Шарль Левински

Воля народа

Моему другу Зиги Остермайеру (1941–2017)

Ты был первым читателем всех моих прежних книг.

CHARLES LEWINSKY

DER WILLE DESVOLKES

Перевод книги осуществлен при поддержке Швейцарского фонда культуры «Про Гельвеция»

© Nagel & Kimche, 2017

© Т. Набатникова, перевод с нем., 2018

1

Вайлеман имел старомодную привычку иногда снимать трубку телефонного аппарата, хотя звонка не было, просто проверить, есть ли ещё гудок. Ходили слухи, что городскую телефонную сеть вообще ликвидируют, поскольку ею уже почти никто не пользовался, ведь у каждого мобильник или что-то ещё более современное, да у него самого тоже, без этого не обойтись. Когда в своё время отключили последнюю телефонную будку, он писал об этом статью, ничего особенного, «Конец эры» или вроде того, да статья в итоге и не вышла, потому что перед самым концом рабочего дня поступило экстренное сообщение, что некая трёхдневная звезда с трёхдневной же щетиной попала в клинику вовсе не с острым аппендицитом, а чтобы откачать лишний жир; так что для статейки места уже не нашлось. Курт Вайлеман сокращённо подписывался “kw”, и потому все, кто его знал, называли его Киловаттом. В те времена, когда ещё водились люди, знавшие его.

Дела давно минувших дней. Теперь он старый пень, старомодная развалина, хотя сам он титуловал себя, немного рисуясь, словом «ретро», тоже давно устаревшим, из текста бы его вычеркнули, потому что многим оно было уже непонятно. Или оставили бы, потому что в наше время уже никто не даёт себе труда откорректировать статью, едва допечатал – и уже в интернете. Электронная пресса – при одном этом слове у него закипала желчь.

При этом он вовсе не отвергал новшества, они его не затрудняли, он не закоснел, а всего лишь не понимал, для чего надо постоянно перестраиваться, если вещи и в прежнем виде хорошо работали. Например, этот коммуникатор, сверхсовременный прибор, который теперь полагалось иметь каждому. Только он один до сих пор ни разу не взглянул на эту игрушку. Пока голова на месте, зачем тебе этот вспомогательный мозг, так он считал, но реклама убеждала, что без этой штуки ты не полноценный человек. Правда, название «коммуникатор» они так и не смогли внедрить, швейцарский немецкий оказался сильнее, люди говорили «комми», то есть сотрудник офиса, и это подходило, офисный должен был проделывать множество дел, на которые у его шефа не хватало времени. Парикмахер, у которого Вайлеман стригся, донимал его перечислением крутых новейших приспособлений, и однажды он не выдержал, спросил: «И что, этой штукой и бриться можно?», но до парикмахера не дошло; во-первых, никто уже не понимал иронии, во-вторых, никто уже, считай, и не брился. Теперь достаточно было втереть специальный крем – и через минуту уже можно смывать с лица щетину и неделю после этого не беспокоиться. Сам он всё ещё пользовался электробритвой, и его домашний телефон должен был оставаться домашним телефоном, а не той игрушкой, которую всякий раз приходилось искать, когда раздавался звонок, потому что без провода у неё не было своего постоянного места.

Его старый аппарат Swisscom пока функционировал безотказно, и даже эта музейная штука умела больше, чем ему требовалось, в ней было десять кнопок для сохранённых номеров, тогда как Вайлеман даже после долгих раздумий не смог бы наскрести десятерых абонентов, которым он мог бы позвонить, как и не набралось бы десяти человек, которое звонили бы ему. Маркус со времени последней ссоры больше никак не проявлялся, было большой ошибкой вступать с сыном в политические дебаты; друзей у него много никогда и не водилось, а коллеги один за другим переселились на кладбище. А чтобы у кого-то нашлась для него работа – такое вообще случалось раз в сто лет.

Он был в том возрасте, когда из редакций звонили только по случаю чьей-нибудь смерти, когда им требовался некролог. «Вы ведь его ещё знали», – говорили эти молодые хлыщи по телефону, не обладая даже толикой такта, чтобы заметить, насколько обидно звучало это «ещё». Это означало: «другие из твоего поколения уже сгнили, только тебя забыли с собой прихватить». Иногда они даже не звонили, а посылали имейл, чаще всего без обращения; считали, видимо, вежливость вымершим видом, даже не давали себе труда писать полными предложениями, а то и разучились этому, вбивали только пару ключевых слов, фамилию покойного и число знаков, которые хотели бы получить, двенадцать сотен знаков, включая пробелы, на обычного покойника, а иногда и того меньше. Вот жил такой всю свою жизнь, бился над чем-то, чего-то достиг, а эти недоросли потом не удостоили его даже колонки.

В его время…

Вайлеман злился, ловя себя на этом «в моё время…», это был признак старения, а ведь он ещё не был стариком, хотя для подтверждения своих водительских прав ему уже дважды пришлось пройти полный медосмотр, совершенно лишняя процедура, машину он уже давно не мог себе позволить, да и зачем при современных автомобилях нужны права, он не понимал, этим машинам уже вообще не требовались водители, по крайней мере, в городе. «Контрольное обследование медицинской водительской комиссии» – вот тоже отвратительная бюрократическая формулировка, но если человек, не дай бог, владеет приличным немецким языком, они его отсеют ещё на стадии заявления, эти безграмотные служаки. Он сходил туда только из принципа, чтобы доказать себе самому, что он ещё в порядке, а перед этим выудил из интернета список минимальных требований, это просто наглость, сколько всего требовалось подтверждать, отъявленная наглость. «Что нет психических заболеваний. Нет нервных заболеваний с постоянными ограничениями. Нет слабоумия». Как будто в семьдесят лет человек автоматически впадает в сенильную деменцию. И оба раза он «с победными знамёнами», нет, не «с победными знамёнами», поправил он мысленную формулировку, это было тупое армейское клише, а просто с лёгкостью выдержал все эти проверки. У него и всё остальное было в порядке. А тазобедренный сустав, если станет хуже, можно будет когда-нибудь и поменять.

Он был собран, тотально работоспособен, но, увы, если они вообще о нём когда-то вспоминали, это значило, что кто-то определённо умер. И, вероятно, тот ученик-стажёр, который милостиво ему звонил – а они занимали теперь только учеников-стажёров, как ему казалось, а отставленные журналисты должны были радоваться, если им перепадёт случай повосторгаться для аптекарской газеты преимуществами здорового питания, – тот малолетний переписчик ленты новостных агентств, прежде чем взять в руки телефон, наверняка ещё и спросил у коллеги: «А он хоть жив ещё, этот Вайлеман?»

Да, он ещё жив, даже если порой и хочется извиниться за то, что ещё не позвонил в крематорий и не заказал своё устранение. Как бесполезный член общества, только обременяющий пенсионный фонд.

Временами, когда у него было дурное расположение духа, не буднично-серое, а воронёно-чёрное, он раздумывал, кого же они попросят написать некролог на него самого. Если, конечно, газетное место не понадобится для чего-то более важного, обручения певички или любовной аферы футболиста. При этом ему всегда приходил в голову Дерендингер, последний из старой гвардии, Дерендингер, с которым он постоянно цапался, поначалу из-за политических разногласий, а со временем – по привычке. Дерендингер высосет из пальца пару дружелюбных общих фраз, как и сам бы он сделал для Дерендингера, «журналист старой школы» и тому подобное, двенадцать сотен знаков – и крышка. De mortuis nil nisi bonum. «Bonum», а не «bene». Но латыни тоже больше никто не знает.

