей помещались турникеты, в которых роль шлагбаумов выполняли быстро вращающиеся мечи. Их было два: один на уровне колен, другой на уровне груди. Рядом с турникетами находился пост магзелей – два атланта в лёгкой городской броне с заклёпками как у паровозных котлов и боевой маг. Немного в стороне за высоким конторским столом восседал величественный мужчина, похожий на бритого короля. Огромный, толстый как бегемот, ростом почти с голема. У него было малоподвижное лицо, красные вывернутые губы и громадный чувственный подбородок с ямочкой.

– Убоись! Вылитый огнедышащий Мамай! – простонал Бермята, оттаскивая Еву на пару метров в сторону. – Вот уж за что боролись – на то и напоролись!

– Кто это? – спросила Ева.

– Глава всего ВСЕСТРАМАГа – старший госмаг первой категории Авксентий Шестак!.. Достаточно пустить одно такое сокровище в райский сад – и рай с адом поменяются местами. Как-то мы с ним сталкивались по делу о незаконном ввозе магической древесины. Он купил огромное бревно запрещённого к продаже дерева, – пояснила Настасья. – Есть такое гигантское древнее дерево – Araucarioxylon arizonicum. Двести миллионов лет назад лес таких деревьев произрастал на территории современной Аризоны. Внезапно случилось извержение вулкана, и лес покрылся толстым слоем лавы и пепла. Деревья накрыло лавой, и они приобрели магические свойства. Индейцы навахо считали эти огромные чёрные стволы костями Великого Гиганта…

– А почему дерево нельзя продавать?

– Про Буратино читала? Из полена сделали человечка, и он ожил… Короче, это именно такое дерево. Из него можно изготовить целую толпу деревянных человечков и превратить их в дешёвых, сильных и послушных слуг… Мы с Настасьей таких вещей не любим. К сожалению, друзья помогли Шестаку всё замять, но этот тип нас терпеть не может! – шёпотом добавил Бермята.

Неизвестно, услышал ли глава ВСЕСТРАМАГа шёпот Бермяты, но его чувственные влажные губы растянулись в довольную улыбку.

– Ваши имена!.. – потребовал он.

– Вы их знаете! – ответил Бермята.

– Разве? – удивился Авксентий Шестак, созерцая свои ногти. – Я не обязан всех помнить. Запишитесь в книге! И не думайте, что книгу можно обмануть. Это магическая книга регистраций. – Он хлопнул в ладоши. Откуда-то выпрыгнула здоровенная книга и зависла в воздухе. Рядом с ней чиркало по воздуху перо. Настасья и Бермята записали свои имена.

– Чу-у-удесно! – похвалил старший госмаг первой категории. – Пока всё верно! А теперь, пожалуйста, в соседней правой графе напишите цель визита!

– Туризм… – сказала Настасья, однако раньше, чем она дотянулась до книги, та щёлкнула страницами как челюстями, выбив у неё перо.

– Ай-ай-ай! Книгу обмануть нельзя! И указать ей промежуточную цель тоже нельзя… – печально произнёс Авксентий Шестак. – Как-то приехал грабитель магических банков и указал целью «посещение банка». Вроде бы не наврал, но книжечку ему обмануть не удалось. Запишите истинную цель визита – или, увы, я вынужден буду отказать вам в гостеприимстве!.. – И красивым движением мягкой руки он показал на атлантов. Те стояли неподвижно как истуканы. Боевой маг с глубокомысленным лицом играл на телефоне, а когда что-то шло не так, сильно жульничал, используя заклинания из списка запрещённых.

Настасья подняла уроненное перо.

– Разумеется, мы всё запишем! Правду и ничего, кроме правды! – сказала она вежливо. – А не подскажете, как пишется «Вареник-шизофреник»? Через чёрточку или без?

Вопрос был безумный, явно не по теме, однако на госмага он произвёл странное действие. Авксентий Шестак выпрямился и тревожно оглянулся на атлантов. Те, не получая никаких приказов, тупо таращились в стену. Боевому магу с телефоном тоже было не до подслушивания чужих разговоров. Только что он случайно сжёг в Голландии игровой сервер и теперь виновато покусывал палец. Переживал.

Госмаг первой категории кашлянул в кулак, хлопнул в ладоши – и грозная книга исчезла.

– Можем и завтра соблюсти все формальности! Добро пожаловать! Третий этаж магической гостиницы, комната триста семь, – произнёс он ласково.

– А почему не пятый? – капризно спросила Настасья. – Хочу на пятый!

Авксентий поморщился, что-то соображая. Потом достал из воздуха мятый пергамент.

– Завтра начинается конференция магоборов… Съехалась вся их элита! Занято всё, включая буфетную и комнату горничных… Впрочем, номер пятьсот четырнадцать пока свободен. Один из ведущих магоборов познакомился по Интернету с русалкой, обещал жениться, а русалка оказалась кикиморой. Теперь он в бегах, потому что магического обещания-то не отменишь! Добро пожаловать в Магтербург! Если что-то будет нужно, обращайтесь к деревяшам.

– Номер, разумеется, бесплатный? – уточнила Настасья.

Шестак поморщился ещё раз:

– За счёт ВСЕСТРАМАГа. Но только на одну ночь – и про все эти… вареники… забываем?

– Уже забыла!.. У меня полное выпадение памяти. Благодару!

Первым на движущуюся лестницу ступил Бермята. За ним хромала его сумка. Затем Настасья, Ева и стожар. Чемодан на крылышках, поддразнивая атлантов, описал над их головами полукруг, после чего последовал за хозяйкой.

– Пятый этаж – это ВИП-номера, – сказала Настасья, когда они поднялись повыше. – А третий этаж – эконом-класс… Так что я, конечно, напросилась повыше.

– Чего это он вдруг на всё согласился? Чем ты его так напугала? – спросил Бермята.

Настасья проследила взглядом воздушные метания своего чемодана:

– Долгая история. Лет пять назад, когда я ещё не умела отключать оповещения, приходит ко мне ночью на магическую почту сообщение: «Вареник-шизофреник приглашает вас в игру “Грядки”!» Я ради любопытства стала раскапывать, от кого это сообщение, и по цепочке ссылочек вышла на Шестака! Видимо, он галочку «рассказать друзьям» случайно не убрал. И рассказывал всем подряд, ха-ха!

– А «Вареник-шизофреник» – это кто?

– Да он же! Он, наверное, любопытства ради залез в игрушку, а там надо было себя как-то назвать. Ну он и написал первое, что в голову пришло. Не писать же «старший госмаг ВСЕСТРАМАГа первой категории Авксентий Шестак». Но всё равно забавно! Выдёргивают бедные детки в игре морковки – а рядом с ними трудится бессонный «Вареник-шизофреник», одна из главных фигур мистического Магтербурга!

Они проехали через второй и третий этажи – скромные, с узенькими коридорчиками и кучей комнаток, больше похожих на норки стрижей. Проехали четвёртый этаж, где было что-то вроде лектория, и оказались на пятом, где лестница мягко и вежливо приостановилась, дожидаясь, пока они сойдут.

Роскошь тут была необыкновенная. Мягкие кожаные диваны, много слоновой кости и стекла. По длинному широкому коридору, покрытому коврами, вышагивали озабоченные люди с папками. За ними, прислуживая им, ходили деревянные человечки ростом где-то около метра. Нечто среднее между буратинками и дуболомами из книги про Урфина Джюса. Человечки были облачены в гостиничную униформу. Квадратные головы покрыты молодой зеленью побегов. Ева сообразила, что это и есть деревяши, ради которых Шестак ввозил аризонское дерево.

У фонтана размером с маленький бассейн стоял толстый тип и орал на деревянного человечка, требуя у него нормальной воды. Которая просто вода, без магии! Просто нормальной грязной человеческой воды, которую пьют заурядцы! Не живой и не мёртвой! Что же тут непонятного, дубина ты стоеросовая?!

Деревянный человечек, приседая от страха, убежал и вскоре вернулся с бутылкой обычной воды. Толстяк грубо вырвал у него воду из рук и ушёл.

– Элита магоборов… Впрочем, элита везде одинакова, – сказала Настасья себе под нос.

– Кто такие магоборы?

– Борцы с магией. Утверждают, что использование магии отнимает у планеты силы. Мысль, конечно, верная… Вот только чтобы добежать до магазинчика, деревяш потратил столько магии, что её хватило бы на целое озеро очищенной воды. Да и жить в ВИП-номерах, где всё пропитано магией, где каждый чих – чистая магия… это… как бы сказать… ну да ладно… не будем придираться!

Рядом с Настасьей, пристально взглянув на неё, прошёл высокий мужчина с густой чёрной бородой, пронзительным взглядом и огромным лбом. В руках у него был деревянный посох дремучего вида, а рубашка – холщовая, простая и подчёркнуто немагическая. За мужчиной как собачки бежали сразу два деревяша.

– Глава магоборов Аникей Ягнило! – негромко представила Настасья. – Холостяк. Недостижимый идеал для всех девушек, мечтающих выйти замуж. Председатель всего чего угодно, что хоть каким-то боком связано с магоборством! На всех собраниях важно молчит. Речи зачитывает по бумажке – и там, конечно, всё идеально! Некоторые злопыхатели утверждают, что всё, что он умеет – это мудро молчать.

Безошибочно ощутив, что говорят о нём, Аникей Ягнило остановился, подошёл к Настасье и поклонился.

– Приветствую вас, сударыня! Вы самый красивый призрак в этом царстве реализма! – раскатисто произнёс он.

– Я не призрак.

– Как?! Неужели живая женщина? Из крови и плоти? – поразился Ягнило и, видимо, чтобы лучше убедиться в этом, собрался коснуться её плеча, но на пути его руки внезапно оказался Бермята – крепенький и задиристый.

– Вот так рушатся легенды! Вы, оказывается, умеете разговаривать! – сказал он.

Ягнило взглянул на Бермяту сверху вниз и, кажется, впервые соблаговолил его заметить.

– О, так вы не одна? Будем знакомы, молодой человек! Ваш лучший и единственный друг! – представился он, протягивая ему руку.

– Мой лучший и единственный друг – Wi-Fi-роутер! – пряча ладонь за спину, возразил Бермята.

Ягнило сдвинул брови, произнёс пару незначащих фраз и отошёл.

Вокруг Настасьи и Бермяты забегали деревяши. Откуда-то они уже знали, в какой номер их поселили. Один поправлял ковровую дорожку, другой показывал дорогу. Он же и распахнул дверь. Номер был огромный. Три спальни, гостиная и тренажёрный зал с мишенью для лука.

– Благодару! – сказала Настасья.

Деревяш, поправлявший дорожку, поклонился Еве. Его улыбающийся, в дереве прорезанный рот не открывался, однако Ева как-то слышала его мысли.

– Дорогая самка, не принести ли вам что-нибудь для фотосинтеза и клеточного строения? Облачите ваши корни в чехлики!

– Во что облачить? – спросила Ева испуганно.

Деревяш изящно протянул Еве тапки. Руки у него были длинные, а пальцы как корни. Такие руки позволяли дотянуться до чего угодно.

– Нужны ли вам органические и неорганические соединения? Всё ли хорошо с вашими околомембранными огранеллами? – всё так же низко кланяясь, продолжал деревяш. – Если нет, тогда, умоляю вас: не стесняйтесь! Активно поглощайте крахмал!

Бермята поманил деревяша к себе и сунул ему под нос кулак.

– Газуй отсюда на корнях, пока я тебе по сократительной вакуоли не настучал! – сказал он.

Деревяш хихикнул и убежал.

– За что ты его? – спросила Ева.

– Как за что? Он же тебе хамил! А Настасья их ещё жалеет!

– Мне хамил? Как? – растерялась Ева.

– Разве ты не поняла, что это было хамство? Правда, такое хамство, растительное… Деревяши ведь растения. Из них хоть и вытесали человечков, но они растения. И мыслят, разумеется, в своей плоскости. И хамство у них со своим уклоном.

Настасья сразу отправилась в душ и включила такой напор, что где-то в Америке временно иссяк Ниагарский водопад. Бермята принялся стрелять из лука. Оказалось, что попасть в мишень непросто даже с расстояния в пять шагов. Мишень посмеивалась и хихикала, незаметно отползая то вправо, то влево. Кажется, при её изготовлении тоже не обошлось без запретного Araucarioxylon arizonicum. Оно тут было вообще везде.

Ева случайно обратила внимание, что Филат занял самую маленькую комнатку ближе к двери и вещи не стал раскладывать, а просто бросил рюкзак поближе ко входу.

– Улизнуть ночью хочешь? – догадалась она.

Филат быстро взглянул на дверь ванной. Там шумел водопад.

– Да, дохлый хмырь! Но улизну я ближе к полуночи, потому что раньше в Башне Грифонов всё равно нечего делать.

Ева тут же спросила у него про башню.

– Есть на Васильевском острове странная башня, спрятанная среди окружающих домов. У неё нет ни дверей, ни окон, а каждый кирпич имеет свой номер. А ещё кирпичи постоянно меняются местами. Например, сегодня первый, второй, третий, а завтра на том же месте – сорок третий, семьдесят восьмой и семьсот пятьдесят четвёртый. Многие маги проиграли немало рыжья, пытаясь предугадать, в какой последовательности кирпичи выстроятся завтра.

– А почему она называется Башней Грифонов?..

– Включи голову! Из-за грифонов, разумеется. Когда-то в Магтербурге жил аптекарь Вильгельм Пель, друг Менделеева. Он не был магом, но занимался химией. Ну и алхимией заодно. Башню он построил как огромную лабораторную вытяжку. Много лет подряд ставил в башне эксперименты и однажды сотворил златокрылых грифонов…

– Как это – «сотворил грифонов»?

Стожар пожал плечами:

– Маги не могут сотворить грифонов! Фазаноль не может. А простой аптекарь, не знающий ни одного заклинания, взял да и сотворил. Причём без капли зелени или рыжья. Никаких записей не сохранилось. Многие утверждают, что у Пеля всё получилось случайно. Мол, перепутал тигель, металлы имели примеси и так далее… Но с тех пор златокрылые грифоны охраняют верхние ярусы башни. А внизу там злачное местечко. Собираются разные магтербургские персонажи из мира магии…

– Я с тобой! Возьми меня! – вызвалась Ева.

– Сама напросилась. Если не передумаешь, разбуди меня ближе к одиннадцати! – сказал стожар и живописно разлёгся на краю огромной постели, которую даже разбирать не стал.

Лёг так, что одна его рука и одна нога свешивались на мягкий ковёр. Это давало ему возможность, если что-то пойдёт не так, быстро соскользнуть на пол и спрятаться под кроватью. Причём на покрывале не осталось бы даже складок.

Глава 16

Дом на объездной дороге

Каждый человек постоянно выставляет миру условия, на которых он согласен быть счастлив. Ну и конечно, эти условия никогда не выполняются. Когда же выполняются, человек всё равно недоволен и выставляет новые условия. Может, надо не так? Может, надо смотреть на жизнь с точки зрения – чем именно я могу сделать счастливым мир? И тогда ощущение тупика исчезнет и всё счастье мира автоматически станет моим.

Ветеринарные записи Павла Звенидрага

Ева бродила по номеру, не зная, чем заняться. Настасье было не до неё. Она обнаружила в ванной целую кучу дорогущих кремов, лосьонов, шампуней, бальзамов и принялась приводить ВСЕСТРАМАГ в полное разорение.

– Ты же великая сыщица! Ты должна мыслить! – сказал ей Бермята, наблюдая, как Настасья наносит себе на лицо маску.

– А ты великий воин! Ты должен сражаться! Спасать человечество!.. Иди качай пресс!

Великий воин почесал компактный животик, взял меню и отправился качать пресс. Качал он его своеобразно. Вскоре целая процессия деревяшей, предводительствуемая поваром-гномом, уже вносила в номер кучу блюд.

– Мы-то думали, у вас тут банкет персон на тридцать! – заметил гном, давая Бермяте подписать счёт.

– У меня был трудный день. Это ведь входит в счёт? – уточнил Бермята.

Гном поклонился:

– Разумеется!

Тем временем Ева обнаружила в стене дверку и решила, что это дверь встроенного шкафа. Ради любопытства она открыла её, неосторожно переступила порог – и тут же дверь решительно захлопнулась, ударив её по лопаткам. Надеясь выбраться, Ева в ужасе отпрыгнула, зашарила руками, однако выхода не нашла. Вокруг была пустота, не имеющая границ.

Ева завопила. Темнота, до этого сосущая, подсветилась. Стали появляться фигуры, поначалу прозрачные. Фигуры разговаривали с ней, задавая случайные вопросы в стиле «Пережаренная картошка с корочкой – это ведь вкусно?» или «Так ты говоришь, твоя бабушка любила собирать волосы в хвост?», хотя Ева про бабушку и не заикалась.

Всё же пару раз она не удержалась и ответила. С каждым её ответом фигуры становились плотнее. Комната светлела, а через некоторое время Ева, к удивлению своему, обнаружила, что находится в телестудии. Здесь записывали телешоу, в котором она была главной героиней. На неё были устремлены все камеры, все прожектора, и Ева произносила что-нибудь вроде «Меня ужасно раздражает, когда кто-то трогает мои вещи!».

Зал разражался поддерживающими аплодисментами. Кое-кто из зрителей, кажется, даже рыдал от восторга. Толстый ведущий безостановочно кивал и прижимал руки к груди.

– Мой творческий беспорядок – это мой творческий беспорядок! Каждый предмет у меня валяется в строго предназначенном ему месте! – продолжила Ева, и вновь зал взрывался аплодисментами.

Теперь уже и ведущий рыдал. Камеры надвигались всё ближе, прожектора становились ослепительнее.

– Видите, что творится со зрителями? У вас талант держать аудиторию! Вы просто обязаны работать у нас! – воскликнул ведущий. – Вы ведь согласны? Да? Скажите «да»!

В тот момент, когда Ева, опьяневшая от собственной значимости, протянула руку, чтобы подписать какую-то бумагу, которую ведущий назвал контрактом, дверь шкафа распахнулась, и Настасья выволокла Еву наружу. После студии с прожекторами номер «ВИП» показался Еве тесным, тёмным и скучным. Не хватало зрителей и славы. Оттолкнув Настасью, Ева рванулась назад к шкафу. Настасья и Бермята ловко подхватили её под локти.

– Аккуратно! Или нам придётся погрузить тебя в сон! – предупредил Бермята. – Кто бы мог подумать, что ты так быстро подсядешь на маговидение! Ты чуть не взяла магический кредит! Быстро же они тебя раскрутили!

– Какой ещё кредит? Ничего я не брала!

– Тебе предлагали что-нибудь подписать?

– Давали… ну не кредит же! Контракт!

– А ты его читала?

Ева покачала головой:

– Там много страниц и мелко… О нет!

Бермята погладил её по лопаткам, указательным пальцем ткнул в нос, сказал «пык!» – и у Евы на душе стало полегче. Комната перестала казаться тёмной.

– Неужели ведущий такая свинья? – спросила она.

– Какой именно ведущий? Опиши!

– Толстый такой тип.

– А-а, знаю! Когда-то он был настоящим ведущим на Маг-ТВ, но стал терять рейтинг и неосторожно подписал магический кредит. Теперь он заманивает таких, как ты. А ему за это разрешают лакомиться объедками из мусорной корзины и спать на картоне. Разумеется, если он кого-нибудь заманит. Сегодня он явно будет сидеть без обеда.

– А зрители в зале настоящие?

– Такие же, как он, бедолаги, взявшие магический кредит. Но у них ставки поменьше. О мусорной корзине они только ещё мечтают.

Ева поинтересовалась, откуда вообще возник магический кредит. В шкаф она больше не рвалась. Бермята и Настасья отпустили её, однако дверцу на всякий случай перегородили стулом.

– С кредитом… тут всё сложно. Если коротко – никто не знает, откуда этот кредит взялся. Это нечто, что можно взять быстро, почти мгновенно, а отдать практически невозможно. Куда идёт магия, которую получает кредитная организация, никто не знает. И что это за кредитная организация. И существует ли она вообще. Но из нашего мира магия уходит. То есть каждый магр рыжья или зелени уходит куда-то туда: ИМ!

– Им – это кому?

– Неизвестно. Но пока магия здесь, она переходит от мага к магу или от сказочника к сказочнику, оживляет цветы, устраивает чудеса, красивые рассветы, северные сияния. Если я отдам кому-то пять магров здесь, допустим куплю волшебное кольцо у домового, то эти пять магров всё равно останутся в нашем мире… Если даже домовой прижучит мои пять магров у себя в норке – они всё равно останутся и будут из его норки питать корни волшебных растений… А когда платят магический кредит – магия уходит из нашего мира. Это уже доказали и посчитали. Есть формулы магических полей.

– А не Фазаноль придумал этот кредит? – подозрительно спросила Ева.

– Кредит существовал задолго до рождения Фазаноля. Скорее уж можно предположить, что Фазаноль как-то связан с теми, кто паразитирует на этом магическом кредите, – заметил Бермята.

Настасья строго взглянула на него. Бермята смутился:

– Убоись, огнедышащий Мамай!.. Пошёл-ка я пополнять свою магию! – И он отправился к шеренге тарелочек.

* * *

Ева отправилась будить стожара. Тот лежал на краю кровати, свесив с покрывала руку и ногу, но проснулся и скатился на ковёр ещё до того, как она коснулась его плеча. Они выскользнули из номера. В коридоре изредка попадались деревяши. Теперь, когда магоборов поблизости не наблюдалось, деревяши собирались в небольшие группы и выщипывали друг другу на носах и щеках некстати проклюнувшиеся почки. Временами то один, то другой деревяш воровато доставал из кармана фартука бутылочку с удобрениями, и все деревяши начинали отхлёбывать, передавая её по кругу.

Едва Ева и Филат ступили на мраморную лестницу, как её ступени двинулись вниз. Стена прорвалась как влажная бумага, и они опять оказались в подъезде дома на Дачном проспекте. Попахивало супом. Стояли детские колясочки, пристёгнутые велосипедными замками. За дверью укачивали ребёнка. Кто-то непрерывно и монотонно повторял: «Аа-аа-а! Аа-аа-а-а!», выкатывая гласные как отдельные горошины.

Не вызывая лифта, чтобы не создавать лишнего шума, стожар и Ева спустились по ступенькам. Филат спускался как-то особенно ловко, вообще не сгибая ноги в коленях. Казалось, он скользит по ступеням как на лыжах. У Евы так не получалось, хотя она и старалась повторять ту же тактику.

– Наверное, интересно жить в той квартире, рядом с которой переход во ВСЕСТРАМАГ, – сказала Ева.

– Где дети и «аа-аа-а»? Невероятно интересно! С утра до вечера маги толпами шастают, детей будят. Думаю, у любого человека в этом подъезде уже по тридцать магических зомбирований. Хорошо ещё, если краткосрочных. Хотя, может, привыкли уже и ничему не удивляются, как твой папа в доме на Большой Черкизовской… «Ой, смотри, жена, опять толпа этих психов!» – «Перестань смотреть в глазок и укладывай ребёнка!»

– Да-а, непросто!

– Есть и бонусы. Не исключено, что они какого-нибудь сбежавшего деревяша у себя поселили. И если он не спился на удобрениях, то помогает по хозяйству. А феи, к примеру, любят талантами одаривать. Их нектаром не пои – только дай одарить! Правда, феи малость рассеянны и часто дарят редкие таланты. Например, талант определять зрелость и качество семян репы или ткать гобелены. А человек-то, может, с репой или с гобеленами никогда в жизни не столкнётся. И не узнает даже, что у него такой талант есть.

Они вышли во двор и пошли мимо длинного ряда припаркованных машин. Филат петлял, далеко обходя машины и стараясь не задеть ни одну. С крыши одной из них Ева сняла красивый осенний лист и, любуясь его гладкой поверхностью, провела им по щеке. Стожар странно оглянулся на неё, вернулся и за рукав почти бегом протащил её за собой. Вслед им неслись странные шорохи.

Вскоре обнаружилась речушка, текущая по дну оврага, чёрные стволы ив, а между ними выбеленная луной трава. Филат скатился по склону и, уткнувшись лбом в иву, расхохотался.

– Кстати, кепку ифриту я бы на твоём месте отдал! – сказал он.

Ева уставилась на свою руку, в которой был зажат осенний лист… только это был уже не лист, а матерчатая кепка с кожаным козырьком.

– Все автомобили, что стояли у дома, – это прыгающие такси, ждущие клиентов. ВСЕСТРАМАГ всё-таки. Ты всегда растягивай глаз и проверяй истинным зрением!.. А то высунулся из магшины здоровенный краснолицый ифрит!.. Физиономия такая, словно армию сейчас в бой поведёт. А ты сорвала с него кепку и принялась ею по своему лицу водить. Хорошо хоть ифрит ошалел от такой наглости и я тебя утащить успел.

До Васильевского острова они шли по ночному Магтербургу, мигавшему им жёлтыми светофорами. Изредка проносился автомобиль или неспешно и торжественно проходила кошка.

– Интересно, кошка осознаёт, что она магтербургская? – спросила Ева.

– Сомневаюсь, – ответил стожар. – У кошки явные проблемы с самоидентификацией. У меня, кстати, тоже.

Ева удивлённо оглянулась на него. Стожар шагал недовольный, в чём-то сомневающийся, грызущий себя. Его лицо было как у клоуна в белом гриме. В клоуне, если задуматься, есть что-то кошмарнее скелета со светящимися глазницами. Не потому ли люди смеются над клоуном, что им страшно как-то выделиться из толпы и привлечь к себе его внимание? Клоун – это аналог пожилой женщины с ярко окрашенными волосами и в вызывающей шляпке с цветами. Аналог осы с предостерегающей окраской: «Не тронь меня! Я опасна!» Вот и на стожаре словно было написано в эти секунды: «Я опасен! Не лезьте!»

– Чего с тобой такое? – спросила Ева.

– Я понял, что мне наплевать… И на душонку Албыча, и на всех этих Настасий, и на Фазаноля! Пусть они все сядут в одну бочку и скатятся в море! – раздражённо отозвался Филат.

Ева перебрала несколько вариантов ответа, но поняла, что если она сейчас что-то скажет, то стожар наплюёт и на озвученный ей вариант. Поэтому она достала из кармана бутерброд в фольге:

– Хочешь? Из ВСЕСТРАМАГа стащила!

Филат, немного поколебавшись, развернул фольгу, подозрительно понюхал и откусил. По тому, как он жевал, Ева ощутила, что ему нравится. Хотя вслух он, конечно, этого не признал.

– Консервированные единороги – редкостная гадость, хотя и считаются деликатесом! – заявил стожар с набитым ртом. – Это они заурядцам подражают. Знаешь конскую колбасу по-монгольски? Это всё оттуда ноги растут… Кого люблю – того и грызу! Разводить единорогов на мясо! Надо же додуматься!

– Единорогов?! – воскликнула Ева с ужасом.

– А крылатые свинки Бермяты? Думаешь, эти жуки навозные их только для драконов разводили?

Стожар опять откусил бутерброд, веселея на глазах:

– Живём, дохлый хмырь! Готов признать: колбаса из единорогов очень бодрит! Хоть марафон беги! Эх, какой я был скотиной! В конце концов, это из-за меня мать взяла магический кредит!

Колбаса из единорога действительно обладала двигательной магией. Стожар нёсся как лось, переходя с шага на бег и нетерпеливо оглядываясь. Еве тоже удалось перехватить кусок колбасы – и она стала бодрее. Остаток хлеба от бутерброда стожар скормил малютке Груне.

Чем ближе к центру, тем больше встречалось площадей. И на каждой был хотя бы один революционный памятник. Ева подумала, что почти во всех питерских революционных памятниках есть что-то балетное. Ленин стоит чуть ли не на пуантах, а кепку закидывает за голову в вытянутой руке так, как не всякий гимнаст прогнётся. А уж с маузерами и шашками вожди что вытворяют! Просто «Дикая» дивизия, двадцать пятый кадр! Скрытая насмешка талантливого художника-халтурщика над ценностями, которых он не разделяет.

– В тебе есть одна хорошая черта! – сказал стожар.

– Только одна? И какая? Горизонтальная или вертикальная? – спросила Ева.

– И такая, и такая. Как плюсик. Но тут надо по порядку, чтобы ты поняла, о чём я. Как-то мы с мамой поехали на море. Надо было навестить магический ломбард. У одного нашего друга осталось там в залоге фамильное кольцо, и надо было его выручить… Жуткая гадость эти ломбарды! Принимают у магов кольца по одной пятой стоимости, а потом не возвращают их, если у тебя нет кольца! Моя мама называла эту комбинацию «Покажите ваш паспорт, чтобы я мог вернуть вам ваш паспорт!»

– Разобрались с ломбардом?

– Ещё бы. Особых проблем не возникло, и на радостях мы остались слегка позагорать!.. И вот там, на пляже, я увидел одну девочку.

– Красивую? – спросила Ева с надеждой.

– Невероятно красивую. Скобка на зубах, на спине веснушки, на животе песок… Она строила какую-то оплывающую фигню, похожую на дохлую медузу, и глаза у неё просто светились от счастья! Столько счастья я никогда в жизни не видел!.. В общем, я решил, что всё дело в лопатке, и отобрал у неё лопатку.

– Силой? – спросила Ева разочарованно. Хотя, конечно, Филату было всего пять. В этом возрасте Ромео запросто мог дать Джульетте пинка, а та в ответ укусить его за руку.

– Ну нет, конечно, – сказал стожар. – Не совсем силой… Я послал ей мысль, что у неё липкая рука. Очевидные мысли здравым смыслом не отсеиваются. Мозг принимает их за свои. Короче, она отправилась мыть руку, а лопатку воткнула в песок. Я её забрал и стал строить такую же оплывающую гадость. И сразу обнаружил, что лопатка так себе. Пластмасса треснула, ручка почти отлетела, песок какой-то мокрый. Короче, всё не так. И тут я обернулся и опять увидел ту девочку!

– Она рыдала? – спросила Ева.

– Даже и не думала! Она копала песок уже доской, ведь лопатки у неё больше не было. Лицо такое счастливое! Глаза горят, песок во все стороны! Я решил, что всё дело в доске… Отнял у неё доску. Доска оказалась скользкая, с торчащим гвоздём. А она не огорчилась и стала гудеть как паровоз! Но паровоз я уже не мог отнять, потому что он был мысленный!.. Короче, ты как эта девочка! Ты умеешь радоваться сама по себе, по своей программе! Потому к тебе и всякие животные лезут!

Ева легонько щёлкнула пальцем по высунувшейся из рукава мордочке котошмеля. Она думала, что он спрячется назад, но не тут-то было. Котошмель затрещал крылышками, взлетел и наискось направился через улицу, держась невысоко над асфальтом. В темноте он слегка светился. Оглядевшись и убедившись, что машин нет – вот он, алгоритм выживания в большом городе! – Ева метнулась за ним. Перелетев улицу, котошмель уселся на фонарный столб и принялся деловито ползать по нему. Вертелся, шевелил усиками.

Ева хотела схватить котошмеля, но Филат удержал её.

– Не мешай! – шепнул он.

Котошмелю что-то не понравилось. Он перелетел на ближайшее дерево, метрах в двадцати от столба. Ева погналась за ним, стожар же внимательно оглядел столб. Никакого подсохшего рыжья. Самое большее, что он различил – несколько шерстинок.

Котошмель торопливо бегал по древесной коре, проявляя особый интерес к трещинам. Завертелся, подбираясь к крошечной оранжевой точке. Мгновение – и точка исчезла. Котошмель довольно замурчал, затем огляделся и перелетел на трансформаторную будку. Забегал по кирпичному выкрошившемуся краю и опять к чему-то приник. Ева ничего не увидела. Стожар же долго что-то разглядывал, затем опустился на четвереньки, примеряясь, коснулся боком стены будки и покачал головой.

– Якорный бабай! Да она раза в полтора крупнее меня! – воскликнул он.

– «Она» – это кто?

– Условная зверушка. Кто ещё трётся о будки, столбы и деревья? И она где-то близко. Капли рыжья совсем свежие!

Котошмель вновь понёсся куда-то. Он летел над самой землёй. На пару секунд присаживался и опять взлетал. Миновав молодой парк, Ева вновь было выскочила на асфальтовую дорогу, но Филат повёл себя странно. Схватил Еву за руку и потянул назад:

– А вот теперь лови котошмеля и не отпускай!.. Так, отлично! Не церемонься с ним, пусть жужжит! Главное, чтобы не улетел!

Ева засунула котошмеля в карман и застегнула на молнию, прикрыв сверху ладонью. Котошмель недовольно повозился в кармане, но наконец успокоился и притих.

– То «пусть летит», то «лови его»! Тебя не поймёшь! – сказала Ева.

– Ну если он тебе надоел, то пусть, конечно, летит! – разрешил стожар. – Вон они, родненькие!

– Кто «они»?

– Смотри сама! Погоди, дай я на тебя морок натяну! Хотя у них-то магия точно выше четвёртого уровня, так что морок – это так… офисный замочек от честного коллеги.

Впереди сходились два дома. Первый этажа в три-четыре, низенький и широкий. Близко стоящие к нему фонари выхватывали на стене дома круглые следы, похожие на чешую рыбы. Рядом помещался ещё один дом, этажей в девять – высокий и узкий. Он был весь тёмный, и только где-то на верхних этажах горел свет. Над горевшим же светом было ещё пустое тёмное пространство, похожее на шлем.

– Дон Кихот и Санчо Панса! – воскликнула Ева.

– Ну, скорее уж Санчиха-Пансиха… – усмехнулся стожар. – Погоди, ты о ком? Не о нас?

– О домах. Высокий узкий дом – Дон Кихот. Толстый низенький домик – Санчо. А вон та пристройка – она как пасущийся осёл.

Филат посмотрел на «пасущегося осла». Это был старый низкий дом, обнесённый оградой.

– Каждый, конечно, видит мир в меру своей испорченности. Кто-то – ослов, а кто-то – Белаву и Пламмеля!

Ева различила две фигуры, скользившие вдоль забора. Между фигурами шёл огромный пёс. Правое ухо у пса торчало чутко, а вот левое было оплавлено.

– Лайлап! Пёс Зевса, которого они украли у Албыча! – сказал стожар.

– Почему он их слушается? – спросила Ева.

– Лайлап был сотворён Зевсом для Европы. Думаю, Зевс не был заинтересован, чтобы мощная собака перепутала его возлюбленную с кабаном или оленем. Опять же Европа была красивой женщиной, что можно сказать и о Белаве.

Белава и Пламмель дошли до калитки и исчезли за ней. Вскоре на первом этаже вспыхнула красная точка – возможно, отблеск свечи. Филат достал затрёпанную книжечку в кожаном переплёте и быстро стал перелистывать:

– Ясельный хмырь! Читаем и радуемся: «Дом на объездной дороге, известный как дом чернокнижника, уничтожен внезапным пожаром в первые минуты двадцатого столетия. Земля прогорела на полметра вглубь… Пожарная команда не смогла даже приблизиться…» Ага, вот! «Сохранился флигель, признанный одним из объектов культурного наследия. Чугунная лестница редкой работы, сохранившиеся фрагменты росписи. К сожалению, состояние строения не позволяет…» Ну, дальше можно не читать… Буковок много, и всё примерно про одно. Короче говоря, мы нашли ещё одно укрытие Фазаноля в Магтербурге… Он любит такие места – заброшенные и с историей. Интересно, сам он сейчас здесь? Или только Пламмель?

– И что мы будем делать? – спросила Ева.

– Как что?.. Уносить отсюда ноги! Брать Пламмеля живым или мёртвым со своими жалкими капами магии я пока не готов.

Внезапно стожар схватился за нагрудный карман и достал банку. Маленький человечек кругами носился по банке, временами врезаясь в стекло и сплющиваясь. Он выделял так много тепловой энергии, что банка раскалилась, и стожар перебрасывал её из ладони в ладонь.

– Что-то малыш Груня разнервничался! Где-то близко его папа Грун! Бежим!

Филат вскочил и метнулся в кусты. Ева поспешила за ним.

Глава 17

Душа Албыча

ЕсТь три студЕнтки: Маша, Даша и Глаша. Маше дают одну дольку шоколадки в день. Маша довольна, счастлива, люБит шоколад, много смЕётся. Даше дают по пять шоКоладок в день. Даша уже не очень довольна жизнью и не очень любит шоколад, хотя всё ещё по пРивычке его ест. СчитАет, что достойНа большего.

Глаше дают пяТьдесят коробок шоколада в день. Шоколад она терпеть не может. На Дашу посматривает с опаской. У неё включаются охранительнЫе инстинкты. Глаша спекулирует шоколадом и недовольна вообще всем.

Пока не уничтоженный дневник Настасьи! (Надеюсь, вы не читали жирных заглавных букв в тексте?)

Башня Грифонов была так вмурована в дома, что Еве и стожару пришлось долго кружить, прежде чем они нашли ведущий к ней проход.

– Каждый питерский доходный дом – это грозная крепость с воротами. Цель создания крепости самая благая – чтобы бродяги не украли самовар! Даже у Зимнего дворца есть такие ворота, только охраняет их уже не дворник, – сказал Филат.

Они медленно продвигались по узкому проходу, заключённые в лабиринте влажных стен. Впереди красноватым столбом вздымалась к небу башня. Возле башни угадывались две призрачные, словно из серебра отлитые фигуры. Ева различила забра2ла, щиты, узорчатые наплечники доспехов. В руках воины держали копья.

– Лунные воины! Сотканы из лунного света с помощью одной из забытых древних магий, – сказал стожар.

– Они же призрачные! – усомнилась Ева.

– Призрачные. Но если ткнут копьём, умрёшь по-настоящему. Поэтому держись рядом со мной.

Прижавшись к стожару, Ева прошла мимо воинов. Ни один из них не шевельнулся. Наконечники копий уходили ввысь, превращаясь в серебристые лучи и сливаясь с лунным диском.

– Почему «забытых магий»? Почему их забыли, если они работают? – спросила Ева.

– Слишком много возни, – отозвался Филат. – Зачем оружейнику месяц работать над мечом, если гораздо эффективнее ухлопать врага молотом, который можно изготовить за пару часов из куска второсортного железа?.. Опять же современному магу сложнее изготовить что-то тонкое.

– Почему?

– Зелень стала не того сорта. Магические культуры – всякие там разбой-травы, анютины глазки, просвирки, проскудки, нечай-ветер, разрыв-трава, расковник и так далее – выращиваются промышленно. Чтобы быстрее росли и давали больше магии, используют гибриды… И вроде как действительно растут быстрее и не болеют – но сама поработай с такой зеленью!.. Ну, про рыжьё я не говорю… Хотя и для рыжья хрюшек крылатых приноровились выращивать! Увидишь: лет сто пройдёт – и рыжьё тоже станет как вата!.. Типа как мороженое из заменителя молочного жира.

Стожар дошёл до башни, стена которой оказалась глухой, без единой щели, деловито осмотрел её и стал нажимать на пронумерованные кирпичи. В некоторых случаях ему приходилось подпрыгивать или искать нужный номер с другой стороны башни.

Башня Грифонов замерцала ярче, и в стене появился полукруглый проход.

– Как ты узнал, на какие кирпичи нажимать? Или они всегда одни и те же? – спросила Ева.

– Нет, всегда разные. А на какие нажимать… да это ж просто! Вот сидит паук! У паука восемь лапок. Сегодня двенадцатое число и вторник, то есть «второе». Тридцать седьмой год тридцать четвёртого цикла китайского календаря! Луна убывающая, двадцать пятый лунный день… Рядом со мной красивая девушка. Характер у девушки вредный – это «В». Считаем от начала алфавита. Значит, последний кирпич – «тройка».

Ева толкнула его локтем:

– Перестань!

– Так и быть, дохлый хмырь… про девушку я придумал… но остальное верно! – признался стожар, но Ева всё равно осталась недовольна, что он не пояснил, в чём именно он наврал. Что девушка красивая, что характер вредный? Но ведь последней цифрой действительно была «тройка»!

* * *

Внутри Башни Грифонов оказалось неожиданно светло. Свет был выбеленный, лунный. Хлопали крылья. Временами сверху падали кости. Это кормились златокрылые грифоны. Филат занял тихий столик за колонной. Столик был на живых ножках, тоже, видимо, из Аризонского дерева. Чтобы он не убежал, одна из ножек была прикована цепью к стене. Официантками здесь были не болотницы, а резвые крылатые феи, ужасно трещавшие крыльями. Стожар что-то сказал им, и они умчались.

– А почему их так много? – шёпотом спросила Ева.

– Тут всё сложно. Люди в толпе глупеют, а феи, наоборот, умнеют. Разум фей суммируется, образуя единое целое. Каждая фея, взятая по отдельности, просто недалёкая дамочка со стрекозиными крылышками. Но десять фей уже умнее Эйнштейна. Сто фей умнее всей академии магических наук… А ведь фей может собраться и тысяча!

Едва Филат договорил, как феи притащили две чайные чашки и заварной чайник. В чайнике плескалось нечто похожее одновременно на чай и на рыбный бульон. В глубине бульона плавали рачки-бокоплавы.

– Что это?

– Понятия не имею! – растерянно отозвался Филат. – Я просил принести нечто необычное, полезное, не дороже двух магров и без большого количества лишней посуды… Кажется, они попытались совместить все мои требования и просто вылили суп в чай!

– Мы будем с ними ругаться? – спросила Ева.

– С феями не ругаются. Себе дороже выходит! Лучше посмеёмся, чтобы они оценили наше чувство юмора! – отвечая, стожар внимательно озирал зал, что-то соображал и делал выводы. Ему определённо что-то не нравилось. Ежиные брови встали торчком. Он потирал их указательным пальцем. От бровей отрывались искры, похожие на пузырьки воздуха.

– Магического штосса сегодня не будет… Не вижу ни игры, ни приготовлений. Будет что-то другое – но что? Странная публика собирается. Который час?

– Без сорока пяти три! – ответила Ева.

Когда-то в детстве она ошиблась. Вместо «десять минут второго», сказала «без пятидесяти два!» Родителей это неожиданно развеселило, привычка закрепилась, и теперь Ева сообщала время только подобным образом.

– Ясельный хмырь! Кажется, я знаю, что будет вместо штосса! Видишь тех типов? Только головой не верти, пожалуйста! Я хочу жить долго и счастливо – а если ты будешь вертеть головой, мы просто оба умрём в один день!

– А что это за типы? – спросила Ева.

Стожар высыпал на стол соль и начертил руну секретности. Не удовлетворился этим и начертил рядом вторую.

– Спех Талалай и Лихарь! Два босса магтербургской магфии. Терпеть друг друга не могут, но пока уживаются.

– А они за Фазаноля?

– Ни в коем разе. Магфия – почтенная организация. Она всегда сама за себя… Вот тот вот – Лихарь!

Скосив глаза, Ева увидела крошечного старичка с огромными усами и бровями. Выглядел он большим добряком, вот только глазки под бровями были у него выпуклые, рыскающие и непрестанно подмигивающие. Причём подмигивали они поочерёдно, что сбивало с толку. Казалось, будто собеседник всё время намекает на что-то, известное только им двоим. И странные вещи начинали происходить с Евой. Подмигивал старичок – подмигивала и она. Лихарь подносил к лицу руку – и она подносила. Улыбался – и Ева ощущала, что её губы расплываются в улыбке.

Стожар торопливо сдвинул свой стул и пересел так, чтобы загородить Еву от старичка. Только тогда Ева перестала подмигивать и повторять все его движения.

– Суггестия! Мысленное внушение! У Лихаря дар убеждения – способность убедить кого угодно в чём угодно. Побеседуй он с тобой десять минут – ты приняла бы все его предложения.

– Типа крёстного отца? «Или немедленно вставай и иди в школу, или я выпущу в форточку твоего попугайчика?» – уточнила Ева.

Стожар усмехнулся:

– Примерно.

– А на второго магфиозо дар Лихаря не действует? Ну, ты же сказал, что они враги?

– Не действует. Спех Талалай типичный блокер. Рядом с ним пропадает любая магия. Ему главное – приблизиться на два-три метра.

Ева с тревогой скосила глаза на длиннорукого типа. Его вытянутое костистое лицо было покрыто сеткой белых шрамов, оставленных, казалось, не холодным оружием, а щупальцами медузы.

– А если издали его чем-то шарахнуть? – спросила добрая Ева.

– А вот даже не знаю. Попробуй! – великодушно предложил Филат, однако Ева пробовать не стала.

Замерцало зелёное сияние, и в Башню Грифонов прямо через стену вошли двое: самоуверенный жирненький гном и великан. Великан был ростом хорошо за два метра и весь бугрился мышцами, только вид у него был робкий и подавленный. Он смущённо глядел в пол и робко улыбался, точно извиняясь, что осмелился потревожить почтенное общество.

– Кудеяр и Гопыч! Два лучших игрока в пишмагер! Вот почему сегодня не играют в штосс! Спех Талалай и Лихарь оба его обожают! – воскликнул стожар.

– Пишмагер – это что?

– Формы магии могут быть любыми. Танцевальная, ритмическая, поэтическая, рунная, магия стихий – любые причуды за вашу зелень, а ещё лучше – за ваше рыжьё! Пишмагер – писательская магия. В два гусиных пера помещается одинаковое количество рыжья. Судьи – обычно это Талалай и Спех Лихарь – тщательно следят, чтобы не привлекалось стороннее рыжьё или сторонняя зелень. Дальше оба игрока садятся за стол – и бой начинается. Он ведётся на единственном листе, который игроки передают друг другу по очереди. Допустим, я пишу: «Еву схватило огромное чудовище и, ухмыляясь, распахнуло пасть». Ты не можешь отменить то, что я написал. Магия сгущается. Вот-вот чудовище тебя сожрёт. Но ты быстро дописываешь: «Это был заколдованный принц. А пасть он распахнул для поцелуя». И сразу же чудовище – уже принц… Вот это и есть пишмагер. Поединок ведётся либо до гибели одного из противников, либо пока кто-то не бросит своё перо.

С появлением великана и гнома в Башне Грифонов всё закипело. Посетители повскакивали с мест и окружили игроков. Великан Кудеяр смущался и хотел спрятаться. Гном Гопыч, напротив, купался в лучах славы. Выставил живот ещё больше, а бороду, чтобы не мешала, перекинул через плечо.

Феи вместе с примкнувшими к ним домовыми растаскивали столики по углам, расчищая центр зала. На площадку поставили круглый стол и два деревянных табурета. На стол положили два пера и лист бумаги. Кудеяр и Гопыч заняли свои места. При этом под гнома пришлось подкладывать справочник.

– Интереснейшие типажи эти Гопыч и Кудеяр! – сказал Филат. – Гопыч вырос в традиционной для гномов среде. Мама у него была земная женщина, похищенная с поверхности, а папа гном. Мама папу терпеть не могла и каждое утро посылала его на работу с киркой и мешком. «Иди собирай алмазы! Ты мне жизнь загубил!» Сыночка же мама, напротив, обожала. Обнимала его сто раз в сутки и всё время повторяла: «Ты гений! Ты у меня самый лучший!»

– Кошмар! – покачала головой Ева.

– Нету никакого кошмара! – возразил стожар. – Проблем с самооценкой у Гопыча, как видишь, не наблюдается. У Кудеяра же всё было с точностью наоборот. Родители держали его в чаще леса, никогда не обнимали и постоянно повторяли, что мир населён злобными кровожадными магами ростом по три метра. И он, Кудеяр, из всех самый маленький и слабый, не выдержит жизненной конкуренции. «С днём рождения, сынок! Чтобы получить свою шоколадку, перегрузи, пожалуйста, десять тонн горной породы! Мы с папочкой её в скалу вмуровали!» В двадцать лет Кудеяр сбежал из леса и постепенно понял, что всё не так ужасно. Вполне себе можно пробраться где-нибудь вдоль стеночки, чтобы никто тебя не убил!

– Но он же гигант!

– Ну да. И силач. И боевой маг. Но всё же получился очень ранимым! Всего на свете боится, а от любого прикосновения вздрагивает… В общем, вариант любопытный, особенно на контрасте с Гопычем!

Гном Гопыч схватил перо, деловито осмотрел его, чем-то остался недоволен и принялся орать, чтобы перо заменили. Кудеяр же, напротив, потрогал своё пёрышко мизинцем, точно стесняясь к нему прикоснуться, и отдёрнул руку. Потом опять потрогал и опять отдёрнул руку. Со стороны казалось, будто маленький мальчик знакомится с букашкой.

– В пишмагере они тоже абсолютно разные! – продолжал стожар. – Кудеяр пишет подробно, с состояниями. «Он лежал и смотрел в потолок. В его голове уже третий час шевелилась неразрешимая мысль: один кусочек сахара положить в чай или два? Внезапно в комнату ворвалась прекрасная вампирша. За пухлыми губами поблёскивали тонкие белые клыки». А Гопыч – тот прямо сюжет рубит: «Ехал воин. На него набросились сорок хмырей. Он всех покрошил, но они успели сожрать его коня. Тогда он взял мешок и дальше потопал пешком».

– А мешок зачем?

– Так Гопыч же гном! Гном без мешка – это как таксист без прыгающей магшины.

Гопычу принесли новое перо. Спех Талалай и Лихарь взвесили перья на весах, смахивающих на старинные аптечные. Магию измеряли придирчиво, с точностью до капа.

Зрители делали ставки. Принимал их Спех Талалай. Закладную магию он накапливал себе в браслет. Стожар толкнул Еву локтем, показывая ей на кого-то глазами. Ева поначалу не поняла, на кого, а потом узнала главу магоборов Аникея Ягнило – чернобородого красавца с пронзительным взглядом. Опираясь на посох, Аникей внимательно наблюдал за приготовлениями к игре. Потом бочком приблизился к Спеху Талалаю и сделал ставку.

– Разве магоборам можно принимать участие в азартных играх? – поинтересовалась Ева.

– Магоборам всё можно. Он скажет, что с ними борется!.. А ставки делает, чтобы другие не выиграли и не развратились азартными играми! – объяснил стожар.

Лихарь вырвал у одного из охранников сглаздамат, дал короткую очередь в потолок, после чего перебросил оружие обратно охраннику. Пальба в башне не понравилась златокрылым грифонам, и один, спикировав сверху и не разобравшись, кто стрелял, вцепился в вопящего охранника когтями и унёс. Никто не обратил на это особого внимания.

Поединок начался. Кудеяр был в ударе. Писал с таким рвением, что от пера летели золотые брызги. После первой же его фразы в зале появился отряд стеклянных воинов. Гопыч выпустил против них боевой молот – и воины разлетелись осколками. Кудеяр опять атаковал, на этот раз чем-то заковыристым, вроде огромной, быстро мелькавшей змеи. И опять Гопыч отбился, натравив на Кудеяра чудовище, выдыхавшее такую дрянь, что многие из зрителей упали в обморок. Кудеяр отразил чудовище логической загадкой, и оно напало на самого Гопыча. Гном уничтожил его, но потратил много магии. Видя, что дело складывается плохо, он атаковал Кудеяра длинным глагольным рядом в стиле «двинул, забежал, отпрыгнул, уклонился, заколдовал, метнул, пригнулся».

Зрители зашумели, требуя от судей вмешаться. Спех Талалай и Лихарь заспорили между собой.

– А что не так? – спросила Ева.

– Подлый приём! – объяснил стожар. – Нельзя вбрасывать ряд глагольных угроз с жёсткой последовательностью их отражения.

Кудеяр не растерялся. Быстро вписал нужные глаголы, после чего ответил гному Гопычу не менее длинной чередой прилагательных. Он ещё писал, а на Гопыча уже набросилась девушка с двумя мечами, про которую было, в частности, сказано, что она «загадочная, красивая, ужасная, благородная, страдающая, мстительная, волнующая, противоречивая, мудрая, одинокая, таинственная, несчастная, сама себе непонятная». При всех своих качествах девушка не забывала крошить направо и налево мечами. После пятьдесят пятого прилагательного гном не выдержал – отбросил перо и стал биться головой о стол. Его увели.

– Якорный бабай! Психологией додавил! – восхитился стожар. – Нет, у Кудеяра выиграть нереально!

– Э-э… Ну да… И это всё? – спросила Ева.

– Что «всё»? – не понял Филат.

– Немного графомании – и всё? Или тут всё дело в подборе заклинаний?

– Да нет, – сказал стожар. – В пишмагере не в заклинаниях суть. Тут надо, чтобы голова варила.

Ева опустила глаза. Филат посмотрел внимательнее.

– Может, тоже хочешь рискнуть? – предложил он.

– Не хочу!

– А мне кажется, ты рвёшься в бой. Что ты думаешь про фразу «новичкам везёт»?

– Бредовая. У нас учительница её обожала. Вызывала новичков к доске. Повезло только одному, из математической школы.

Спех Талалай швырнул браслет на стол. Он выглядел хмурым, поскольку сам ставил на Гопыча. Аникей Ягнило тоже крупно проигрался, что заставило его ненавидеть магию втрое больше. Лихарь, очень много выигравший, торжествовал. Кудеяр, поигрывая пером, пока оставался за столом. На упитанных щеках великана играл робкий девичий румянец.

– Ещё желающие есть? – крикнул Лихарь, с задором оглядывая зал.

– Очень важная ночь! Или сейчас, или никогда! – повторил стожар и взял Еву за руку, ладонью мимоходом коснувшись её рукава. – Завтра от души Албыча нам не будет никакого проку! Хотя Албыч, конечно, обманет… Ты согласна?

– Играю на всё! Ставлю на Кудеяра! Кто бросит ему вызов? – снова повторил Лихарь.

– ОНА! – внезапно произнёс стожар и резко встал.

В первую секунду Ева ещё не чуяла беды. Ещё надеялась, что Филат говорит о ком-то другом. Но, повернув голову, внезапно обнаружила, что все – и Спех Талалай, и Лихарь, и проигравшийся Ягнило, и гном Гопыч, и Кудеяр, и десятки других – теперь смотрят на неё.

Лихарь задумчиво дёрнул себя за ус. Ева, в этот момент глядевшая на него, невольно попыталась повторить тот же жест. Лихарь презрительно усмехнулся, подошёл к Еве и сдёрнул с неё морок, который никого особенно не обманывал. Тем более Лихаря, у которого магический уровень был явно выше четвёртого.

– Девчонка против Кудеяра?.. Что ж… пишмагер не бокс, весовых категорий нет… Сложность в другом, птенчики. На кону больше пяти тысяч магров!.. Вам есть что поставить?

– Разумеется! – сказал стожар. – Мы ставим вот его!

Раскрыв ладонь, он показал Лихарю яркое существо с полосками, похожее одновременно на кота и на шмеля. Котошмель сидел спокойно, изредка почёсываясь задней лапкой. К Филату он привык, потому что тот частенько подкармливал его мухами. Ева схватилась за свой рукав, вспомнив, что то же недавно сделал и Филат.

– Он мой! Отдай! – крикнула она, но Лихарь уже оценил ставку. Он знал толк в магических животных, да и в рыжье тоже.

Сделав быстрое движение рукой, он накрыл котошмеля стаканом. Котошмель забился, ударяясь о стекло и разбрызгивая золотистые капли.

– Идёт! – сказал Лихарь. – Ваш котик против пяти тысяч магров!

– Это мой котошмель! – Ева попыталась выхватить стакан, но охранники Лихаря преградили ей дорогу.

– Нет, милая моя! – задушевно сказал Лихарь. – Теперь он ставка, а все ставки находятся у меня! В конце игры, если ты победишь, ты получишь и его, и магры… Мы не магсударство, за нами не заржавеет! Ну-с, приступим!

Ева сердито выдернула у охранников руки и прошла к столику. Великан Кудеяр застенчиво улыбался ей.

– Сам напросился! – сказала ему Ева.

Уже давно она не была так сердита. С того момента, как на одном сайте раскритиковали её повесть – за излишнее буйство фантазии. И ещё сказали, что маленькая девочка не может переживать подобные эмоции. Наверное, вы всё списали! Это была спокойная злость – творческая и долговременная. Даже, пожалуй, больше задор.

– Пёрышки взвешивайте! Не отвлекайтесь, товарищ! – сказала она Спеху Талалаю.

Длиннорукий блокер приподнял брови, но после с серьёзным видом взвесил магические перья и умело уравнял магию, убрав небольшой излишек у Кудеяра. Потом о чём-то пошептался с Аникеем Ягнило и вместе с ним переместился к Лихарю, принимающему новые ставки. Ставки были один к шести. Разумеется, не в пользу Евы.

Закончив со ставками, Лихарь дал новую очередь из сглаздамата и опять отбросил его раньше, чем сверху спустились разгневанные грифоны. Ева схватила перо. Она опасалась, что с непривычки не сможет им писать, но перо писало само – только касайся бумаги. Буквы словно сами из него выскакивали.

Откипело, отлетело,

Отстрадало, отлегло,

Алым бархатом оделось,

Разлетелось как стекло! —

написала Ева, мельком подумав про себя, что это опять какие-то глагольные игрища. Она сама не поняла, как это стихотворение из неё выскочило. Что-то такое в стиле Николая Рубцова. Ровным счётом ничего не произошло, но в зале громко зашептались, что у Евы списалось сразу тридцать магров. Кудеяр тоже это заметил. Поднял глаза к потолку, но ничего опасного не заметил и отражать ничего не стал. Придвинул к себе лист и размашисто написал:

«К девочке стали подкрадываться лилипуты с отравленными булавками!»

Ева скривилась и взялась за перо. Что это за халтура? «Девочка», «подросток», «ребёнок», «мужчина», «женщина»! От такой банальщины редакторы за волосы хватаются. Причём не всегда за собственные. Иногда и авторам достаётся.

«За бездарностью прозаика лилипуты не разобрались, какая девочка имелась в виду. В результате лилипуты переместились к грузному мужчине, который помещался напротив подростка, и начали тыкать сего индивида своими колючими иглами. Школьница наблюдала за муками несчастного субъекта и брутально улыбалась».

На все эти строки у Евы списался всего один магр. Лилипуты с булавками развернулись и дружным строем ринулись на Кудеяра. Тот, поморщившись, сотворил огромного железного дятла, который, работая клювом как долотом, мгновенно их склевал, после чего деловито запрыгал к Еве. Ева растерялась. Было в дятле что-то такое очень… мммм… упрощённо желудочное. Курица, к примеру, расклёвывает живую мышь и не задумывается, что мыши больно, что у мыши были свои планы и всякое такое.

«Меня не кантовать! Я в домике!» – торопливо дописала Ева.

Дятел тюкнул клювом по внезапно возникшей двери и рассыпался золотой пылью. Растерявшийся Кудеяр, придвинув к себе лист, сотворил дождь стрел, обрушившийся на Еву с потолка. Ева едва отбилась от них фразой «Давай не будем переводить стрелки!», после чего со стрелами пришлось разбираться уже Кудеяру. Одна из них оцарапала ему щёку, причём кровь на щеке проступила настоящая. Кудеяр, рассвирепев, бросил в бой свой главный козырь – ту самую особу из кучи противоречивых прилагательных с мечами, шинкующими всё живое.

Сотворив её, великан с довольным видом откинулся назад, но тотчас по лицу Евы сообразил, что совершил ошибку. По сути, он сам подарил Еве удобную героиню, да ещё потратил на неё двадцать магров. Учитывая же немалые расходы на толпу лилипутов с булавками, стрелы и железного дятла, он и уничтожить свою героиню теперь не мог.

Ева математической стороны дела не поняла, но как-то её угадала и поступила очень хитро. Она вначале остановила особу фразой «Нам надо поговорить серьёзно! Он тебя обманывает!», после чего буквально парой предложений перевербовала девицу с мечами на свою сторону. Бедному Кудеяру пришлось сражаться сразу с двумя женщинами. Сдуру он попытался рассыпать особу из прилагательных на искры, но только настроил её против себя ещё сильнее.

Ева и девушка жалили Кудеяра как две осы. В атаках они использовали излюбленные женские фразы: «Ты думаешь только о себе!», «Ты споришь сам с собой!», «Ты говоришь это всё про себя!», «Ты меня совершенно не знаешь!», «Вот и женись на ней, раз она такая хорошая!», «Я не удержалась и купила!», «Я почти готова!», «Ты помнишь, что ты мне обещал?», «Не сгущай краски!», «Можно попросить тебя об одной вещи? Вот тут список!» и «Спроси это у своей мамы!».

Спросить у своей мамы было предписано последней сильной карте Кудеяра – мощному, экранированному от всех атакующих магий голему с дубиной, который, медленно развернувшись, потопал в неизвестном направлении искать маму. Однако последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду, стало «Делай что хочешь! Мне всё равно!».

Сказано это было в ответ на извилистый парадокс, где оба выбора были одинаково проигрышными, а третьего не предусматривалось.

После этой фразы Кудеяр, израсходовавший всю магию, отшвырнул перо и, издавая жалобные крики, бросился бежать. За ним гналась магическая особа с двумя мечами, выкрикивая «Я обиделась! Я тебе этого никогда не прощу!»

Лихарь, не желая расставаться с котошмелём, попытался объявить результаты пишмагера недействительными, однако к нему как бы невзначай приблизился Спех Талалай. За плечами у него потрясал посохом укоризненный Аникей Ягнило. Оказалось, что оба поставили на Еву и выиграли очень много рыжья.

Лихарь умел проигрывать красиво:

– Ладно, чего уж там! Девчонка и правда хороша в пишмагере! Где ты училась?

– На сайте полных отморозков, – мстительно сказала Ева.

Едва ли Лихарь понял, о чём она говорит, но кто такие полные отморозки, он определённо знал.

– Да, школа беспредела – самая верная! Может, котошмелика мне оставите? Полезная животинка… Бывает, прихапал человечек рыжьё и не колется где – а уж котошмель-то найдёт!

– Нет! – упрямо сказала Ева, стараясь не глядеть на непрестанно кивающего Лихаря и держаться поближе к Спеху Талалаю, а то ещё шепнёт Лихарь «да», а она за ним по- вторит.

Лихарь оценил её тактику. Покосился на мрачного Талалая, на посох Аникея, усмехнулся и выпустил котошмеля из стакана. Потом взял браслет, собираясь передать стожару пять тысяч магров.

– Минуту! Мы согласны взять вместо рыжья кое-что другое.

– И что же? – Лихарь задержал браслет у себя.

– Душу Албыча!

Лихарь играл браслетом, непонятно улыбаясь в усы:

– Какого Албыча?

– Трёхконтурного голема!

– Душа трёхконтурного голема стоит намного дороже, чем пять тысяч рыжьём! – сказал Лихарь.

– Ну, тогда давайте рыжьё! – стожар протянул руку, поворачивая её запястьем кверху.

Лихарь притворился, что не услышал ответа:

– Старина Албыч… Я, кажется, его вспомнил. Как-то мы с ним играли в штосс. Я продул вчистую… Так что с Албычем?

– Пламмель его расплавил.

– Ай-ай-ай, как нехорошо, – покачал головой Лихарь. – Отбросил, стало быть, концы старина Албыч?

– Если у нас будет его душа, мы его оживим. Глину и лёд найти несложно.

Лихарь задумался, продолжая взвешивать тяжесть браслета.

– Ну, далеко не каждая глина подойдёт, – задумчиво протянул он.

– Да! – согласился с ним Аникей. – Тут нужна кембрийская глина с растениями первомира, отпечатавшимися во вкраплённых камнях. Я их отвезу! Я знаю отличный карьер в Вырице. На южном склоне, где обветренные скалы.

– Растения первомира? Тебе-то зачем? Ты же вроде против магии, – насмешливо сказал Лихарь.

Аникей Ягнило вспыхнул и выпятил грудь.

– Так и есть! Клянусь, что вы не найдёте у меня ни капли рыжья! – выпалил он.

– А почему, прежде чем сказать это, ты поставил свой посох у стула? Держать тяжело было? – поинтересовался Лихарь.

Аникей торопливо схватил посох. Телохранители Лихаря отпрянули. Своим сглаздаматам они сейчас явно не доверяли.

– Хорошо! – поглаживая усы, сказал Лихарь. – Чисто случайно вам повезло. Душа Албыча у меня. Один из приспешников Фазаноля принёс её в мой ломбард и не успел выкупить… А потом, кажется, и вовсе погиб. Конечно, я понёс на этой сделке значительные убытки, однако…

– Давай я её у тебя выкуплю! А ты вернёшь мне браслет! – предложил Талалай.

– Нет уж! – торопливо отказался Лихарь.

Ева и стожар опасались затяжек, однако Лихарю хотелось поскорее закрыть сделку. Душу Албыча они получили час спустя. Выглядела душа совсем не так, как должны выглядеть души. В руках у стожара оказалась небольшая бутылочка – широкая, с узким горлышком и жёлтой металлической пробкой. На этикетке было написано:

«Масло льняное

Пищевая ценность – 3695 кДж

Жиры – 100 г

СРОК ГОДНОСТИ: 9 месяцев»

Внутри бутылочки мерцал крошечный оранжевый огонёк. Что служило ему пищей, не знал никто. Явно не льняное масло, которого давно не было тут ни капли.

– Это и есть душа Албыча? – спросила Ева.

Огонёк вспыхнул, медленно поднялся до самой крышки, а потом опустился вниз. Стожар перевернул бутылку, поднёс донышко близко к глазу и во что-то вгляделся.

– Помнишь, ты сказала, что душа Албыча потому не возвращается, что застряла между высоким и низменным? Смотри, как хитро придумано! На крышке – незаконченное уравнение бесконечности. Разумеется, душе Албыча хочется это уравнение закончить. Ведь у Албыча математическая душа. Она не терпит неясностей. А на дне бутылки приклеена магическая монета в один кап. Самая мелкая, какая только есть! Такие сохранялись в волшебных кладах. Когда душа Албыча устаёт от высокого, то есть от уравнения бесконечности, то прилипает к низкому – к монете. Ведь Албыч жаден как гном!

Огонёк недовольно заворочался в бутылке.

– Как-то у нас многовато становится посуды, – задорно продолжал Филат. – Одна с Груней, одна с душой… Может, их в одну ёмкость перелить?

Огонёк плеснул, заняв всю бутылку. Филат, ойкнув, подул на обожжённую руку:

– Дохлый хмырь! Даже через стекло!.. Ладно! Теперь вижу, что твой выигрыш потрачен не напрасно!

Глава 18

Мама сказала «хорёк» – и никаких сусликов!

Ну, здравствуй, дневничок! Каждый человек в определённый момент жизни выбирает себе образ и начинает его обслуживать. Это особенно заметно в 12–15 лет. Один говорит: «Я красивый!», другой: «Я самый непонятый!», третий: «Я самый умный!», четвёртый: «Я самый тупой!»

А потом человек только и делает, что сотни раз повторяет один и тот же тезис. Подгоняет решение под ответ, чтобы его ещё раз назвали умным, или красивым, или тупым, и подтвердили тем самым, что он не вышел из своего образа.

Причём самое интересное, что самый тупой не является самым тупым, а часто умён. Самая красивая порой не только не является красивой, но и на хорошенькую едва тянет.

Но это всё не важно. Человек уже в образе! Но, блин, выходите же из образа, люди! Выходите! Лучше придумайте себе программу, типа «Я со всем справлюсь!», «Я всё смогу!». Что за радость обслуживать роли, причём часто заведомо проигрышные?

Из уничтоженного дневника Настасьи

Аникей Ягнило неожиданно расположился к Еве и стожару:

– Давайте я отвезу вас за глиной! Мы почти знакомы! Виделись во ВСЕСТРАМАГе! Вы были с таким неприятным типом. У него имя ещё такое необычное… электрическое… свет…

– Не «Wi-Fi-роутер»? – ехидно уточнила Ева. – Да, вы Бермяте тоже очень понравились!

– А это Ева! – представил стожар. – Невероятно жизнерадостное существо. Бегает, прыгает, орёт. Временами впадает в уныние, считает себя непонятой. Вывести её из уныния очень просто. Надо сказать «Я тебя понимаю».

Магшина у Ягнило оказалась размером чуть ли не с трейлер. Стожар шепнул Еве: чтобы такая штука держалась в воздухе, нужна просто прорва магии. Да и цена полётных талисманов зашкаливающая. При этом на приборной панели у Ягнило в маленьком горшочке рос непонятного вида цветочек, о котором главный магобор с гордостью сообщил, что он экономит почти магр в неделю, потому что чего-то там накапливает в листьях.

– Если бы у всех магов были такие цветочки!.. Но маги отказываются это запоминать! – произнёс он с негодованием и, нажав на газ, выпустил в магтербургское небо магров на пятьдесят чистейшего рыжья. Огромная магшина стартовала в небо как ракета. Завертелись крыши.

– Где у нас тут Вырица? – спросил Ягнило жизнерадостно. – А то я что-то подрастерялся! А-а, ладно! Будем туда-сюда летать и у всех спрашивать! Заодно посмотрим город! – И он помчался над Невой. – Кстати, по-фински «Нева» означает «тухлая вода, топь, трясина или открытое болото»! – вопил он. – Пётр Первый как только это узнал, сразу такой кричит: «Я всегда мечтал построить город на болотах и замостить его костями!» Ну и завертелось!

Каждые пять минут Ягнило вместе со своим летающим трейлером обрушивался на город со скоростью пикирующего бомбардировщика и начинал выспрашивать у прохожих про Вырицу. Но почему-то ничего не мог узнать.

– Странный народ эти петербуржцы! Все поголовно заики, все трясутся, и города никто не знает! – ругался он. Наконец Ева догадалась включить на телефоне навигатор и сразу обнаружила, что Вырица – строго на юг.

– Как скучно! – сказал Ягнило. – Маг, летящий по навигатору, это серо и убого. Куда интереснее было бы захватить в плен какую-нибудь девушку с гитарой! Мы обмотали бы её цепями, а она пела бы нам песни!

– Вы же магобор! А использовать телефон – это экономия! – напомнила Ева.

Ягнило дёрнул себя за густую бороду.

– В твоих словах что-то есть. В России сто тысяч магов, не считая сказочников и элементалей, коим несть числа! В мире несколько миллионов магов!.. Если каждый откажется от расходов на навигационную магию… подержи, пожалуйста, руль… Я запишу это предложение и озвучу его сегодня на конференции!.. Ты не возражаешь, если я выдам эту мысль за свою? К твоей мысли всё равно никто не прислушается!

Ева вцепилась в руль стремительно несущейся магшины. Ягнило свистнул, призывая блокнот. Блокнот распахнулся, и ручка заметалась над ним, выводя строку за строкой.

– Может, вы всё-таки возьмёте у меня руль? – спросила Ева вежливо, едва уклонившись от столкновения со зданием Русского музея.

Ягнило неохотно послушался.

– Я хотел почесать спину! – пожаловался он. – Ужасно болят лопатки. У меня есть подозрение, что начинают прорезываться крылья! – Он опять бросил руль и задрал майку. Крыльев на его спине Ева не обнаружила, зато обнаружила кучу японских татуировок. Про эти татуировки Ягнило торопливо сказал, что они экономят магию, но Филат так красноречиво при этом хмыкнул, что Аникей сменил тему. – Прошу прощения, если забрал рупор у остальных героев оперетты! Обычно я целый день сижу у себя в кабинете и ковыряюсь с умными буковками. Когда же выхожу из кабинета, полезнее помолчать и надуть щёки, особенно если ты начальник. Но примерно раз в день я вырываюсь на оперативный простор, отверзаю уста – и из меня вырывается много-много слов.

– У меня так же! – сказала Ева.

Главный магобор благосклонно кивнул, признавая за Евой право походить на него.

– После конференции я полечу в Новгород, навещу бабушку! Милейшая старушенция! Да вы её знаете! – сказал он.

– Не знаем, – ответила Ева.

– Какой ужас! Не проходили по истории Клеопатру Египетскую? Разумеется, в последние годы она сдала, но характер у неё прежний. С тех пор как умер её двадцать восьмой муж, угодить ей практически невозможно. Завела себе кучу королевских кобр и шипит на них с утра до ночи! Ну и мыши, конечно, шастают как сопровождающий вид. Какой подарок бабульке ни привезёшь – вечно не то. Сейчас, например, она требует лейку, которая сама летала бы за водой, а потом определяла, нуждается цветок в поливе или нет.

– И такие лейки есть? – спросила Ева.

– Конечно, есть! Цены, правда, кусаются, но заранее знаешь, что не угадаешь с цветом. Если купишь синюю, она скажет: «Ты же знал, Аникеюшка, что я красный цвет люблю!»

– А если купить красную?

– Если красную – она скажет: «Ты вообще, Аникей, о чём думал? Ко мне будет красная лейка летать, а соседние ведьмы будут смотреть на меня как на дуру?»

– А если вообще лейку не покупать? – предложила Ева.

– Тогда она скажет: «Аникей, тебе до такой степени на меня наплевать, что ты мне даже лейку не купил?..» Тут все ходы просчитаны заранее.

Ягнило снизился, забросил бороду за спину, врубил штук шесть фар, и магшина помчалась в нескольких метрах над шоссе. Главному магобору нравилось слепить дальнобойщиков, которые считали себя на дорогах самыми крутыми. А тут летит нечто такое – не то НЛО, не то секретный самолёт – и светит кучей фар-прожекторов.

– А ваша мама? – спросила Ева.

– Моя мама – Мария Медичи. Её девиз: «Мама сказала “хорёк” – и никаких сусликов!» Сейчас мама живёт в Италии, и у неё всё сложно. С бабушкой она не ладит. Со мной тоже. Говорит, что несчастна из-за меня. А на самом деле она несчастна из-за себя! Потому что если бы она была счастливой, то и меня научила бы быть счастливым. Но раз она не научила меня быть счастливым – значит, это её психологическая установка передавать по наследству тупиковые психологические установки!

Выпалив эту мудрёную фразу, Ягнило заложил такой вираж, что Еву вжало в стекло и мазнуло по уху мелькнувшей бородой главного магобора. Ещё один вираж – и уже стожар влип в стекло рядом с Ягнило. Главный магобор обрадовался новому соседству.

– А ещё проблема мамы, что она повторяет одно и то же! – объяснил он Филату. – Запомни этот момент. Стоит женщине три раза повторить любой бредовый текст – например, что она несчастна, – и вот она уже в него верит. У неё происходит перезапись воспоминаний. Зато всякий раз поощряй, когда жена скажет что-то позитивное!

– Да и у мужчины так же, – сказал стожар.