Лучше было бы самому написать свой некролог, думал Вайлеман, да он и пробовал, исключительно ради шутки, не хочется ведь терять навык, но двенадцать сотен знаков оказывалось слишком мало; кое-что он всё же успел сделать за долгие годы. Один тот случай Ханджина чего стоит, когда его расследование оказалось лучше полицейского, он вышел на верный след и вызволил из тюрьмы невинного, на одно это ушла бы тысяча знаков, никак не меньше. Он всегда хотел написать о том случае книгу, был даже запрос от одного издательства, но тогда он был слишком занят, а теперь, когда у него есть время для пачкотни, это уже больше никого не интересует.

Книги ведь тоже читать перестали, по крайней мере на бумаге, да и газеты люди почти не читают, настоящие газеты, которые утром доставал из ящика и спокойно штудировал за первым эспрессо, сперва политика и экономика, потом местное и в самом конце, на десерт, про спорт. Печатные газеты ещё были, на это у них пока хватало уважения к традициям, но вот только в ящики их больше никто не кладёт. Почтальоны вымерли, как вымерли миннезингеры или фонарщики, притом что после краха Европы было полно людей, не находящих себе работы, потому что они были просто люди, а не специалисты. Больше не было расчёта разносить газеты нескольким подписчикам по домам. А кому хотелось читать их по старинке, тот тащился к киоску, а если проспит, так газеты уже и распроданы. И тогда приходится читать газету с экрана, а это всё равно что целовать женщину сквозь гигиеническую накладку для губ.

Бумага, лучшее изобретение человечества, исчезала из жизни всё больше. В Цюрихской библиотеке всерьёз раздумывали, не пустить ли на макулатуру девяносто процентов фонда, поскольку все книги уже доступны в оцифрованном виде; и хотя предложение было пока что отвергнуто, его черёд ещё придёт, в этом Вайлеман не сомневался. И хорошо, что ты уже не самый юный, по крайней мере до этого не доживёшь.

Сам он любил запах старой бумаги, продолжал вырезать газетные статьи и сохранял их, хотя всё уже было в интернете. Для стопки бумаг на письменном столе ему не требовалась функция электронного поиска, он и не хотел бы такую иметь, с её помощью находилось только то, что ты конкретно запросил, чёткое словосочетание, а ведь при этом не сделаешь тех случайных открытий, которые и составляют самый большой интерес. И пусть это требует затрат времени – à la bonheur, время у него было, даже с избытком. Хотя люди и говорят, что с годами дни бегут всё быстрее, ему казалось наоборот; каждое утро он пытался полежать подольше, чтобы сократить время ожидавшей его скуки, но из этого ничего не выходило, получалось всё хуже и хуже; в его возрасте требуется больше сна, но получаешь его всё меньше; в этом было уже что-то от разговоров о предсенильном бегстве кровати.

Об этом следовало бы написать, автоматически подумал он и так же автоматически разозлился на то, что этот рефлекс всё ещё оставался жив в его голове. Ему следовало бы, наконец, привыкнуть к тому, что его текст больше никому не нужен, самое большее – некролог, да и тот лишь в том случае, если умерший принадлежал к рангу позавчерашнего сервелата, в лучшем случае чипполаты, короче, одни лишь мелкие сосиски. В случае интересных покойников он был не вхож в круг, зарезервированный для начальства; этот круг причислял себя к благородным перьям. Он не сомневался, что все они уже тайком кропают некролог на Штефана Волю, которому осталось недолго, судя по тому, что можно вычитать из больничных сводок. Некролог на Волю – вот было бы интересное задание, которое не втиснешь в двенадцать сотен знаков, и он, Вайлеман, сделал бы его совершенно иначе, не так, как уже заготовлено у них в компьютерах, осталось только подогреть. Он бы написал и критическое эссе, но не пытался бы, как это ожидается, посмертно влезать господину партийному руководителю в задницу. Но никто не закажет ему некролог на Волю, а если бы они и заказали, то не напечатали бы.

– «Напечатать» – старомодное слово. Скоро печатать не будут вообще ничего.

Он заметил, что произнёс это вслух в пустоту комнаты, и рассердился сам на себя. Кто начинает разговаривать сам с собой, это было его твёрдое убеждение, тот уже созрел для дома престарелых.

Потом зазвонил телефон – разумеется, когда он сидел в туалете. А как же иначе. Но заказ есть заказ, и с тех пор, как пенсионные выплаты уже вторично были сокращены, нельзя было позволить себе пропустить его. И Вайлеман прискакал в гостиную со спущенными штанами. В одинокой жизни есть свои преимущества.

2

– Вайлеман.

– Это Дерендингер.

Вайлеман быстро подтянул штаны, хотя в его старомодном телефоне не было камеры.

– А тебе-то что от меня вдруг понадобилось?

Слишком уж отторгающе получилось. Пусть он всегда собачился со своим старым конкурентом, всё же это был человек, с которым можно перекинуться словом на равных, а такие беседы случаются не каждый день. Но Дерендингер, кажется, не обиделся.

– Хотел бы встретиться с тобой.

– Зачем?

– Партию в шахматы сыграть. Как в старые времена.

Один-единственный раз он попытался с Дерендингером сыграть в шахматы, после скучной пресс-конференции, с которой оба улизнули, и это была очень короткая партия. Вторую они даже не начинали, слишком велика была разница в классе игры; он, Вайлеман, был тогда второй доской в объединении, а Дерендингер – зелёный новичок, попался на мат в три хода.

– Эй, ты ещё здесь?

В последнее время всё чаще случалось, что он посреди дела уходил в свои мысли и просто бросал начатое. Это всё от одиночества. Пару дней назад это случилось с ним в супермаркете «Мигро», он начал сканировать свои скромные покупки и потом…

– Алло?

– Да-да, я здесь. Просто я удивлён. Целый год я от тебя ничего не слышал, и вдруг ты звонишь и хочешь…

– Одну партию. Уж на это ты найдёшь время. Или ты как раз пишешь большой репортаж для Нью-Йорк Таймс?

– И где?

Раньше он всегда играл в Бойне на Хердерн-штрассе, это было неофициальное кафе их объединения, боковая комната, пустующая, если не было футбольного матча на новом стадионе Летцигрунд и сюда не набивалось фанов, желающих остудить охрипшие глотки пивом. Пока вся местность не стала потом востребованной и крутой и уютная Бойня не превратилась в модный ресторан. Больше он там не показывался. «Швейцарско-азиатская кухня» – для него это было не приманкой, а предостережением: что бы это могло быть – суши с картошкой «рёсти»? Обжаренные колбаски с пророщенной соей? Такого себе и впрямь не пожелаешь. Потом и само шахматное объединение распалось. Стали играть с компьютером, запрограммировав его на победу или на поражение.

– Алло? Вайлеман?

Надо бы ему отвыкать от этих отклонений мысли. Сам ведь всегда проповедовал молодым коллегам: «Главное, что должен уметь репортёр – это слушать».

– Я жду, что ты предложишь место.

– На Линденхофе.

– А что, там появилось какое-то кафе?

– Ну, поле, где эти большие фигуры.

Если и было что-то ещё хуже, чем шахматы с компьютером, так это шахматы под открытым небом, этот мини-гольф с площадкой в 64 клетки, где пенсионеры убивали своё пустое время. Он сам пенсионер, убивающий время, но пока не докатился до того, чтоб у всех на глазах передвигать по земле громоздкие деревянные фигуры. Знал он и этих шахматистов: они держались так, будто класс их игры был не меньше Elo-2000, корчили из себя знатоков, а сами не могли распознать английский дебют, который им подавали на серебряном блюде, гарнированный кресс-салатом, с ломтиком лимона в пасти.

– Нет уж, Дерендингер, если тебе приспичило проиграть мне партию, подыщи для этого какое-то более разумное место.

– Это важно, – сказал Дерендингер таким тоном, будто речь шла о жизни и смерти, – правда, Киловатт. Через час, идёт? В половине третьего?

– Мы могли бы…

Но Дерендингер уже повесил трубку. С возрастом впал в чудачество. Лучше всего было тут же забыть про его звонок, сделать вид, что разговора вовсе не было, они же, в конце концов, так и не условились. Но с другой стороны…

Может, из-за того, что Дерендингер назвал его «Киловаттом». Это прозвище уже все забыли. Или просто любопытство. Что-то необычное крылось за тем, что старый коллега – или конкурент, но ведь конкурент всегда и есть коллега, – по прошествии вечности вдруг позвонил и предложил сыграть в шахматы именно на Линденхофе. Шахматистом Дерендингер был никудышным, и если в сорок лет был таковым, то к семидесяти вряд ли вдруг стал Капабланкой. Да ещё этот умоляющий тон – от человека, который всегда задирал нос, «il pète plus haut que son cul», как говорят французы. Всегда важничал, потому что работал когда-то в Нойе цюрхер цайтунг, а тогда это было чем-то вроде журналистской аристократии. Нет, тут крылось что-то непонятное, да если даже и пустяковое, времени у него полно.

Через час на Линденхофе, он успевал.

«Самый жаркий июль с начала наблюдений за погодой», как говорили по телевизору, но это они говорили каждый год, поэтому он всё равно надел синий пуловер, растянутый, но очень удобный. С возрастом становишься мерзлявым. Но потом снял пуловер, а то Дерендингер ещё подумает, что он превратился в одного из этих неопрятных стариков, которым наплевать на свой внешний вид. Английский пиджак с кожаными латками на локтях хотя и не новый, но такого рода одежда со временем становится только лучше.

Выходя из дома – тоже допотопный рефлекс – он автоматически открыл почтовый ящик, хотя была среда, а почту приносили только по вторникам и пятницам; кто ж теперь шлёт письма? Кто-то всунул в щель лишь рекламную листовку, «Всем истинным швейцарцам!», это можно было сразу в мусорный бак, пусть и в глянцевом исполнении. Сама эта раздача рекламных листовок стала чем-то вроде фольклора, дань народному обычаю, пользы уже никакой. На большинство не действует.

Он поехал в город на трамвае, метро так и не построили, хотя планы были, но когда швейцарская экономика пошла под уклон, проект уже не финансировался. Но ему-то что, от Хееренвизен до центра на «семёрке» – всего пятнадцать минут. Это преподносилось ему как огромное преимущество, когда ему пришлось отказаться от своей прекрасной квартиры в Зеефельде, тот дом отреновировали в высшую лигу цен, играть в которой журналисту на пенсии было не по карману. Притом, что «на пенсии» в его случае было понятием весьма теоретическим, он слишком долго пробыл на вольных хлебах, а пробелы в пенсионных отчислениях – это вам не лакуны в зубах, которые легко перекрываются мостами. С тем, что раз в месяц капало на его счёт, можно было даже не заглядывать в магазин деликатесов.

Трамвай был забит, целый школьный класс занял все места, и, разумеется, никто из молокососов и не подумал уступить ему место. С другой стороны – стакан либо наполовину пуст, либо наполовину полон – в этом был и добрый знак: он явно ещё не выглядел старым и дряхлым, хотя лучше бы ему предложили место, а он бы на это ответил: «Спасибо, не надо, я постою». Пока что его тазобедренный сустав вел себя терпимо.

В центре все школьники разом вывалились вместе с ним – видимо, направлялись в муниципальный музей – там теперь, так пишут, не было продыха от посетителей, с тех пор, как история Швейцарии снова стала важным предметом в школе.

Он прошёлся пешком по набережной Лиммата, делать пересадку ради одной остановки не стоило. По пути попадалось много туристов, сплошь азиаты. Он когда-то запомнил, что разные национальности азиатов можно различать по углу наклона глаз: у одних стрелки на восемь-двадцать, у других на девять-пятнадцать, у третьих на десять-десять. Правда, он забыл, кто из них при этом японцы, кто китайцы, а кто корейцы. Забавно было видеть, как иногда вся группа туристов разом поворачивалась кругом, это походило на народный танец, но, разумеется, было всего лишь панорамным снимком, который они делали камерами своих очков. Не доходя до моста Урания одного из корейских японо-китайцев остановил дружинник «допопо» – за обёртку от жвачки, брошенную на землю, и азиат отреагировал на это не смущением, не стыдом, а приступом счастья, он подобрал бумажку, извинился, множественно раскланиваясь, и побежал догонять своих спутников, чтобы с восторгом поведать им о своём приключении. В своём дневнике, нет, разумеется на своей страничке Фейсбука он наверняка напишет: «Туристическая реклама ничуть не преувеличивает: Цюрих и правда самый чистый в мире город, почище Сингапура». Может, он выложит там и фото «допопо», находя его очень крутым, этакий приятный молодой человек в голубой униформе дружинника.

Вайлеман не жаловал этих добровольных помощников полиции, все они были карьеристы и упивались своей властью, а ведь мир не перевернётся, если клочок бумажки или окурок упадёт на землю. И без того кругом стало слишком чисто, слишком упорядоченно. В его юности был в одной популярной песне призыв – «побольше грязи!» Сегодня бы такую песню, пожалуй, запретили, нет, не запретили бы, а просто никогда бы не исполнили. Такие вещи регулируются теперь деликатнее, чем раньше.

Лестница наверх к Линденхофу показалась ему более крутой, чем раньше. Написать бы заметку об этом, предложить новый метод определения возраста – не по числу прожитых лет, а по тому, сколько раз ты остановишься передохнуть на таком подъёме. Но маленькие заметки были сейчас востребованы в редакциях примерно так же, как кровяные колбаски на конгрессе вегетарианцев. Ну и пусть, думать-то об этом пока не запрещено, use it or lose it. Донимают ли и других людей мысли о вещах, которые больше никому не нужны? Надо бы спросить об этом Дерендингера.

3

Но Дерендингера нигде не было, в том числе и среди зевак, которые толпились вокруг шахматного поля. Тут были сплошь мужчины, в том числе и молодые, все настолько праздные, что могли провести на Линденхофе целых полдня среди рабочей недели. Вайлеман давно подозревал, что официальные данные по безработице не соответствовали реальности; как только человека снимали с пособия по безработице, так он больше не числился среди безработных.

У него был намётанный взгляд, и положение игры он оценивал быстро, даже по этим непривычно большим фигурам, опыт есть опыт. Игра была в фазе дебюта, сицилианская защита в московском варианте, партия того сорта, что легко затягиваются во времени; очередь следующих игроков на этом игровом поле подойдёт нескоро. Неужто Дерендингер всерьёз полагал, что стоит только прийти сюда – и не окажется других желающих сыграть, останется лишь расставить фигуры, какая наивность с его стороны. Ещё и непунктуальный. «Через час», – сам же сказал, и если уж Вайлеман успел добраться, того же можно было ожидать и от Дерендингера. Он дал ему ещё пять минут. Самое большее – десять.

Он прибыл сюда, полный предубеждения против этих парковых шахмат, и теперь с удовлетворением отметил, что действительность оказалась ещё смехотворнее. Уже одно то, как шахматисты таскались с этими огромными фигурами, выглядело по-дурацки, а что касается комментариев зрителей – таких досужих болельщиков они в объединении называли ротозеями. Когда белые производили рокировку – в той позиции, в какой и по учебнику полагалось при таком дебюте делать рокировку, они комментировали этот ожидаемый ход с таким возбуждением, будто игра в шахматы только что была изобретена.