– Нет! У мужчины любой бредовый текст звучит с новыми подробностями, а значит, перезаписи не происходит. А у женщин иначе! Мама сказала «хорёк» – и никаких сусликов!.. А, вот мы и на месте!

Карьер в Вырице представлял собой цепь многоугольных ям с крутыми стенками и одним пологим въездом. На дне карьера громоздились тёмные глыбы камня и ржавел остов трактора.

Вкрапления магической глины залегали на южном склоне тонкими полосами. Со стороны это выглядело как многослойный бутерброд с ветчиной. Чтобы собрать требуемое количество глины, ушло минут двадцать. Аникей Ягнило подогнал магшину поближе, чтобы свет фар падал на откос карьера, собрал всю глину в кучу и, закатав рукава холщовой рубахи, с удовлетворением обозрел её.

– В юности я мечтал стать скульптором, но у меня был комплекс совершенства! Или, точнее, комплекс несовершенства! Мне не нравилось ничего из того, что я делаю. Я начинал ненавидеть своё творение! Я уничтожал свою работу – а вместе с ней и художественную школу! Поэтому в Магскве так мало художественных школ!..

– А школу-то за что? – спросила Ева.

– Случайно. Я начинал переживать, и – пшик! – всё вспыхивало! Прогорали даже камни! Опять же… когда у тебя такие мама и бабушка, то наследственность, конечно, зашкаливает! Они перессорились со всеми магами и отдали меня в немагическую школу… Обычно родители боятся завуча и учителей, но тут всё было строго наоборот! Бабушка обожала ходить на родительские собрания с кучей своих кобр, а мама – с коллекцией ядов и сушёных голов… Сядут на последнюю парту и начинают раскручивать, куда делись семь копеек школьного бюджета, выделенные на спичку для рыхления цветов. Где чек от спички? Где обломок спички? Где цветы? Учителей запугали до дрожи! Отличные оценки директор приносил к нам домой – и горе, если пятёрка оказывалась без плюса. С бабушкой тогда случалась истерика, она начинала кричать, что я бездарь и позорю её папу, египетского царя, а у мамы на плите убегали все яды. Успокаивались они, только когда я объяснял, что вообще не писал контрольную, потому что мне было лень. Тут – да… это аргумент! Они успокаивались. А так – мама сказала «хорёк» – и никаких сусликов!

Вспоминая детство, Ягнило ловко вылепливал из глины огромную фигуру. Албыч получался у него точь-в-точь такой, как был прежде. Оказалось, что Ягнило не раз видел его и даже играл с ним в штосс. Правда, некоторые черты выходили у Ягнило утрированными. Слишком резкими, что ли. Ева потянулась поправить Албычу нос, но Ягнило вспыхнул и выговорил сквозь зубы:

– С детства я ненавидел, когда к моей неготовой работе прикасается кто-нибудь чужой! Иногда у него даже случайно отрывало пальцы… А всё почему? Художника просто обидеть! Он существо ранимое!

И правда, как художник Ягнило оказался невероятно обидчивым. Дважды или трижды полностью сминал абсолютно готового Албыча и начинал всё заново.

– У меня пропало вдохновение! Я бездарь! Я ничтожество! – бормотал он, вцепившись себе в бороду испачканными глиной пальцами. Наверху, на примыкавшем к карьеру поле, что-то трещало и взрывалось. К небу поднимались многометровые фонтаны грязи.

Пока Ягнило занимался глиняным контуром Албыча, стожар занялся ледяным. Забрав у Евы кристаллы первичного льда, он смешал их с водой из глубокой лужи. Лужа закипела, резко охладилась – и возник голубой снег. Этим снегом Филат заправил пустоты внутри глиняного контура. Снег расширился и, отвердев, образовал лёд.

– Готово? – спросил он у Ягнило.

– Ещё парочка штрихов! – отозвался недовольный художник, добавив на лоб Албычу несколько свободно падающих глиняных прядей. – Так вот лучше. А то вид у него был солдафонский!

– Он и сейчас солдафонский! – заметила Ева, созерцая грубой выделки решительное лицо.

– Да! Но это солдат-поэт, прошедший огонь, воду и медные трубы!.. Всё, начинаем! Где душа? – Выхватив из рук у Евы бутылочку, главный магобор зубами выдернул пробку и аккуратно переместил живой огонёк в центр ледяного контура.

– А не надо было создать для него третий контур?.. И глину мы, кстати, не обожгли! Она развалится! – с тревогой спросила Ева.

– Первый закон хомячков гласит: дай хомячку вату и газету – а нору он построит себе сам! – авторитетно отозвался Ягнило. – Не надо делать за душу её работу. Она сама справится!

Маленькое пламя разрасталось. Ползло вширь, охватывая лёд. Происходило это не так быстро, как хотелось бы. Порой пламя на миг останавливалось, и тогда казалось, что оно опять начнёт собираться в точку. Но потом продолжало свою работу.

– Есть ещё второй закон хомячков, – рассеянно произнёс Ягнило, не отрывая взгляда от голема. – Он звучит так: какого бы объёма ни было пространство, оно всегда будет полностью заполненным. Если совсем просто, то дело обстоит так. В маленькой клетке пять хомячков. Свободного места нет. Но вдруг в клетке рождается ещё хомячок – и место находится. Рождаются ещё пять хомячков – и опять место находится. Трёх хомячков отдают – казалось бы, ура, вот теперь заживём! – но опять же места нет! Вот это закон хомячков! Отсутствие пустоты где бы то ни было!

– Но космос же пустой! От звезды к звезде – десятки световых лет пустоты, – сказала Ева.

Ягнило удивлённо оглянулся на стожара.

– Это она о чём? – спросил он.

– Не говори глупостей. В космосе нет никакой пустоты! – недовольно буркнул Филат.

– И что там? – спросила Ева.

– В космосе обитают невероятно большие животные. Такие огромные, что мы запросто способны сквозь них видеть или летать на кораблях. Они об этом даже не узнают. Существа эти так громадны, что могут быть больше галактик. И одно огромное существо может, в свою очередь, быть по отношению к более крупному так велико, что мелкое и знать не будет о его существовании, как мы никогда не считали отдельных микробов в нашем теле… Но пустоты в космосе нет. Это уж точно!

Ева попыталась представить бесконечную цепочку из всё увеличивающихся диковинных животных. Но представлялись ей лишь элементали воздуха – живые лёгкие создания, шагающие против ветра и вылепливающие свои тела из облаков.

– А Теневые миры? Они так же? – спросила она.

Стожар коснулся глиняной ноги голема, проверяя, начала ли она нагреваться. Лицо его стало неуютным, колючим и несчастным.

– Теневые миры гораздо плотнее, чем эти огромные звери. Теневые миры – это комбинации несвершившегося, цепочка ошибок. Там не иллюзии, не грёзы, а осязаемое пространство. Только его как бы нет. Оно не реализовалось из-за тебя и теперь тебе мстит. Мог спасти – и не спас. Мог сдержаться – и не сдержался. Мог поцеловать – и не поцеловал, и так до бесконечности. И в этих ошибках таятся мерзкие и опасные создания, гложущие нас ощущением, что мы неотвратимо всё потеряли. Они ползают прямо в толще бесконечных вариаций одного и того же… И всё это множится, множится. Ты копошишься в мокрых листьях нереализованных реальностей – а где-то рядом кто-то с хрустом подъедает биомассу. Там прошёл червь с алым жалом, разминувшийся с тобой всего одним миром…

Ева подняла небольшой кусок глины и, вылепив маленькую птичку, осторожно посадила её на плечо голему. Овал тела, кружок головы с намеченным клювом, глаза-шарики и два процарапанных крыла.

– Вообще с пространством всё сложно. Самое большое в какой-то момент переходит в самое малое. Ну, как тезис, что Вселенная возникла из точки, которая была мельче песчинки, но эта песчинка содержала в себе столько энергии, что взорвалась, начала расширяться, замедляться, переходить в материю и образовала всё, что нас окружает! – продолжал Филат.

Ягнило давно уже сидел на земле, вытянув длинные ноги. Но и сидеть ему надоело. Он откинулся назад и стал смотреть на небо.

– А я вот давно не пытаюсь ничего постичь! – сказал он. – Это всё равно что комар сказал бы: я знаю всё о мироздании! Ночью люди спят. Это самое хорошее время, чтобы незаметно сесть им на руку и как следует подкрепиться! Сядешь раньше – прихлопнут. Сядешь позже – начнут ворочаться и раздавят… Но разве это всё о мироздании? Это мизер, необходимый комару для размножения. Я и стал магобором потому, что понял – могу только одно: любить, доверять и благодарить. И больше ни-че-го! В общем, мама сказала «хорёк» – и никаких сусликов!

Время шло. Рассветало. Ржавый остов трактора внезапно перестал быть и остовом, и трактором и стал строительным вагончиком, сильно смятым и разрушенным. Маленькое пламя продолжало захватывать всё новые пространства льда, проникая в кристаллы. Как заботливая хозяйка открывает все ящички, заглядывает во все шкафы, желая всё запомнить и всё контролировать, так и огненная душа голема проникала во все частицы нового тела, заполняя его собой.

Когда лёд засиял так, что больно было на него смотреть, пламя добралось и до глины. Ева ожидала, что здесь его продвижение замедлится, но всё произошло строго наоборот. Глина начала разогреваться и краснеть. Ева, стожар и Ягнило отодвинулись. Даже в метре от глиняного человека стоять было невозможно.

Душа проникла уже повсюду – от больших пальцев ног до процарапанной чёлочки. Даже глиняную птицу на плече голема она освоила и отогрела. У птицы распахнулись крылья, прежде не существовавшие, а нарисованные. Птица слетела с одного плеча голема, перелетела на другое и клюнула его в глину. Голем дёрнул плечом, как мог бы дёрнуть им спящий человек, по которому пробежал мелкий зверёк. Подпрыгивая, пылающая птица перебежала голему на лоб и легонько клюнула его в рот, в веки и в центр лба.

Албыч открыл глаза и сел. Произошло это так внезапно, что на Еву и стожара дохнуло раскалённым воздухом. Голем был всё ещё разогрет, хотя магический лёд и не думал таять. Душа собралась уже в центре голубоватого льда, сложившись в подобие крошечного человечка.

– Благодарю вас – за моё – пересотворение. Восклицательный знак. Эмоция. Эмоция. Эмоция. Прошу сообщить – мне – новую цель – моего бытия, – прогудел Албыч. Он говорил медленно, будто пробуя речь на вкус.

– Как и прежде: помогать девушке, которую любят Магические звери. И вывести мою маму из Теневых миров! – поспешно произнёс стожар, опасавшийся, как бы Ягнило его не опередил. А то ещё ляпнет, что главная задача Албыча – бороться с магией. И будет огромный голем, снося дома, шагать по Магтербургу и, используя по десятку магров на каждый шаг, призывать пожилых ведьмочек отказываться от пряничных домиков и пить чай без магических печенек, главное отличие которых от обычных состоит в том, что они сами прыгают в рот.

Албыч кивнул. Он выглядел довольным.

– У меня – есть – душа, – повторил он, раскатывая слова. – Могу – сообщить – вам. Душа – это радость.

– Удовольствие?

– Радость. Удовольствие – жаждет того, что – хочет само. Одних и тех же – переживаний, на которых – замыкается. Удовольствие – это кнопка – на которую крыса жмёт, пока – не сдохнет. Разве не удовольствием выжигает – Фазаноль. Вопросительный знак. Отсутствие положительной эмоции.

– Слушай, давай ближе к делу! Я твою душу нашёл? А ты найди мою маму! Маму найди! Найди маму! – негромко, словно надиктовывая голему, пробурчал стожар.

Албыч поднялся во весь рост. Колени и локти его продолжали пламенеть, вспыхивая при каждом шаге. Внутри ледяного контура двигался крошечный огненный человечек, его движения повторял и большой голем.

– Дай мне – свой посох – восклицательный знак. Эмоция, – произнёс голем, обращаясь к Аникею Ягнило. Голос его, как и прежде, когда у него не было души, не имел особых интонаций. Точно проворачивались камни или жернова.

Ягнило тревожно попятился. Вручать свой посох Албычу в его планы явно не входило.

– Дай мне – посох – жмот. Крайне сильная эмоция, – спокойно повторил голем и, сделав грузный шаг, догнал магобора. Ягнило умел проигрывать красиво.

– Конечно! Я как раз собирался! – сказал он и вручил Албычу посох.

Тот взял его и всем телом повернулся к стожару:

– А ты дай мне того – кто у тебя – в банке. Просьба первой – степени – вежливости.

Ева задумалась, что означает «просьба первой степени вежливости». Должно быть, когда просят по-хорошему, без нажима. А просьба «второй степени вежливости» – это, видимо, когда после слова «дай!» предмет отрывается вместе с не успевшей разжаться рукой.

Филат послушно протянул Албычу банку. Малютка Груня сидел на дне и с меланхоличным видом жевал страницы детской книжки. Иллюстрации он прожёвывал с особенной старательностью. Текст жевал неохотно и мучительно, объедая его со всех сторон. Уже по одному тому, как трудно у Груни жевался текст, можно было с уверенностью сказать, что Груня мальчик, а не девочка.

Концом посоха Албыч начертил на дне карьера квадрат, в который решительно вытряхнул из банки Груню. Груня обиженно шлёпнулся в грязь, выплюнул кусочек книги и попытался выползти из квадрата, но стенки его не пустили. Груня ткнулся пару раз в разных местах, а затем сел и с большим аппетитом стал жевать крупного слизня, найденного тут же. Албыч застыл, глядя куда-то поверх Груни.

– Что ты делаешь? – с беспокойством спросил у него стожар.

– Я – пламенею – душой, – сообщил Албыч с выражением дотошного бухгалтера, сообщившего, что он наконец обнаружил, в каком месте его коллега ошибся на семь копеек.

Голем нарисовал концом посоха несколько рун. Ева никогда прежде не видела рун такой сложности. Многие трёхмерны, так как отдельные плоскости Албыч ухитрялся рисовать по воздуху. Удивительно, что огромный голем, держащий в руке здоровенный посох, мог делать им такие тонкие и лёгкие движения. Некоторые черты в рунах были не толще паутины.

Стожар, замерев, наблюдал за каждым движением Албыча.

– Якорный бабай! – прошептал он. – Знаете, что это такое? Руны двойного назначения! Не стожару это говорить, но они вообще-то запрещены!

– Почему запрещены? – спросила Ева.

– Потому что похожи на другие, более опасные руны и легко в них переходят. Есть, например, руна садовода. Если начертить её правильно – будет маленькая аккуратная ямка для посадки саженца. А если ошибиться – появится котлован для небольшого озера.

– Когда душа – пламенеет – она не ошибается. Три восклицательных знака. Эмоция, – опять проскрипел Албыч тоном бухгалтера. Он обозрел свои руны, оглянулся на Груню, который уже проглотил слизня и теперь размышлял, чего бы ему ещё такое съесть.

– Сейчас – ты – насытишься, – заверил его голем, и Еве почему-то стало не по себе.

Тем временем Албыч воткнул посох в землю и вышагнул из квадрата, знаком показав, что пересекать его границ нельзя. Сразу ударило несколько молний, но не из посоха, а в посох. Это были сухие беззвучные молнии, такие яркие, что Ева почти ослепла. После первых молний возникла небольшая пауза, но дальше молнии били уже не переставая. Заряды молний стекали по посоху и уходили в землю, из земли в определённом порядке перетекая в каждую из рун.

Многие молнии оказывались для рун избыточными. Тогда все излишки отлетали туда, где в центре круга сидел Груня. Малютка пожирал энергию всем телом, и настроение у него улучшалось на глазах. Ева никогда не думала, что Груня может пожирать чистую энергию, а не только книжные странички и слизней. Хотя изобретатель гаубицы тоже, говорят, считал, что сможет быстро заглянуть в ствол, посмотреть, как воспламеняется порох, а потом быстро убрать голову.

Молнии не прекращались. Они стали не такими яркими, но били теперь десятками, часто по нескольку сразу. Посох Ягнило засиял так, как не сиял до этого никогда. Лоб Аникея, до этого момента несколько напряжённый, разгладился, как он разглаживается у человека, который приготовился к тратам, но внезапно обнаружил, что убытка нести не придётся, а, напротив, он кое-что выиграет.

– Вы же магобор! – сказал ему стожар. – Зачем вам магия? А-а, я понял! Чтобы с ней бороться! Один мой знакомый так боролся за фигуру своей жены. Пытался съесть все продукты до того, как это сделает она!

По мере того как руны наполнялись, в пространстве открылся тоннель. Албыч вшагнул, и его фигура раздробилась на множество Албычей. И каждый пламенел, как пламенела душа голема. Рокот голосов дробился и накладывался. У Евы мучительно заныли виски. Стожар заставил её отвернуться и прижал её голову к своему плечу.

– Не смотри! – шепнул он. – Открылся временный проход. Он вошёл в Теневые миры и окликает мою маму.

– Но почему его так много?

– Это его двойники во всех вариантах развития событий. Вот зачем нужно было столько энергии. Число вариантов Теневых миров бесчисленно. И для каждого варианта нужен свой двойник.

– Сколько у него двойников? Тысяча?

– Их даже не тысяча тысяч! – голос стожара звучал отрывисто и глухо.

Он отпустил затылок Евы, позволив ей оторваться от его плеча, и она увидела в призрачной арке множество фигур Албыча. Одни стояли, другие сидели, третьи как будто от кого-то убегали или сражались… Две или три фигуры расплавились, а одна разлетелась мелкими осколками. Голоса рокотали, накладывались, создавая общий гул – точно в огромном зале одновременно спорили тысячи людей.

Филат не позволил Еве долго смотреть и заставил её отвернуться. Внезапно одна из рун начала сыпать сухие белые искры и взорвалась. Тоннель сузился. Албыча вышвырнуло из него, подбросив на несколько метров. Посох Ягнило выбросило по направлению к ещё видимому лунному диску с такой силой, что казалось, там его и придётся искать. Хромая и охая, главный магобор умчался за своим посохом.

Ева метнулась к Албычу. Голем лежал на спине. Лицо его было обращено к небу. Контуры лица расплывались и смазывались, как у глиняного горшка, который начал «плыть» в слишком горячей печи. Душа Албыча, прежде цельная и пламенеющая, теперь отдельными каплями была разбрызгана по всему его телу. Ева начала тормошить Албыча, но лишь обожгла ладони. Ей не удалось даже приподнять его неудачно лежащую руку.

Филат отдёрнул её от Албыча. Почти отдёрнул. Теперь он стоял впереди Евы, спиной к ней. Ева не видела выражения его лица, но ей слишком много говорили его опущенные плечи.

– Ему надо помочь! – крикнула Ева.

– Не надо. Он жив… Просто все его магии смешались, – отозвался стожар.

– И что будет?

– Да ничего. Скоро всё придёт в норму. Взболтай масло в воде. Вначале оно пойдёт пузырьками, а потом они разойдутся по слоям, – Филат говорил отрешённо, делал между словами паузы, словно забывая, о чём он говорил.

Стожар оказался прав. Несколько минут спустя брызги огня сползлись в центр, где мало-помалу начал образовываться прежний огненный человечек. С усилием он сел и, будто осмысляя своё бытие, посмотрел на свои руки. Потом потрогал голову. Такой же жест повторил и внешний глиняный контур.

– Я – жив. У меня – есть имя. Я – существую, – сообщил Албыч. – Восклицательный знак. Эмоция.

– Где моя мама? – резко спросил стожар. – Ты её видел?

Албыч помедлил с ответом.

– Не могу – сразу – сказать. Очень много – воспоминаний. Во мне словно – тысячи томов книг – знаю – что там все ответы – но столько книг – не ясно – какую – от- крыть.

– Так открывай сразу все! – потребовал стожар.

– Эмоция – нетерпения. Нужна эмоция – терпения. Мне нужно – опросить все мои «я», – сказал Албыч и, опустившись на землю, надолго погрузился в раздумья. Он казался застывшей статуей. Только в чреве его, свернувшись в шар, метался огненный человечек, но льду и тем более глине он своих движений не передавал.

Наконец глаза Албыча зажглись:

– Я видел – твою маму. Рядом – с твоей мамой – Окипета. Золотое руно – помогло ей – не заплутать. С ними – баранец. Личность твоей мамы – не растворилась. Обычно в Теневых мирах – личности растворяются – быстро. Но всё же – ей – одиноко. Представь – ты сидишь и долгие годы ждёшь – пока тебя позовёт тихий голос и – покажет дорогу. А он всё – не зовёт. Ты теряешь надежду – решаешь, что всё – бесполезно, перестаёшь ждать и, когда он зовёт тебя – оказываешься к этому – не готов.

– Мама сильная, – сказал стожар. – Я виноват, что она взяла магический кредит. Можно было бы выкрутиться иначе. Мы нашли бы магию и в другом месте, но у неё было всего одно мгновение! Всего мгновение! А за мгновение она успела сделать только это!

Он отвернулся и кулаком сильно ткнул в землю.

– Ты был тогда маленький! – утешая его, сказала Ева.

Филат поморщился. Морщился он так, словно сминалась детская игрушка. Не самая удачная гримаса на гибком и красивом лице. Человек редко знает свою мимику. Ему, например, кажется, что он делает умное выражение лица, а получается глупое и мертвенно-важное. Или женщине чудится, что она снисходительно усмехается, а со стороны возникает ощущение, что зубной врач промахнулся иглой мимо нужного нерва.

– Хватит про это… Почему ты её не привёл? – резко спросил стожар. – Взял бы маму в охапку и притащил!

– Это – не так – работает. Я был – там – проекцией сознания. Да – если бы – и мог. В Теневых мирах – любая целостность – раздроблена. Если бы я её схватил – принёс бы – самое большее немного твоей мамы. Плохой юмор. Сильная эмоция.

Несколько мгновений стожар смотрел на Албыча так, что если бы глаза могли прожигать, в Албыче остались бы две дыры. Но дыр не осталось, а голем даже не пошевелился.

– У них – баранец. С баранцом – есть шанс. Баранец – всегда – находит выход. И если кто-то с ним вместе, то – тоже может – найти.

– Одного не понимаю! – сказал Филат. – Как Фазаноль не боится протаскивать в наш мир существо, которое может всё изменить? Вдруг оно окажется у нас в руках, а не у него? Ведь оливковую магию нельзя отразить ни зелёной, ни жёлтой!

Албыч кивнул всем телом, поскольку шея у него почти не гнулась.

– Это – так, – признал он.

– Вот и я об этом! Оливковая магия баранца опасна и для самого Фазаноля! Всех запасов его рыжья не хватит, чтобы отразить какой-нибудь «копыто отбрыкус»! – Стожар, дёрнув пальцем, нечаянно вложил в заклинание пару капов рыжья. Стартовала искра – и сразу же с неба свалилась дохлая белая сова, несущая кому-то письмо. Ева посмотрела на Филата с укором. Тот смутился и буркнул, что не хотел.

– А это уже – не так. И Осьмиглаз, и Окипета, и твоя мама – заблуждаются. «Копыто отбрыкусом» – Фазаноля не уничтожить. Оливковой магией – баранца – не захватить – мир. Когда у русских – появилась «катюша» – война не была выиграна. Когда у немцев – появился танк «тигр» – война тоже не была выиграна. Никакое отдельное оружие не выиграет – войну. Оно лишь – подтолкнёт мысль противника – к созданию – более мощного оружия. Но если баранец – окажется у Фазаноля – он получит – хороший инструмент. Сможет открывать – любые хранилища. Обходить защиты. Перенастраивать артефакты. Обнаруживать – магические существа – сумевшие затаиться. Это сделает Фазаноля – ещё сильнее. Так что рискует – Фазаноль – не так сильно. Выиграть он может – намного больше – чем потерять. Хороший ход.

Ева подумала, что Албыч рассуждает как игрок в штосс. И Албыч подслушал её мысли. Вернее, предсказал их.

– Хороший игрок – в штосс – предугадывает – не только развитие событий. Он предугадывает их – с учётом того – что – его противник – тоже всё просчитал. Фазаноль – очень – хороший игрок – в штосс. Ведь это он сотворил меня – в первый раз. И талант – игры в штосс – его талант.

– Но он не предсказал появления души! – сказала Ева.

Огненный человечек полыхнул:

– Да. Моя душа – возникла – сама. Внезапно и неизвестно – откуда. Фазаноля – это взбесило. Он считал, что вправе творить – что угодно, у него много магии, он контролирует всё. Маги не любят, когда появляются – новые – вводные. Они ясно – показывают тебе – что не ты – главный. Ты – играешь в шахматы и – выигрываешь партию, и вдруг – у противника появляется суперферзь, выросший – из самой – слабой пешки. Новая фигура – которая делает – десять ходов подряд – по всем возможным – траекториям.

– И это душа?

– И это душа. Что – такое глина. Она пришла – и ушла. В Магскве – у меня была – другая глина. Её расплавили в бою – и она осталась где-то там. Я даже – не буду – её искать. Зачем – главное – не потерять это – ведь это единственно моё, – признал Албыч, и его глиняная рука бережно коснулась огненного контура.

– Фазаноль что-то задумал! – раздражённо сказал Филат. – Ведь он знает всё, что видел и слышал Осьмиглаз. И раз Фазаноль так умён, то у него все шансы обыграть нас!

Ева была уверена, что Албыч и на этот раз кивнёт, но тот даже и не подумал шевельнуться.

– Есть – одно исключение. Называется – «правило дурака». Ты предугадал – совершенно всё. На тридцать ходов – вперёд. А дурак – выпустил в лампу искру – на три капа – схватил со стола – рыжье – и убежал. Ха-ха-ха. Юмор. Очень сильная эмоция веселья, – выкатывая каменные шары слов, произнёс голем. – На его неподвижном лице играли блики лунного света.

По осыпающемуся глинистому склону карьера к ним, прихрамывая, спускался Аникей Ягнило. В руках у него была белая чёрточка посоха.

– Отыскал-таки! – восхитился стожар. – Нет чтобы порадоваться, что наконец-то избавился от магии! Живи теперь спокойненько и сажай на даче энергосберегающие цветочки! Так нет же – мчится за посохом, чтобы снова бороться с магией! Вот они, магоборы!

Глава 19

«Не трогай бабушку! У бабушки кастет!»

– Из-за тебя в квартире свинарник!

– Это потому, что я тебя люблю!

– Ты не умеешь готовить!

– Зато я тебя люблю!

– Ты некрасивый!

– Твоей красоты хватит на двоих!

– Тьфу! – сказала Настасья.

– Вот и я о том же! – хмыкнул Бермята довольно. – Ни одна девушка никогда не приведёт больше трёх аргументов. Женское мышление кратковременно и крайне нелогично.

Диалог Бермяты и Настасьи

В город их вёз Ягнило. Албыч остался в Вырице. Главный магобор восседал за рулём, а на сиденье рядом с ним в огромной фарфоровой ёмкости для алхимических опытов разместился малютка Груня. Недавно протоплазмий хлебнул столько энергии, что в банку уже не влезал.

У ёмкости, которая обнаружилась в багажнике у Аникея, был существенный минус: она не закрывалась сверху. Поэтому малютка Груня – милый кусочек всепожирающей протоплазмы – пребывал на свободе. Отведав настоящей еды, книжками он больше не интересовался. Когда стожар сунул ему комикс, Груня икнул и, разодрав его надвое, выбросил в окно. После чего принялся обстреливать молниями ворон. Выражение лица у деточки было не слишком интеллектуальное. Обозначились второй и третий подбородки, растянулся длинный прожорливый рот. Глазки, прежде похожие на мышиные бусинки, теперь торчали как два маленьких глобуса.

– Весь в своего папахена, от меня ничего не взял! – сказал себе под нос стожар. – Но я его перевоспитаю! Я облагорожу его искусством! Аникей, поставьте, будьте любезны, классическую музыку!

Ягнило коснулся посохом автомагнитолы – и в той мгновенно пробудился Бетховен. Причём словно и не запись, а живая музыка, лившаяся отовсюду. Малютке Груне звуки не понравились. Он протянул руку, вырвал магнитолу и сожрал её, отплюнув мелкую проволочку. Ягнило завопил, что магнитола была особенная и что он сейчас катапультирует Груню прямо в поле.

– Случай запущенный, якорный бабай! – признал стожар. – Кто у нас тут мамочка? Ева, сделай что-нибудь! Твоё чадо буянит!

Ева не придумала ничего лучше, как сунуть Груне свой смартфон. Груня стал тыкать в экран пальцем и натыкал какую-то игру. Игра эта захватила его всецело, и он ухнул в неё как в колодец. Ева удовлетворённо взглянула на Филата, но тот, кажется, не считал это победой.

– Это деградация, мама! – сказал он Еве. – Ты деградировала моего ребёнка! У меня он читал, мыслил, жил! А теперь посмотри, что с ним творится! Это же сине-зеленая водоросль!

Малютка Груня уткнулся в телефон так, что составил с ним единое целое. Рот приоткрылся. Если прежде у него было только два подбородка, то теперь их число увеличилось до десятка, и они достигали живота. Оба глаза-глобуса сползлись в один и вылезли на лоб для улучшения обзора.

Встревожившись, Ева попыталась отобрать у него свой смартфон, но Груня выдал такой шквал эмоций, что магшину швырнуло и Ягнило впечатался носом в руль.

– Мы все погибнем! Оставь этой вонючке его телефон! – взвыл главный магобор.

Ева сдалась, и Груня, успокоившись, продолжил играть.

– Не волнуйся! – успокоил её стожар. – Отнять, конечно, не удастся – но мы и не будем! Я тебе и так скажу, что будет. Через пару часов батарея сядет. Груня, конечно, попытается подзарядить её из пальца. Шарахнет молнией, чтобы телефончик поскорее зарядился, и проблема исчезнет вместе с её источником.

– Утешил, нечего сказать! – буркнула Ева. – А вот как, интересно, Пламмель воспитывал Груна? Или Грун тоже с телефоном сидит?

Филат дёрнул плечом:

– Ясень Перец – жёсткий педагог. Новозеландский метод, когда экзамен по плаванию принимают акулы. А вот Белава – та, я думаю, рассеянная мамочка, которая хоть бензопилу готова дать, только чтобы от неё отстали… Так что у Груна в головушке, безусловно, полно тараканов.

Внизу показались Дачный проспект и знакомый стадион.

– Ага! Вот и ВСЕСТРАМАГ! – удовлетворённо произнёс Ягнило, паркуя магшину прямо по центру стадиона, куда били сразу два прожектора.

– Сторож по камерам увидит, – сказал стожар.

– Пусть видит! – разрешил Ягнило. – Тут стоит зомби-запук, стирающий заурядцам память!.. Обходится, конечно, дорого, но себя окупает. Пару раз я парковал магшину на оживлённых перекрёстках – и рядом мгновенно собирались толпы зомбированных… Жалкое зрелище! Отскочат – забудут – отскочат – забудут! Точно заглючившие боты, которые пытаются пройти сквозь стену!

– А мне почему никто не стирает память? – спросила Ева у стожара.

– А тебе-то зачем? Ты теперь одна из нас. У тебя есть дар и магия благодарности, которую дают тебе звери, – мгновенно отозвался тот.

Стожар и Ева перелезли через забор. Рядом со ВСЕСТРАМАГом творилось нечто непонятное. Узкая проезжая дорожка, ведущая вдоль дома, словно толстенным бревном была перегорожена здоровенной фурой с бычьим глазом на шнурованном брезенте. Прямо на крыше фуры, чтобы занимать меньше места, стоял красный «Матиз» с торчащими стволами зенитного пулемёта.

– Отряд ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого! И Любора тут! – прошептала Ева.

– Угум. Надо же! Восстановили магшинку, а то ведь её хорошо так долбанули в последний раз! – хмыкнул стожар.

Фуру охраняли два суровых, квадратных очертаний типа, в которых Ева узнала Бранибора и Бранимира. Оба были в антимагах и оба вооружены короткими четырёхствольниками, стрелявшими ядрёными запуками. Малютка Груня заинтересовался, отвлёкся от смартфона и принялся бегать туда-сюда, напрашиваясь на запук. И почти напросился, но стожар отважно схватил малютку Груню и перекинул его через плечо, как мешок с картошкой. Груня кривлялся на плече и показывал Бранибору язык, который у него, как у улитки, был с зубами.

– Доброго утра, джентльмены! Бобра вам, бабла и позитивчика! – пожелал Филат Бранибору и Бранимиру и, не дожидаясь лифта, помчался на девятый этаж по лестнице.

Ева едва за ним поспевала.

– Ты хоть понимаешь, что тащишь Груню на себе? – поинтересовалась она.

– Само собой! – кивнул стожар. – Я же говорил, что он не ест тех, кого любит! О! «Руки» – «приручился»! Впервые обнаружил связь между словами!

На девятом этаже на лестнице сидела маленькая круглая девочка и ела сливочное масло, откусывая его прямо от пачки. На Еву и стожара девочка уставилась без удивления. Ну маги и маги. Ну протоплазмий и протоплазмий. Это всё абстракции, а вот масло – это уже нечто конкретное.

– Как тебя зовут? – спросил стожар.

– Одежда! – подумав, вспомнила девочка.

– Как?

– Одежда! – повторила девочка.

– Надежда её зовут! – перевела Ева.

Девочка Одежда кивнула и ещё раз откусила от сливочного масла. Ева со стожаром попрощались с ней и прошли сквозь стену. Одежда почесала нос фольгой и опять откусила от масла.

Внутри ВСЕСТРАМАГа всё бегало и суетилось. Авксентий Шестак восседал за конторкой и одними бровями повелевал целой армией деревяшей. Деревяши перебегали с места на место, активно имитируя деятельность. Один из деревяшей под шумок ухитрился присосаться к лейке с удобрениями и теперь порывался выкрикнуть начальнику нечто обидное. Прочие деревяши оттаскивали товарища, пытаясь спрятать его в прачечной.

– Я ему устрою сокодвижение! Выведу его на чистые корни! Он мне весь фотосинтез заел! Кукольные глазки! Кровавый зуб он! Мышецвет китайский! Вот кто он такой! – орал утаскиваемый деревяш.

– А что за «кукольные глазки»? – спросила Ева у стожара.

– Ядовитые растения, похожие на глаза на стебельках. Люди обзывают друг друга «собакой», «свиньёй», «бараном» (заметь, что всё это млекопитающие!). А у деревяшей есть свои растения-изгои. «Кровавый зуб», «кукольные глазки» и так далее. Хотел бы я узнать, как ругаются элементали воздуха! Должно быть, что-то типа «Ах ты грозовая тучка! Иди поплачь дождём!» – «От мокрого облака слышу! Лети отсюда с попутным ветром, пока я тебе атмосферный фронт не устроила!»

В суете на Еву и стожара никто не обратил ни малейшего внимания. Они ступили на мраморные ступени, и лестница подняла их на ВИП-этаж. Первым, кого они там встретили, был Нахаба. Он размахивал деревянной тростью с головой грифа и кричал на Мальвину и Любору:

– Я приказал вам установить скрытое наружное наблюдение, а вы что сделали?!

– Так точно! Мы его установили! – возражала Мальвина.

– И снабдили всех оружием с одинаковыми мороками?

Мальвина, как чадо семьи военных, умела понимать, когда спорить не стоит:

– Так точно! Исправимся! Виноваты, товарищ главпорыж!

Нахаба несколько секунд сверлил её взглядом, а потом начал постепенно сдуваться. И почти успокоился уже, но тут встрял Пьеро:

– Ну, во‐первых, табельные искромёты поставляются с завода с одинаковыми мороками. У нас элементарно не было времени переколдовать все мороки на пятый класс защиты, а третий – это для Пламмеля вообще не уровень.

Товарищ главпорыж, как и все начальники, терпеть не мог, когда ему лечат мозг.

– Молчать! Я тебя научу служить! В тундру загоню медведей пасти! В курятнике у меня мандрагоры будешь высиживать! – взревел он.

– Мандрагора, товарищ главпорыж, это многолетнее травянистое растение семейства паслёновых. В курятниках не высиживается. Типичный эукариот-эндомембранник. Само собой, промежуточник, вроде деревяшей или того же баранца! – назидательно заявил Пьеро.

Нахаба вздрогнул и принялся раздуваться как жаба, в которую вставили кислородный шланг. Однако, прежде чем произошёл взрыв, Пьеро зажмурился и скороговоркой произнёс:

Выпил шеф наш валидол.

Им запил он корвалол.

Он пустырничка хлебнул,

Валерьяночки глотнул.

На боярышник забил,

А глицином закусил…

Нахаба обмяк. Пьеро и Мальвина подхватили его под руки и бережно усадили на стульчик. Невер Невзорович счастливо улыбался, но реакция у него была замедленная. Если показать ему пальчик сейчас, смеяться он начинал только через минуту, когда пальчики уже давно исчезли из эфира.

– Пойду проверю вооружение! – торопливо сказала Любора и, не дожидаясь, пока её слова дойдут до замедленного сознания товарища главпорыжа, отбежала в сторону. Вот только вооружение проверять не стала, а подхватила под локти Филата и Еву и утащила их в сторонку. На плече у стожара, свесив короткие ножки, подпрыгивал малютка Груня. Работать мешком с картошкой ему поднадоело, а так и сидеть удобно, и видно далеко.

– Ты ку-ку или совсем ко-ко? Протоплазмия так таскаешь!.. А если он тебя сожрёт? – спросила Любора.

– Он меня любит, – покачал головой стожар.