Ещё и толкались. Один ткнул его локтем в бок так, будто зрительское место у кромки поля было зарезервировано за ним. Вайлеман хотел огрызнуться на парня – надо иногда выпускать на волю своё плохое настроение, свежий воздух идёт ему на пользу – и уже повернулся к невеже, но это оказался Дерендингер, он стоял рядом, постаревший Дерендингер, даже массивная оправа очков не могла скрыть мешки под глазами.

– Явился-таки?

Дерендингер не ответил, казалось, он даже не услышал его, уставившись на игровое поле, как будто традиционная позиция была самым интересным, что он когда-либо видел.

– И как ты себе представлял, чтобы мы здесь…

Он не договорил фразу. Дерендингер сделал еле заметное отрицательное движение головой – будто прошептал «нет», но совсем не это заставило Вайлемана смолкнуть. Что-то загнанное было в лице Дерендингера, такой страх на нём отражался, что Вайлеман поневоле подумал: э, да мужик сильно напуган.

Но чего тут было Дерендингеру бояться?

Он сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз, это было на встрече ветеранов – одной из тех вечеринок, на которые Вайлеман ходил три раза, как он любил говорить: первый раз, последний раз и лишний раз; сплошь люди, живущие прошлым и докучающие друг другу своими победами, совершёнными в незапамятные времена. «И тогда я ворвался в главную редакцию и шарахнул кулаком по столу». На самом деле они, разумеется, стучались, вытягивались по струнке перед столом шефа и смиренно молчали, получая нагоняй. После пары пива они по очереди рассказывали, за каким хобби они проводят немереное свободное время – собирают марки или разводят кактусы. Когда очередь дошла до Дерендингера, он с неимоверной крутостью заявил: «А я всё ещё работаю. Занят одной большой историей». Ему, конечно, никто не поверил, но Дерендингер был не из тех, кому в лицо возражают. Авторитетная фигура.

И вот…

Он был слишком тепло одет для летней погоды: под пиджаком ещё пуловер. Но Вайлеману не показалось, что капли пота на лбу Дерендингера выступили от жары. То был холодный пот на бледной коже. И глаза его метались из стороны в сторону, будто он хотел удостовериться, что никто за ним не наблюдает. Когда он, наконец, что-то сказал, всё ещё пялясь на шахматные фигуры, его слова вообще были лишены смысла.

– Интересная расстановка, а?

Как будто знатока корчил из себя человек, который без шпаргалки не помнил, как ходят фигуры. Нет, слово «чудак» было недостаточно для его характеристики. С Дерендингером стряслось, как видно, нечто худшее, и нетрудно было отгадать, что именно. В интернете – разумеется, на такие вещи поглядываешь, даже если не хочешь, – было достаточно описаний этого расстройства. «Неумолимый Алоиз», так они называли Альцгеймера тогда, когда диагноз был ещё в новинку.

– Напоминает мне ту партию в Цолликоне, – сказал Дерендингер, по-прежнему не глядя на него.

Вайлеман не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был в Цолликоне. Полностью исключить это он не мог, ведь он отыграл множество местных турниров, а позже все они смешались в голове. Но если и бывал, то Дерендингера там точно не могло быть.

– Ну, ты помнишь. Та игра, чёрным был мат ещё до того, как белые сделали первый ход.

– Что-что?

– В шахматном клубе на Альте Ландштрассе. – Он подал ему знак, как заговорщик в плохом фильме, глазами и всем лицом, и повторил ещё дважды: – На Альте Ландштрассе, на красивой Альте Ландштрассе.

В голове у Вайлемана что-то шевельнулось, не прямое воспоминание, а лишь что-то схожее. Воображение, разумеется. Несколько лет назад он написал статью об этом механизме: достаточно спрашивать человека о чём-то довольно долго – и рано или поздно ему будет казаться, что он действительно это пережил. Иногда он может даже описать это, во всех подробностях. Но шахматная партия в Цолликоне? Нет, вот уж нет.

– О чём ты, вообще, говоришь?

Дерендингер не отвечал, всё ещё пялясь на игровое поле, где вот уже несколько минут не происходило ровно ничего. Белые не могли решить, то ли взять чёрного слона, то ли нет. Типичный дилетант, зачем он так играл, если не хотел размена слонов?

– Эй! Есть кто-нибудь дома?

Дерендингер вздрогнул. Он жестом подманил Вайлемана ближе к себе и пробормотал – так тихо, что тот еле слышал:

– Цолликон, Киловатт. Погугли, если не помнишь. Была тогда одна большая история. Во всех газетах.

Свихнулся, жаль. Как правило, Алоиз прокрадывается в мозги незаметно, но к Дерендингеру он, похоже, вломился с фомкой. Если человек вспоминает дела, никогда не происходившие, то не надо быть членом швейцарского объединения медиков, чтобы знать, что с ним стряслось. Дерендингер никогда не был ему особо симпатичен, но уж интеллект у него было не отнять. И вот он расфантазировался на всю мировую историю. Не противоречить, это самое лучшее в таких случаях. Кивать и улыбаться. И сматываться как можно быстрее.

– Ты должен провести расследование, – лопотал Дерендингер. – Проиграть всю партию ещё раз от начала до конца.

– Я сделаю, – сказал Вайлеман. – С первого хода до последнего.

Не возражать.

– Правильно. Поверь мне: получится очень интересная статья.

Ещё бы. Заметка о шахматной партии, которой никогда не было – да ради этого любая газета освободит тебе титульную страницу.

– Я позабочусь об этом, – сказал Вайлеман и сам заметил, насколько притворно звучит его голос. – Обещаю. Но сейчас мне уже пора, к сожалению. У меня ещё одна встреча.

Видимо, врал он не очень убедительно, взял неверный тон, поскольку Дерендингер с нарастающим волнением вцепился ему в рукав.

– Ты правда должен это сделать, – говорил он, и это опять звучало умоляюще, совсем как по телефону сегодня, – это важно. Нет вообще ничего более важного, поверь мне. Во всей Швейцарии нет ничего более важного. И поговори с Лойхли.

– Лойхли?

– Который тогда организовал турнир.

– Разумеется, – солгал Вайлеман. – Лойхли. Теперь я припоминаю.

– Хорошо, – сказал Дерендингер. – Вот и хорошо.

Белые, наконец, решились на размен слонов. В общей суматохе, пока оба игрока таскали свои фигуры, а зеваки отпускали свои комментарии, Дерендингер сунул руку в карман своего пиджака.

– Вот, – сказал он. – Чтобы ты не забыл.

Он вложил что-то в ладонь Вайлемана, что-то мелкое, остренькое, больно впившееся ему в кожу.

– Эй! Что это?

Но Дерендингера уже не было рядом. Как сквозь землю провалился, подумал Вайлеман и разозлился на себя за то, что его голова производит такие штампованные формулировки. В статье он бы вычеркнул эти слова и поискал бы более оригинальный образ. Ему пришлось довольно долго озираться, пока он не увидел Дерендингера уже на некотором отдалении – тот прокладывал себе путь сквозь толпу китайских – или японо-корейских – туристов, пока не скрылся из поля зрения за источником Хедвиги. Этот памятник недавно отреставрировали, о чём Вайлеман вспомнил только сейчас; фигура женщины в доспехах, свежеотполированная, блестела в предвечернем солнце. Всё, что было связано с патриотическими подвигами, рано или поздно реставрировалось.

Догонять Дерендингера не имело смысла, да Вайлеман и рад был избавиться от него. С такой-то кашей в башке… Он отошёл от шахматистов и заспешил к одной из парковых скамеек, которую только что освободила молодая парочка. Долгое стояние на ногах плохо сказывалось на его тазобедренном суставе.

Психи любят делать странные подарки. В одном интервью правительственный советник рассказывал, что одна женщина, совершенно незнакомая, каждую неделю посылала ему бумажный цветок, искусно вырезанный и склеенный из газетной бумаги. Колючий предмет, который Дерендингер сунул ему в ладонь, оказался одним из тех значков с гербом кантона, которые вошли в обиход пару лет назад, и теперь почти каждый носил на лацкане пиджака герб своего кантона, но сам Вайлеман – нет, он в принципе отвергал все явления моды. На эту тему он тоже в своё время поругался с Маркусом. Значок был с гербом Берна, и это означало, что значок не мог изначально принадлежать Дерендингеру, ведь носили значки своих родных кантонов, а Дерендингеры, как следовало из самой фамилии, происходили из Золотурна. Игла значка заржавела, то есть вещь была не новая. От эмали отломился маленький кусочек: у бернского медведя теперь отсутствовал красный язык. Должно быть, Дерендингер где-то подобрал значок и в своём безумии принял его за что-то ценное.

Вайлеман уже хотел выбросить подарок, но мимо как раз проходили двое этих голубых дружинников «допопо», а ему не хотелось платить штраф за «littering». Вообще-то даже странно, что они всё ещё используют эти английские выражения, притом что чураются всего иностранного. Но как бы ни называлось нарушение порядка, герб кантона нельзя было просто так швырнуть на землю, не то наживёшь неприятности. И он сунул значок в карман и закрыл глаза. Ещё минут десять погреюсь на солнце, подумал он. Время у него было.

4

Кровать была удобной, и Вайлеман её за это ненавидел. Это был недобрый знак, что тебе вдруг потребовалась такая удобная кровать; когда он был ещё молод, он спал в палатке на голом полу, ему и термическая подстилка не требовалась. А теперь ему пришлось заказывать эту больничную кровать, правда, они её так не называли, но в принципе это было ничто иное, как больничная кровать, кровать для дома престарелых, кровать модели «Следующая остановка – кладбище». Но удобная, это надо признать. Когда он устанавливал её в правильную позицию, он почти не чувствовал свои тазобедренные суставы, а если поднять верхнюю часть, кровать превращалась в удобное кресло для телевизора.

К сожалению, телевизионную программу не настроишь так, чтоб от нажатия кнопки всё становилось так, как тебе нравится; такого они ещё не изобрели. Можно было щёлкать по всем каналам хоть вверх, хоть вниз – и не найти ничего, что было бы тебе интересно, тем более по швейцарскому телевидению – или как оно теперь называлось – передавали всегда одно и то же, только названия меняли не реже, чем иной человек меняет носки. На одном канале готовили еду, заливаясь тирольским пением – или наоборот заливались тирольским пением, готовя еду, а по другому каналу гоняли какие-нибудь документальные фильмы по швейцарской истории, в Грандсоне благо, в Муртене отвага, а в Нанси бодяга. Иностранцы были ничем не лучше, если они вообще давали всю программу целиком, а не только трейлеры передач, которые будь любезен сам вылавливай потом из интернета.

Было бы разумнее прочитать хорошую книгу, но по вечерам его глаза уже отказывали. «В вашем возрасте приходится мириться с переутомлением», – сказали ему в университетской клинике, что на самом деле означало: «Для таких стариков, как вы, медицинская страховка уже не предусматривает дорогостоящего лечения». Поэтому всё-таки телевизор. На деревенской площади за длинными столами сидели люди под дождём, набросив поверх своих национальных нарядов прозрачные накидки, и раскачивались в такт деревенскому оркестру. Типичный повтор во время летнего отпускного застоя; про погоду сегодня нигде не сообщали. По второй программе…

Телефон, разумеется, звонит как раз тогда, когда ты только что удобно устроился. Если это опять окажется массовый обзвон, компьютерный голос, желающий что-то навязать ему и продать, страхование или членство в каком-нибудь клубе для пожилых, то завтра же утром он первым делом напишет едкую жалобу, солёную и перчёную. В конце концов, они взимают с него ежемесячную плату за то, что его номер избавлен от рекламы. Кровать имела дополнительную функцию подъёма, с лёгким принуждением опрокидывая тебя на ноги, а поскольку другая домашняя туфля куда-то запропастилась, он потащился к письменному столу полубосой.

– Вайлеман.

– Нам нужен некролог, – сказал молодой человек, судя по всему, лишь недавно переживший юношескую ломку голоса.

– С кем я говорю?

– А разве вы не видите это на вашем дисплее?

Разумеется, у его телефонного аппарата был дисплей, ведь он происходил не совсем уж из каменного века, но показывал он только номер звонившего, а не так, как современные аппараты – одновременно имя и адрес.

– Это Вельтвохе. – Таким тоном, как будто он говорил: «Это Белый дом». Или: «Это Ватикан». Притом что это была всего лишь газета, окей, самая крупная, но сам по себе тираж ещё не канонизирует издание в святые, а что касается традиций, которыми они так гордились – только из-за того, что они всё ещё носили в своём названии «вохе», неделю, хотя уже много лет выходили ежедневно, ещё не значило, что их основал сам Йоханнес Гутенберг. Но неважно, заказ есть заказ.

– Некролог, окей.

– Завтра к двенадцати дня. И, пожалуйста, с точным соблюдением объёма.

– Дюжина сотен знаков, объём известный.

– Максимум тысяча. Кажется, не такой уж важный был человек. Всё понятно?

– Ну, может быть вы будете так любезны и назовете мне фамилию этого человека.

Вообще-то использовать сарказм с такими людьми было сущим расточительством, у них ещё в школе журналистов выветривалось из мозгов всякое чувство юмора.

– Фамилию. Да, конечно. – Вайлеман слышал клацанье клавиатуры. Молодой господин помощник редактора вынужден был и впрямь наводить справки.

– Дерендингер, Феликс, – произнёс ломкий голос после паузы. – Вроде бы журналист. Но ведь вы еще знали его?

Кальвадос, который он держал в холодильнике на крайний случай, не был настоящим, хороший импортный продукт он давно уже не мог себе позволить. Произведён в Тургау, но дело сейчас было не в его происхождении. Ему неотложно требовался глоток от шока, и не один.

Дерендингер.

Ещё несколько часов тому назад он был еще жив, выглядел хотя и не очень здоровым, видит Бог, но и не смертельно больным. Он был не в себе, но от Алоиза не умирают, с ним доживают до преклонных лет, он знал случаи, когда уже следующее поколение попадало в дом престарелых, всё ещё неся ответственность за отца или мать, которые ничего не помнили и никого не узнавали. Нет, тут было что-то другое. Ведь они же беседовали, чёрт возьми, пусть это была не настоящая беседа, окей, Дерендингер подбивал его на какую-то глупость, но всё равно, а потом он ушёл, не простившись, через площадь. Что же могло после этого произойти? Почему этот тинейджер из Вельтвохе не сказал, что случилось с Дерендингером?

Его старый журналистский рефлекс всё ещё подсказывал ему тут же сесть за телефон и обзванивать – сначала семью Дерендингера, если у него ещё была семья, женат он, по его сведениям, не был никогда; или обзвонить больницы, одну за другой, не так уж их много в Цюрихе. Интернет всё ещё был последним, что пришло ему в голову, хотя он вполне управлялся с ним, но что поделаешь, сила привычки.