– Одно другому не мешает. Я шоколадки тоже люблю, но не думаю, что им от этого легче… Впрочем, я сама такая… Когда у меня газовая печечка гаснет, я её прикуриваю фитилём от динамита! – сказала Любора и вздохнула.

За торговым магоматом два деревяша, прихлёбывая удобрения, выщипывали друг другу почки на носах. Спугнутые Люборой, они унеслись, делая скачки по три-четыре метра.

– Сильные у них ножки! – восхитилась Любора. – А про почки – тут такое дело! Если деревяш не будет регулярно ощипываться, он за короткое время так обрастёт молодыми побегами, что его будут путать с деревом!

– Откуда вы здесь взялись? – переключая её внимание с деревяшей, спросил Филат.

– Шесть часов назад один из наших магентов сумел выследить Пламмеля. Где-то они с Белавой засветились. Да и Фазаноль где-то здесь. Наш отряд прибыл сюда для его задержания. К сожалению, Нахаба дико мешает! Ему бы только руководнуть!

– Дохлый хмырь! И где они? На Гороховой? – спросил Филат наивно.

Ева хотела напомнить, что они видели Пламмеля совсем не на Гороховой, но стожар ласково взял её за руку и стал водить по запястью ногтем. Прежде чем Ева поняла, чем вызвана эта нежность, она обнаружила, что не может даже пошевелить языком. Руну какую-то начертил, хитрюга!

– Нет, – ответила Любора. – Не на Гороховой. Гороховая была у нас надёжно оцеплена. Но сейчас все силы переброшены к флигелю дома чернокнижника на объездной дороге! Кстати, ваши Бермята и Настасья уже там!

* * *

Первыми в фуру с бычьим глазом вскочили Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав. За ними на костылях погрузился Бонифаций. Маг первого натиска охал и пыхтел. Когда он наконец опустился на стульчик, по лицу его разлилось выражение счастья и покоя.

– Может, не стоило его с собой брать? – тихо спросила Ева.

– Как не стоило?! – возмутилась Мальвина. – Это сейчас он охает… А как в атаку идти – тут только стены перед ним успевай сносить и двери открывать!

За Бонифацием, почёсывая на груди густую чёрную шерсть, погрузился эксперт Тибальд. С ним рядом приютился снайпер Златан в шапочке с прорезями для глаз. Свой длинный штопорник он нянчил на коленях. Пьеро и Мальвина, поддерживая под локти, подсадили в магшину Нахабу.

Невер Невзорович, находившийся под действием расслабляющей магии, слабо и счастливо улыбался. Ему впервые за долгое время было хорошо. Жизнь казалась прекрасной, а подчинённые – самыми добрыми, умными, самыми трудолюбивыми людьми на свете. Он пытался им об этом сказать, а заодно сообщить, что и Пламмель тоже хороший, просто заблудшая душа, но такое количество мыслей не умещалось у него в голове: лицо его расплывалось в блаженной улыбке, а глаза наполнялись слезами. Впрочем, подчинённые всё прекрасно понимали и сами.

– Вы такие… такие… такие!.. – говорил Нахаба и плакал, продолжая улыбаться.

Мальвина, успокаивая его, ласково целовала в затылок, а Пьеро грозила кулаком. Тот явно переборщил со своим рифмоплётством.

«Матиз» с пулемётиками Любора перепарковала на газоне, оставив его у ВСЕСТРАМАГа под присмотром деревяшей. Она любила свой «Матиз» и не хотела, чтобы какой-нибудь нехороший Пламмель, выбросив поток рыжья, оставил от её чудесной магшинки только пару колёс.

– Все погрузились? – спросила Любора и начала кричать деревяшам, чтобы они нашли механика-вредителя. Так она называла вообще всякого водителя, начиная от таксиста и заканчивая танкистом.

Механика-вредителя обнаружили спящим в кустиках. Это был суровый гном с колоссальных размеров бугристым носом, двумя круглыми кучками бровей и бородой, росшей отдельными густыми клочьями. Он был в синем комбинезоне с кучей карманов, из которых в произвольном порядке торчали гаечные ключи, отвёртки и немецкие гранаты-колотушки времён Второй мировой. Несмотря на то что гном был так мал ростом, что в магшине вынужден был подкладывать под себя перевёрнутый тазик, во всей Магскве не было более лихого водителя.

Звали гномика Каша. Это было нормальное гномье имя, не имеющее никакой связи с кашами, которые обычно подают к столу. Более того, Каша всегда приходил в бешенство, когда кто-либо начинал проводить такие параллели.

Каша уселся за руль и, дёргая верёвочки с талисманами, которых на его спецмагшине было раза в три больше, чем на «Ровере» Бермяты, принялся разворачиваться. Джинны-таксисты и участливые деревяши толкались рядом и всячески мешали магшине выехать со двора. Один из деревяшей держал на руках девочку Одежду, захваченную с собой из подъезда. Девочка Одежда смотрела на чудеса без удивления и, подкрепляя свои детские силы, грызла большое яблоко.

Подбежал ещё один деревяш, толкая перед собой детскую коляску. Деревяши перелезли через забор стадиона, посадили Одежду в коляску и стали запускать её друг другу, ухитряясь разгонять коляску километров до тридцати в час. Свистел ветер. Подпрыгивая в коляске, Одежда потеряла яблоко. Собралась заплакать, но один из деревяшей сунул ей пачку сливочного масла, и Одежда радостно продолжила питаться.

– На месте деревяшей я бы не использовал столько концентрированных удобрений! – сказал Бермята.

Джинны-таксисты, лениво выдыхая клубы пара, переговаривались между собой:

– Эдем, куда это магзели едут?

– Операция у них секретная, Джавдет! Хотят Фазаноля прихлопнуть, который в доме на объездной дороге спрятался! Такой секрет, такой секрет! Надо Махмуду сказать!

– Махмуду я уже сказал! Ты Наилю скажи! Пусть тёщу порадует!

Бойцы непобедимого отряда поглядывали на малютку Груню с тревогой. Перевозка протоплазмия без контейнера – это как перевозка атомных боеприпасов общественным транспортом. Но пока малыш вёл себя идеально, всё же особенно никто не встревал.

Любора пребывала в чудесном настроении. Надеясь на победу над Пламмелем, дразнила Тибальда, у которого не в первый уже раз взбунтовались в Магскве его рисующие скелетики. Заперли квартиру изнутри, заложив двери мебелью, и изрисовали стены такими ужасами, что даже Тибальду стало не по себе.

– Нельзя было бесконечно говорить им: «Рисуйте добрые картинки! Добрее, кому сказал! Ещё добрее!» – внушала ему могучая девушка. – После тысячного повторения любой художник взбесится и начнёт гнать чернуху. Доброта как-то изнутри должна расти! Но как? Чем её поливать? А вообще меня почему-то злят правильные люди. Я чувствую, что мне никогда не подняться до их уровня, но они дико раздражают, прямо дичайше! Они такие правильные, что просто вот… кипит всё внутри…

Нахаба слушал её вместе с Тибальдом, кивал, смеялся, а потом почти без перехода плакал. Человеку было очень хорошо. Мальвина поцеловала начальника в макушку. Пьеро заревновал.

– А что мы будем делать, когда победим Фазаноля? Нашему отряду будет скучновато! – пожаловался Златан. – Не бабок же нам на рынке гонять!

Любора вздохнула. Оба ствола на её плечах задрались вверх.

– Есть у меня мечта! Хорошо бы разоружить всех заурядцев! А если кому-то из них нужна войнушка – есть хороший вариантик, безопасный для экологии, женщин и детушек… Каждое магсударство готовит пять бойцов. Эти пять бойцов расходятся на двести километриков, совершают пробежечку по пересечённой местности, затем сходятся в определённой точечке и начинают рубиться. Можно использовать элементушки разведочки, групповых построений и так далее. В качестве оружия я бы предложила польскую саблюшку. Они её у турок позаимствовали. Саблюшка оружие грозное – но только в заточенном состоянии. Если не затачивать – максимум будут синячки и сломанные пальчики. Каждое магсударство могло бы болеть за своих бойцов – это однозначно интереснее футбола!

Фургон боком зацепил дом и отбил от него пару балконов.

– Приехали! – басом сообщил гном Каша и подпрыгнул на подложенном тазике. – Эй, вы там, непобедимый отряд! Вот он, ваш дом на объездной дороге! Выгружайтесь!

– Ты не ошибся адресом? – уточнила Мальвина.

– Не-а! Вон магжуры уже толпятся, у наших магентов интервью берут!.. Ну куда он лезет?! Он же мне парковаться мешает! – завопил Каша и в гневе стал рвать свою бороду. И сразу же Ева поняла, почему борода росла у него клочьями. Метод старика Хоттабыча – выдергивать из бороды волоски и повсюду их разбрасывать. Тут и магическое поле, и обеспечение уборщиц работой – всему найдётся место.

Нахаба опять захихикал.

– Какие у нас планы? – спросил он.

– Дальнейшие, – рассеянно отозвалась Любора. Головняк по рыжью некоторое время переваривал ответ, затем, как лицо официальное, потребовал уточнений. Магический эффект постепенно ослабевал. Сквозь хорошего человека опять начинал проступать начальник. Уловив, что Нахаба вот-вот разорётся, Пьеро поспешно обрушил на него ещё одну волну магического рифмоплётства, наполненного кошмарнейшими глагольными рифмами и банальной римфовкой ABAB.

Нахаба на несколько секунд застыл, а потом затрясся от смеха.

– Не трогайте бабушку! У бабушки кастет! – предупредил он и, натыкаясь на стены, полез наружу.

Мальвина поддерживала его под руку, чтобы он не упал.

– Послушал я твои стишки… А ведь ты графоман! – заявил Бонифаций, обращаясь к Пьеро.

Рифмомаг покраснел.

– Выучи значение корней, чайник! Графоман – этот тот, кто любит писать! Любит – понимаешь или не понимаешь? Толстой, например, любил писать – выходит, он кто? Графоман! А двоечник Жора из третьей магсковской школы не графоман, потому что писать не любит… Получается, он ваятель нетленки, твой Жора? Надежда мировой литературы?! – закричал он.

От Пьеро во все стороны разлетались искры. Тени на стенах оживали. Бонифаций тревожно отодвинулся и, показывая, что не спорит, задрал костыли.

Минуту спустя отряд ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого закончил выгрузку и не очень ровно выстроился вдоль борта магшины. Нахаба присел на травку и точно римский император эпохи упадка украшал свою голову листиками.

Бранимир, Браниполк и Бранислав, мешая друг другу, выгружали шестиствольный искромёт таких колоссальных размеров, что, казалось, он мог бить сквозь дома, не смущаясь наличием стен. Златан посматривал на искромёт с раздражением, ощущая в нём конкуренцию штопорнику. Зато малютка Груня проявил к оружию интерес. Запрыгал на плечах стожара, немедленно стал облизываться и показывать на свой рот.

– Кушать хочет! – сказал стожар.

– Он его что, не боится? – удивилась Любора.

– Много энергии – много еды. Так что в Груна из этого тоже палить не стоит! – предупредил Филат.

Время было утреннее. Магтербург постепенно оживал и пробуждался. Двери подъездов распахивались. Шли куда-то, двигаясь на автопилоте, пасмурные осенние люди. Рядом мужчина в шортах и с татуировкой на ноге самозабвенно фотографировал на замусоренном газоне букашку.

«А вот это уже наш человек!» – подумала Ева.

Откуда-то вынырнули Бермята и Настасья, сердитые до крайности. Настасья была босиком. В руках держала туфли – те самые метательные туфли, с каблуками, знакомыми со штопорной магией, – главное и единственное её оружие.

– Видели, сколько магжуров? Какая там Гороховая, какая магия баранца! Если ваша цель – разнести город, вы её достигнете в ближайшие часы! – набросилась Настасья на Любору.

– Тихо! У нас операция! – строго предупредила Любора.

До флигеля они добирались со всеми магическими предосторожностями. Если кто-то мешал, то только магжуры, которые, выныривая отовсюду, кричали в вещуны. Особенно усердствовал маленький гнусавый человечек с единственным глазом – известный корреспондент Маг-ТВ.

– С вами Маг-ТВ и его бессменный ведущий Глызя Косорыл! Мы ведём свой репортаж с передовых позиций! Как видите, разведчик ползет на разведку! Что вы испытываете, товарищ разведчик, в этот важный момент? Огромный груз ответственности, не правда ли? Ведь от ваших действий зависит жизнь ваших товарищей!

– Ща бабахну! – мрачно предупредил Бранибор.

– Прекрасная идея! Всецело её поддерживаю! – восхитился Глызя. – Только тут темновато. Не могли бы вы выползти на открытое место и бабахнуть там? Там свет лучше падает!

– Спятил?! – прошипел Бранибор. – Враги увидят!

– Не переживайте вы так! Врага мы отснимем отдельно! Будет как бы такое, знаете ли, противостояние! Нам надо, чтобы вы сошлись врукопашную, лучше всего там, где хороший свет! Ой, вы так художественно скрипите зубами! Журило, ты успел снять? Как нет?! А зряплату получить успел?

Еву близко к флигелю не подпустили, а оставили рядом с магическим заслоном. Выглядел магический заслон обыденно: кучка бетонных плит, оставшихся после стройки, и дверь, превращённая в стол, поставленная на ножки и обитая линолеумом, со впечатавшейся консервной банкой, полной вредоносных окурков.

Нахаба немедленно уселся за стол и, предоставленный сам себе, постепенно стал восстанавливать способность к руководству. Приказы он отдавал с военной точки зрения бессмысленные, однако удобные в плане отчёта непосредственному начальству. Собственно приказов было всего три. Первый: «Действовать по обстановке, соблюдая инструкции». Второй: «Карать зло! Стоять за правду!» И третий приказ был: «Принеси-ка ты мне, матушка, минералочки, да холодненькой!»

«Матушкой» Нахаба называл огромного атланта в криво нахлобученном мороке старушки. Атлант, не удивившись, развернулся и затопал в сторону ближайшего магазина. Вскоре там завыла сигнализация, после чего атлант вернулся с минералочкой, которая действительно оказалась холодненькой.

– Я им монетку… на тарелочку… положил! – басом сообщил атлант.

– Спасибо! – сказал Невер Невзорович, с опозданием сообразив, что в такой ранний час магазин мог быть ещё закрыт.

Со стороны флигеля, накручивая на палец редкую бородёнку, вынырнул невысокий мужчина. Несмотря на мешковатое сложение, перемещался он ловко и складно, а с местностью сливался так, что с двадцати шагов его было уже не различить. Это был знаменитый Ропша – лучший шпик Нахабы, перековавшийся разбойник, глава всех его филёров, сохранивший с преступным миром очень тесную связь.

– Они там? – спросил Нахаба.

– Все там, голубчики! Девушка недавно выводила собаку. Огромная как телёнок… Вот оттудова они выходили! – сообщил Ропша, показывая на ограду кистенём. Это был тот самый кистень, о котором слагались всевозможные легенды.

– Собака – Лайлап? – спросила Настасья.

Ропша посмотрел на неё бесцветными глазками.

– Да кто ж его знает? Разве ж она представилась? – ответил он с сиплым укором.

– И близко она от вас прошла?

– Собака-то? Да, почитай, шагах в пяти. Ножку эдак вот подняла и дальше прошествовала. Мы с ребятами в кустиках залегли. Дело-то привычное. Ну и этот… Глызя Косорыл с нами был! Ох и любопытный!

– И Лайлап не учуял вас с пяти шагов? Лучшая собака-охотник, творение Зевса? – уточнила Настасья.

– Да нам, милая, с собаками не впервой. У нас ежели собачка громкая, можно снотворного зелья с мясом подбросить или кошкой отвлечь!

– Как выглядел пёс? Опишите, – потребовала Настасья.

– Здоровенный такой. Рыжий. Как телёнок.

– Цвет подходит, – сказал Нахаба.

– А уши какие у пса? Торчали оба? – вскользь спросил стожар.

– Оба… – насторожился Ропша. – А что?

– Да так… Ничего… – Филат отодвинулся и остановился около Евы. Вёл он себя тихо. Внимания к своей персоне не привлекал.

– Ещё вопрос. Как вы обнаружили Пламмеля и Белаву? – спросила Настасья.

– Пламмель отправился в один из сомнительных кабачков. С кем-то там не поладил и устроил драку… Кабачок, разумеется, разнёс вдребезги, но один из наших магентов сумел проследить, куда он скрылся! Все притоны у нас под присмотром! – довольно сообщил Ропша.

– Благодару! – перебила Настастья. – Чудесное совпадение! Пламмель скрывается. В Магтербург прибыл тайно. И вот он не может потерпеть денёк, чтобы не пойти в кабак и не устроить там драку!

– К ядерной бабке! Моё мнение – что он опьянел от безнаказанности! – заявил Нахаба.

– А моё мнение – что нас водят за нос! – остудила его Настасья. – Моё мнение – что во флигеле одна Белава. Фазаноль, если и был здесь, давно скрылся. Лайлап фальшивый. Пламмель, Фазаноль и настоящий пёс отсутствуют…

Жёлтая груша подбородка Нахабы выдвинулась вперёд, а нос-помидор перезрел ещё сильнее. Внимательные глаза-виноградинки пытливо вгрызлись в Настасью. Головняк по рыжью был один из тех зубров сыска, которые долго высиживают какую-либо мысль, но потом никогда с ней не расстаются.

– К ядерной бабке ваши бредовые предположения! – рявкнул он.

– Ну, к бабке так к бабке! – мрачно сказал Бермята. – Пока все ваши силы были сосредоточены на Гороховой, Пламмель не мог нормально действовать. Поэтому он и отправился разносить этот кабачок. Вы на Гороховой хоть кого-то оставили?

Нахаба кивнул:

– Там пара атлантов плюс сторож-ветеран. Призрак фейерверкера героической лёгкой четвёртой батареи подполковника Кондратьева из состава 17‐й артиллерийской бригады… Кормится звёздным светом, временами уходит в лунный запой, но я доверяю ему как себе!.. На моих глазах он пал под Альмой, скошенный картечью артиллеристов генерала Боске!..

Нахаба полыхнул щеками:

– Ропша, у нас есть связь с Гороховой?

Филёр достал из кармана вещун. Ева уже успела привыкнуть к тому, что почти у каждого мага вещун имеет уникальный вид. У Ропши это была пухлая растрёпанная книжечка, стянутая несколькими резинками, да ещё и убранная в двойной плотный пакет, тоже перетянутый резинкой.

Настасья тонко улыбнулась. Вот уж правда вещун мага говорит о его бывшей профессии больше, чем что-либо ещё. Разбойник привык ползать на животе по мокрому лесу. И уж конечно, ему приходится прилагать усилия, чтобы сохранить свой вещун сухим.

Однако прежде чем Ропша успел связаться с Гороховой, с неба, хлопая крыльями, свалились гарпии. Гарпии были разгорячены дорогой и галдели больше обычного. Настасья тихо застонала. Атланты, не получившие уточняющих приказов, полезли было хватать гарпий.

– Лапки оторву, пальчики узелками завяжу! – без угрозы, а как-то очень по-деловому предупредила Келайно.

Нахаба вяло отмахнулся, и атланты отошли.

– Ох ты гой еси, Нахаба сын Неверович! – художественно завыла Аэлла. – Ай ты гой еси, Настасья королевична! Уж пожалейте вы сиротушек! Мы прилетели к вам из дальней дали, из самого из Выхина окаянного! Уж летели мы в стольный град выручать сестру нашу Окипетушку!

Нахаба, вконец сбитый с толку, перевёл взгляд на Бермяту.

– Окипета – их сестра! Бывшая невеста Пламмеля. Сейчас она в Теневых мирах хочет отомстить ему! – шёпотом пояснил Бермята.

Главпорыж деловито кивнул:

– А почему она хочет отомстить Пламмелю?

– Потому что она теперь невеста Осьмиглаза!

Ева была уверена, что Нахаба никогда не разберётся в таких хитросплетениях, однако тот недаром был женихом болотницы.

– А-а-а! – сказал он. – Нашего Осьмиглаза? Надо же! Ну, тогда понятно…

Из-за бетонных плит вынырнула Любора:

– У нас всё готово! Если штурмовать, то прямо сейчас, а то магжуры ужасно достают!

– Тогда начинаем! – велел Нахаба, вскакивая на ноги.

Настасья вздохнула. Ей стало уже понятно, что штурм состоится. Достаточно взглянуть на дрожащие от нетерпения гранатомётные трубы на плечах у Люборы.

– Как по-политически называется «назло»? – спросила она и сама себе ответила: – Вопреки!

* * *

Перед штурмом Мальвина и Пьеро традиционно атаковали флигель рифмомагией. Причём Пьеро, как всегда, импровизировал, а Мальвина шпарила из книжечки.

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел… —

заголосила она, вскочив на бетонные плиты и прижав к груди левую руку.

В воздухе что-то стало сгущаться. Казалось, кто-то раскручивает над головой огненный кнут. Заглянув через плечо Мальвины в книжечку, Пьеро сообразил, что Мальвина прибегла к гекзаметру и что заклинание, хотя и грозное, растянется страниц на пятьдесят. Поэтому Пьеро схватил Мальвину в охапку и, стащив её с плит, поспешно закончил за неё:

Брёвна катайте наверх, каменья и горы валите,

Лес бросайте, живучий выжав дух, задавите.

В тот же миг огненный кнут трижды ударил по флигелю. Это послужило сигналом к атаке. Первым, как всегда, понёсся Бонифаций, поверх гипса закованный в тройную броню-антимаг и на бегу строчивший из сглаздамата. За Бонифацием неслась группа магхвата в полном составе: Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав. Глызя Косорыл бежал вместе с ними, только вместо сглаздамата в руках у него была отобранная у оператора камера. Снайпер Златан долбил из штопорника по окнам флигеля.

– Знаете, есть такая шуточка: «Почему Джо неуловимый?» – «Потому что его никто не ловит». А теперь ответьте мне: почему отряд непобедимый? – не удержавшись, спросил Филат у Нахабы.

Тот сердито отодвинулся, глядя на дом в бинокль. Бинокль этот был особенный, не только приближающий, но и делающий того, кто смотрит, участником событий. Бонифаций, забыв о законе упругости, врезался в жестяную ограду. Ограда покорно прогнулась под ним, а потом резко его отбросила.

– Всякое действие равно противодействию. Попытайся с разбегу прорвать лбом батут – и произойдёт примерно то же самое, – сказал стожар Еве.

Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав обрушили на посрамивший их товарища забор весь огонь из своих стволов. Запуки, штопорная магия, сглазы, чуть ли не магию вуду. Много раз сглаженный, в сотнях местах пробитый и кое-где покрытый уже цветущей порослью шиповника от растительной магии, жестяной забор тем не менее не спешил сдаваться.

Некоторые магжуры начинали уже потихоньку хихикать. Маги первонатиска были обескуражены победой, которую одержал над ними простенький забор. Они начали было строить из своих тел живописную пирамиду, чтобы перемахнуть на другую сторону, но тут откуда-то сбоку выдвинулся механик-вредитель гном Каша. Немного поковырялся в замочке гвоздиком и толчком плеча открыл калитку.

– Вечно этот гном вмешивается! Сейчас бы Любора подложила фугасик килограммов на восемь – а так ей и дальше его таскать. Совершенно не берегут женское здоровье! – Тибальд, скрестив руки на груди, сердито поблёскивал очками с толстыми стёклами. Сам он в бой не шёл, а бродил рядом, как эксперт изредка осматривая какую-нибудь валяющуюся на земле спичку.

– Спичка… пробка… осенний лист! Это может стать уликой! – говорил он.

– Уликой для чего?

– А это уже вопрос не ко мне! Улику я вам отыскал, а вы подберите под неё преступление!

Через калитку непобедимый отряд прорвался к крыльцу. Любора ухнула из двух гранатомётов в деревянную дверь, после чего туда с дикими воплями вбежал вновь готовый к бою Бонифаций. Магспецназ – Бранибор, Бранимир, Браниполк и Бранислав – предпочел воспользоваться окнами, чтобы сразу обложить врага с разных сторон.

Внутри флигеля немедленно поднялась трескотня из сглаздаматов. Затем крайнее окно на втором этаже брызнуло стёклами, и оттуда кубарем вылетел Бонифаций. Лицо у него было счастливое, как у ребёнка, который долго нарывался на подзатыльник – и вот мечта его сбылась. Боня по прозвищу «Разведка боем» пронёсся по воздуху до ограды, а потом произошло нечто непонятное. По всем законам физики Боня должен был рухнуть в кусты, но его вдруг втянуло внутрь флигеля, кто-то отмотал видео в обратном направлении. Причём и осколки стекла вернулись в раму, и стекло стало целым.

– Это что ещё за фокусы?! – Нахаба оттянул от шеи воротничок. Одна щека у него побелела, другая же осталась красной.

Тибальд привстал на цыпочки. Снайпер Златан, оперев длинный ствол на плиты, целился в окно из штопорника.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Нахаба у Златана.

– Мелькнул пару раз кто-то… – отозвался тот.

– Кто?

– Да джинн его знает!

Грохот внутри флигеля продолжался: несколько одиночных бабахов из наплечных труб Люборы, торопливые запуки из стволов Бранимира, Бранибора, Браниполка и Бранислава.

– Вот видите! А вы говорили, там никого нет! – набросился Нахаба на Настасью.

– Я предположила, что там нет Пламмеля, Фазаноля и пса! Я и сейчас это утверждаю! – холодно заметила Настасья.

– И что? Белава там одна против всего отряда бьётся? Это она Боню в окно выбросила?

– Это мог сделать и восстановившийся Грун, например, – заметила Настасья. – Про него я ничего не говорила. Меня больше настораживает другой момент: почему Бонифация втянуло назад и восстановилось стекло? – Она стояла, покусывая кончик косы, что означало крайнюю обеспокоенность.

Некоторое время спустя прозвучало ещё несколько одиночных бабахов, и внезапно установилась тишина. Лишь магжуры торопливо выкрикивали что-то в вещуны. Глызя Косорыл, восседая на обломках забора, задавался резонным вопросом: «Если непобедимый отряд одержал победу – почему никто не выходит? Если не одержал, то неужели погибли сразу и все?»

Нахаба попытался связаться с Люборой по вещуну – не вышло. Тогда он послал к флигелю Тибальда, Пьеро и Мальвину. Тибальд, волнуясь за Любору, побежал рысцой. Мальвина сдувала со лба голубую чёлку. Пьеро шёл рядом, размахивал длинными рукавами и попутно страдал от великих вопросов.

– Счастлив ли я с ней? С ней ли я должен быть счастлив? Счастлив ли я вообще? Вообще способен ли я быть счастливым? И если нет, то где, так сказать, исток всему сему? Корень, будем рассуждать, всего сего где? – размышлял Пьеро и непрестанно вздыхал, не забывая временами исторгать рифмованную магию.

Гарпии вдруг все разом сорвались с мест, взлетели и принялись как вороны кружить вокруг флигеля. Звуки они при этом издавали совершенно вороньи. Внутрь флигеля никто из них не залетал. Стожар, тоже оказавшийся у флигеля, бродил рядом с крыльцом и внимательно рассматривал облупленные декоративные колонны. Когда Тибальд попытался взбежать на крыльцо, Филат схватил его за рукав и удержал, кивнув на колонны. Было видно, как он что-то горячо втолковывает эксперту.

Неожиданно откуда-то сбоку к флигелю подкатился огромный огненный шар. Он подпрыгнул и прилип к стене под одним из окон. Гарпии, налетев с разных сторон, попытались атаковать шар, но ударившими из шара зеленоватыми молниями их разметало в разные стороны.

Филат и Тибальд, не строя из себя героев, кинулись под крыльцо и затаились. Златан, что-то усмотревший в свой огромный прицел, дважды бабахнул из штопорника. Ева была готова поклясться, что он не промазал. Потрескивая, шар уменьшился в размерах. Из шара, словно соткавшись из его стенок, высунулась рука с перстнем, от которого оторвалась яркая точка, быстро поплывшая по воздуху по направлению к Златану. Не дожидаясь, пока точка его коснётся, снайпер отбросил штопорник и кувырком откатился в сторону. Тем временем, пройдя через то, что казалось стеной флигеля, в шар забралась Белава и устроилась внутри на корточках, обхватив руками колени.

Потрескивая, огненный шар перепрыгнул через забор и исчез. За шаром неторопливо ковылял Грун. В отличие от шара он не прыгал, а попросту пожирал всё, что мешало ему пройти. После битвы со змеем Грун почти вернул свою прежнюю форму. Очереди из сглаздаматов и фугасы Люборы очень ему помогли, подзарядив его энергией. Вот и сейчас Грун явно провоцировал атлантов из оцепления стрелять в него. Вскидывал руки, отпрыгивал и вёл себя как большой толстый дядька на пляже, который, играя с детками, вооружёнными водяными пистолетами, восклицает: «А вот не попадёте! Ой, боюсь, боюсь, боюсь!»

Атланты велись на провокации и честно палили в Груна из всего имеющегося у них оружия. Было видно, как магические заряды попадают в протоплазмия и втягиваются в него как капли масла. И от каждого заряда Грун становился больше, плотнее, тело его начинало блестеть. Магжуры торопливо снимали его. Глызя Косорыл попытался взять у Груна интервью, но тот сожрал его микрофон. Глызя, не растерявшись, перешёл на язык глухонемых.

– Прекратить огонь! Вы его усиливаете! – взревел Нахаба.

Но атланты перестали стрелять не сразу. Некоторые ещё в увлечении палили, торопливо сменяя магазины в сглаздаматах. Стожар и не заметил, как малютка Груня, скатившись с его плеч, мягко шлёпнулся на землю и вскочил. Маленький протоплазмий следил за Большим Груном с восторгом. Глазки-буравчики были прикованы к нему, как глаза мальчишки к цирковому борцу.

Большой Грун как-то отличил этот взгляд от множества других. Остановился. Лениво отмахнулся от набросившегося на него атланта, который от несильного вроде бы удара врезался в стену дома и пробил в ней отверстие по контуру своего тела. Всем корпусом повернулся и посмотрел на малютку Груню. Между ними протянулась невидимая нить. Всё это продолжалось недолго – секунд десять, но за эти секунды Большой Грун и малютка Груня поняли друг о друге всё, что могут понять части одного целого.

Большой Грун не то чтобы улыбнулся – для него это всё же была слишком тонкая эмоция, – но как-то дрогнул той щелью, что заменяла ему рот, и поманил малютку Груню рукой. Малютка послушно двинулся к нему, но внезапно остановился и вопросительно оглянулся на стожара. Потом сделал к Груну ещё шаг. И опять виновато оглянулся на Филата.

– Груня! Назад! – крикнул стожар.

Груня опять остановился. Он явно страдал, пытаясь выбрать из двух одного. Тело его растягивалось как резиновая игрушка. Он словно пытался разделиться. И опять сделал шаг к Большому Груну. Точно маленькая собачка бежала к большой, приседая и повиливая хвостиком.

– Груня, нет! – опять крикнул стожар.

Большой Грун, не двигаясь, продолжал смотреть на малютку Груню. Во взгляде его и во всей позе было бесконечное торжество и уверенность в том, что иначе просто и быть не может. Филат ощутил, что теряет друга. Кинулся к нему, но на руки не брал, потому что малыш-протоплазмий стал как кипящая смола.

Груня не достиг ещё ограды, когда на Большого Груна разом набросились два атланта и четыре гарпии. Гарпии атаковали издали, поочерёдно падая сверху. Какую магию они использовали, сказать было сложно, но Большого Груна она пронзала точно копьё, и контур от удара заполнялся не сразу. Впитывать же эту магию Грун почему-то не мог.

После третьего удара Большой Грун не устоял на ногах и упал. Вскочил, схватил одного из насевших на него атлантов, двумя руками вскинул его над головой и как камнем запустил им в гарпий. Грузно повернулся, издал низкий скрежещущий звук, похожий на крик ночной птицы, и, словно фанерку проломив стену девятиэтажного дома, ушёл.

Малютка Груня вернулся к стожару. Он стоял у его ног и дрожал как виноватый щенок. Кожа его остывала, но всё равно прошло не меньше минуты, прежде чем Филат рискнул к нему прикоснуться. Груня был горячий, но держать его на руках уже было возможно.

– Эх ты! – горько сказал стожар и перекинул Груню через плечо. Тот вроде бы не сопротивлялся, но болтался на нём вяло, провисая и буквально стекая с плеча. И непрерывно продолжал дрожать.

С трясущимся Груней на плече, который вёл себя как оживающий шарфик, стожар вернулся к Еве, Настасье и Бермяте.

– Он почти ушёл. Я ничего не мог. Он меня и не слушал… И его не удержишь. Он должен стать злом, – сказал стожар безнадёжно.

– Ерунда! – отмахнулась Настасья. – Никто не рождается, чтобы стать злом! Все думают, что протоплазмии питаются биомассой, энергией направленной против них магии и так далее. Но это физически! А на сердечном уровне они питаются эмоциями! Тебя не удивляет, что Груня так хорошо чувствует твоё настроение? Оно ещё не до конца оформилось, а он чувствует! Так что работай над собой, и Груня станет твоим отражением – твоим, а не Большого Груна.

* * *

Рядом нервно бегал Нахаба и, временами хватая вещун, истерично кричал в него: «Идёт бой! Можешь меня хоть пять минут не дёргать?! Я сражаюсь! Понимаешь: сра-жа-юсь! Хочешь, чтоб меня убили?» Это, скорее всего, означало, что звонит ревнивая болотница Клава. Неизвестно, что происходило у неё в голове, но через несколько секунд болотница перезванивала снова:

– Я же переживаю за тебя, пупсик! Ты выпил бульончик? А носочки у тебя сухие?

– А-а-а-а-а! Ядерная бабка! Да что же это такое?!

Нахаба был буквально соткан из злости. Толстая проволочная щетина на его подбородке так и истекала рыжьем. Уцелевшие атланты топтались рядом, то протягивая к шефу руки, то отдёргивая. За использование рыжья полагалось немедленно задерживать, но тут случай был особый, и в их мраморных головах происходил конфликт приказов.

Внезапно Нахаба подскочил к Бермяте и ткнул его пальцем в грудь. Его голос срывался:

– Грун ушёл! Белава ушла! Это вы с вашей Настасьей виноваты! Вы сказали, что там нет Пламмеля! Я арестую вас обоих за пособничество!

– Кажется, у кого-то произошла смена активностей! В предчувствии отчёта вы находитесь в активном поиске виноватых!.. – холодно произнесла Настасья.

– КА-А-АК?! – задохнулся от негодования Набаха.

– Да никак. Как говорил Лев Толстой, из двух людей больше прав тот, кто громче орёт, выпучив глазки. Не надо эмоций! Они повышают градус общения и затрудняют понимание. Это говорил уже… хм… ну, допустим, Антон Чехов. Пламмеля во флигеле и не было. Во флигеле обнаружились Белава и Грун. Пламмель прибыл в конце боя.

– Откуда прибыл?

– Затруднюсь сказать. Боюсь, что с Гороховой… – Настасья показала на бетонные плиты, рядом с которыми горевал снайпер Златан. Его драгоценный штопорник стекал с плит, застыв лужицей расплавленного металла. Сияние, источаемое металлом, было промежуточное, не жёлтое и не зелёное, а оливковое.

– Я стрелял дважды – и даже не пробил защиты Пламмеля! – сказал Златан. – Такого просто быть не может! А потом – вот! Смотрите, что он сделал с моим штопор-ником!

– Почему он светится как-то не так? – спросил Нахаба, у которого как у человека, далёкого от художеств, было неважно с точным определением цветов.

– Ох ты гой еси, Невер сын Невзорович, правитель мудрый и рачительный! Не казни меня, вдовицу сирую! Позволь мне слово вымолвить! Потому что это ОЛИВКОВАЯ МАГИЯ! На нашем руне иногда выступали такие капли! – бодро затарахтел кто-то.

Хлопая крыльями, рядом опустилась Аэлла. Вид у гарпии был потрёпанный. На перьях и в волосах – штукатурка. На щеке царапина.

– ОЛИВКОВАЯ? – ошеломлённо повторил правитель мудрый и рачительный.

– Да. Пламмель получил одно из двух: либо баранца, либо наше руно! Где, скажи мне, о Невер сын Невзора, сестра наша Окипетушка? Почему она не отбросила оливковой магией Пламмеля, если вышла из Теневых миров?

Нахаба не слушал её. Он горевал. Будь у него на голове чуть больше волос – он рвал бы их клочьями. Бермята, обладавший бесконечным терпением, поглаживал Нахабу по плечу, похлопывал по спине и раз за разом повторял:

– Не надо кричать, потому что это очень громко! Все вопят, потому что вы кричите. А вы кричите, потому что все вопят. Таким образом, если вы не будете кричать, то и они быстрее утихнут.

Нахаба, совершенно запутавшийся в паутине слов, сумел перевести дыхание.

– Где мой штурмовой отряд? Их не могли победить! Ведь Пламмеля там даже не было! – произнёс он.

– Опять неувязочка. Только что вы утверждали обратное. Впрочем, утверждать обратное самому себе – это признак великого ума. Так говорил Николай Гоголь.

– Гоголь? – переспросил Бермята.

– Да. Чехов говорил у нас в прошлый раз, а два раза использовать один фиктивный источник – признак дурновкусия!