«Дерендингер, Феликс», – вбил он в поисковик и нажал на приоритет «за последние сутки».

Было даже фото, снятое на улочке Шипфе. Очертания тела, прикрытого парусиной, из-под которой вытекла кровь. Увеличив снимок, он даже смог различить надпись на искусственной ткани: «Лиммат-клуб Цюрих». Наверное, это было ближайшее место, где они смогли раздобыть кусок парусины. Дерендингер, должно быть, упал здесь внезапно, оступился и рухнул, или инфаркт, нет, не инфаркт, от него не истекают кровью, а просто оседают на землю.

Ни то, ни другое. Там было не одно, а несколько сообщений, от прохожих, которые случайно шли мимо и не упустили возможности тоже поиграть в репортёров. «Упал с Линденхофа», – в этом все они сходились. Один якобы даже видел падение своими глазами, воображала, такие всегда находятся при любом несчастном случае, но следы казались однозначными. Появилось уже и суждение городской полиции: «Предположительно самоубийство». Потерпевший, как считалось, поднялся на стену наверху, на Линденхофе, и спрыгнул оттуда вниз. О его мотивах ничего не известно.

Поднялся на стену так, что этого никто не заметил? Это не подходило к тому впечатлению, которое осталось у Вайлемана от вчерашнего посещения Линденхофа. Да, Дерендингер ушёл в ту сторону, мимо источника Святой Хедвиги, но там было полно народу, главным образом туристы, и все они непрерывно фотографировали. Сам Вайлеман со своей парковой скамьи не мог просматривать пространство до стены, но был уверен, что уж там-то то они тем более теснились; снимать панораму набережной Лиммата сверху, от Линденхофа, входило в обязательную программу любой городской экскурсии. И, несмотря на это, Дерендингеру якобы удалось сделать это, никем не замеченным? И даже если так: хотя бы на одном из этих туристических снимков его прыжок запечатлелся бы, да что там на одном, на дюжине, ведь эти люди начинали снимать уже за завтраком в отеле и отключали свои аппараты только ложась в постель. Не говоря уже о камерах видеонаблюдения, которые в городе охватывают каждый квадратный метр, поначалу были даже протесты против такой системы, но сопротивление потом как-то усыпили – может, потому, что камеры стали меньше и не так бросались в глаза, или просто потому, что люди увидели бесполезность сопротивления. Если на какой-нибудь отдалённой улочке кто-то бросит на землю окурок, на следующий же день по мейлу придёт уведомление о штрафе, а тут вдруг не оказалось ни одного снимка скандального самоубийства? «Полиция проводит следственные действия», это, конечно, было только колебание воздуха, Вайлеман за годы своей профессиональной работы начитался таких отчётов и больше не попадался на эту формулу. «Проводит следственные действия» означало: «Чего мы будем носиться сломя голову? Есть на свете дела и поважнее мёртвого старика».

Кальвадос из Тургау обжигал глотку, подделка была не очень удачной, но Вайлеман налил себе ещё один стакан. Было свинством, что полиция не восприняла этот случай всерьёз, для выписывания штрафов у них людей хватает, любой пьяница, не сумевший добраться до ближайшей туалетной кабинки, был им важен, важнее мёртвого Дерендингера. Если бы Вайлеман ещё работал в газете, он бы тут же сел и написал пламенную статью против такой дикой диспропорции, но написать такой же текст для интернета, где он стал бы одним из сотен тысяч склочников и придир, какие и без того уже плотно населяют его – на это у него не было охоты. Там нет читателей, по крайней мере настоящих; с тех пор, как достаточно нажатия кнопки, чтобы мигом опубликовать на весь мир любой мозговой пук, все они были слишком заняты тем, что пишут сами.

Ещё один стакан. Завтра он проснётся с головной болью, но плевать на это, такой некролог он при необходимости напишет и в коме. И без того было чистой наглостью заказать ему такое, тысяча знаков, этого хватило бы для собаки, раздавленной посреди дороги, но не для Дерендингера, который как-никак был кем-то вроде старшины журналистского цеха; точную биографию он бы выудил из сети. Дерендингер однажды несколько лет проработал в Германии, но Вайлеман хоть сдохни не мог вспомнить, то ли в Цайт, то ли в Вельт. Наверное, в Цайт, ему это больше подходило.

Неважно. Завтра.

Кухонный пол холодил его босую левую ступню, неудивительно, когда ходишь в одном тапке. В его прежней хорошей квартире при реновации встроили обогрев пола, кухню декорировали мрамором, а туалет, наверное, кристаллами Сваровски. Они прислали ему проект с подло-дружелюбным письмом, с ударением на «подло», мол, если он после перестройки снова хочет арендовать эту квартиру, то он, разумеется, будет приоритетным съёмщиком. При этом они точно знали, что он не мог себе это позволить. А где, собственно, жил Дерендингер? Вот так, знали друг друга целую вечность, а хватишься – не знаешь о человеке ничего, кроме того, что касалось профессии. Перечислить газеты, в которых работал Дерендингер – и всё, для большего места уже не хватит. Журналистскую премию он тоже один раз получал – или даже дважды? Это тоже надо перепроверить. Но личное? Ошибка индикации. «Ведь вы его ещё знали». Нет, на самом деле он его не знал, ведь не напишешь же, что Дерендингер был никудышный шахматист, а к старости ещё и свихнулся. Но ведь он был из старой гвардии, следующий на очереди, пожалуй, будешь ты сам, последний из могикан, и когда они будут искать кого-то, кто тебя ещё знал, они не найдут никого. Конец древка.

Не такой уж и отвратительный вкус у этого кальвадоса, когда к нему привыкнешь.

5

Такое ему ещё в детстве снилось, а потом не раз повторялось, некоторые вещи не меняются. Он мог летать, нет, парить – более точное слово, зависать на пару сантиметров над землёй таким человеком на воздушной подушке и летать по незнакомым улицам, а иногда – без всякого усилия – возноситься вверх по лестнице, это всегда было самое лучшее. Чувствовал себя при этом таким лёгким. И потом вдруг…

Он не знал, что именно его так внезапно вырвало из полёта.

Препятствие, да, это было препятствие, табличка с названием улицы, и как бы ему вспомнить, что на ней было написано…

Альте Ландштрассе.

Нет ничего удивительного в том, что событие дня преследует тебя и во сне. Сперва странное поведение Дерендингера, потом его смерть, а ему ещё и некролог писать, тысячу знаков. «Не очень важный человек», сказал тот нахалёнок. Притом что Дерендингер был как раз величина. Но обычный смертельный случай, не важно, как это произошло, не повод для броского заголовка, не то что рухнувший самолёт или смачное убийство.

Убийство.

Он не мог бы объяснить, какой механизм сработал в его голове, но внезапно все части сами собой встали на место. Всё это время мысль его шла по ложному следу, он рылся не в том ящичке; так бывает, когда встретишь на улице человека, про которого точно знаешь, что он тебе знаком, но не можешь вспомнить, откуда. Мысленно перебираешь картотеку коллег, а потом оказывается, что это школьный товарищ, с которым не виделись после выпуска, или аптекарь, у которого всегда покупаешь таблетки от головной боли, не важно, человек из совсем другого отделения твоей жизни. Но это произошло с ним только потому, что Дерендингер говорил о шахматной партии, а к шахматам это не имело отношения.

Цолликон, Альте Ландштрассе, это был адрес, где тогда совершилось убийство Моросани, с первого же дня историю так и называли, тут сочинителю заголовков не пришлось ломать голову, обозначение само напрашивалось из-за аллитерации Morosani-Mord. M & M. Когда же это было? Лет двадцать тому назад? Больше тридцати. Ты постарел. Столько всего изменилось с того времени.

В редакции тогда так и говорили: Мо-Мо. Момо, как у Михаэля Энде.

Если для Дерендингера в этом и заключалось всё дело, почему он не сказал напрямую? Старческое слабоумие? Или у него была причина говорить обиняками? Маскировка? Может, он говорил про шахматную партию, потому что в той обстановке это меньше бросалось в глаза? Но отчего Дерендингеру приходилось маскироваться? От кого?

«Сто вопросов не продвинут тебя вперёд, – гласит старое журналистское правило. – А единственный ответ продвинет».

Итак, по порядку. Если Дерендингер действительно имел в виду убийство Моросани, если просто принять это в качестве гипотезы, что ещё из этой истории он упомянул?

Самого Вернера Моросани, естественно. Президента-основателя партии конфедеративных демократов, государственного советника и успешного бизнесмена. Торговля сырьём. Мог себе позволить жить по одному из самых дорогих адресов страны, на одной из улиц золотого побережья, которые на первый взгляд даже не бросались в глаза, выглядели чуть ли не мелкобуржуазными, но лишь потому, что резиденции, которые прятались в обрамлении этих улиц, были повёрнуты к ним скромными боковыми флигелями, а роскошное основное здание и парк были деликатно скрыты за живой изгородью. Кто в Швейцарии показывает, чем он владеет, тот не настоящий богач. Моросани вывел на позднюю вечернюю прогулку свою собаку, далматинца, странно, что по прошествии стольких лет помнишь такие детали. Неподалёку от дома его сразил выстрел, всего один, прямо в грудь, и Моросани тотчас упал замертво. Никто не среагировал сразу, его соседи приняли выстрел за хлопок в зажигании двигателя, и только после того, как собачий лай никак не прекращался, кто-то вышел из своего дома с намерением поругаться из-за нарушения ночной тишины, он-то и обнаружил на тротуаре труп Моросани, труп и собаку, которая стояла над ним – над ним, а не рядом, тоже деталь, которая тогда впечаталась в память. История многократно пересказывалась, в газетах, по телевидению, а потом вслед за этим и в предвыборной пропаганде. Вайлеман даже помнил плакат с лужей крови, не оригинальное фото с места преступления, естественно, а постановочное, но своё действие оно возымело.

Убийца был эритреец, соискатель статуса беженца с уже полученным отказом, справедливым отказом, как потом оказалось, сугубо экономический беженец, которому на родине вообще ничто не угрожало. Уже было готово распоряжение о его выдворении из страны, в этом и предполагался мотив убийства: месть конфедеративным демократам, которые всегда выступали за ужесточение политики в отношении беженцев. То, что пострадал именно Моросани, было опять же почти иронией, поскольку внутри партии он в то время подвергался критике за свою чересчур либеральную позицию в вопросе иностранцев, ходили даже слухи о подготовке мятежа против него на очередном съезде. Как же звали того эритрейца? Вайлеман не мог вспомнить фамилию, помнил лишь, что имя носило какое-то смысловое значение, как, например, Феликс означает «счастливый», а сам он, Курт – «смелый».

Полиция явилась на место преступления большим нарядом, не то что вчера к Дерендингеру. Хотя в то время конфедеративные демократы ещё не имели такого веса, как сегодня, Моро-сани был важным человеком. Преступник пытался скрыться и на бегу открыл огонь по служивым и был тотчас застрелен. Поэтому судебного процесса не понадобилось, факты были ясны, в кармане преступника было найдено орудие убийства. Правда, другой соискатель статуса беженца позднее дал показания, что убийца якобы рассказывал ему: мол, какой-то незнакомец вызвал его в Цолликон – и он не знал, с какой целью. Может, речь шла о помощи с его заявкой на статус беженца, но в эту историю никто не верил, разумеется, слишком однозначным был отказ в ходатайстве и распоряжение о выдворении из страны. «Документально подтверждённый преступник», так это называлось у конфедеративных демократов, рекламно-технически правильно подобранное слово, потому что, с одной стороны, оно не было лживым, а с другой стороны, внушало, что у преступника длинный список судимостей, и он всегда был злонамеренным. Как же его звали, того эритрейца?

В каком-то из наносных слоёв газетных вырезок на его письменном столе наверняка отыскалась бы статья на эту тему, но когда ответ требовался срочно, интернет всё-таки был сподручнее.

Бисрат Хабеша его звали.

Вайлеман уже давно встал, повелев кроватному механизму катапультировать себя, и теперь сидел в пижаме за письменным столом.

Бисрат Хабеша. В тот момент, когда он увидел это имя на экране компьютера, всё воспоминание целиком восстановилось, ведь конфедеративные демократы тогда громогласно трубили о случившемся, на всех плакатах и во всех газетах. Имя Бисрат означало «благую весть», тоже ирония, поскольку в избирательной рекламе они использовали его как символ всяческого зла, угрозы Швейцарии, исходящей от нежелательных мигрантов, от людей, которые и не думали придерживаться наших законов и не останавливались даже перед убийством. Панихида по Моросани в переполненном Гросмюнстере превратилась в демонстрацию на эту тему, получился не столько поминальный обряд, сколько партийное мероприятие. Компьютер выдал множество картинок, венки из красных и белых цветов, и гроб, покрытый флагом Швейцарии. Воля тогда держал основную речь, очень эмоциональную, с трудом доведя её до конца, потому что его то и дело душили слёзы. Воля тогда был перспективным политиком, питомцем Моросани, и вот теперь он сам лежал тяжело больной в университетской больнице, и только аппараты поддерживали его жизнь.

Возникла неприятная мысль, что Воля сейчас такой же старый, как и сам Вайлеман.

Конфедеративные демократы тогда одержали победу на выборах, не только из-за убийства Моросани, но и из-за него тоже. То есть тогда был не просто криминальный случай, а нечто большее, гораздо большее, можно сказать: то был момент, когда в Швейцарии окончательно изменилось настроение. И Воля тогда очень скоро стал президентом партии, впоследствии пожизненным. «Воля народа». Этот оборот им не пришлось внедрять в массы, настолько он был естественным.

Если Дерендингер имел в виду эту старую историю – а он не мог иметь в виду ничто другое, иначе не говорил бы про «Цолликон», «Альте Ландштрассе» и что «Это было во всех газетах», – если дело действительно было в убийстве Моро-сани, тогда, может, это и было той большой историей, о работе над которой он говорил на встрече ветеранов. Тогда ему никто по-настоящему не поверил, но всё было возможно: может, Дерендингер, вопреки всему, что уже было об этом написано, открыл ещё одну деталь – может, о прошлом того Хабеши, или…

Или он просто впал в старческое слабоумие. Поиски Вайлемана в интернете показали, что Дерендингер получил свою первую журналистскую премию за материалы как раз об этом случае, так что было вполне возможно, что в своей путаной стариковской голове он переместился в то счастливое время; в мечты о том, как ещё раз в качестве выдающегося репортёра осуществить большой замысел, воображал себе геройскую историю, в которой сам играл главную роль. Это объяснило бы весь тот обезьяний театр, который он устроил вчера, со «встретимся на Линденхофе», и сделал вид, будто стал теперь папой римским в шахматах, вся эта деланная таинственность. В триллерах про шпионов, где тайные агенты опознавались всегда по абсурдным фразам, они всегда возвещали такие же прорицания оракула, «чёрным был мат, ещё до первого хода белых», ведь в этом действительно не было никакого смысла.