Из флигеля донеслись выстрелы. Три быстрых – три медленных – потом опять три быстрых. И дальше – целая прерывистая последовательность.

– Три точки – три тире – три точки… Сигнал SOS. Бьют, видно, из сглаздамата… Они живы, но просят помощи! – сказал стожар.

Нахаба, погасший было, опять разгорелся:

– Что за фокусы! Почему они не могут выйти сами?

– Их заманили в ловушку. Я понял это, когда рассматривал рисунки на колоннах. Пусть найдут внутри такие же руны, как снаружи.

Тибальд отобрал у одного из атлантов сглаздамат и, подсматривая в таблицу, азбукой Морзе принялся отбивать Люборе подсказку. Нахаба долго бы ещё злобствовал, отыскивая, на ком сорваться, но его вещун настойчиво затрясся. Он распахнул его, и все увидели красивое лицо и надутые губки болотницы Клавы.

– Ну что тебе опять? Снова твои подозрения? – морщась, спросил Набаха.

– Ты о чём, пупсик? У меня произошло трагическое в жизни! Я сломала ноготь! Купи, пожалуйста, ножнички! И ещё булочку к чаю! И приходи скорее, мы будем смотреть твой любимый сериал! Ты будешь рассуждать, какой ты умненький и какие все кругом дураки! – прощебетала болотница.

Головняк по рыжью крякнул, горестно махнул рукой и вместе с вещуном отошёл в сторону.

Глава 20

Дом с ротондой

У воли есть суточные провисы. И сложнее всего сделать первотолчок.

Утром лежишь и думаешь: «Ногу надо перенести через кошку, но кошка лежит сверху на одеяле… Ногу надо перенести через кошку – но как?» И так минут пятнадцать – вялая такая мысль, неразрешимая, с кучей провалов и промежуточных засыпаний. Потом ещё мысль… «Надо пойти включить свет!» И тоже совершенно неразрешимо. Воля слаба, разум тоже очень слаб. Мне кажется, что если и в мире, куда мы попадем после смерти, будет так, то человек может идти до выключателя лет так триста, если не потеряется по пути.

Йозеф Эметс, венгерский философ

Настасья нервничала. Кончик косы она измусолила так, что Ева уже начинала переживать, что косу придётся укорачивать.

– Нас провели как младенцев! – кипела она. – Пора мне бросать работу! Возвращаюсь в охрану Магзо! Буду вычислять деток, которые кормят огнедыхов мороженым! Это мой максимум! Мой творческий потолок!

Филат стоял рядом – сердитый, всклокоченный, похожий на волчонка в клетке, в которого мальчишки тыкают свёрнутой в трубочку газетой. И опять, как видно, ненавидел мир и считал, что правды нет, а каждый за себя.

– Осьмиглаз нас провёл как детей! Соврал нам правдой!.. Красивая комбинация! В час дня на Гороховой! Как бы не так! Да, на Гороховой, но намного раньше! – кипятился он.

– Ладно… За страдания нам не платят! Упал – не валяйся! Встань и иди дальше! – Настасья, перестав терзать себя, забросила косу за спину. – Бермята, ты мужчина или извини-подвинься? Где наш «Ровер»?

– Вот! – сказал Бермята, кивая на «Ровер».

«Ровер», оставленный у ВСЕСТРАМАГа, недавно пригнал один из деревяшей. Сейчас этот деревяш радостно прыгал и озирался. Изредка он подкрадывался то к Пьеро, то к Мальвине и с невинным видом, поглядывая в сторону, запускал корень из пальца им в кофе. Ему предстояло возвращаться в гостиницу через весь Магтербург – огромное, радостное путешествие. По деревянному лицу его разливалось счастье мелкого технического сотрудника, которого послали в город с каким-то поручением и который уже решил про себя, что назад он будет возвращаться долго-долго и сегодня, возможно, на работе уже не появится.

Любора и остальные бойцы непобедимого отряда, не отыскав всех рун, наружу пока не выбрались, но были уже на верном пути. Тибальд, постреливая из сглаздамата последовательностями азбуки Морзе, помогал им находить нужные руны. Нахаба бродил с вещуном вдоль стены дома и, сосредоточенно хмурясь, делал доклад начальству. В докладе сообщалось о тщательно спланированной операции по захвату мистически оборудованного строения, своевременность которой лишила Фазаноля опорной базы в северо-западном регионе.

– Золотые уста! Если ему не объявят очередную благодарность, то пусть меня уволят! – восторженно шепнул Еве Тибальд.

Кроме обычного экипажа в «Ровер» забрались все гарпии, поленившиеся лететь на своих крылышках.

– А вы куда? – попытался притормозить их Бермята.

– А мы за Окипетой! Где наша сестр-р-р-ррра?! Вер-рр-рни сестрррру! – каркнула Келайно так внезапно резко, что Бермята с перепугу дёрнулся и носом ударился о руль.

Филат счёл более безопасным перебраться в багажник, для чего ему пришлось перелезть через спинку задних сидений. Ева оказалась зажата между Аэллой и Подаргой. Келайно была крайней в ряду, а Аэллопа попросту лежала на крыше «Ровера», где её обдувал ветерок. Летели в полном молчании, лишь временами Келайно покаркивала, проклинала всех подряд и требовала сердец и крови.

– Может, печеньку? – ласково предлагала ей Подарга.

– Молчи! Я пер-р-реживаю! Ты никогда не любила сестрр-рр-ру! – набрасывалась на неё Келайно, и полётные амулеты начинали потрескивать от стихийной магии.

Бермята то и дело привставал и выглядывал в окно, распутывая переплетения улиц и теряясь во множестве крыш.

– В Магтербурге есть два места, от которых я отталкиваюсь, когда что-либо ищу: это Невский магспект и Магсковский вокзал. Я танцую от них как от печки! Кстати, невеста Нахабы утверждает, что раз в год все болотницы России съезжаются в Магтербург для поклонения ВСЕПУБОЛу.

– Кому-кому? – переспросила Ева.

– Всемирному пупу всех болот. Что это такое, знают только болотницы и, возможно, ещё Пётр. Не просто же так он стал здесь что-то строить?.. А! Вот и он! Мы на месте!

Снаружи дом с ротондой особенного впечатления не производил. Ну дом и дом. Ева даже испытала разочарование. Настасья разделяла её чувства.

– Ну классицизм! – заявила она. – Причём кондовейший! Дёшево, сердито, побольше площадей внутри, и чтоб выглядело подороже. Эдакий торговый центр конца восемнадцатого века. Мистическая же история дома, как я подозреваю, началась с фразы «Понатыкай-ка мне, батюшка, побольше колонн!» А архитектор что? Человек подневольный – взял да понатыкал…

– И? – спросила Ева.

– Что «и»? – огрызнулась Настасья. – Камень для колонн, понятно, собирался с бору по сосенке. Питерлакский гранит, сердобольский гранит. Ещё какой-нибудь там гранит, я уж не знаю… Кусочки мрамора на облицовку, где что вывалится – штопаем песчаником. А каждый древний камень имеет свой фоновый уровень магии первотворения. Разумеется, возник конфликт, начались искривления, а тут ещё математическая магия подключилась… Шесть колонн ротонды, внешние колонны… Открылся проход в не пойми какие измерения, и дом стал ввинчиваться в Магтербург как шуруп, натягивая на себя складки мира. Да ещё цемент для фундамента небось смешали с водкой, добавив одну двенадцатую часть мыла! Старинный магтербургский рецепт для зимнего времени!

– А разве маги всего этого не знают? – наивно спросила Ева.

Филат из багажника фыркнул как потревоженный кот:

– Это только кажется, что маги всё знают! Маги – они как первобытный хирург. Усвоили, что если врезать дубинкой по коленке, то нога подскочит. А почему подскочит – это уже вопрос не по адресу.

– Да, – признала Настасья. – Филат прав. Примерно так всё и есть! Домик весёлый… И когда мы окажемся внутри – видимо, веселье только усилится!

– Ты нас, мать, не пугай! Ты нам вер-р-р-рни сестрр-ру! – перебила её Келайно.

– Ты же с ней вечно ссорилась! – напомнила Аэлла.

– Пр-р-р-равильно! Пусть она её вернёт, и я дальше буду с ней ссор-р-р-риться!

Бермята припарковал «Ровер» в нескольких метрах от входа. Все выскочили и бросились к дверям. Настасья отловила Еву за руку.

– Не так резво! Дом, разумеется, с пространственным карманом. Если ворваться просто так – окажешься на лестнице! – Она провела рукой по воздуху, коснулась колонны, и дверь сдвоилась, потеряв чёткость. – Вот теперь идём! И осторожно! Ты не забыла, что у тебя есть боевой браслет? А то ты, кажется, его как украшение используешь!

Ева покосилась на стальные пластины, связанные кожаным шнурком. Сейчас горела та пластина, на которой было оттиснуто «Всё норм!».

Бермята достал свой магстолет, Настасья стащила метательные туфли и дальше пошла босиком, а стожар будто невзначай сунул правую руку в карман. Малютка Груня сполз у Филата с плеч и, доверчиво переваливаясь, шёл с ним рядом, держа его за руку. Со стороны это выглядело так, будто стожар вёл детёныша шимпанзе. Ноги у Груни были короткие, а руки длинные. Гарпии вооружаться не стали, но нехорошо зашипели, и когти на их орлиных лапах сделались золотыми и раскалёнными.

* * *

Лестница, по которой они поднимались, завинчивалась бесконечной спиралью. Поначалу Ева решила, что в доме три этажа. Потом – что три умножить на три. Потом – что три в третьей степени. Потом Ева вспомнила, что колонн не три, а шесть, и настроение у неё ушло в минус. От математической магии можно было ожидать чего угодно.

А тут ещё вокруг Евы метался деревянный молоточек с прикреплённой к нему синей гармошкой-пищалкой. Временами налетал, стукал её по лбу, и гармошка издавала звук «пик!». Уже пару дней из-за постоянных путешествий Ева не могла толком заниматься, а молоточек ничего не принимал во внимание. Ему бы только тюкать её по лбу и издавать свои «пик-пик!».

– О! Голос совести! – сказала Настасья.

– Ты можешь его отогнать?

– Прости, но не могу… – покачала головой Настасья. – Если бы чужой голос совести можно было так просто заглушать! Попытайся повторять про себя какие-нибудь старые темы – может, отстанет на время!

Ева вздохнула и начала мысленно повторять главы про драконов: «У драконов вычленяются царство, тип, класс, порядок, семейство, род и вид…»

Молоточек спикировал на неё как коршун. Тюк! Ева схватилась за лоб.

«Ой, драконы же не растения! Значит, у них вместо «порядка» вычленяется «отряд»! – торопливо поправилась Ева. – Кроме того, порой вычленяются когорта, триба и секция… Однако такие категории вычленяются лишь в систематике отдельных таксонов… Ох, ну зачем всё это?! Почему нельзя любить животных просто так? Просто киска или просто дракон… ну, допустим, водный дракон…»

Тюк! Не рассуждай! Зубри!

«Да что же это?! Когда я всё запомню?!»

Лестница грохотала, ноги уже не шли, а ещё почти на каждом витке спирали были двери, выходившие прямо на лестницу. Архитекторы восемнадцатого века не ведали, что такое «строительная комиссия» или «пожарные нормы». Строили смело, ничем не смущались. Нужна лестница к порогу – сделаем лестницу к порогу, а желаете колонну – загородим вам единственную дверь колонной.

В царских покоях было не лучше. Екатерина II буквально умоляла архитекторов сделать в Зимнем дворце хотя бы одну непроходную комнатку, где через её спальню ежеминутно не шастали бы гвардейцы, фрейлины, приживалки с собачками и дворцовые истопники. Архитекторы помочь царице не смогли, но одну большую залу разгородили ширмой и даже украсили её шёлком и бесценными картинами. Теперь царица могла прятаться за ширмой и показывать язык пробегавшим собачкам и истопникам, гремевшим вёдрами с углём.

На первых этажах отряды как-то сами собой разделились на крылатый и бескрылый. Крылатый отряд, составившийся из гарпий, полетел впереди, держась центра спирали. Изредка кто-нибудь из гарпий, чаще всего Подарга, спускался и спрашивал: «Ну как? Нашли что-нибудь?»

«Разве не вы должны что-нибудь найти? Вы же впереди!» – отвечала Настасья.

Подарга пожимала плечами и улетала, шумно хлопая крыльями.

Стожар делал на стенах отметки мелом. Просто первый, первый со штрихом, первый с двумя штрихами… с тремя… потом второй со штрихом… и так до бесконечности. Его жёсткие брови торчали как колючки у сердитого ёжика.

В рукаве у Евы зашевелился котошмель. Вылез и, цепляясь коготками, вскарабкался на плечо. Отряхнулся, принюхался, прогрел крылышки и деловито полетел, держась вдоль стены. Ева помчалась за ним. За Евой спешили стожар и Бермята. Настасья крупно и недовольно шагала, переступая сразу через две ступени. Шла босиком. Туфли продолжала держать в руках.

Изредка котошмель зависал у стен. В одном из таких мест Ева увидела высохшую, похожую на янтарь каплю рыжья. Котошмель обнюхал её, пребывая в сомнении, но внезапно сорвался и быстро полетел дальше. У двери с утеплителем он сделал круг и вдруг повис на ней, вцепившись когтями. Выглядела дверь неважно. Утеплитель торчал клочьями. Кажется, котошмель был не первым, кто её раздирал.

На створке двери Ева разглядела крупную каплю. Несколько секунд она смотрела на неё, пытаясь понять, что это: рыжьё или зелень? По цвету капля напоминала рыжьё, но более тёмное. Котошмель вскарабкался к капле, внимательно её обнюхал и почти мгновенно втянул её в себя. По тому, как быстро это произошло, Ева заключила, что капля совсем свежая. С высохшими каплями ему приходилось возиться куда как дольше.

То приподнимаясь на цыпочки, то приседая, стожар заскользил взглядом по двери, проверяя, нет ли где защитных рун. Ева с трудом его узнавала. Это был какой-то другой Филат. Лицо без выражения, очень собранное. Речь же звучала так, словно он в треть голоса учил роль.

– Я иду первым! – сказал он Бермяте. – Вы за мной, но не раньше, чем я подам знак!.. И последний вошедший пусть закроет дверь! Чем позже гарпии сюда нагрянут, тем лучше!

Филат толкнул дверь. Коридорчик был заваленный, старушечий. Сапоги-самоходки, вёдра с высохшей рассадой не-пойми-чего, растрёпанная метла с самодельным пропеллером, какие-то древние плащи-невидимки. Магия из них со временем выветрилась, и теперь плащи стали вполне себе различимы, просто приобрели размытые очертания. Кроме того, с каждого плаща натекло немало воды. Это были магтербургские плащи – они отдавали дожди, которые впитали в себя за все столетия, когда были новыми и магия в них была сильна.

– Тут явно живёт ведьма… Надеюсь, её нет дома! Пожилые ведьмы обычно очень капризны! – сказал Филат и в тот же миг наступил на грабли, сильно ударившие его по лбу.

– Классика жанра! Не говори о женщине плохо в её собственном доме… – сказал он, потирая лоб.

На стене была светящаяся полоса. Небольшая, стёршаяся к краю. Котошмель мгновенно перелетел и пополз вдоль неё, собирая капли. Филат подошёл, тронул полосу пальцем и нахмурился.

– Здесь кого-то тащили! – сказал он.

Перед Евой оказалась стеклянная дверь с витражным рисунком. Ева потянулась к ней, но на стекле проявились восемь сердитых тёток, сложившихся из витражных стёклышек. Все были толстые, круглые, с маленькими ручками. В круглых ручках они держали нечто среднее между тяжёлой поварёшкой и булавой украинского гетмана. Улыбались тётки приветливо, но во рту у них скользили зубы. Именно скользили – росли они в два ряда, и первый ряд двигался в одну сторону, а второй – в противоположную. Двойная бензопила «Дружба», рвущаяся дружить и общаться.

– Найди лишнюю и войди! Ошибёшься – умрёшь! – хором произнесли тётки.

Взгляд Евы заметался между ними. Все тётки были на одно лицо. Кое-какие отличия имелись в цвете фартуков и волос – но какая из них лишняя? Филат схватил Еву за плечи и отодвинул её подальше от двери.

– Я же сказал, что первым иду я! Жить надоело?! – прошипел он углом рта, не забывая улыбаться тёткам.

– Но они же двухмерные! Чего их бояться?

– И правда, чего? Они двухмерные, ты трёхмерная… Сожрут у тебя два измерения – будешь одномерной! – спокойно ответил Филат.

– Найди лишнюю – или не войдёшь! Ошибёшься – умрёшь! – повторили тётки, неуловимо разрастаясь и занимая всю поверхность двери.

– Здравствуйте, дорогие участницы программы «Неравнодушные соседи»! Бобра вам, бабла и позитива! Сделаем иначе! Вы сами найдёте лишнюю! У меня есть подарок! Его получит самая красивая! – сообщил Филат и достал зеркальце.

Это было обычное зеркальце, круглое, маленькое, с рекламной наклейкой авиакомпании, но на зубастых тёток оно произвело неизгладимое впечатление. Все участницы программы «Неравнодушные соседи» моментально попытались отразиться в нём, но из-за его размеров не смогли в него поместиться. Взбесились, замахали поварёшками, и стеклянная дверь разлетелась вдребезги. А вместе с ней разлетелось и зеркальце Филата.

– Антропоморфная магия – вещь довольно-таки вредная! – сказал Филат, с укором разглядывая оцарапанный стеклом палец. – Мне ещё снаружи пришло в голову, что уж больно просто мы сюда попали. Если снаружи всё чисто – значит, думаю, внутри нечисто. Так и оказалось.

– А какую нужно было выбрать? – спросила Ева.

– Среди них не было лишней. Какую бы ты ни выбрала, они бы тебя прикончили. Единственный шанс спастись – заставить их сцепиться между собой… Ну а зеркала для двухмерных – самая подходящая вещь… Вместе-то они в зеркале поместиться не могут и встать друг за другом не могут. – Он слизнул с пореза кровь, как бы определяя в ней содержание железа. – На осколки не наступайте! Если у какой-нибудь тётушки уцелели зубы, она легко может отгрызть палец.

Это было сказано Настасье, которая пыталась перебраться через стекло босиком. Настасья терпеть не могла, когда ей говорят, что делать, а чего не делать.

– «Поучайте своих паучат!» – говорил Толстому Достоевский в третьем томе «Мёртвых душ», – недовольно заявила она стожару, но туфли всё-таки надела.

За стеклянной дверью обнаружилась кухня. Над плитой панически метались две пустые кастрюли. Из третьей кастрюли, стоящей на плите, медленнно выползала каша. На полу было уже целое озеро этой каши. Ева моментально провалилась в неё до колена. Каша была тёплая. Набивалась в туфли и в носки! Пфуй!

Настасья, тоже провалившаяся в кашу, тихо выругалась. А вот Бермята посмеивался.

– Манная! – сказал он, попробовав её. – С маслицем! А между прочим, такие волшебные горшочки под строгим запретом. Убоись!

– Почему? – спросила Ева.

– Как это почему? Забудешь отводящие слова произнести – и будет варить, пока в мире манка не закончится. Лет так пять назад весь Невский магспект залило потоком каши. Машины все в каше утопали, дома этажа до второго… Люди сидели на козырьках подъездов и лопали кашу… Хорошо ещё, что с телевидением у нас лучшие зомбомаги работают. Умеют объяснить популярно. Мол, товарищи заурядцы, причин для паники нет! Колония редких балтийских водорослей, питательная среда и тёплый год. Учёные берут пробы грунта, а пока кушайте на здоровье! Не станешь же объяснять, что бабулька-ведьма кастрюлю на ночь с плиты не убрала…

За кухней была маленькая комнатка. Утопая в каше, стожар распахнул деревянную дверь с пупырышками старой краски. За дверью обнаружилась маленькая комната без окон. Стул, стол, ещё какие-то мелочи – вот, собственно, и всё.

Слизывая с пальцев кашу, Настасья боком втиснулась в комнату. Туфля у неё теперь была только на правой ноге. Туфля с левой ноги утонула в каше, и Настасья понятия не имела, как её выуживать. И уж конечно, виноват во всём был… гм… Бермята. Именно на него Настасья поглядывала сердито. Вообще разумнее было злиться на Филата, но у женщин всегда больше виноват тот, кто их любит. На других обижаться не так интересно.

На стене висела фотография пожилого усатого мужчины – отца или деда хозяйки. Некоторое время Настасья внимательно разглядывала фотографии. Затем качнула одну пальцем. Фото качнулось, но… не упало. Девушка дотронулась до второго. Теперь пришли в движение уже два фото… третье, появившееся под ним, опять же не упало… Настасья коснулась третьего, но оно тоже оказалось не последним… Фотографии мотались, совершенно друг другу не мешая, но изредка накладывались друг на друга.

Хмыкнув, Настасья оставила фотографию в покое и передвинула стул. Под стулом оказался ещё один. Он не был призрачным – просто старый стул с тряпичным сиденьем. Настасья аккуратно задвинула первый стул в контур второго, и он исчез.

– Тема красавиц и умниц тут и близко не раскрывалась! Хозяйка квартиры не только с горшочками кодекс нарушает… Она ещё и с Теневыми мирами заигрывает. Поэтому тут прорыв и случился! – заявила Настасья.

Котошмель перелетел на пустую сахарницу и пополз по её краю. Ева взяла её в руки – под сахарницей, разумеется, оказалась ещё одна – и зачем-то приложила её к уху – точно человек, который слушает звуки моря в раковине. Движение это было случайным. Ева хотела уже вернуть сахарницу, но внезапно услышала голос. Он был едва различимым, но тем не менее не являлся шёпотом. Словно кто-то смотрел фильм, но с очень тихим звуком. Голос был женским, обеспокоенным. Затем Ева услышала мужской кашель – надсадный, сухой, будто трескался камень.

Ева узнала этот кашель.

– Там Одноглаз и Окипета! – воскликнула она и протянула сахарницу Настасье.

– Я же сказала: ничего не трогай! – нахмурилась Настасья, хотя ровным счётом ничего подобного не говорила. Но сахарницу взяла и приложила к ней ухо. – Они где-то рядом. Они здесь, но нас не слышат! А мы их слышим, но не видим! – заявила она спокойно.

– Потому что Теневые миры? – спросила Ева.

Ответа Настасьи она не разобрала. Схватив Еву за запястье, стожар показал на стену под портретом. Ева различила чёткую тень огромного пса. Казалось, пёс вытянул морду и неотрывно на неё смотрит. Еве стало не по себе.

– Он тебя видит. Позови его! – тихо сказал стожар.

– Я боюсь, – сказала Ева, но всё же сделала осторожный шаг к стене. Потом ещё один.

Тень пса пристально наблюдала за ней. Внезапно она сделала быстрое движение вперёд, точно желая подбежать к Еве. Ева вскрикнула и, отскочив, боком толкнула стол. Хлипкий столик качнулся, словно собираясь упасть, но не упал. Ева же, не удержав равновесия, провалилась между качнувшимся столом и тем, другим столом, что был под ним.

Едва коснувшись ладонями пола, она вскочила и… увидела прямо перед собой пса. Пёс был огромен. И он был совсем близко. Лайлап. Лай и лапы. В Еве остались только эти два слова, точнее одно, распавшееся на два. Только эти два понятия. Всё остальное не вмещалось в неё от ужаса. Почему греки называли его так? Ведь наверняка «лай» по-гречески не «лай», а «лапы» не «лапы».

Пёс был рыже-золотистый, с оплавленным левым ухом – единственным признаком, по которому можно определить, что собака из меди, а не из плоти и крови. Клыки у Лайлапа были более чем внушительные. Оленьи кости, должно быть, трещали в них как печенье.

Пёс смотрел на неё, готовый к прыжку. Он не угрожал, не рычал, но чувствовалось, что к атаке готов. В груди у него что-то тихо клокотало. И тут неожиданно Ева услышала свой голос:

– И что ты хочешь сказать всем этим рычанием? Какое у тебя сообщение миру? Пожалуйста, вырази свою мысль без дополнительных эмоций!

Пёс, почти готовый броситься на неё, застыл. Мамин способ сработал. Самые сердитые собаки смущаются, когда начинаешь с ними разговаривать. Почему – непонятно. Может, псу кажется, что его нарекают каким-то новым именем? И вот пёс автоматически сидит и слушает, опасаясь, что его переименуют.

– Вот это правильно! – одобрила Ева, внимательно наблюдая за ним.

Пока что пёс лишь отложил нападение, но не отказался от него. Клыки его были всё ещё оскалены, а морда опасно сморщена. Зная, что замолкать сейчас нельзя, Ева продолжала:

– А то когда-то, представляешь, я шла через стройку… Просто чей-то дачный участок, даже без забора. И вдруг откуда-то выскочил алабай и загнал меня на крышу сарайчика. Я полчаса сидела там и ждала, пока меня спасут. Очень глупый попался пёс! Совершенно не реагировал на слова. Потом вернулся сторож, стал орать, замахнулся на него лопатой – и пёс спокойно повернулся и ушёл. И тут я поняла, в чём дело. Я просто говорила с этим псом не на его языке… Но ты-то не такой! В планы Зевса явно не входило создание глупой собаки!

Лайлап благосклонно слушал. Мало-помалу шерсть на холке опадала. Он виновато шевельнул прямым как полено хвостом, и ткнулся Еве мокрым носом в локоть. И Еве стало вдруг очень страшно. Уф… Хорошо ещё, что она испугалась его только сейчас, до того, как так ясно и строго с ним поговорила.

Рядом с Евой возник Филат. Лайлап зарычал на него, но зарычал предостерегающе – показав и сразу спрятав клыки.

– Дохлый хмырь! – сказал стожар. – Перевожу с собачьего! «Мы не друзья! У меня есть ствол! Помни про это – и можешь здесь стоять и дышать моим воздухом!»

– Как ты сюда попал? – спросила Ева.

– Да так же, как и ты! Просто повторил все твои действия. Проскальзывать между реальностями – хороший ход! Начала сдвигать стол – и не сдвинула! Это как втискиваться между кадрами в кино. Пространство и время идут блоками, как страницы книги. Представь, что кто-то встал бы на боковой части страницы и балансировал бы на ней. Он был бы в книге, но одновременно и вне её.

– Типичное место автора! – заявила Дедята. – Только автор там не удержится. Будет время от времени заглядывать в книгу из межстраничья и как бы намекать: «Эй, товарищи! Я, конечно, в ваши действия не вмешиваюсь, но я-то тут!» А все герои такие: «А вот и нет тебя! Мы сами всё решаем!»

Лайлап подошёл и по-телячьи ткнулся мордой ей в плечо. Ева заметила на нём ошейник. Снаружи он пылал синим, внутри же угадывалась чернота.

– Ошейник покорности! Я же говорил, что слушаться Пламмеля его заставляет ошейник! Жуткая вещь! А ведь Лайлап ещё сопротивляется! На меня рычит, на тебя! Вот силища у пса! – воскликнул Филат.

Ева хотела сорвать ошейник, но стоило ей его коснуться, как её охватило желание подчиняться всякому, кто будет ею повелевать. Если бы Филат приказал ей сейчас бегать и кричать «хрю-хрю», Ева так и сделала бы – только чтобы он её похвалил. И он прекрасно это понял, но пользоваться случаем не стал.

– Хорошая девочка! Хорошая Дедяточка! – посмеиваясь, одобрил он. – Но не надо трогать ошейник, да ещё и пальцы под него подсовывать! Ты сама на магию напарываешься! Вот за поводок держать можно!

Ева это понимала, но ошейник отпустить не могла. Команды не было.

– А… ясно!.. Разожми пальцы! Отдёрни руку! Хорошая! Хорошая девочка! – похвалил Филат.

Ева радостно повиновалась – отдёрнула руку и отпустила ошейник.

– Снимать пока не будем! Позднее, когда будет ясно, что пёс ни на кого не бросится! – Филат осторожно качнул стул, и они вышли, выводя с собой Лайлапа.

Снаружи Настасья и Бермята продолжали обследовать комнату. На глазах у Евы Бермята с усилием качнул тяжёлый комод. Комната вздрогнула. На полу проступила громоздкая фигура Осьмиглаза. Его голова лежала на коленях у крылатой женщины с орлиными лапами. Стожар застыл и уставился на них. Еву напугало выражение его лица.

– Эти вышли. А где… – начал стожар и вдруг как-то сразу потух. – Плевать! Я знал, что так будет… Кому угодно – только не мне!

Малыш Груня умел определять настроение хозяина. Не разумом, которым протоплазмии не блещут, а как-то иначе. Гибкий палец его, мягкий, текучий, лишённый костей, вытянулся и коснулся пульса стожара, выпивая дурное настроение. А что? Настроение – это психическая энергия и вполне себе съедобна.

Ева подбежала к Осьмиглазу и Окипете. Крылья молодой гарпии, прежде резкие и непокорные, обмякли, сгладились и походили теперь на стекающий с плеч плащ. Но всё же это была Окипета, измученная, но живая. А вот на Осьмиглаза глядеть было жутко. Правое бедро повреждено. Грудь смята. Из ран медленно вытекало нечто напоминающее лаву. На щеках и на лбу проступали мелкие колючие камни.

Стожар смотрел на Осьмиглаза с неуловимой смесью жалости и досады.

– Человек бы умер от таких ран! – негромко произнёс он.

Услышав его голос, Осьмиглаз открыл левый глаз. Правый он открыть бы не смог при всём желании – тот был отколот вместе с частью скулы. Длинный рот тролля, крошивший камни и питавшийся ими, распахнулся.

– Я вас обманул, чтобы вы мне не помешали! Назвал время, когда всё должно было закончиться! – издав странный звук, будто в горле у него перетирались камни, пророкотал он. – Надеялся, что вытащу Окипету, баранца и уничтожу Фазаноля. Но я до конца не понимал, что такое Фазаноль! Он не просто жижа, впитавшая кучу сил первомира. Фазаноль здесь! Он – это я. Прежде надо было разобраться в себе! Я – это Фазаноль! – Эта мысль была настолько мучительна, что тролль ударил себя в разбитую грудь. По груди прошла трещина. Он ударил бы снова, но Окипета схватила его за запястье и заставила каменную руку опуститься.

– Перестань! – крикнула она.

Осьмиглаз заскрежетал зубами:

– Я делаю всё, что мне велит Фазаноль… Я сопротивляюсь, но мысли определяются желаниями. А мои желания – желания Фазаноля. Я вхожу в его область. Мы занимаем одно пространство мысли – ЕГО пространство. И каждый раз, как я уступаю, капля меня превращается в жижу. Он становится больше, я – меньше. Я даже сейчас не знаю, кого во мне больше: меня самого или его вонючей жижи! – Тролль опять попытался ударить себя, но Окипета была настороже – навалилась на его руку и прижала к полу. Некоторое время они боролись. На влажном лбу тролля проступили многочисленные мелкие камни и песок. Наконец он опомнился и уступил.

– Осьмиглаз нашёл меня в Теневых мирах! – сказала Окипета. – Мы были с твоей мамой, Филат! Она жива. В Теневых мирах она отыскала маленького баранца… Ягнёнка. Его мать сожрал змей… Она помогла ему окрепнуть. Твоя мама надеялась, что когда-нибудь, когда баранец вырастет, он поможет ей пробиться наружу. Сюда… в наш мир… Ведь взрослые баранцы всегда находят проходы между реальностями.

– Где она сейчас? – перебил стожар.

– У меня было золотое руно, у твой мамы – баранец. Это хорошие козыри, но даже они решают не всё. Особенно в верхних слоях. Подниматься из Теневых миров – это как выбираться из осыпающейся ямы. Царапаешь стенки, а кругом всё осыпается… Все эти предметы – они как тени самих себя… Хватаешься за камень – а под ним ещё, ещё, ещё один… И ничего тебя не держит! Осьмиглаз очень нам помогал. Часто он бывал тем единственным реальным предметом, за который мы могли ухватиться… Мы наступали ему то на плечо, то на голову. Осьмиглаз подкидывал нас как пушинки и выбрасывал из трещин… Без него мы совершенно не прошли бы первую, самую трудную часть пути.

– Перестань! – пророкотал Осьмиглаз. – Не терзай душу! Ты ведь знаешь, ЧЕМ всё закончилось!

– Ты боролся. Это главное… – отрезала Окипета. – Мы почти выбрались. Мы уже видели Гороховую, видели этот дом. Трудно описать… Это как выныривать из глубины… Всплываешь – и уже различаешь солнце, небо, но между вами ещё слой воды… А тебе так нужно сделать вдох! Воздуха нет совершенно… Пытаешься вдохнуть – а там ещё вода… И ещё, и ещё вода… Но солнце уже близко… Но ты уже не веришь, что оно рядом! Тебе кажется, что оно тебя дразнит!

– И вы застряли? – нетерпеливо перебил Филат.

Окипета скосила глаза на Осьмиглаза и понизила голос до шёпота:

– Чем ближе к поверхности, тем ему становилось тяжелее. Он спорил сам с собой, придирался к нам… Обвинял нас в том, чего мы не делали… Какой-то бред, совсем без повода! Мы понимали это, со всем соглашались, пытались его успокоить, но он злился… Утверждал, что мы молчим, чтобы выводить его из себя! Задавал какие-то вопросы… Сам на них отвечал… Сам себя одёргивал! Кричал себе: «Хватит!» Никогда мне не было так страшно!

– Чем ближе к поверхности – тем сильнее контроль Фазаноля, – сказала Настасья.

– Мы это понимали, но легче не становилось. Он заводился всё сильнее. А потом… – Окипета замялась, с сомнением взглянув на стожара. – Нет, ничего!

– Рассказывай! – сквозь стиснутые зубы потребовал Осьмиглаз. – Давай, валяй! Расскажи ему, что я набросился на его мать!

– Что ты сделал?!

Теперь уже Ева удерживала Филата. Ей помогал малыш Груня. У него это получалось явно лучше, чем у Евы.

– Ладно, пусть говорит! – сказал Филат.

Окипета кивнула. Говорила она осторожно, тщательно подбирая слова.

– В последний момент, когда мы были почти у поверхности, Осьмиглаз схватил твою маму и стал отбирать у неё баранца… Я прыгнула на него, но он был сильнее нас обеих… Мы дрались где-то здесь, в одном из отражений дома с ротондой… вышибали двери, скатывались по лестнице…

– Мама не могла проиграть! Она отлично дерётся! – сказал стожар. На Осьмиглаза он старался не смотреть.

– Твоя мама знает кучу стожарских уловок. Это да. Но это здесь. А там всё иначе… там как во сне! Едва ты подумал о чём-то ужасном – а оно уже рядом! Тебя ударяют стулом – а он проходит сквозь тебя, потому что это не сам стул, а тень его тени… И двери… они рвались как картон. Реальными были только мы, руно и баранец. В какой-то момент Осьмиглаз сшиб меня с ног и занёс надо мной каменный кулак… Я решила, что всё, смерть. Ведь кулак у него будто молот… А потом Одноглаз вдруг отпустил меня и стал сражаться с самим собой! Это было ужасно! Он бил самого себя и кричал: «Не трогай её!» Это продолжалось долго… Все эти раны он нанёс себе сам… А потом он вдруг перестал наносить удары и позвал меня… Это было здесь, в этой комнате… Мы ощущали, что мы где-то совсем рядом от реальности, но выбраться не могли… Нас отделяли, возможно, всего один или два слоя. – Окипета бережно смахнула со щёк и лба Осьмиглаза мелкие камни. Тот оттолкнул её руку.

– Ты ничего не понимаешь. Я бился не с собой, а с Фазанолем! – угрюмо произнёс он.

– Да! Ты сражался с Фазанолем в себе, и ты победил!

Осьмиглаз скривился:

– Победил?! Я?! Взгляни, что со мной стало!

– Ты победил! Фазаноля в тебе больше нет!

Тролль дрогнул здоровым плечом:

– Ну, это ещё неизвестно… Может, ему сейчас от меня ничего не нужно. Ведь баранца он уже получил…

Настасья, сдвинув брови, вопросительно уставилась на Окипету.

– Да, – кивнула та. – Пока мы дрались, баранец продолжал подниматься. Ведь это же просто мирный молодой барашек, прорастающий во внешний мир! Барашек, который хочет искупаться в лунных лучах! Он проходил слой за слоем, а мы застряли совсем близко к поверхности, но не на поверхности! Мы были как призраки! Все видели, но без баранца не могли сдвинуть даже пылинки! И так пока не появились вы и не качнули этот комод.

– Вы видели, как Фазаноль забрал баранца? – спросила Настасья.

– Не Фазаноль. Пламмель. Он появился вместе с Лайлапом. Проход, проделанный баранцом, тогда ещё не совсем закрылся.

– А где моя мама? Почему она не с вами? – спросил стожар. Он думал, что ответит Окипета, но ответил тролль. Голос его звучал как из колодца:

– Её с нами не было. Незадолго до того, как кинуться на Окипету, я далеко отбросил твою маму. Она скатилась по лестнице – и вдруг пропала… Может, попала в пространственный карман?

– Она где-то рядом! Она не погибла! – торопливо добавила гарпия. – Её отделяет от нас всего пара слоёв! Почти наверняка она видит нас или может слышать. Но только вот… – Окипета не договорила, но стожар и без неё понял, что она не договорила: «Но только это ничего не значит! Твоя мама будет тебя видеть, а ты её – нет!»

Осьмиглаз привстал на локте. Его единственный глаз был устремлён на стожара.

– Прощения не прошу и прощения от тебя не жду!.. Ищи баранца! Он выведет тебя к маме!

– Где прячется Пламмель? – резко спросил Филат.

– Думаю, там же, где Фазаноль.

– Как я найду его?

– У вас есть пёс! Он поможет найти баранца.

– Пёс не возьмёт след баранца!

– Возьмёт. Пламмель дёрнул баранца слишком резко и оборвал у него часть корня! – Осьмиглаз разжал ладонь. В руке у него был зажат обрывок корня. Корень кровоточил оливковой магией, вытекающей из него каплями.

Глава 21

Кофе со всякими всяками

Привет, дневничок! Когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, меня все дико раздражали. Мои родители воспринимали мой тяжёлый период как болезнь. Им хотелось, чтобы я поскорее выздоровела. Мама всё время повторяла: «Скорее бы ты выросла!»

И ещё интересный момент, связанный с детством. Человек ведёт себя как полная обезьяна. Допустим, бегает, выкрикивает обидные слова, плачет, смеётся, всё бросает, хлопает дверями. Ему дают по лбу. Человеку грустно и обидно, что его не поняли. Он вырастает, становится мудрым и в принципе начинает понимать, что вёл себя как обезьяна. Но не прощает того, кто дал ему по лбу, потому что событие запечатлелось в его памяти в старой ещё логике, в старом оттиске, когда ему было грустно и обидно.

Из уничтоженного дневника Настасьи

Вскоре в комнату ворвались гарпии и, хлопая крыльями, унесли куда-то Окипету и Осьмиглаза. И хотя они ужасно ругались, а Келайно несла страшнейшую кровавую чушь, чутьё подсказывало Еве, что и о сестре они позаботятся, и Осьмиглаза не бросят, а залечивать раны тролли умеют.

Филат и Ева обходили дом с ротондой. У Евы уже не просто отваливались ноги – она даже не знала, на какой этаж поднялась и с какого спустилась! Ох уж эти переплетённые измерения! Лайпап неутомимо тащился впереди. Что с него взять! Медный! Он мог преследовать добычу и неделю подряд. Филат тоже выглядел бодрым и вроде бы не злился, вот только кусал губы и дважды с такой силой ударил по стене, что разбил себе костяшки на руке.

Ева понимала его страдания. Мама была где-то рядом, но вытащить её он не мог. Это как стоять у сейфа и знать, что совсем близко сокровище, но дверь сейфа стальная, и открыть её нельзя.

– Миленький! Ищи! Ищи! – терпеливо повторяла Ева и совала псу под нос клочок ткани – обрывок блузки, которым мама стожара перевязала раненую руку Окипеты. Однако Лайлап только притворялся, что ищет. Водил мордой, поскуливал, и было заметно, что следа он не чует. Не было азарта в его движениях – просто хаотичный поиск. Наконец и Филат понял это и сел на ступеньку:

– Бесполезно! Тут десятки этажей, миллионы предметов. Все вместе это даёт миллиарды комбинаций. Да, Осьмиглаз прав. Без баранца мы маму не найдём и не вытащим! Нам нужен баранец!

Стожар поднёс к носу Лайлапа обрывок корня. Пёс напрягся, втянул воздух, застыл, определяясь, и решительно потянул за поводок. В его движениях появились азарт и уверенность.

Настасью и Бермяту они встретили на крыльце, где им выносил мозг комендант магической части дома, некий Воил Круглец. Он ходил в длинной, до пят рубахе, со всеми ссорился и каждые пятнадцать минут начинал утверждать, что он древлянин, угнетаемый полянами под предводительством варяжской хунты. Каким образом Воил Круглец определил, что он древлянин и его предки за тысячи лет не смешивались с кривичами, вятичами, радимичами, финскими племенами, татарами и мордвой, лучше было не выяснять – угнетаемый древлянин начинал производить стихийную магию, от которой вскипала вода и взрывались электрические лампочки.

Увидев Лайлапа, Воил Круглец в ужасе отпрянул. Настасья же с Бермятой присоединились к Еве и Филату.

Погода в Магтербурге скакала туда-сюда. Что-то странное, совсем не осеннее творилось в городе. Сказывалось присутствие Фазаноля и связанное с ним страшное напряжение всех магических полей. То плескали в небе молнии, то вдруг становилось жарко и сухо. Горячий воздух искажал изображение, и казалось, будто машины плывут по шоссе, не касаясь колёсами асфальта. В какой-то миг Ева увидела бегущего пуделя. И только потом поняла, что это сухая земля с лопаты, брошенная дорожным рабочим и подхваченная ветром.

Потом жар вдруг спал. Стало холодно и зябко. Небо сгустилось, сделалось сизым и тревожным. Где-то на небе открыли кран, и хлынул дождь. По дорогам забегали мальчики с японскими зонтиками на головах – амэфури-кодзо, духи дождя, случайно завезённые сюда купцами ещё при царе Петре. Целыми днями эти босоногие мальчики носятся по Магтербургу, и их никак не удаётся выселить, хотя над этим уже лет тридцать трудятся два магических отдела.

– Странные существа люди! Холодно – хотят солнца. Появится солнце – им сразу жарко, и они требуют дождя. Пойдёт дождь – ноют, что лучше было бы холодно, но сухо, – заметила Настасья, когда, застигнутые дождём, они укрылись в какой-то арке.

А снаружи всё били молнии. Одна ударила прямо в крышу дома напротив. Дом на миг голубовато озарился, словно вспыхнул. И сразу загрохотал гром. Ева оглохла, ослепла. Дождь заливался в рот. Лайпап продолжал упрямо тянуть – едва не выдёргивая ей из плеча руку.

– Убоись! Никогда такого не видел! Не знаю уж, чего Фазаноль с баранцом делает. Не шашлык, случайно? – задумался Бермята.

Снова загрохотало. На этот раз двойная молния ударила в набережную. Настасья за рукав затащила Еву в закуток, в бывшую дворницкую. Здесь было тепло и сухо. Пахло как на старой даче – сыростью, газетами и древесными жучками.

– Ген аллельный! Шизоид превысокомногорассмотрительствующий! Кстати, самое длинное слово в русском языке! Рекомендую! – прыгая на месте, ругался Бермята. Наконец успокоился и высушил одежду заклинанием «утюгус стиракус». Стоимость магии – пятьдесят капов зеленью на три килограмма одежды. Так что на магр обсушились все, включая Еву и стожара.

– Не нравятся мне эти скачки погоды! Понятно, что здесь Фазаноль и магию он перетащил с собой, но Магскву-то так не колбасит! Похоже, у Фазаноля не ладится с баранцом, и это создаёт конфликт магий! – сказал стожар.

Настасья понюхала свой рукав. Её просто подмывало заявить Бермяте, что у «утюгуса стиракуса» запах хозяйственного мыла. Но нет, запах оказался нормальным. Что-то такое клубничное. Ладно, сойдёт!

– Не так легко воспользоваться баранцом, да ещё раненым, с оторванным корнем. Его прежде успокоить надо, залечить рану, заслужить его доверие. Ни у Фазаноля, ни у Пламмеля такого дара нет…

Настасья мельком взглянула на Еву.

– А если Фазаноль убьёт баранца? – с тревогой спросила Ева.

– Невыгодно. Такой способ, как убить и высосать магию до капли, срабатывает в основном с животными. Баранец же наполовину растение. А растение чем дольше растёт, тем больше производит магии. Представь себе глупца, который, желая получить как можно больше золотых яблок, спилил волшебную яблоню. И что бы он тогда получил? На сто магров посредственной древесины? Если же позволить яблоне спокойно расти, яблоки можно получать ежегодно.

Ева разглядывала шерстинки Лайлапа. Не верилось, что это медь. Пёс был живой, даже тёплый. Разве металл может быть живым? Хотя как же тогда живёт Осьмиглаз, человек-тролль, с проступающими на коже острыми камнями?

– И Фазанолю это известно?

– Разумеется. Но ему будет нужен кто-то, кому верят звери… Потому что другого баранец не подпустит!

– У Белавы тоже дар, – сказала Дедята.

– У Белавы талант. А тут всё же нужен дар…

Ева вспомнила ванну с бурлящей массой и высунувшуюся из неё чёрную руку.

«Я коснусь этой руки, и мы заключим сделку…» – прозвучало у неё в памяти. И это была ЕЁ МЫСЛЬ. Мысль, которую она почти приняла, хотя самой жижи так и не коснулась.

Лайлап зарычал и щёлкнул зубами. Ева отдёрнула руку, успев в последний момент спасти пальцы.

– Ты видела?! Он хотел тебя укусить! – поражённо воскликнул Бермята.

– Да… нет… ерунда… – Ева вцепилась Лайлапу в холку. Тот вновь уже был прежним и, казалось, сам себе удивлялся. Прямой как полено хвост двигался рывками, как автомобильный дворник.

«Пёс слит мыслями со мной и потому доверяет мне. А когда я слышу мысли Фазаноля и откликаюсь на них, он от меня откалывается… Животное не может слиться душой с Фазанолем, не может предать, а я могу», – подумала Ева, и ей стало жутко.

Настасья достала из кармана карту магического Магтербурга и разложила её на полу. С виду это была обычная туристическая карта, только призрачные силуэты домов повисали над ней как живые. На этой карте Ева увидела арку дома, а под аркой в дворницкой – четыре красные фигурки и пса. Если всмотреться, становился виден даже их маршрут – крошечные, точно от тараканьих лапок, следы на асфальте.

Настасья смотрела на карту, покусывая кончик косы.

– Интересно, куда Лайлап нас ведёт. В Михайловский дворец, по которому бродит призрак императора? В Летний сад? Если кто не в курсе – первые русские эксперименты над големами проходили именно в Летнем саду! Мраморная девушка с холодными руками и всякие прочие каменные гости. К носу майора Ковалёва? На крейсер «Аврора»? Говорят, в его орудиях главного калибра обитает всепожирающая сущность.

Лайлап толкнул мордой дверь и несколько раз глухо пролаял, будто кашлянул.

– О! Дождь закончился! – выглянув из арки, радостно сказал Бермята, и тотчас очередной гром словно молотом по железу ударил в ближайшую крышу. Все на миг оглохли.

– Но дождя-то нет! – трогая ухо, повторил Бермята, и они помчались вслед за Лайлапом.

Вскоре они выскочили на Невский магспект. Ева, смотревшая себе под ноги, вскинула голову и от неожиданности выпустила поводок Лайлапа. На неё, взрезая носом асфальт, нёсся огромный пароход. Чудовищный корабельный нос нависал над Невским магспектом. Казалось, его приподняло на волне и сейчас он высечет из Невского брызги асфальта.

Ещё один дом-корабль. Затаённо угрожающий. Чем-то схожий с «Титаником» на Сретенке, в котором помещался трактир Колотило. Лайлап, хотя Ева уже не держала его, не стал убегать. Попятился, поджал хвост и леденяще завыл.

– Попрошу без паники и драматизма, но сбылось худшее из моих ожиданий! – сказала Настасья. – Он привёл нас в Дом Зингера! Давайте-ка спрячемся вон в том кафе! Нужно сообразить, что делать дальше!

Они нырнули в ближайший полуподвальчик. Из-за дождя ли, по другой ли причине, в кафе не было ни души. Официант, увидев Лайлапа, от ужаса опрокинул столик.

– С собаками нельзя! – воскликнул он.

– Это телёнок, с телятами можно! – сказала Настасья и, подойдя к официанту, кольцом коснулась его лба. Тот застыл как истукан.

– С телятами можно! – повторил он.

– Вот и славно! Принеси-ка нам, дружочек, кофе! Такого, знаешь ли, чтобы с корицей и со всякими всяками! – попросила Настасья.

Официант повернулся всем телом и ушёл, высоко вскидывая колени. Через минуту он принёс один кофе, ещё через минуту – другой, потом третий, четвёртый, пятый… Не прошло и десяти минут, как весь стол был уставлен кофейными чашками. А официант всё ходил туда-сюда.

– Кажется, я с магией переборщила! Человека малость заклинило! – сказала Настасья виновато.

– Так отмени! – сказал Бермята.

– Опасно. Я забыла, какая вербальная составляющая идёт на отмену… С ума может сойти. Через часик само выветрится.

Ева стояла у окна и, толкая коленями жавшегося к ней Лайлапа, смотрела на дом-корабль, который Настасья назвала Домом Зингера. Из-за полуподвальности кафе смотреть ей приходилось снизу вверх, отчего дом казался ещё более грозным.

Настасья, отхлёбывая сразу из двух кофейных чашек, торопливо листала свой вещун:

– Вот! Официальная информация о Доме Зингера! Архитектор Сюзор. Стиль модерн. Построен в 1902–1904 годах компанией-производителем швейных машин на месте снесённого трёхэтажного дома, в котором прежде располагались магвази… извините… просто магазины. Уникальная даже по нынешним временам система вентиляции. Огромные окна. Водосточные трубы выполнены из меди и спрятаны внутри здания. Облицован гранитом. Первые два этажа красным, остальные – серым. Во внутреннем дворе здания находится атриум под крышей из ударопрочного стекла. На башне – огромный шар-глобус, который держат псевдоантичные девушки. После революции Дом Зингера передан Петрогосиздату. Здесь находились все известные магтербургские издательства и журналы. Тогда же тут открылся крупнейший в городе книжный магазин… Ну-с, что скажете?

– Довольно невинная история дома! – бодро сказала Ева. Она заранее знала, что её сейчас одёрнут – но отчего бы не доставить Настасье удовольствие? Рядом с великим Шерлоком всегда должен присутствовать ничего не понимающий Ватсон. И правда, Настасья приосанилась, презрительно фыркнула и довольно хохотнула – и всё это почти мгновенно. Счастливый объясняющий Холмс получил своего развесившего ушки доктора.

– Невинная и ясная она для того, кто ничего не понимает! – заявила Настасья. – А у меня сразу возникает ряд вопросов. Первый: история дома, который снесли, чтобы построить «Зингер». Что за дом, по какой причине снесли, что находилось в подвалах? Уцелели ли они хоть частично? Второй: почему первые два этажа облицованы гранитом одного цвета, а дальше – другого? Выходит, гранит из разных карьеров. Где-то – на миллион лет старше, где-то – младше. Налицо конфликт первородных магий! Третий: почему водосточные трубы находятся внутри здания? Почему они медные? Медь – дорогой металл. Существовали жесть, железо, цинк: выбирай не хочу. Но нет, выбрали дорогую медь, а трубы, по сути, замуровали! Цель? А цель, видимо, такая: медь экранирует от магии элементалей воды. То есть были причины опасаться их вмешательства…

– Архитектор Сюзор был магом? – спросила Ева.

– Не уверена. Но его вполне могли ненароком зомбировать… – Настасья оглянулась на топтавшегося рядом официанта. – Прошу вас, юноша, не ставьте кофе мне на голову! Воспользуйтесь соседним свободным столиком! Благодару!..

Официант развернулся и отправился за следующим кофе.

– Все постройки вроде «Зингера» обязательно заверяются в магической архитектуре. Это же не щитовой домик на дачном участке. Дальше: что за атриум под прозрачной крышей? И это в коммерческом доме, где каждый сантиметр должен приносить деньги! Чаще всего атриумы появляются, когда строители испытывают серьёзные проблемы с привидениями. Привидения обожают атриумы. С учётом прозрачной крыши там сложное преломление света – и вот они купаются в лунных лучах и оставляют прочие помещения в покое… Четвёртый: зачем на крыше огромный шар? Почему, наконец, его держат девушки? Безусловно, это охранные големы, и не из слабых! Каждая из этих девушек раскатает двух-трёх атлантов!

Ева, внимательно слушавшая Настасью, оглянулась на стожара, пытаясь понять, что он обо всём об этом думает. Филат сидел и кивал. Ева отвернулась, но тотчас что-то показалось ей странным, и она опять уставилась на Филата. А тот всё кивал и кивал – от всей души, но несколько однообразно. И вдруг Ева осознала, что У НЕГО НЕТ НОГ. На спинку стула наброшена только куртка. Ева вскрикнула. Бермята вскочил, потрогал куртку и хмыкнул.

– Отвлекающая магия! Читала в сказках про слюнки в уголках, как они отвечали на вопросы ведьмы и пересыхали? И здесь похожий принцип, только с курткой! – объяснил он.

– А где Филат?

– Как где? Смылся деятель приключений на свою голову искать. И Лайлапа с собой утащил, призрак клинический!

– Куда смылся? – спросила Ева.

Бермята подошёл к окну и снизу вверх глянул на Дом Зингера. Он нависал над ними корабельным носом. А между ними рекой из сотен автомобилей протекал Невский. Бермяте что-то не понравилось. Он долго смотрел на громадный шар и морщился.

– Разве на «Зингере» была одна девушка? Не две? Ну ладно, проехали… Не до девушек сейчас!.. Эй, ты куда?

Обежав официанта, тащившего новые порции кофе, Ева выскочила из кафе. Впереди, со стороны «Зингера», доносился металлический голос Лайлапа. Пёс кого-то облаивал, коротко, яростно – ударял железным предметом по ведру. Невский магспект, лежащий перед Евой, странно затих. Она в рассеянности оглянулась вправо-влево, ничего не увидела и метнулась наудачу.

Добежав до середины дороги, Ева поняла, что ошиблась. Невский оказался вовсе даже не пуст. Выпущенное светофором стадо машин неслось прямо на неё. Машины сигналили, паниковали. Одни начинали тормозить, другие проскакивали. В ближайшем автомобиле Ева увидела белое лицо женщины, которая, кажется, перепутала педали – вместо того чтобы жать на тормоз, жала на газ. И лицо у неё было заблокировано ужасом. Время размазалось и почти остановилось.

И опять в глаза Еве прыгнул «Зингер». Взгляд её зачерпнул стену над корабельным носом. И увидела она, как девушка, держащая в руках шар-глобус, с усилием вздымает его над головой и швыряет вниз. Шар летел прямо в Еву. Медленно летел, даже как-то кинематографично. И в полёте всё увеличивался, рос.

«Он меня сомнёт!» – подумала Ева и, ничего уже не боясь, потому что мысленно распрощалась с жизнью, бросилась вперёд. Шар врезался в асфальт в двух метрах впереди неё. Брызнуло стекло, промялся металлический каркас, и Невский залило розовым предзакатным сиянием. Не задержавшись на месте и грузно подпрыгивая, покалеченный и мятый шар покатился назад к «Зингеру», прокладывая коридор в автомобильном стаде.

Машины, не уважающие Еву, потому что она была маленькой и лёгкой, громоздкий шар уважили по явному его превосходству. У кого больше железа, тот и царь на дороге. У шара же металла было явно больше, а ещё он был сердит и под завязку набит магией. В асфальте даже прожжённый след оставался.

Докатившись до входа в «Зингер», шар подпрыгнул и вновь оказался в руках у каменной девушки, украшающей корабельный нос. Люди, толпившиеся у входа в книжный, смотрели на Еву с ужасом.

Странные существа эти люди! Вот уж правда заурядцы! Вроде не верят в призраков, монстров, духов, драконов и единорогов. Вроде бы всё им уже Дарвин рассказал: как инфузория-туфелька начала ходить в спортзал, качать железо, работать над собой, отсеивать слабых особей и через миллионы лет превратилась в человека разумного. Это вам не магия, тут всё по полочкам: и зал, и штанга, и карьерный рост – всё присутствует! Но как слабо их неверие! Как оно фальшиво! Представьте, стоит какой-нибудь самодовольный тип, такой весь современный, всезнающий, прокачанный наукой. И тут разверзается асфальт, и прямо на него, похлёстывая себя по бокам хвостом-змеёй и выдыхая едкий пар, идёт создание преисподней – химера. И вот в две секунды самодовольный тип распрощался со всем своими неверием, забыл о нём и удирает со всех ног, придерживая потной ладошкой ёкающую селезёнку. Ау! Дядя! Остановись! Разве химеры существуют?

Ева взбежала по ступенькам. Лайлап продолжал лаять где-то близко, но где, она не видела. Внутри «Зингера» обнаружился эскалатор, обычный для торговых центров. Однако Ева, наученная не верить тому, что ей показывают, растянула пальцами края век и посмотрела на эскалатор истинным зрением. И сразу же он превратился в мраморные, сонно двигающиеся ступени, такие же как во ВСЕСТРАМАГе.

У движущейся лестницы паслась парочка деревяшей. Облачённые в красные футболки «Буквоеда», деревяши изо всех сил делали вид, что они приличные сотрудники и даже умеют отличать одну книгу от другой. Ева видела у них на лицах побеги и почки. У правого деревяша они прямо в зелёные бакенбарды переходили. Должно быть, он ощипывался по некоей системе и бакенбарды сохранял.

– Мне надо вверх! Срочно! Бутылка удобрений с меня! – взмолилась Ева.

Деревяши переглянулись и мгновенно перестали притворяться книжмаговцами. В следующий миг один из них загородил эскалатор табличкой:

Табличка была такого размера, что отсекала Еву от посторонних глаз. Другой деревяш, размахивая руками, уже разгонял мраморную лестницу. Ступени её так ускорились, что, казалось, лестница стоит на месте и только трясётся мелкой дрожью.

Ева не решалась ступить на неё, но деревяши уже участливо толкали её в спину. Сила рук у них была невероятной. С перепугу Ева вцепилась деревяшу в бакенбарды, но в пальцах у неё остались только веточки и листики. Лестница понесла её со скоростью горного потока. Всё смазывалось. Ева видела вокруг только мелькание. Люди вдруг все исчезли, и Ева осознала, что находится в пространственном кармане «Зингера», распахнутом для неё обещанной бутылкой удобрений. А ведь кто-то, должно быть, полжизни проведёт в поисках, весь «Зингер» до сантиметра облазит, но деревяшам удобрений не пообещает и пространства не раздвинет.

Ева провела на лестнице секунд десять и за это время поднялась, должно быть, на немалую высоту. Внутри «Зингер» оказался куда как выше, чем казался снаружи. Обычное дело для домов с магической историей. Здесь порой в собачьей будке может поместиться пирамида Хеопса.

Под конец, когда Еве казалось, что её вот-вот размажет, мраморные ступени замедлились, и её милосердно катапультировало в зал. Котошмель, вылетев, закружил над головой и уселся на ближайшие книжные стеллажи. Переплёты книг поблёскивали золотом, но, вглядевшись, Ева поняла, что это не золото, а рыжьё. Наудачу она потянула с полки одну из книг. Книга оказалась прикована к стеллажу тонкой серебряной цепочкой.

«Приворотные зелья. Раз отведав ваших блинчиков, молодой человек не оставит вас никогда!» – прочитала Ева и вернула книгу на место. Потянула следующую. Эта была потоньше и цепью не прикована. Называлась же «Ахтунг! Как спастись от зомби, отведавшего ваших блинчиков».

Ева попыталась поставить книгу на полку, но та полетела следом, хлопая страницами и высвечивая на обложке: «Ты меня потрогала и не купила! Это смертельное оскорбление! Заплати десять капов, или тебе каюк!» Ева подумала про десять капов и, коснувшись книги, передала ей магию. Книга моментально втянула десять капов, но ими не удовлетворилась и высветила: «Ты оскорбила меня жалкой подачкой! Заплати десять магров или готовься к смерти!» Но тут уж вмешался котошмель. Сердито загудел, высунул жало, и испуганная книга, налетая на стеллажи и теряя страницы, кинулась прочь от Евы. Котошмель гнался за ней и на лету пытался подцепить её лапой.

Больше к полкам Ева не прикасалась. Она уже разобралась, что тут тоже книжный, но только магический. Ева прислушалась, надеясь опять услышать Лайлапа, но не услышала. Где-то в стороне, за стеллажами, гудели голоса. Ева осторожно выглянула и увидела небольшую сцену, к которой вёл помост в две ступени. У сцены – столики магического кафе и отдельно, в ряд стоят несколько стульев. И над всем этим летала фея в розовом декольтированном платье. Фея была крупная, цветущая, а крылышки у неё совсем крошечные, едва ли не мушиные. Вопрос, как они держали её в воздухе, оставался открытым. В руке у феи был микрофон.

– Добрый день, дорогие магчиты! – лепетала она. – Сегодня перед вами выступит писательница с Гавайев – природный интуитивный маг. Тому, кто повторит её имя без ошибки, она заплатит тысячу магров зеленью. Если же кто-то ошибётся, она заберёт его душу в свою книгу! А теперь внимание! Её имя Напу-Амо-Хала-Она-Она-Анека-Вехи-Она-Хивеа-Нена-Вава-Кеха-Онка-Кахе-Хеа-Леке-Еа-Она-Ней-Нана-Ниа-Кеако-Оа-Ога-Ван-Ика-Ванао!

Имя ещё произносилось, а на сцене уже возникла смуглая круглая женщина, вся украшенная цветами. В руках она держала книгу. Женщина приоткрыла её, и со страниц рванулось множество негодующих призраков. Они разлетелись в разные стороны, но оторваться не смогли, так как были соединены с книгой чем-то вроде тонких пуповин.

Это явно были пленённые души магчитов. Одна из душ едва не коснулась Евы. Ева попятилась и врезалась в кого-то спиной. Обернулась, чтобы извиниться, и охнула. Человеком, на которого она налетела, была проходившая мимо Белава. На Еву бывшая русалка не обратила никакого внимания. Стройные ножки её цокали каблучками. Поймав взгляды двух или трёх магов, Белава изящно обогнула крайний столик и по сужающемуся коридору скользнула в глубь «Зингера».

Ева осторожно последовала за ней. Скользила по тем же коридорам, спускалась по тем же лестницам. Белава шагала быстро, не оглядываясь. Пару раз, из воздуха материализуя цветы, к ней бросались влюблённые маги, однако Белава останавливала их потоком белых сердитых искр. Дважды она проходила через книжные залы с десятками стеллажей. Здесь бывшая русалка порой приостанавливалась и что-то рассматривала. Ева останавливалась тоже и притворялась, что её очень интересуют книги. К одной из них она неосторожно прикоснулась – и тотчас автор, изображённый сзади на обложке, проснулся и закричал:

– Купи книгу – или всем расскажу, что ты здесь делаешь!

Ева торопливо схватила книгу, но получилось только хуже.

– А, нет! Поставь книгу на место! Ты даже не маг! Я не для тебя писал свой шедевр! – заверещал автор ещё громче.

Ева вернула книгу на полку, с ужасом скосив глаза на Белаву. Но та на неожиданный звук лишь нетерпеливо дёрнула плечом и проследовала дальше. Так они добрались до стены. Ева задрала голову кверху, и её взгляд запутался в бесконечных книжных полках. Шкаф из красного дерева был так колоссально огромен, что к вершинам его от самого пола вела череда длинных деревянных лестниц. Лестницы вроде бы не висели в воздухе, но между собой были скреплены так причудливо и непрочно, что удерживались только магией.

По этим лестницам Белава начала уверенно подниматься. Вскарабкавшись на приличную высоту, коснулась книги в заметном алом переплёте, качнула её на себя – и словно куда-то провалилась. Не теряя из поля зрения книгу с алым корешком, Ева последовала за ней. С первой лестницы перескочила на вторую, со второй на третью. Добравшись до нужной книги, качнула её, отпустила – и…

Всё произошло мгновенно. Неведомая сила, которой невозможно было сопротивляться, сорвала её с лестницы. На миг Еве почудилось, что её затягивает в трубу включившегося пылесоса. Потом она осознала, что стоит на твёрдом каменном полу в узеньком коридорчике. Справа – глухая стена, слева – кирпичная перегородка из разномастного, но с невероятной аккуратностью сложенного кирпича. Под ногами у Евы лежал небольшой с сохранившимися обрывками одежды гномий скелет, рядом с которым валялся строительный мастерок.

Глава 22

Изнанка дома зингера

Как определить, чей голос звучит в тебе в тех или иных обстоятельствах? Бог никогда не создаёт тупиковых неразрешимых ситуаций. А дьявол всегда пытается доказать, что ситуация тупиковая и неразрешимая.

Из уничтоженного дневника Настасьи

Прижимаясь к стене, чтобы не наступить на скелет, Ева сделала пару шагов – и задохнулась от вони. Вонь была такая сильная, что ударяла в глаза, в грудь, в нос – будто Еву погрузили лицом в ведро с аммиаком. Но уже через несколько секунд Ева перестала её ощущать.

Вместе с вонью нахлынули мысли, вроде бы её собственные, но какие-то подозрительно чужие. И пришли знание и спокойствие. Теперь Ева совершенно точно знала: если идти дальше, вдоль стены есть дверь. И дверь будет приоткрыта. А за дверью – комната, где её ждут… Друзья? Здесь Ева на миг ощутила подмену, внутренне заметалась, и тут же слово «друзья» послушно исчезло, и в сознании осталось просто «хорошее уютное место, где тебя ждут и где тебе рады!»

И Ева пошла вперёд уже без страха. Даже когда на пути ей попался ещё один скелет гнома, а потом скелет в красной буквоедовской футболке, ужаса это не вызвало, а лишь мелькнула досадливая мысль, что этот Пламмель… делает всё тяп-ляп!.. говорили же ему: разберись с измерениями, чтобы хоть сотрудников магазина не втягивало! Эта мысль пронеслась эхом и сгинула, хотя явно доказывала, что кто-то сейчас смотрит её глазами и думает вместо неё!

Котошмель метался вокруг, толкался в лицо полосатым боком, жужжал, колотил крыльями. Ева смотрела на него с недоумением. Чего тут бояться? Когда же котошмель, в попытках спасти её, больно врезался ей в глаз, Ева нетерпеливо взмахнула рукой и отбросила его в сторону так, что он ударился о стену и повис на ней, вцепившись когтями.

Ева повернула вместе с закругляющейся стеной и внезапно увидела дверь – старинную, двустворчатую, украшенную резными виноградными гроздями.

Медная ручка провернулась сама собой. Дверь открылась.

Ева увидела чугунную чёрную ванну с кривыми выгнутыми ножками и тигриной мордой, повёрнутой внутрь ванны. Вроде бы тигр оглянулся, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной. Было заметно, что создатель ванны никогда не видел тигра живьём. Даже сделал ему в носу кольцо как у быка.

Ванна до краёв была наполнена густой как смола жижей. Жижа, несмотря на густоту, плескалась весьма игриво, легко принимая различные формы и выбрасывая высокие фонтаны.

«Не такой уж Фазаноль страшный! Маги вечно всё преувеличивают! Может, им выгодно ненавидеть Фазаноля? Почему я должна верить им, а не ему?» – подумала Ева. И снова мысль была какая-то тревожная, чужая.

Грун возвышался в углу – квадратный, похожий на кляксу. Еве, привыкшей к малютке Груне, стало не по себе. Разница была очевидна, как между милым медвежонком и его грозным отцом.

На краю ванны сидел Пламмель. Топорщились красные, будто проволочные, бакенбарды. Торчал снизу голый и круглый, как детская пятка, подбородок. Рядом с Пламмелем на пластиковом стуле сидела Белава и, загадочно улыбаясь, ядовитого цвета лаком красила ногти.

– Ну, Дедятка, явилась наконец-то! Десять минут я сзади маячила, пока ты меня заметила! – хлопая кукольными глазами, сказала бывшая русалка.

Слово «Дедятка» Еве неожиданно понравилось.

– Ясень Перец! Добро пожаловать в коллектив! – пригласил Пламмель.

Ева смотрела на Белаву и Пламмеля каким-то новым, не своим взглядом. Ей казалось, что она видит все их жалкие желания, читает все их мыслишки. Он была как Снежная королева, чуть ли не острую ледяную корону на себе видела. Раньше Ева не понимала этого персонажа. Снежная королева, фу! Кай ей понадобился. Зачем? Снежная королева – понятно, она нечто вроде офисной дамы, а Кай – спутник-паж, такой умненький, слегка корыстный послушный мужчинка, который вовремя улыбается, вовремя исчезает и никогда не скажет ничего лишнего. Удобный мужчинка. Но всё это было приблизительно, навскидку. Теперь же Ева поняла её изнутри, потому что сама ею стала. Холод, логика и кристальная ясность. Всё контролируешь. Всё понимаешь. Всё знаешь. Предугадываешь каждый шаг этих жалких людишек, управляемых жалкими желаниями. Вон они – видны, как леска на театральных марионетках! Дёргаешь за одно желание, за другое – и человек послушно идёт, не ощущая подмены. Если же уловит подмену, можно добавить страха, и тогда вовсе наплевать на желания! Хотят жить, хотят удовольствий – пусть пошевеливаются! Ева поморщилась. Она презирала людей. Жвачные! Да любая корова рядом с ними – венец творения!

Кто у нас тут? Пламмель? Давайте его сюда! Им руководят желания и инстинкты! Хочу драться – дерусь. Хочу красавицу – получаю красавицу. И горе тому, кто встанет на пути между ним и его страстью. Он отважен, яростен и прост как степной пожар. Куда дует ветер, туда и несётся, пожирая всё, что перед ним. Фазанолю верен потому, что тот умеет оплачивать верность, и потому, что Пламмель верен сам по себе. Не кусает руку, бросающую ему мясо.

А как он смотрит на Белаву, на её красивое тело, на изгиб шеи, на зелёные волосы, на капризные губы! Свысока, но одновременно и с обожанием! Бывшая русалка для него загадка! Он пытается постичь её тайну – и не может: как в стену утыкается! А всё потому, что и загадки никакой нет, и тайны нет, но Пламмель в это поверить не способен. Есть тайна, есть!

Пламмель свирепеет. Ноздри его раздуваются. Ему хочется схватить Белаву за плечи и встряхнуть. Да очнись ты, женщина! Да выдай ты хоть одну человеческую реакцию, хоть притворись думающей, любящей, заботливой, к чему-то стремящейся! Но в этой хорошенькой головке не мозг, а мрамор, как у атлантов! Гусыня натуральная! Все её бабушки-русалки только на мужском интересе и паразитировали! Рыбу сырую лопали вместе с кишками! У неё же ни мозга, ни души, ни совести – ничего! Зато как величественно она полирует свои ногти, как победительно улыбается! Кажется невероятным, что невозможно достучаться до этой души!

«Умница, крошка!.. Я и сам об этом не задумывался! Ужасно интересно смотреть на мир твоими глазами, через твоё сознание! Ну-ка взгляни теперь на Белаву! Пойми её!»

Ева послушно смотрит на Белаву. Белава метаний Пламмеля не понимает и не пытается понять, как кошка не вникает в психологию хозяйки. Что движет хозяйкой, какие у неё чувства. Нравится меня гладить – гладь! Нравится кормить – корми! Белава вообще не из тех, кто мыслит. Она живёт. Она актриса, она фильмовая дива! Она желанна и прекрасна. Весь мир для неё – как та публика в шкафу ВСЕСТРАМАГА, которая по знаку ведущего вовремя должна выдавать нужную реакцию. Ничего интереснее, чем она сама, для Белавы не существует и существовать не может.

Спроси у неё: «Что для тебя дороже – один твой ноготь или всё население Франции?» – может, Белава, как человек в принципе незлой, и согласится кончиком ногтя пожертвовать. Но уж мизинца ни за что не отдаст! Кто мне эти французы, они много для меня сделали? А тут мой мизинец! Идите лесом!

Жижа в ванне плеснула, и улёгшаяся было вонь стала невыносимой. Фазаноль веселился. Мысли Евы его забавляли. Еве же стало вдруг безразлично. Ну подсматривает и подсматривает! В конце концов, все мы знаем, что сотни компьютерных алгоритмов читают нашу переписку и прослушивают телефонные звонки, миллионы камер смотрят из всех углов. И это так привычно, что уже почти наплевать.

«Вот как выглядит слияние с Фазанолем! Он никого не принуждает и не растворяет. Он даже особенно не управляет никем! Просто раздувает огонь, который уже есть в маге, и превращает его в пламя. Одно дело – огонь на древесине, и совсем другое, когда кипят кислоты или дымит подземный торфяной пожар. Фазаноль каждого готов принимать со всеми его недостатками. От каждого – свою работу. Все желания законны!»

Вроде всё было логично, но краем сознания Ева ощутила смазанную досаду Фазаноля. Почему досаду? А… раздувать… древесина!.. Филат же говорил ей, что Фазаноль сжигает и растворяет… а тут такой подсказывающий образ… Но всё же он не направляет её мысли, мыслит она сама… Он лишь усиливает её собственные мысли, подкрепляет их, в том числе ошибочные.

«Погодите! Но если он может заглядывать в меня – значит, и я могу заглянуть в Фазаноля? Если мы одно совмещённое целое?»

Мысль показалась Еве удачной: воспользовавшись случаем, выведать тайны Фазаноля. Мы же играем в открытую, не так ли? Ты видишь мои карты – значит, и я могу увидеть твои? Она дерзко ринулась мыслью в тёмную жижу, плескавшуюся в чугунных берегах ванны, – и в ужасе отпрянула, задохнувшись и едва устояв на ногах…

Человек никогда не понимает до конца, что такое зло. Он знает это только в теории, очень приблизительно. Например, мы понимаем, что солнце – это горячо, но понимать это разумом и оказаться внутри пылающего газового шара – совершенно разные вещи. И со злом так же. Человек не в силах понять зло, потому что не состоит из зла. Он романтизирует зло, опирается на какие-то свои представления о нем, фантазирует. Добавляет элементы благородства и так далее и тому подобное. В человеке, безусловно, есть прожилки зла, но даже величайший тиран, совершивший все мыслимые и немыслимые преступления, увидев однажды истинное зло, поймёт, что он был не злом, а лишь искажением добра, и устрашится.

Жижа опять плеснулась. Фазанолю не понравилось направление, которое приняли мысли Евы. От жижи к Пламмелю метнулась тончайшая паутинка и коснулась его. А-а! Вот как это выглядит! Всё-таки прямой контакт!

– Не бойся нас! Мы ведь жизнь тебе спасли! – сказал Пламмель. Голос его звучал задорно и чуть гнусаво. Он словно бы слегка поддразнивал Еву.

– Когда это? – озадачилась Ева.

– На Невском. Кто, ты думаешь, приказал голему бросить шар и разметать машины? Вот она и спасла! – Пламмель дёрнул голым подбородком в угол комнаты. Из темноты выдвинулась каменная девушка. Нельзя сказать, что она была так уж огромна или неженственна, но это был боевой механизм – и совершеннейший. Действительно смогла бы размазать пару-тройку атлантов, хоть в антимагах, хоть в какой угодно защите. На левой ноге девушки была завязана грязная розовая ленточка с крошечным колокольчиком.

– Это Буеслава! А та, другая, которая шар бросила – Огнеслава! – водя кисточкой по ногтям, поведала Белава. – Буеслава девушка мирная, но трепетно относится к своей ленточке. Рассказывают, что в Магтербурге кто-то разнёс грузовик с краном и так напугал здоровенного крановщика, что тот до сих пор не заходит в тёмную комнату, пока мама не посветит туда фонариком. И вот надо задаться вопросом: не пытался ли какой-нибудь дурачок, моющий фасады, покуситься на ленточку каменной девушки?

– А ленточку бы я поменяла. Ну или постирала бы. Колокольчик лучше смотрелся бы на новой, – неосторожно сказала Ева.

Замаха Ева не увидела. Громадный кулак сокрушил мраморную колонну, которая сломалась, словно была из печенья.

– Я пошутила! – торопливо воскликнула Ева.

Каменная девушка отступила назад.

– Сказать такое была не самая удачная идея, – покачала головой Белава. – Эту ленточку Буеславе подарил парень, который в неё влюбился. В каменную девушку! Стесняюсь спросить: что за газ был у него в газировке? Шёл по Невскому, увидел Буеславу – и влюбился. Залез на фасад «Зингера» и повязал ленточку ей на ногу.

– Может, уговорить его подарить ей новую ленточку? – предложила Ева.

– Трудно будет. Он сорвался с фасада, сломал себе всё на свете и умер. Такая вот грустная история, Дедятка! – бывшая русалка состроила кислую мину, в последний раз коснувшись ногтей кисточкой и подальше отставив руку, чтобы полюбоваться результатами своей работы.

«А они неплохие ребята!» – подумала Ева и засомневалась, её ли эта мысль. Вроде бы её, а может, и нет. Белава продолжала что-то говорить. Жижа в ванне нетерпеливо плеснулась, и Белава замолкла. Тонкая, едва различимая паутинка протянулась к Пламмелю.

* * *

– Мы хотим показать тебе кое-что, – сказал Пламмель, подавая знак Груну и Буеслаеве.

Те ненадолго скрылись и вернулись с громоздкой деревянной клеткой. Поставили её рядом с Пламмелем и отошли. В клетке, задом вжавшись в дальнюю стенку, дрожал перепуганный золотой барашек. Маленькие рожки только ещё начинали намечаться. Они были не золотыми, а ближе к серебру. Левый чуть отставал в росте от правого. От пуповины барашка исходил оборванный кровоточащий корень.

Жижа в ванне шевельнулась, и барашек даже раньше, чем взглянул в ту сторону, мгновенно отскочил в самый удалённый от Фазаноля угол клетки. То, что он испытывал к Фазанолю, было сильнее ужаса. Он убегал от него, как убегал бы от раскалённого прута. Ева сразу уловила, что никакого слияния здесь быть не могло. Барашек скорее умер бы, чем подпустил к себе Фазаноля.

«Есть такое понятие – антинаграда: растворение личности злодея, убившего много Магических животных. Всё, что мы делаем, отражается на нас. Нельзя даже муравья специально раздавить, чтобы не получить немного антинаграды. А обратное явление – магия благодарности, как у тебя».

Вот для чего Фазанолю нужна Ева – он прекрасно понимает, что ни одно Магическое существо его не примет. Будет кусаться, царапаться, бодаться или просто умрёт – каждое по своим возможностям. Слишком сильный от него исходит запах смерти.

К Пламмелю барашек тоже относился без симпатии. Когда Пламмель подошёл к клетке, барашек задрожал. От его золотой шерсти полетели крошечные искры – не золотые, не зелёные, а какие-то промежуточные. Одна из искр попала Пламмелю на руку. Он скривился и торопливо отскочил.

– Неплохо, да? Сглаздамата не боюсь, а этого мне никак не отбить! Мы называем такие искры «салат»! – сказал Пламмель. – Рыжьё, зелень, салат… Неплохо? Это Белава придумала!

Он посмотрел на неё с гордостью, радуясь, что и русалка может придумать что-нибудь, не связанное с охмурением или разгрызанием рыбьих голов.

– Я не буду вам помогать! – упрямо сказала Ева.

Её заявление никого не напугало.

– Ясень перец, будешь! – ухмыляясь, заверил её Пламмель. – Ты не нам помогаешь, а сохраняешь жизнь баранцу! Если не поможешь – нам придётся сделать с ним то, что рано или поздно делают со всяким бараном. Мы получим золотое руно и некоторое количество салата.

– Если хочешь сохранить ему жизнь, зачем ты оторвал у него корень? – спросила Ева.

Пламмель с тревогой взглянул на ванну:

– Случайно. У них, оказывается, как у джиннов, на конце корень тоньше паутины. Но всё к лучшему. Если б не корень, барашек бы удрал в Теневые миры! Но из-за этого корня он истекает кровью, а Белаву к себе не подпускает.

Белава сердито буркнула про искры. Из оборванного корня непрерывно сочилась кровь, густела и превращалась в оливковую магию. Котошмель совершенно опьянел. Он то порывался лететь к клетке, то возвращался к Еве – дёргался как на резинке.

– Стяни вот этим! Он сразу остановит кровь! – Белава бесцеремонно толкнула Еву в плечо и сунула ей нечто напоминающее червя или пиявку.

Едва Ева взяла её, как пиявка обвила ей палец. Ева попыталась сорвать её. Бесполезно. Палец словно сковало стальной полосой. Такую не сдёрнешь, разве что вместе с костью.

– Не бойся, Дедятка! – успокоила её бывшая русалка. – Коснись пиявки в узкой части и решительно три пальцами! Ещё решительнее! Она так не любит… Видишь, разжалась! А теперь посади её на пуповину баранцу! Она обовьёт её и остановит кровь!

С пиявкой в руках Ева послушно шагнула к клетке. Баранец, резко шарахнувшись от неё, врезался в стенку. Клетка покачнулась. Ева остановилась, сама испуганная ничуть не меньше. Попыталась сказать баранцу что-то успокаивающее, но замолчала уже после двух фраз. Голос был какой-то прыгающий, врущий. Голос предателя. Магические звери на такие не реагируют.

Пламмель удивлённо присвистнул, зато Белава неудаче Евы обрадовалась.

– Вот! Что я говорила! У Дедятки тоже ничего не получилось! И нечего было на меня орать! – с торжеством воскликнула Белава.

Жижа в ванне шевельнулась и, нарушив все законы тяготения, взвилась фонтаном. Вокруг что-то неуловимо изменилось. Мир стал противнее. Ева почувствовала страшную вонь. Только что обоняние её было забито, а тут вонь нахлынула опять. Ева удивилась этому, но тотчас разобралась, в чём дело. Фазаноль перестал к ней примешиваться, потому что сообразил, что иначе баранец и Еву не подпустит к себе. И в этом Ева увидела свой шанс. Пока она будет рядом с баранцом – зловонная жижа не подслушает её мыслей. И Ева шагнула к клетке. Баранец опять отпрянул, но уже не с таким ужасом, как прежде.

– Я просто осмотрю рану. Хорошо? А потом уже определим, как быть… – пообещала Ева. – Она подбирала слова тщательно, будто баранец мог понимать человеческую речь. Слова – продолжение мысли, мысли – продолжение чувств, чувства – от движения сердца. Пока она себе верит – и баранец ей верит. – Я понимаю, тебе паршиво! Сидишь в клетке. Всего боишься, всё незнакомое, заперли. Мне тоже паршиво! Я тут тоже как в клетке. Вокруг какие-то хмыри!

Белава оскорблённо фыркнула, приняв «хмырей» на свой счёт. Дверца клетки была на замке, но Пламмель издали махнул рукой, и замок, расплавившись, стёк жидким металлом. Ага! Нервничает Ясень Перец! Наверняка ведь можно было и проще снять. Ева потянула дверцу. У баранца дрожала задняя нога, но оливковые искры почти не сыпались. Ева понадеялась, что он её всё-таки подпустит.

Она уверенно сделала шаг, но баранец внезапно подскочил, врезался спиной в крышу клетки и уставился на что-то позади Евы. Ева повернулась и увидела, что стена раскалывается длинным зигзагом. В разрез осторожно, чтобы не обжечься, протиснулся стожар. На плечах у него сидел малютка Груня, сжимая в руке поводок глухо клокотавшего Лайлапа.

Пламмель издал короткий крик и, вскинув руку с кольцом в форме змейки, выпустил в голову Филату яркую искру. Искра, летевшая точно в цель, изменила направление и попала в малютку Груню, впитавшего магию мгновенно и без остатка. Решив, что промахнулся, Пламмель выпустил ещё несколько искр, но и они тоже достались протоплазмию. Впитав пару сотен магров магии, малютка Груня довольно облизнулся.

Прежде чем Пламмель сообразил, что ему делать дальше, Филат схватил протоплазмия за ножки и взмахнул им как мокрым полотенцем. Изгибаясь в воздухе и удлиняясь, как может изгибаться только существо, лишённое костей, Груня ударил Пламмеля в грудь – и тот отлетел, словно лошадь лягнула его копытом.

Груня, вернувшийся на плечи стожару, сыто икал. Его глазки, сталкиваясь, бродили по мягкой голове. В момент удара он ухитрился вытянуть у Пламмеля кучу магии и малость опьянел.

Жижа в чаше затряслась, выпуская пузырьки газа. Так выглядел смех Фазаноля. А потом Ева услышала его голос. На этот раз Фазаноль явно хотел, чтобы его слышали все, поэтому голос не просачивался сквозь сознание Евы, прячась за её собственными мыслями. Его слышали все.

«Рад тебя видеть, Филат! Вижу, ты не утратил навыков! Надеюсь, ты пришёл, чтобы присоединиться к нам вслед за Евой?»

Вместо ответа стожар опять взмахнул Груней и ударил им в борт ванны, сокрушив одну из ножек. Ванна охромела, но устояла.

«Чего ты этим хотел добиться, не понимаю? Думал, протоплазмий втянет меня со всем моим рыжьём? Максимум он высосал бы несколько тысяч магров, а потом его бы разорвало!»

Филат, не слушая, размахнулся вновь, но ударить во второй раз не успел. Большой Грун, выдвинувшись вперёд, уставился на малыша Груню, будто подзывая его к себе. Груня стёк с плеч стожара, затрясся и, утратив форму, устремился к Большому Груну.

– Груня! Назад! Ты погибнешь! – срывая голос, крикнул Филат. Он прыгнул на Груню, но схватить его не сумел. Тот выскользнул из его рук. Превратившись в каплю, он докатился до Большого Груна, прыгнул и… слился с ним. Всё произошло мгновенно. Большой Грун стал ещё больше, малыш же Груня пропал.

– Он его убил! – крикнул стожар.

«Напрасно ты думаешь, что он умер! Протоплазмии если и живут, то не в нашем смысле. Два протоплазмия при встрече сливаются в одного. Напротив, если раздробить Большого Груна на тысячу частей, каждая из них получит отдельную личность. Но со временем все эти части, поглотив друг друга, всё равно станут единым целым».

Пламмель, отброшенный Филатом в угол, поднялся. Его пошатывало, но больше от злости, чем от ран. Удар протоплазмием он достойно выдержал. Разве что бакенбарды оплавились. Он взмахнул рукой, собираясь натравить на Филата Груна, но липкая жижа выбросила высокий фонтан.

«Не надо! Грун убивает скучно! Пусть это сделает голем!»

Пламмель провёл рукой по бакенбардам и с ненавистью засопел.

– Буеслава, займись! – приказал он.

Глава 23

Сносус демонтажникум и девушка-однолюб

Людей злит, когда им постоянно напоминают о том, что они сделали бы и без напоминаний. Например, человеку, который много рисует, говорят: «Ты ведь должен рисовать! Ты просто обязан!» Или писателю повторяют: «Ты хорошие книжки пиши! Вечные, с сердцем!» Или человеку, который с утра до ночи готовится в вуз, твердят про важность подготовки к экзаменам. Или художнику бубнят: «Ты добрые картинки рисуй, с чувством!» Или учителю: «Ты добру деток учи, не злу! Профессия педагога очень-очень важна!» Учительница сразу хватает бензопилу. Детки такие: «Ой, мама! У нас, кажется, учительница сломалась!»

Йозеф Эметс, венгерский философ

Каменная девушка шагнула к Филату и нанесла ему мощный удар кулаком сверху вниз, словно забивала гвоздь. Стожар мягко, как тряпичная кукла, уклонился. Клетка подпрыгнула. Буеслава подняла кулак и некоторое время задумчиво созерцала пространство под кулаком, как видно не веря, что могла промахнуться. Потом подняла ногу и попыталась доделать ногой то, чего не сделала рукой. И опять бедный «Зингер» сотрясся. Привидения в атриуме заметались, как осенняя листва под шквальным ветром, и из трещины в каменной плите впервые за долгие годы выплыл склочный старый доктор с зонтом, таинственно исчезнувший в «Зингере» в 1914 году при попытке сдать неисправную швейную машинку.

– Буеслава, назад! – рявкнул Филат голосом Пламмеля, однако каменная девушка даже не попыталась его услышать.

– Увы! – посочувствовал Пламмель. – Она не различает голосов, как мы не отличим звук треснувшего мрамора от звука треснувшего гранита.

Белава нанесла новый удар.

И снова Филат откатился. Двигался он легко и непредсказуемо, как если бы у него разом исчезли все кости. Кувыркался, увёртывался, проскальзывал у голема между ног. Ева начала надеяться, что Буеславе не хватит ловкости, но ошиблась. С каждым ударом мимо цели девушка-голем ускорялась. Камень, из которого она была высечена, разогревался. И чем больше он разогревался, тем яростнее и быстрее становились движения Буеславы. Уже дважды Филат избежал её ударов только чудом, а один раз она задела его при замахе, и он оказался на полу.

Откатившись, Филат атаковал Буеславу заклинанием «сносус демонтажникум», на которое потратил магра четыре рыжьём – сумма для него заоблачная. Заклинания такой мощности хватило бы на бетонную колонну, однако искры лишь скользнули по камню, с десяток раз обежали Буеславу вокруг, отыскивая брешь, и, не найдя её, погасли.

– Экранировано! – посочувствовал Пламмель. – Мы не для того потратили кучу магии на оживление голема, чтобы за два магра можно было его разнести!

– Не смей так говорить! Она не голем! Она самая красивая! – крикнул Филат.

Буеслава остановилась. Кулак её, почти сокрушивший Филата, застыл над его головой. Думала она секунд пять. Думала так напряжённо, что на её каменном лице появилось выражение – вещь совершенно невероятная.

Филат обрадовался, что отыскал ключик к женскому сердцу, и несколько подрасслабился. Оказалось, рано.

– Нет! Я уже любила! Это было больно! Во второй раз не хочу! – пророкотала Буеслава, и пинок каменной ноги отбросил Филата на стену.

Пламмель сострадательно всхлипнул:

– Увы, мой друг! Каменные девушки – однолюбы! Тут надо было додуматься, чтобы признаться ей в любви самым первым. Вообще в этом что-то есть – чтобы, шагая по городу, признаваться в любви всему, что видишь! Водам Невы, памятникам, монументальным строениям! Представь, в меня влюбились бы все големы Летнего сада. Ну или Медный всадник влюбился бы в Белаву! Вот уж была бы тяжёлая конница!

Филат пытался подняться. Буеслава неторопливо направлялась к нему, собираясь нанести добивающий удар. Рядом с Филатом бестолково толкался Лайлап. Поскуливал, прыгал из стороны в сторону. Стожар, словно пытаясь спрятаться за ним, обхватил его снизу за шею. В следующий миг Буеслава сгребла Лайлапа за шкирку и без усилия, точно щенка, отбросила в сторону.

– Я убью тебя быстро! – пообещала она Филату. Голос её звучал неразборчиво, будто проворачивались мраморные жернова. – Ты мне нравишься. Ты смешной, ловкий, и от тебя не пахнет вином! Всё же жаль, что ты признался мне в любви вторым!

– Как это трогательно! – поправляя волосы, всхлипнула Белава. – Я сейчас разрыдаюсь!

Каменная девушка сгребла Филата и, собираясь швырнуть его о стену, стала поднимать стожара над головой. Однако, прежде чем она подняла его, стожар сделал быстрое движение и коснулся её шеи, что-то застегнув на ней.

Буеслава застыла. Её руки разжались, и Филат относительно мягко соскользнул на пол. На шее у Буеславы синело нечто похожее на ленту. Ошейник покорности. Лайлап, избавленный от ошейника, грозно скалился на Пламмеля. Фазаноля же вообще воспринимал не как личность, а больше как жижу.

– Якорный бабай! Займись Ясень Перцем! – озабоченно трогая разбитый нос, приказал Филат. – Завяжи ему ножки бантиком, а ушки оторви себе на память! Считай, что он признался тебе в любви третьим!

Каменная девушка повернулась к оцепеневшему Пламмелю, но перед тем, как она добралась до него, жирная жижа вскипела. Тёмное облако окутало Буеславу и отшвырнуло её неведомо куда. Ева едва не ослепла от жара. В этом облаке явно было не меньше тысячи магров. Это в дело вступил Фазаноль.

«Умница! Я всегда верил в стожаров, поэтому и маму твою послал за баранцом!» – одобрила жижа.

– Мама не смогла – тогда я тебя уничтожу, дохлый хмырь!

Филат приплясывал вокруг ванны, зажимал нос и явно прикидывал, какой магией атаковать Фазаноля. И изредка пробовал то один, то другой способ, потому что магия его делала быстрые прощупывающие выпады, которые Фазаноль легко отражал.

«Тебе не надоело? Я сильнее тебя!»

– Где моя мать? – крикнул Филат.

«Охотно отвечу! В доме на Гороховой. Я изучил его пространственные карманы и конфликты измерений. Все они проходят через одну горловину. Когда Осьмиглаз с гарпией отбросили её, твоя мама могла застрять в единственном месте».

– Где?! – крикнул Филат.

«Я ничего не делаю даром. Могу тебе указать это место, если ты обещаешь выполнить для меня кое-какую работу!»

Голос Фазаноля двоился, смазывался. Он сразу звучал в сознании Евы, но как-то приглушённо, не так, как когда он обращался к ней напрямую. Ева поняла, что один текст озвучивается для неё, Белавы и Пламмеля, а другой, совершенно особенный, смешивающийся с его личностью, – для Филата. Сейчас Фазаноль подбирал отмычку не к ней, а к стожару. Остальным же позволял наблюдать.

Странные вещи творились с Филатом. Постепенно он перестал атаковать чёрную жижу и зажимать нос. Вроде бы и вонь слышать перестал. Теперь он бродил вокруг ванны, жестикулировал и разговаривал сам с собой:

– Плевать… Он обманет. Он всегда обманывал. Вначале верни мать, потом всё остальное!

«Правильное решение. Если в ком-то не уверен – плату надо получать вперёд! Но тут сделаем исключение! Оба дела можно выполнять одновременно!» – одобрил Фазаноль.

– Не верю! И чего ты на этот раз от меня хочешь?

«Законный вопрос! Нечто очень простое! Я хочу смотреть твоими глазами, когда ты отправишься за матерью».

– И больше ничего? Лжёшь!

Жижа зарябила.

«Только глупый человек думает, что оскорбления кого-то оскорбляют. Ты хочешь спасти мать?»

– Да. Но тебе не верю!

«Мне это безразлично. Ты согласен? По рукам?»

Из ванны высунулась чёрная липкая рука, такая же, как тянулась когда-то к Еве. Пальцы её были раза в два длиннее, чем у обычного человека.

– Не говори с ним! – крикнула Ева, бросаясь к стожару. – Ты сам предупреждал, что с Фазанолем нельзя говорить!

Филат взглянул на неё и отвернулся. Евы для него сейчас не существовало. Слишком много жижи Фазаноля проникло в лёгкие. Глаза стожара были как у пьяного. Ева потрясла Филата за плечи:

– Очнись! Он тебя растворяет!

– Я его обману! Не волнуйся! – с трудом произнёс стожар.

– Кого ты там обманешь! Думаешь, он не просчитал всего?

– Хорошо! Хочешь, чтобы я ему поверил – я так и сделаю! Но если не получится – это ты виновата! Я был против! Я говорил, что обманет! – пробубнил стожар.

Ева запоздало сообразила, что Филат слышит от неё какой-то другой текст. Фазаноль подменяет её слова. Или все, или часть.

«Прекрасно! Тогда тебе предстоит воспользоваться прямым ходом из «Зингера» на Гороховую. Моим ходом. Там могут встретиться некоторые виденьица, зато ты увидишь дороги, которыми хожу я. Не назову их проспектами, увы. Они довольно тесные!»

Пламмель, не прибегая к магии, с усилием сдвинул плиту. Открылся грязный и скользкий проход, похожий на сточные трубы под раковиной, забитые слизью.

– Чтоб я туда прыгнул, не зная, куда это ведёт?! Я там задохнусь!

«Не задохнёшься! Какая мне выгода, чтобы ты погиб в трубе, не выполнив никакой работы да ещё заткнув проход, через который мне предстоит покинуть «Зингер»? А убить тебя я мог бы прямо сейчас!»

– По рукам! – сказал стожар. – Смотри моими глазами – но только временно! Один час! Я подстраховался, так что не вздумай меня надуть!

Жижа плеснула. Один из пальцев чёрной руки истончился и коснулся лба Филата. Стожар покачнулся и схватился за это место.

«Ну вот мы и снова вместе! Теперь я смогу быть твоим проводником! Увижу всё, что видишь ты, и проведу тебя к матери! Ступай!»

Филат оглянулся на Еву, но Ева не была уверена, что он заметил её. Лицо у него было упрямое, отрешённое и вместе с тем решительное. Он шагнул к скользкой трубе, зажал пальцами нос и прыгнул в неё. Крик его раздробился во внутренних пустотах «Зингера». Дом забился, затрещал как швейная машинка, прострачивающая нитями дорожной разметки асфальтовую, охлаждённую дождём ленту Невского. Небо над Магтербургом кипело, молнии вонзались в Неву. В её свинцовых водах, как в корытце, болтались прогулочные катера. На каменном парапете Невы под проливным дождём сидел неизвестный науке молодой человек приятной наружности и, загадочно улыбаясь, ел чебурек.

Глава 24

Бэ-ээдный барашек

У меня есть личность, но она растворима. Это как маленькая деревянная чашка, плывущая в бурном океане. Я должна оберегать её от влияний извне. Должна наполнять её хорошими книгами и мыслями, избегая захлёстывающих волн, размытия, случайной болтовни, глупых фильмов, хаоса ничего не значащих новостей и т. д. А то моя чашечка очень легко опрокидывается, очень легко теряет себя. А потом ей очень больно и долго наполняться.

Из уничтоженного дневника Настасьи

Филат ещё скользил где-то в подвалах и фундаментах, пробиваясь от «Зингера» к Гороховой, от одного мистического дома к другому мистическому дому, а Еву вновь начали атаковать мысли. И были эти мысли самые благие.

Ей стало жаль бедного баранца, истекающего оливковой магией.

«Бедненький маленький барашек! Такой напуганный! Ему так нужна помощь добрых человеческих рук!» – подумала Ева и, чувствуя на пальце пиявку, стиснувшую его кольцом, шагнула к клетке.

Баранец жался в угол задом. Оливковая магия капля за каплей выходила из его повреждённого корня. От этой магии и клетка постепенно становилась оливковой.

– Бедный барашек! Я помогу тебе, бедный барашек! Не бойся меня! Я иду к тебе с добром! – произнесла Ева и, услышав себя со стороны, остановилась как вкопанная. Мысль эта была слишком переслащённая, слишком правильная, просто приторная.

Ева, как истинная цирковая, дочь дрессировщицы и гимнаста, не отличалась сентиментальностью. Более того, относилась к животным как истинный зоолог. Когда число животных у тебя переваливает за сотню, отношение к ним всё больше начинает напоминать военно-полевую хирургию. Например, видя скончавшуюся от старости белую мышку, ты не льёшь слёзы, а прикидываешь, что у тебя змея не ела уже вторую неделю…

Баранца голос Евы тоже не успокоил. Услышав, что к нему идут с добром дарить тепло человеческих рук, он затрясся ещё сильнее и выдал целый дождь искр. Одна искра обожгла Еве ногу. Недовольно завозился в углу громоздкий Грун. Пламмель отчётливо произнёс «Ясень перец!» – и тут же Белава завопила, что ей подпалило волосы.

Боль от ожога отрезвила Еву.

– Ах ты шашлык мелкий! Думаешь, тебе одному больно? А ну перестал! – взвыла она, и баранец внезапно успокоился.

«Ага! – догадалась Ева. – Значит, те слова были словами Фазаноля!»

Жижа в ванне забурлила. Разоблачённый Фазаноль выдал такую волну смрада, что Еву совершенно затопило. Она потеряла способность рассуждать здраво. То ей хотелось вцепиться зубами в горло баранцу, то пережать ему вырванный корень пиявкой, то прыгнуть в ту же трубу, что и стожар. Она то смеялась, то плакала, то шипела, то внезапно обнаруживала, что делает руками хаотические движения. Желания смазывались, перекрывали и погашали друг друга, превращаясь во что-то незаконченное.

Фазаноль явно переборщил, выдав слишком много смрада. Нервное возбуждение быстро перешло в апатию. Уже через минуту Еве ничего не хотелось – только свернуться калачиком, принять позу зародыша и закрыть глаза. И именно это она и сделала. Легла рядом с клеткой, свернулась и просто лежала. Пламмель дважды подходил и тряс её, Белава на кого-то шипела, в Груне происходили сложные желудочные процессы. Что-то в нём бурчало, потрескивало. Но Еве было совершенно всё равно. Просто хотелось лежать с закрытыми глазами. Какой там баранец, какой Фазаноль? Реально сейчас существовала только вонь.

Пик!

Что-то тюкнуло Еву по лбу. Пик! Снова тюкнуло! Не то чтобы больно, но неприятно и настойчиво. Ева почему-то решила, что это дятел. А она дерево. Дятел сел на дерево и долбит себе дупло. Что же тут непонятного? После десятого «пик!» Ева всё же открыла один глаз. Деревянный молоточек с пищалкой летал вокруг неё и тюкал. И это тюканье складывалось в отчётливую мысль:

«Ты должна работать! Иди учи про драконов!»

«Ты что, издеваешься?» – вяло подумала Ева.

«Пик! Ты должна! Жизнь – это работа. Вначале ты боишься жизни и боишься работы, а потом работа становится в кайф! Пока боишься – нельзя любить, и в этом вся разница! Но надо прорваться сквозь страх! Не верь себе! Прорывайся!»

«Я не могу! Я вообще-то тут помираю!»

«Пик! Не верь себе! Ты прорвёшься! Каждый человек для чего-то предназначен. И он счастлив только тогда, когда делает работу, для которой предназначен. Порой ему кажется, что это не так, но это так. Твоё – это животные! Учись!»

– Пик-пик-пик! – сказала Ева, пытаясь поймать назойливый молоточек и отбросить его подальше.

Но молоточек-гармошка ловко отскочил. Ева же вместо него случайно сгребла рукой валявшийся на полу скомканный обрывок. Бумага была жёлтой, шероховатой, старой. Видно, когда-то обрывок занесло сюда из книжного в «Зингере». С пространственными карманами такое регулярно случалось. Хлопнешь ящиком стола сильнее, чем всегда, или толкнёшь бедром стеллаж – и начинаются «задвои» – просачивания из мира в мир.

Просто чтобы спрятаться от всего – от молотков, от голоса совести, от Фазаноля, от своего жизненного предназначения, – Ева развернула обрывок и начала читать. Она прочитывала текст раз за разом и не могла понять содержания.

«Юнкер был Ростов. Он держал одной рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть его тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мёртвого офицера».

Мысли Фазаноля не то чтобы отхлынули, но собственные мысли стали острее. Теперь она могла сказать: «Это вот ты! А вот это я!»

«А ведь хорошо, что я чувствую вонь Фазаноля! Пламмелю и Белаве она явно представляется не такой противной. И для меня эта вонь исчезала, когда я сливалась с ним!» – поняла Ева.

И эта мысль была уже отчётливой. Её мыслью. Твердя про драконов что-то нескладное, но всё же по теме, чтобы не злить молоточек, Ева поднялась на ноги, ужом проскользнула в клетку и приблизилась к баранцу. Присев на корточки и показывая ему свои руки, чтобы он привык к ним и не боялся, принялась молоть какую-то чушь, которая приходила ей в голову:

– Почему у Глызи Косорыла с Маг-ТВ всего один глаз? Ты знаешь, что у всех белых медведей был один общий предок по женской линии – бурая медведица?

Баранец внимательно слушал. Он воспринимал не слова Евы, а Евин образ в целом. Фазаноль пока не совался. Ева уже разобралась, что, пока она слышит вонь, всё более-менее в порядке. А как только вонь исчезает – значит, она уже с ним слилась.

Большой Грун дёрнулся так сильно, что дрожь прошла по всей комнате. Клетка затряслась. Ева, потеряв равновесие, вынуждена была опереться о днище клетки, попав пальцами в зелёную лужицу. Она торопливо отдёрнула пальцы, ожидая боли, но никакого ожога не было! Ага, значит, сама по себе оливковая магия не страшна. Опасны искры, которые рассыпаются от шерсти, когда баранец напуган.

Пиявка, кольцом сдавливающая Еве палец, внезапно разжалась. Подползла к оливковой лужице, мгновенно её втянула, раздулась и по ноге баранца деловито поползла к оборванному корню-пуповине. Она срывалась с шерсти, корчилась и опять начинала ползти.

Пламмель издал досадливый возглас – очень краткий, но Ева его услышала и верно истолковала. Оказавшись рядом с баранцом, пиявка слишком поспешила. Примитивная всё же сущность, вроде сдувателя. И по тому, как жадно она выхлебала лужицу оливковой магии, сразу можно было определить, что помощь пострадавшим баранцам явно не основная её магическая специализация. Оказавшись на пуповине баранца или на любом чистом участке его кожи, пиявка вопьётся и выделит ему в кровь нечто успокаивающее, чтобы баранец не ощутил укуса и не навредил самой пиявке. И это что-то сделает баранца смирным и послушным Фазанолю.

Надо было срочно что-то делать! Ведь у неё теперь куча оливковой магии! Как же скверно, что, имея магию, она не умеет её использовать! Даже не является магом, если на то пошло! Пиявка сорвалась, поползла по копыту. Ползла она, складываясь вдвое, изгибалась и нашаривала дальнейший путь. Ева попыталась сорвать пиявку, но та обожгла её такой краткой непереносимой болью, что она не смогла сжать пальцы и, вскрикнув, отдёрнула руку.

– Дедяточке больно! – фыркнула Белава.

– Пиявка и сама до него доберётся! Конечно, с девчонкой было бы лучше… От пиявки баран станет слишком тупым, нам будет с ним непросто, – услышала Ева голос Пламмеля, обращённый не то к Белаве, не то к Фазанолю.

И опять Еву начали одолевать безумные мысли. Одновременно она перестала ощущать вонь. Значит, снова Фазаноль атаковал её. Эта атака была самой сильной. Видимо, Фазаноль уже понял, что к баранцу её подпускать нельзя. Союзник она ненадёжный.

Ева упала, поднялась, поползла. Она больше не видела баранца, ничего не различала. Ткнулась лбом во что-то твёрдое и осознала, что это прутья клетки. Теперь Фазаноль атаковал её не мыслями, а эмоциями и желаниями. Они разрушают быстрее мыслей, быстрее опьяняют и стирают личность. Ева то смеялась, то злилась, то начинала рыдать, то проделывала всё это вместе. То вдруг ей хотелось морковного сока… Почему сока? Отчего морковного? Об этом она не задумывалась. Но так хотелось, что она билась о прутья клетки, забыв о баранце.

Пару раз Ева чувствовала, как пищащий молоточек совести тюкает её по лбу, чего-то от неё требуя, но она не понимала даже, чего он хочет. Какие занятия? Какие драконы? Кто такие драконы?

Слепо ползая в погоне за воображаемыми чёрными жуками, которых она желала теперь сильнее морковного сока, Ева случайно врезалась лбом в бок баранцу. На миг сознание у неё прояснилось, и, обхватив баранца руками, она лицом уткнулась ему в бок. Вжалась в него так, что дышала теперь через шерсть. Пахло от баранца бараном, и страхом, и травяной прогорклостью Теневых миров. Какие бедные барашки?! Какие добрые человеческие руки?! Теперь все эти пустые слова стали не нужны. Добрые руки сжимали доброго барашка. Руки тряслись, и барашек трясся. И оба искали друг у друга спасения.

В голове становилось всё яснее. Близость баранца выдавливала Фазаноля из Евы. Правда, теперь Еве поневоле приходилось сливаться с баранцом, нырять в него как в реку, потому что только в этой реке Фазаноль не мог затопить её своей зловонной жижей. Но всё же ощущать не просто рядом, а в самой себе сознание баранца было для Евы непривычно. Наверное, потому, что баранец отчасти являлся растением. И Ева почувствовала себя частью огромного полурастительного-полуживотного целого, живущего во тьме и тоскующего по свету. Где-то там, под землёй, были её корни, ей самой неведомые. Уходили они вглубь, бесконечно ветвились. В этих корнях была жизнь. Каждый отдельный баранец был глуп, но в совокупности с целым обретал мудрость. Мудрость не личностную, а мудрость листа, связанного через ствол со своим корнем.

Ева редко ощущала с кем-то из животных такое полное единение. Особенно с травоядными. «Чем ниже в пищевой цепочке ты находишься, тем меньше у тебя развит мозг. Поэтому я предпочитаю иметь дело с хищничками», – говорила мама. И правда, травоядное – оно либо жуёт, либо пугается, либо отвоёвывает себе пространство, на котором можно жевать и пугаться.

Но тут всё было сложнее. Баранец являлся промежуточником. Невольно втиснув себя в рамки сознания баранца, Ева обнаружила, что простое это сознание на самом деле огромно. Родился в Теневых мирах, оторвался от матери, как молодой побег от ветви. Почему родился, отчего возник – всё это были вопросы, лежащие за скобками бытия.

Баранец же, родившись, почти сразу поднялся на ножки. Рядом была мама. Он не знал, что это мама, но она кормила его молоком, в котором были растворены лунный свет и травяные соки. От этого молока ягнёнок с каждым часом становился всё сильнее. И в каждый следующий день они понемногу поднимались куда-то.

Баранец не ведал, что они пробираются в другой мир, к лунному свету. Он не знал, что такое лунный свет и зачем он нужен, но упорно стремился к нему. Человек вечно ищет объяснений. Если не находит их – злится. А горбуша для нереста идёт вверх по течению без объяснений, хотя сдирает себе о камни бока. Просто знает, что надо. И птицы летят на юг без объяснений. Надо. Вот и баранец просто шёл за мамой. Они пробирались, озирались, прислушивались. Порой пласты миров начинали неприятно пахнуть и распадались как гнилая листва. Тогда мама делала резкий скачок в сторону, и маленький баранец тоже его делал. Это означало, что недавно тут прополз змей. Здесь его ход, и надо обойти его стороной, потому что змеи постоянно проверяют и обновляют старые ходы. Они как кроты, бесконечно пробирающиеся в темноте и пожирающие всё живое, что выползет в их тоннели. Сами змеи не могут собирать лунный свет, но они могут сожрать того, кто этот лунный свет уже получил.

В какой-то момент им не повезло. Опять запах гнили, опять проваливающиеся миры. Баранец, уже привыкший, что надо сделать скачок, сделал его, и мама сделала, но рядом оказалась проплешина – место, где змей развернулся, чтобы ползти назад по тоннелю. Такие проплешины попадались не часто, но были особенно опасны. Миры там совсем не держали – трясина.

Мама попыталась выбраться, но не смогла. Вскоре появился змей и сожрал её. Баранца он не заметил. Тот затаился и лежал, больше он ничего сделать не мог. Лежи тихо – этому учит природа. Даже если хищник близко. Лежи – и авось не заметит. Будь мудрым камешком. И баранец был мудрым камешком.

Он лежал и ждал, а потом ощутил, что рядом есть кто-то ещё. Баранец не знал, что это мама стожара. Он не типизировал явления, не объяснял их и не искал между ними связи. Он понимал только «опасно» и «не опасно». Всё новое было опасным. Но этот кто-то хоть и мог убить, но не убил, стал заботиться о нём, и постепенно баранец перестал его бояться. Даже начал доверять, хотя и не так сильно, как маме. Маме он не то чтобы доверял – просто она была его частью, и он не задумывался о доверии. Он немного окреп, и они продолжили путь на поверхность, к лунному свету. Вот только дорогу теперь приходилось угадывать самому, и он, не имея опыта, порой ошибался.

Рядом что-то шевельнулось. Ева взглянула – и задохнулась от ужаса. Из ванны вздыбилось и застыло нечто, чему не было названия. Нечто, в чем ещё угадывался человек, но что давно уже не было человеком. Даже Белава перестала полировать ногти, и лицо её тревожно опустело.

«Хватит! Девчонку прочь! Баранца ко мне!»

Пламмель опомнился первым. Сам он к клетке подходить опасался.

– Чего стоишь?! Притащи сюда девчонку! – заорал он на Груна.

Большой Грун закосолапил к клетке. Он то шёл, переваливаясь, то полз как улитка. С ним явно творилось что-то, чего он и сам не понимал. Заметив приближение Груна, баранец затрясся и осыпал его искрами.

Оливковые искры прожигали в теле Груна дымящиеся дыры. Словно кто-то тыкал в сало раскалённым гвоздём. Если протоплазмий и способен был испытывать боль, на его действиях это никак не отражалось. Грун упорно двигался к клетке.

Ева зажмурилась, втиснула лицо в баранца – и откуда-то пришёл покой. Когда не можешь ничего изменить – пиши! Когда тебе больно – пиши! Когда страшно – пиши, и ты оторвёшься сам от себя! Увидишь себя со стороны. И над Фазанолем посмеёшься! Что он такое, как не терпеливый собиратель чужих сил и чужих страданий? Король иллюзий! Банковский деятель, способный сделать деньги даже из тени летящей песчинки, если эта песчинка будет в его распоряжении хотя бы десятую долю секунды. Он её продаст, перезаложит, перезаложит залог, застрахует, сам на себя подаст в суд, чтобы оттянуть расплату, опять перезаложит, опутает, продаст права, создаст компанию «Песок и Ко», перепродаст эту компанию ещё одной компании, тоже своей, возьмёт кредит на расширение – и так бесконечно. Смейся над ним и не бойся! Он боится смеха, как ночное животное – яркого света.

– Пишмагер! – воскликнула Ева.

Вот только ни пергамента, ни пера у неё не было, поэтому поневоле пришлось прибегнуть к устному творчеству. Но фольклор, в конце концов, тоже литература.

В большом и сумрачном тазу

Топил наш Фазаноль козу! —

шепнула Ева.

В ванне что-то плеснуло. Послышалось жалобное блеянье козы, провалившейся в жижу. Жижа сомкнулась вокруг козы, но сразу же брезгливо исторгла её. Фазаноль сам предпочитал планировать, кого ему топить, а кого не топить, тем более что коза возникла с участием оливковой магии.

Коза заблеяла и принялась носиться, поочерёдно поддевая на рога Белаву и Пламмеля. В финале попыталась поддеть на рога Груна, врезалась в него и провалилась как в тесто. Большой Грун удручённо почесал живот, в котором теперь была ещё и коза.

Пишмагер с козой был так себе, на троечку, но Еве было важно убедиться, что он сработает. И обрести веру в себя. И она её обрела! Баранец – золотое руно! А золотое руно даёт удачливость! И кучу магии!

Гномы в тундре суп варили

И вокалом истерили! —

вдохновенно продолжила она.

Какие гномы? Почему истерили? Истинным писателям такие вопросы не задают! «Я так вижу!» – вот их ответ на все вопросы.

Баранец окутался оливковым сиянием, и вокруг клетки возник сводный хор гномов. Задымился огонь под котлами, закипел в котлах суп. Между котлами забегал дикий гном-кашевар, заросший до глаз ржавой бородой. Гном размахивал ложкой и ухитрялся и суп пробовать, и хором руководить.

Большой Грун приостановился, но, опомнившись, продолжил наступление. Гномы ему не мешали. Их больше волновала судьба супа.

В чаще леса под зонтом

Грун заснул глубоким сном, —

выпалила Ева. Стишки были так себе, но магию они вполне устроили. Баранец опять затрясся, рассыпая искры. Суповарная гномья тундра обросла лесом, сделавшись лесотундрой, Грун же разлёгся под зонтом и захрапел, сотрясаясь и дымя.

Поздней ночью два енота

Убивали идиота! —

вдохновенно продолжала Ева. Остапа, как говорится, понесло. По тому, как отлично получился у неё гномий хор, она заключила, что магии у неё полно. Можно не экономить.

Откуда-то появились еноты – очень серьёзные ребята, с бензопилами в маленьких лапках. Пару секунд еноты определялись, кто тут самый главный идиот, и, безошибочно выбрав Груна, устремились к нему. И, увы, исчезли в нём вслед за козой. Идиот оказался жизнеспособнее.

Грун наш скушал динамит.

Пузо больше не болит! —

азартно выкрикнула Ева.

Внутри у Большого Груна что-то рвануло. Взрыв он выдержал, хоть и раздулся так, что занял большую часть комнаты. Это его сильно озадачило. Раньше с пишмагером он дела явно не имел.

Обнаружив, что Пламмель вскинул боевой перстень, Ева поспешила его опередить.

Где-то в питерском подполье

Влюбился Пламмель в тётю Полю! —

выпалила она. Кто такая тётя Поля, Ева, как истинный пишмагерец, до этой секунды понятия не имела. Да и зачем? Пишмагия всё сделает сама! Тётя Поля сгустится из воздуха, имея только имя и статус тёти. Потом у неё возникнут возраст, профессия, биография, привычка сюсюкать, котик, метящий диван, аллергия на глютен, любовь к тортикам – и так тётя Поля будет конкретизироваться и улучшаться до тех пор, пока, заняв своё место в книге и прочно прописавшись в реальности, пишмагерцу она окончательно не надоест, но в книге запечатлится, ибо словесная магия – самая вечная из всех существующих.

Едва услышав про тётю Полю, Пламмель распереживался. Схватился за виски, прижал руки к сердцу. Забегал, раскидывая в стороны поющих гномов, и всё искал, искал кого-то, нервничал. А где-то в пространстве уже прорисовывалась тётя Поля с котиком и тортиком. И была она не трафаретная – и потому особенно реальная. В смешных очках и с ленточной татуировкой на бицепсе времён поисков себя.

Пламмель, всё на свете позабыв, метнулся к тёте Поле. Бедняга! Оливковую магию не блокируешь! Белава же, шипя как кошка, кинулась к Пламмелю. Ева пришла к выводу, что пришла пора подзаняться Белавой.

Белава целовала тряпку! —

начала она, но заблудилась в рифмах и замолчала.

– Нет!.. Не то!

Белава проглотила тряпку

И прожевала грязну тапку.

Тьфу! Сумароков какой-то лезет! Что за краткие прилагательные! Поймать бы корректора, который, руководствуясь дряхлым словарём, «тапок» правит на «тапку»! Ладно, давайте иначе!

Белава тряпку проглотила,

И тапкой грязной закусила.

Потом нашла большую тяпку,

Чтоб выковыривать ту тряпку.

В тряпках, тяпках и тапках Ева окончательно заблудилась, и магия тоже запуталась. Вот уж правда как у Носова: «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик!» Белава надсадно кашляла, давясь тапкой и явно не решив ещё, кого из троих ей тяпнуть тяпкой, когда разберётся с тряпкой. Кандидатов было целых три: Ева, Пламмель и татуированная тётя Поля, которая, хихикая, уже примеряла на Пламмеля свою шляпку и гладила его по щеке мягкой лапкой котика.

Ева отвлеклась на Пламмеля – и напрасно. Внезапно клетка закачалась. Одно из выпущенных Фазанолем щупалец поползло по потолку и, обвив клетку, рывком попыталось перевернуть её. Причём так, чтобы Ева, не устояв на ногах, врезалась в спящего Груна.

Грун проснулся и рванул.

Груню из себя вернул! —

вцепляясь в прутья клетки, успела крикнуть Ева.

Большой Грун, зевая, сел на полу. Клетка тряслась и переворачивалась. Ева держалась за прутья. От перепуганного баранца отделялись оливковые искры и как живые пчёлы садились на Груна. Что-то зашипело. Грун раздулся – и прозвучал взрыв. Он походил на громкий хлопок. Словно кто-то перекачал велосипедную камеру или вставил в грелку мощный компрессор.

Клетку сильнейшим ударом отбросило на стену и разбило вдребезги. Мир закувыркался. Сознания Ева не потеряла. Удачно врезалась в баранца, смягчившего удар, и вышло, будто она упала на подушки. Хотя когда рядом баранец, об удачливости лучше не упоминать. Удачливость становится опцией по умолчанию.

Огромная ванна устояла, но сильно накренилась на один бок. Жижа не вылилась, но выскользнула из ванны как огромная живая змея. Протиснулась липкими боками в трубу, всосалась в неё и исчезла. Ева не подозревала, что Фазаноль может перемещаться с такой быстротой. За ним едва взглядом можно было уследить. В комнате остались брызги. Ева опять вжалась лбом в баранца. Баранец пульсировал, разливая оливковую магию, и ей стало легче.

Капли взорвавшегося Груна, покрывавшие пол и стены, стекая, разделялись. Из одних капель собирался малыш Груня. Другие капли спешили проскользнуть в ту же трубу, что и Фазаноль.

Оркестр гномов и разлучница тётя Поля исчезли. Белава, только что гонявшаяся за тётей Полей с тяпкой, оставшись без удачливой соперницы, переключилась на Пламмеля. Решив обидеться, она швырнула в него одним из колец – не самым ценным, как сказал бы стожар, – и рванула к выходу. За ней заторопился опомнившийся Пламмель.

– Холёсий котик! Так и буду тебя называть! Иди к своей тухлой шляпке! Она тебя тортиком накормит! – восклицала Белава, с омерзением хохотала и на бегу царапала Пламмеля длинными ногтями. Она явно собиралась дорого продать прощение.

Малыш Груня, собравшись из капель Большого Груна, ковыляя, подошёл к Еве и уставился на неё и на баранца. Он был меньше прежнего, но тем не менее это был именно Груня. Он стоял рядом с Евой и любовно трогал её липкой ручкой. Еву это тревожило. С протоплазмиями, даже хорошо к тебе относящимися, всё очень непросто. Когда протоплазмий сообщает глазами: «Я так тебя люблю, что съел бы!» – это часто не шутка. Любовь у протоплазмиев желудочная, как, впрочем, и весь строй их мысли.

Зажатая между малюткой Груней и баранцом, Ева сидела и дрожала. Она ещё не осознала, что всё кончено, и поле боя осталось пока за ней.

Глава 25

Мама Филата

Здравствуй, любимый дневничок! Со свойственной мне скромной гениальностью я ввела понятие «антикорректировка»! Неправильная корректировка от противного, которая ломает человеческую жизнь! Как это работает? Допустим, у мамы в доме десять кошек. Повсюду лужи и шерсть. Вывод её детей: «Кошки – это зло! У меня никогда не будет даже хомяка!»

Или: «У меня куча непослушных братьев! Дети – зло!» – Антикорректировка: «У меня никогда не будет детей!»

Или: «Мой папа – жуткий зануда! Вечно что-то читает и бубнит!» Антикорректировка: «Сделаю всё строго наоборот! Выйду замуж за человека из аула, который не будет уметь читать!»

Короче, дневничок! Корректировки, безусловно, нужны, но без впадений в крайности. Если я в прошлый раз выстрелила в самолёт из зенитки и не попала, это не значит, что от зениток нет никакой пользы и в следующий раз нужно обстреливать самолёт котлетами.

Из уничтоженного дневника Настасьи

Когда говорят «такой-то свалился ей на голову», обычно подразумевается внезапный приезд. Однако сейчас это можно было понять буквально. Где-то наверху разверзлась неведомая хлябь, и вместе с потоком воды из прорванной трубы на голову Еве свалились Настасья и Бермята.

Настасья торопливо замахала руками, перенаправляя воду по другому адресу. Бермята осмотрелся. Убедился, что стрелять не в кого, и убрал свой красный магстолет. Потом они с Настасьей бросились к Еве и провозились с ней минут пять. Попутно Бермята занялся пуповиной баранца. Во всех его действиях проявлялся хороший ветмаг. Работал он уверенно и очень спокойно, и баранец подпустил его к себе, не осыпав обжигающими искрами.

– Убоись, призрак клинический! Ничего ужасного не наблюдаю! – сказал Бермята, обрабатывая рану. – Кровь остановилась бы и сама. Кстати, она как смола, превращается в янтарь! Обожаю эти переходные виды! Когда им нечего делать, они вполне могут подзаняться фотосинтезом.

– Как вы сюда попали? – спросила Ева, отворачиваясь, чтобы не нюхать нашатырь, который совала ей под нос Настасья.

– Деревяши провели, которые у лестницы стоят, – отозвался Бермята. – У них связь со всеми растениями и деревьями.

– «Зингер» же из бетона!

– Здрасьте! А балки? А перила, а стулья в кафе? А стеллажи? Да тут полно дерева, только оно в глаза не бросается. Весь вопрос в том, чтобы деревяши тебе поверили. Они магов недолюбливают, и есть за что, будем откровенны. Маги ведут себя мерзко, в стиле «Вареника-шизофреника». Мол, я такое всё млекопитающее, что для лишней вакуоли места нет! Вот и млекопитайся себе, бактерия кефирная!

– И как ты добился доверия деревяшей? – спросила Ева.

Бермята вдохновенно надул щёки, волосы его встопорщились, и лицо стало совершенно бетховенским. В голове у Евы неспешно загрохотал, задвигался басовыми октавами, заторопился фортепианным камнепадом, заплакал скрипками невидимый оркестр, исполняющий «Лунную сонату».

– Ну, знаешь ли… доверия! Ты меня обижаешь! Я использовал универсальную психологическую магию межвидового доверия! Сложная формула, я осваивал её много лет… – важно произнёс Бермята.

– Удобрений, что ли, бутылку выставил? – спросила Ева.

Бермята смутился:

– Выражайся точнее! Что такое, в сущности, удобрения, как не магия многих микроэлементов, разворачивающаяся в растительном желудке деревяша? Натуральный привкус азота, романтическое щекотание сероводорода, сложная до противоречивости гамма аммиака – и всё это в сочетании с причудливым вкусом минеральных биодобавок!

– Тебе б в пишмагер! Или рекламу писать! – оценила Ева.

Бермята довольно кивнул:

– Огнедышащий Мамай! Ещё бы! Вот где бы я развернулся! «Йогурт “Йося” с живыми бифидобактериями уже ползёт за вами! Успей съесть его первым!», «Набор волшебных палочек в футляре для зубочисток! Воландеторт даже не успеет понять, чем его ткнули!», «Ваша девушка хмурится? Шоколадка “Повидлыч” снимет с неё охмуряющий сглаз!», «Вода из козлиного копытца покажет всем истинное лицо вашего младшего брата!»

Ева посмотрела на баранца. Тот больше не дрожал. Даже отыскал где-то цветок в горшке и объедал его листик за листиком. Выражение морды у него было гурманствующее. Ну да что с него взять! Баран – он и в Африке баран! Как только за тобой перестали гоняться, появился повод поесть!

– Я победила? – спросила Ева, вспоминая юркнувшего в трубу Фазаноля.

Настасья очень в этом усомнилась:

– Хотелось бы, конечно, в это верить, но у меня что-то не стыкуется… Видимо, всё дело в оливковой магии. Вряд ли Фазаноля всерьёз могла одолеть толпа поющих гномиков. Взрыв протоплазмия? Это уже удар посильнее. Плюс, конечно, удачливость и пишмагер. Кроме того, там в переулочке сосредотачивается непобедимый отряд Люборы. Гипсуют Бонифация для новой атаки! На их месте я бы его забетонировала!

– А Нахаба?

– Куда ж без него! Стянул на Невский магспект всю магтербургскую рать. Плюс сказочники. Плюс толпа ведьмочек из косметических салонов. Напрасно улыбаешься! Это такая дикая дивизия, что им даже ножниц острых не дают!

Бермята позволил себе слишком энергично встряхнуть баранца и ойкнул, обжегшись искрой.

– Не, ну это перебор! Куда денем животину? – спросил он озабоченно.

– В Магзо, – сказала Настасья. – Вручим его Неверу! Пусть помидорчик порадуется.

– А он справится?

Настасья даже брови вскинула, так её возмутило это сомнение:

– Нахаба не справится? Устроит грандиозное геройское шоу. Двести пятьдесят увешанных оружием атлантов при поддержке новейших летающих магшин сопровождают отбитого у злодея барана к месту его постоянного пребывания в Магзо! Разумеется, не обойдётся без Маг-ТВ и прочих последних магвостей. И где-то в крайних рядах, очень скромный, на белом единороге, в промятых боевых доспехах, золотящихся трофейным рыжьём, будет ехать сам герой!.. Если Нахабе не дадут очередного звания, то лишь потому, что для этого пришлось бы снять его непосредственного начальника!

– Так ведь баранца не выпустят из Магзо? – спросила Ева.

– Само собой. Но ведь баранца и не удержишь. Когда он отрастит новый корень, то, возможно, уйдёт в Теневые миры. И в следующий раз появится уже там, где захочет сам. На какой-нибудь залитой луной лесной поляне, где никто никогда его не найдёт.

Настасья подошла к трубе, присела рядом с ней на корточки и стала внимательно разглядывать липкие пятна.

– Слизь Фазаноля! – сказала Ева.

Настасья покачала головой:

– Не спеши с выводами! Тут смесь слизи Груна, слизи Фазаноля и колодезной слизи. Колодезная слизь забивает проходы Межмирья. Миры не слишком любят открытые раны. Они начинают затягиваться.

Настасья подняла какую-то палочку и потыкала трубу. В первый раз палочка прошла насквозь, во второй раз во что-то упёрлась в том же самом месте. Настасья самодовольно откинула волосы назад. Весь её вид говорил: «Если не я, то кто же? Не то чтобы я самая умная – но ведь других кандидатов поблизости нет?»

– Ничего не настораживает? – спросила Настасья.

– Нет! – наивно ответила Ева. Правильным Ватсоном быть трудно. Ватсон всегда должен быть чуть-чуть, буквально на пять процентов, тупее среднего читателя, чтобы Холмсу приятнее было делиться с ним своими открытиями, а средний читатель, ощутив своё превосходство, подскакивал бы на диване и самодовольно восклицал: «Ну что же ты?! А я-то давно уже понял!»

– Разуй глазки! По мне, так здесь типичный такой задвойчик! Причём не обычный, а усложнённый! Напоминает велосипедный ниппель. С нашей стороны давление можно наращивать почти бесконечно, а с другой ничего не пройдёт.

– И зачем так сделано?

Настасья ответила не сразу. Слишком уж её интересовала труба, к которой Еве, откровенно говоря, и подойти было противно. Слизь, да ещё слизь шевелящаяся.

– Интересный вопрос! Конечно, здесь колодец в Теневые миры, и хорошо замаскированный. Всё-таки центр Магтербурга. Плюс, возможно, где-то существует ответвление в тайные убежища Фазаноля. Не в Теневых мирах, где-то поближе. Он обожает подземные лабиринты. Искать, куда он удрал, бесполезно, хотя Нахаба будет дёргать экспертов и требовать у них дорожных магий… Всяких там клубков Ариадны и тэдэ и тэпэ.

Настасья отошла в дальний угол помещения, подняла перстень и мягко сказала Еве:

– На твоём месте я бы пригнулась!

– Почему? – удивилась Ева.

– Я не настаиваю! Это скорее совет, чем требование. Всё сугубо добровольно! – сказала Настасья и выпустила искру.

В следующую секунду из трубы вырвался фонтан слизи, и все вопросы отпали сами собой. Меньше всех пострадали Бермята и Ева. Бермята – потому что успел выставить силовой щит. Ева же спряталась за баранца, который теперь обтекал вместо неё.

– Ниппель! – повторила Настасья. – Я же говорила, что ниппель! Стоит его отвернуть – и избытком давления всё выбросит наружу! Но всё же идея, я признаю, была очень средней.

На скользком полу шевелились две фигуры. Поначалу Еве показалось, что это медузы, но, всмотревшись, она определила, что это люди, только облепленные слизью. В одной фигуре она узнала Филата, другая принадлежала женщине, невысокой, крайне измождённой. Настасья и Бермята возились с ними долго, причём женщине уделяли гораздо больше внимания, чем Филату. Она надсадно кашляла и задыхалась, проводя рукой по лицу, точно его покрывала плёнка. Причём Бермята даже шутить перестал. По тому, как он бормотал и, потроша походную аптечку, перебирал медицинские магии, Ева определила, что положение серьёзное. Филат тоже выглядел не блестяще. Дважды пытался подняться на ноги – и падал. Ева помогла ему перебраться ближе к маме и придерживала его.

Филат сидел на корточках, опираясь на пальцы рук, и неотрывно смотрел на маму. Ева не могла определить выражения его лица. Оно было странное, но не настолько счастливое, как Ева ожидала увидеть. Брови, как и прежде, торчали ежиными колючками.

– Ну? – спрашивал Филат поминутно. – Ну? Как она?

Бермята отвечал односложно. Когда же Филат попытался, используя перстень, исцелить маме царапину на руке – вещь, в общем, несложная, – Бермята схватил его за запястье:

– Думай, что делаешь! Это тебе не стожарские штучки! Устроишь конфликт магий – мы ей не поможем!

– Но это только царапина!

– Две лечебные магии сразу работать не могут. Это… блин, я не знаю… всё равно как таблетку аспирина растворять в перекиси… Типа два лекарства лучше одного! – подытожил Бермята.

Прошло несколько минут. Движения задыхающейся женщины стали менее лихорадочными. Она больше не шарила рукой по лицу, сдирая невидимую плёнку. Дышала ровно и спокойно. Потом, сделав внезапный рывок, резким движением руки отбросила Настасью и попыталась вскочить.

Бермята торопливо выпустил зелёную искру и, воскликнув: «Дрыхомус!», погрузил её в сон.

– Фуф! – сказал он, вытирая пот со лба. – Пронесло! Только драки со стожаром нам сейчас не хватало!

– Зачем ты это сделал? – задиристо спросил Филат.

– «Дрыхомус» – заклинание безопасное. Лучше использовать «дрыхомус», чем успокаивать твою маму ручкой лопаты, пока она стожарской магией будет раскатывать нас по потолку, а ты будешь объяснять ей, что мы хорошие! – сказал Бермята, вытирая пот со лба.

– Что с ней?

– Убоись, призрак клинический! Не знаю. Может, ей кажется, что она всё ещё дерётся с Осьмиглазом. Или что мы все ей мерещимся. Я, конечно, подлатал её как мог, но твоей маме не стоит носиться туда-сюда, пока мы не покажем её нормальному целителю, – отозвался Бермята.

– Ты хороший ветмаг! Я тебе верю! – убеждая сам себя, произнёс Филат.

Бермята скорее обиделся, чем порадовался комплименту:

– Я зоомаг с некоторым опытом в ветмагии. По привычке ищу у людей чешую и огнедышащий клапан и щупаю, влажный ли нос. Не вали ветмага, зоомага и мага-целителя в одну кучу! Если художник способен хорошо сделать лаковую миниатюру, не факт, что он справится с покраской небоскрёбов!

Филат смотрел на маму. Ежиные колючки его бровей постепенно переставали топорщиться. Но всё равно что-то было не так. Ева достаточно уже его знала, чтобы это определить.

– Как же там паршиво, в Теневых мирах! Даже на самой поверхности и то паршиво! – сказал Филат. – И мама могла там находиться! Я бы сошёл с ума!

– Но у тебя получилось! Ты помог маме! – сказала Ева.

Брови Филата опять встали торчком.

– Да уж. Помог. Теперь мы с мамой квиты, потому что я… ТОЖЕ ВЗЯЛ МАГИЧЕСКИЙ КРЕДИТ, – глухо ответил он.

– Что-что ты сделал?!

– Ты слышала. Чтобы вытащить мать из Теневых миров, мне нужно было две тысячи магров. Никак не меньше! Мама застряла в трещине измерений, и её почти затянуло. Или две тысячи рыжья прямо здесь и сейчас – или всё! И никакого времени на размышления! Или – или.

– Фазаноль знал об этом, когда посылал тебя туда? Что тебе понадобится магия, которой у тебя нет? – спросила Ева.

Филат расхохотался.

– Знал?! Откуда?! – воскликнул он так ядовито, что голос его сорвался на визг. – Откуда бедному Фазанолю было об этом знать? Потому что, конечно, тогда бы он дал мне эти две тысячи! Что ему, жалко, что ли?

Филат махнул рукой, и голос его стал тусклым, словно он, кусками пропуская ненужный текст, начитывал техническую инструкцию.

– Сейчас во мне будто гигантский счётчик вертится… Знаешь, старые газовые счётчики с множеством дисков… крутятся, крутятся колёсики… Если я буду хорошо себя вести, мне со временем разрешат спать на газетках и грызть селёдочные хвостики!.. Представляю, как обрадуется мама, когда узнает, что кредит теперь взял я! – Его лицо исказилось.

– А если заплатить его прямо сейчас? – предложила Ева. – Немедленно! Сколько там сейчас натикало? Две пятьсот? Три? Мы можем взять у Нахабы! Или Настасья с Бермятой наскребут! Надо только поспешить!

Почему-то идея Евы, вроде бы такая логичная, не вызвала у стожара воодушевления.

– О да! Поспешить – прекрасная идея! Если мы очень поспешим и отдадим всё, что у нас есть, сможем заплатить процент с того процента, который набежал, пока ты это предложила! – сказал он.

Ева недоверчиво посмотрела на Настасью. Та невесело кивнула:

– Увы! Магические кредиты выдаются не для того, чтобы их отдавали! Иметь рабов экономически невыгодно. Рабы халтурят и вечно надувают хозяев. Их надо постоянно охранять, а то сбегут. А с кредитом дело другое – рабы усердно трудятся и стерегут сами себя, потому что куда они денутся! Ну и магры, само собой, капают…

– Но ведь мама Филата как-то отдала свой кредит!

– Разумеется. Но она работала на Фазаноля. А Фазаноль связан с теми, кто этот кредит выдаёт.

– Но какая у него была выгода? – спросила Ева, всё ещё не понимая. – Он же подсказал тебе, где её искать, и даже не очень обманул!

– Какая выгода? Подсадить меня на кредит! Он это сделал. Теперь он и мной сможет управлять, и матерью, которая меня не бросит! Получил сразу двух стожаров взамен одного, якорный бабай! И это ещё не всё! Я слишком поздно разобрался, зачем ему важно было видеть моими глазами! – Филат ударил кулаком по полу. – Фазанолю нужно было увидеть оборванный корень баранца! Как он там это назвал? «Тебя поджидают некоторые виденьица»? Уж этого добра было выше крыши! И всего прочего тоже! – Стожар дёрнул плечом и закрыл глаза, созерцая непрерывно вращающийся счётчик. Экономному Филату, который и два капа всегда тратил со скрипом, видеть такое было невыносимо.

– А зачем Фазанолю корень?

– Корень баранца ведёт в сердцевину Теневых миров. Он как грибница – имеет сотни ответвлений! И это не фантом! Это реально существующая дорога в нереальном мире! Подумай об этом! Держись корня – и ты не заблудишься. Раньше у Фазаноля не было этой дороги. Сейчас есть! И это не считая того, что он всучил мне магический кредит! Сволочь! – Кулак Филата дважды врезался в пол. Видимо, он применял магию, потому что плиты крошились. Ева подумала, что маг-целитель понадобится не только маме Филата.

* * *

Спустя два часа они всё ещё находились в «Зингере». В бывшем убежище Фазаноля теперь работали эксперты, остальные же переместились в атриум. Через прозрачную крышу пробивался лунный свет, в котором были видны странствующие по атриуму призраки. Одни были плотнее, другие же почти растворились, словно их выткали из молочного дыма. Те, что были поплотнее, назывались «прозрачники», или «медузники». Эти полуматериальные призраки порой были видны даже днём при ярком солнце. При столкновении с прозрачником человек ощущал, будто его обдало горячим паром. Вздрагивал, начинал озираться. Вечером же в полутёмном помещении прозрачника можно было принять за реального существующего человека.

Стожар не отходил от мамы. С ней возились сразу два светила – маги-целители, приглашённые Нахабой. Один был длинный и сутулый, похожий на циркуль, а другой – круглый, в штанишках как у Карлсона. Ева дважды обегала его кругом, чтобы убедиться, что у него нет пропеллера. Светила недовольно косились один на другого, но в конце концов сошлись на том, что положение серьёзное, однако шанс на положительный исход имеется.

– Только уберите, пожалуйста, этого юношу! Он нам мешает! – потребовал Карлсон без пропеллера.

– Это его мама! – возразила Ева.

– Его мамой она станет после того, как мы закончим лечение. Пока что она пациент! – строго сказал тощий.

В той части атриума, где помещались столики, проголодавшийся Бермята кормил макаронами по-флотски Бранибора, Бранимира, Браниполка и Бранислава. Макароны были приготовлены в магическом котелке, который вскипел прямо в воздухе. Вода для макарон по-флотски использовалась правильная, морская, из Балтики. Работающие в «Зингере» деревяши поначалу хватались за росшие у них на голове веточки и утверждали, что проносить, а тем более готовить в кафе свою еду нельзя, но Бермята выставил бутылочку цветочных удобрений – и оказалось, что в кафе можно всё что угодно. Даже петь туристические песни, в исполнении которых особенно отличились Пьеро и Мальвина. Правда, когда Пьеро запел Высоцкого: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной – идут лавины одна за одной», «Зингер» затрясся от фундамента и до крыши, и Пьеро попросили или помолчать, или немедленно снять все боевые перстни.

Явился Тибальд и от лица команды магсковских и магтербургских экспертов официально отрапортовал, что они напали на след. И место, где спрятался Фазаноль, будет вот-вот обнаружено. Нахаба благосклонно кивнул и, ссылаясь на авторитетное мнение экспертов, немедленно принялся докладывать это своему начальству.

– Вы что, правда найдёте Фазаноля? – шёпотом спросил Бермята у Тибальда.

– Место-то, безусловно, найдём! Место, а не Фазаноля! – так же тихо поправил Тибальд. – Фазаноля там, конечно, уже не будет. Да и вообще в Магтербурге я бы его уже не искал. Молнии не бьют, магическое поле улеглось… Значит, его тут и нет…

– И Нахабе это известно?

– Само собой. Но он доложит, что Фазаноля лишили ещё одной его базы, что Фазаноль выдавлен из Магтербурга и, освободив от него город, мы одержали очередную впечатляющую победу. Как доказательство приложит фото этих развалин… Кстати, маленького протоплазмия я бы на вашем месте убрал! А то он тут топчется с голодным видом и распугивает ребят!

Явилась Любора, уставшая и измотанная, и, не найдя свободного стула, уселась на колени к Тибальду.

– Ну-ну! Не надо нервушек! Все хором начинаем меня жалеть! – велела она.

– Ты у меня маленькая и бедненькая! – послушно сказал Тибальд.

Любора почесала могучий бицепс и в целом с ним согласилась.

– Тибальдик, солнышко! Когда ты наконец подаришь мне обручальное колечечко? Не только же колечечки от гранат дарить! – произнесла она ворчливо.

– Опасно! Обручальное кольцо может войти в конфликт с твоими боевыми перстнями! – неосторожно ляпнул Тибальд.

Любора нахмурилась и начала ораторствовать. Посторонняя аудитория её не смущала. Жалобы у Люборы раскручивались по традиционному сценарию. Она резко перескакивала с предмета на предмет, меняла акценты и аспекты, меняла и сам предмет жалоб. Откуда-то вылезла мама Тибальда, вырастившая его эгоистом, затем вынырнул Пламмель, дальше пошла критика Фазаноля и опять Тибальда. Закончилось всё тем, что Любора решила обидеться и рывком встала. Тибальд охнул. Когда у тебя с колен резко вскакивает девушка весом восемьдесят кэгэ, да ещё в жилете-антимаге, это очень ощутимо.

– Не дразни меня, Тибальдик! – предупредила она. – Смотри, Тибальдик, как бы твои скелетики-художнички не вошли с тобой в конфликтик! Однажды они в очередной раз замуруют тебя в шкафчике, и тебя некому будет спасти, потому что я тебя брошу, и ты закончишь свою жизнечку одинокой пожилой вонючечкой!

Браниполк, Бранимир и прочие Брани соскучились, принялись глупо хрюкать и задирать Бермяту, утверждая, что его красный магстолет никуда не годится.

– У меня каждый запук непредсказуем! – обиделся Бермята, встряхивая внутри магстолета разноцветные шарики. – Да что вы, девианты двудольные, понимаете?!

– Как ты меня назвал? Да я умнее тебя! – заявил Бранимир.

– Если умнее, тогда повтори с первого раза: никотинамидадениндинуклеид!

– Запросто! – легко согласился Бранимир, пошевелил губами и отошёл, притворившись, что ему надо отогнать от «Зингера» любопытных магжуров.

С ним вместе вышла Ева. Рядом с ней, хромая на переднюю лапу, брёл медный пёс Лайлап и рычал на привидений, особенно на медузников, а также на Бонифация и снайпера Златана. Ева уже поняла, что приобрела собачку. Лайлап таскался за ней повсюду и не собирался от неё отходить.

На улице он культурно задрал лапку. Столб задымился, и на асфальте появились странные хлопья.

– Это ещё что за фокусы? – растерялась Ева. – А! Ясно! Пёс медный! Медь стоит в ряду напряжений после водорода, так что разбавленная серная кислота её не растворяет. В случае холодного концентрированного раствора кислоты образуется оксид меди, горячего же – сульфат меди, диоксид серы и вода… Ветмагу полезно знать химию! Видишь сульфат меди и диоксид серы – и сразу понимаешь, что твоя собачка медная, и чем её поить, тоже понимаешь…

Невский магспект постепенно оживал. В небе неспешно прогуливались элементали воздуха. Путаясь в страшной карабасовской бороде и опираясь на посох, мимо прошёл Ягнило. Еву главный магобор одарил приветливым взглядом, после чего коснулся рукой сердца и отвесил церемонный поклон. Болотница Клава, приехавшая вместе с Нахабой, чтобы прошвырнуться по магтербургским магвазинам, о чём-то говорила с местной кикиморкой. Это была культурная кикиморка, томная и в шляпке, держащая на поводке небольшого крокодила. Крокодил был мелкий, да к тому же ещё и мёрз. Почему-то кикиморка додумалась надеть на крокодила тёплую жилетку, не понимая, что он, как холоднокровное, от этого будет только больше охлаждаться. Временами она поливала его из бутылочки минеральной водой.

Ева пошла по Невскому в сторону Магсковского вокзала. Остановилась. Рядом с ней, как всегда внезапно, появился Филат. Ткнулся ей лбом в плечо и застыл. Он не плакал, он просто стоял так, готовый каждую секунду развернуться и умчаться, если Ева сделает что-нибудь не то. Это был странный жест, не нежности, а беспомощности и просьбы о защите. Это только кажется, что мужчины сильные. Мужчины сильны обычно в рывке. Долговременную же силу можно получить только от женщины.

– Ты вытащил маму. Это главное. А с остальным мы что-нибудь придумаем! – сказала Ева.

Филат благодарно кивнул. Это очень странно, когда кивает человек, уткнувшийся тебе в плечо. Кажется, что он тебя бодает.

– Хорошо, что ты сказала «мы»! В большинстве случаев, когда человеку плохо, ему говорят: «Ну ты справишься! Ты что-нибудь придумаешь! Мы в тебя верим!» А тут «мы»! Это обнадёживает!

Конец второй истории. Продолжение следует…

Петербург, Торики

Content

Дмитрий Александрович Емец
Обещание гарпии

Глава 1 Шлем-бацинет

Глава 2 Когда девушка не в духе

Глава 3 «Царь козявок! Директор букашек! Великий начальник всех таракашек!»

Глава 4 Настасья отвечает вопросом на ответ

Глава 5 ОМР при ММЦ имени Лиха Одноглазого

Глава 6 Кузькина мать, Мякишка и прочие якорные бабаи

Глава 7 Теневые миры

Глава 8 Крылатый свин, вампалы и хримтурсы

Глава 9 Ай, ромалэ!

Глава 10 Татарский овен

Глава 11 Домовой Еремеич

Глава 12 Творческая разновидность груна

Глава 13 Невеста тролля

Глава 14 Жених без невесты

Глава 15 Деревяши

Глава 16 Дом на объездной дороге

Глава 17 Душа Албыча

Глава 18 Мама сказала «хорёк» – и никаких сусликов!

Глава 19 «Не трогай бабушку! У бабушки кастет!»

Глава 20 Дом с ротондой

Глава 21 Кофе со всякими всяками

Глава 22 Изнанка дома зингера

Глава 23 Сносус демонтажникум и девушка-однолюб

Глава 24 Бэ-ээдный барашек

Глава 25 Мама Филата