Это не содержало смысла. Автоматический голос корректора в его мозгу не успокоится, пожалуй, и на смертном одре. «Последний вздох» – всего лишь штамп, так он наверняка подумает в тот самый момент, когда будет этот последний вздох делать.

Но не важно, как это сформулировать: логически следовало принять, что устами Дерендингера вещал неумолимый Алоиз. Бритва Оккама: брать простые гипотезы, а не сложные. Дерендингер, должно быть, вспомнил о своём журналистском триумфе, а остальное дофантазировал. Прежде всего потому, что он называл какого-то Лойхли, который в его фантазиях играл, должно быть, важную роль, но это имя в связи с убийством Моросани нигде не всплывало, абсолютно нигде, а ведь Гугл его бы совершенно определённо выдал, даже если бы он был всего лишь ветеринаром далматинца Моросани. Запрос Лойхли И Моросани не дал ни одного результата.

Нет, не было никакого смысла в том, чтобы Вайлеман среди ночи бился над фантазиями слабоумного старика, не было смысла даже с учётом его несчастного случая со смертельным исходом; ничего, кроме простуды, он себе этим не наживёт. Лучше бы ему снова вернуться в постель, хотя он – судя по опыту – пролежит теперь несколько часов без сна; голову не так просто переключить в режим сна, как компьютер. А не поможет ли ему заснуть ещё один стаканчик кальвадоса из Тургау? Лучше нет, у него и так уже пересохло во рту.

Часы на церковной башне пробили четыре. Странно, как иногда развиваются события то в одну сторону, то в другую: сперва ночные звуки были запрещены в больших городах, потому что жители жаловались на нарушение покоя, а теперь они не только снова были разрешены, но даже предписывались: ради соблюдения традиций. Вайлеман потом ещё прослушал, как часы отбивали четверть пятого, половину пятого и без четверти пять, и когда на следующее утро он проснулся, совершенно не отдохнувший, его голова так и не ответила на один-единственный вопрос: не важно, был ли, не был ли Дерендингер свихнувшимся, но вот как ему удалось рухнуть с Линденхофа вниз так, что этого никто не заметил?

6

Производственная экскурсия в доме престарелых, вот как это выглядело, жалкая кучка отставных журналистов, собравшаяся на панихиду по Дерендингеру. Будь крематорий совсем рядом с кладбищем Нордхайм, прямо там бы и встречались и сообща могли бы ждать, когда дойдёт очередь до тебя. Долго ждать уже никому не придётся, думал Вайлеман, сам он был ещё самый живой из всех, но так, наверное, думал про себя каждый. Здоровались с обычными любезностями, и каждый из коллег, знавших его, поздравлял его с некрологом, который всё-таки был опубликован, хотя и на день позже, чем было запланировано. Комплименты подтверждали две вещи: первое, что все они были никудышными журналистами, потому что никто не заметил, что в истории самоубийства Дерендингера многое не сходится. И второе: их льстивые речи показывали, что притворщики не вымрут никогда. Некролог не был хорошим текстом, да и чего можно ждать от тысячи знаков? Разговоры велись тихо, как будто не хотели нарушить покой мёртвых, следовавших здесь один за другим с интервалом в один час. Вайлеману бросилось в глаза, что все, кроме него, прикололи себе значки с гербом своего кантона; Пфеннингер, которого он знал ещё по работе в Тагес Анцайгер, носил, невзирая на свою немецко-швейцарскую фамилию, герб Тессина. На самом деле сказать друг другу им было нечего, и разговоры скоро заглохли. И все сидели молчком, первые два ряда стульев оставались незанятыми, и только двое стариков уселись рядом, остальные оставляли между собой одно-два пустых места, можно было подумать, что старческие недуги заразны. «Старческим недугам» можно было дать и другое определение, думал Вайлеман, и назвать их «старческими литаниями».

Это называлось «панихида в зале 2», но в обозначении «зал» для помещения, в котором они собрались, просматривалась мания величия, оно было не больше школьного класса. Декор был выдержан в компромиссном стиле, а вернее сказать, ни рыба ни мясо, поправил его встроенный детектор дерьма, ни традиции, ни модерна. Видимо, сказали архитекторам, что всё должно иметь христианский вид, но быть при этом религиозно-нейтральным, и тогда им пришло в голову решение – витраж с мотивом солнца, который в плохую погоду казался не столь утешительным, как это было задумано. Почему, собственно, на похоронах так часто бывает дождливо, причём не только в телевизионных фильмах, там-то разумеется, но и в действительности? Передняя часть помещения была отгорожена барьером, и за ним, немного смещённая в сторону, стояла странно закруглённая трибуна, похожая на кафедру, которая решила отлучиться от церкви.

Они ждали не так уж долго, но в таких ситуациях и пять минут кажутся вечностью. Наконец дверь позади трибуны открылась, и вошёл мужчина в тёмном костюме, в своей торжественной обыкновенности, казалось, спроектированный теми же архитекторами, что и вся обстановка: поп в гражданском. С тех пор, как началась нехватка пополнения священнослужителей, город стал поставлять для панихид этих людей, так же, как власти предоставляют человеку водителя с катафалком. «Поминальный ведущий» – так это называется у них в ЗАГСе. В течение нескольких лет церковные общины возмещали нехватку пополнения импортными священнослужителями, индийцами или африканцами, но это не годилось, герб кантона на лацкане стал важнее духовной семинарии.

Служащий встал за пульт и что-то там искал – Вайлеману с его места не было видно, что именно, – потом достал из кармана бумажку и смотрел в неё – должно быть, у него был записан порядок действий. Потом он склонился над пультом так низко, что стала видна его круглая лысина. Наконец он нашёл искомое и что-то включил. Послышалось металлическое дребезжанье, как от неисправного механизма, стрёкот, который становился всё громче, пока мужчина наконец не отыскал другой выключатель, и скрипичная сюита Баха перекрыла шум. В полу рядом с кафедрой раскрылась створка, и гроб на некой каталке поднялся вверх, с небольшим рывком остановился, на покрывале одинокий, не слишком пышный букет цветов с сине-белой лентой. В последние годы Вайлеман принимал участие во многих похоронах коллег и сразу опознал её: то был нормированный последний привет цюрихского объединения прессы. В стареющем составе членов уже давно недоставало средств на венки.

Мужчина за кафедрой хотел приглушить музыку, но сделал это так неловко, что мелодия резко оборвалась посреди каденции.

– Извините, – сказал он, и его голос с лёгкой реверберацией донёсся из громкоговорителей, – прошу прощения. Я тут на подмене. Так-то я на регистрации браков.

В это мгновение позади всех сидящих открылась дверь, через которую они вошли сюда, и все присутствующие как по команде обернулись к вошедшей, которая совсем не подходила к остальному сообществу скорбящих. «Сообщество скорбящих» – не то слово, поправил Вайлеман свои мысли, это было не сообщество, да и особенно скорбящим никто не выглядел, вид был скорее усталым. Женщина – лет тридцати, на его взгляд, но, может, и старше – ничуть не смутилась всеобщим вниманием, даже не приняла его к сведению. Она прошла по короткому проходу между рядами стульев так самоуверенно, как кинозвезда прошла бы сквозь заполненный ресторан к заказанному столику, не замечая перешёптывания и взглядов со всех сторон. Рыжие волосы. Она на ходу сняла плащ, под которым оказалась юбка, коротковатая для такого повода, но, возможно, теперь так носят, Вайлеман в этом не разбирался. Когда она проходила мимо его ряда – он на таких мероприятиях старался сесть подальше, оттуда лучше наблюдать за происходящим, – ему показалось, что на него пахнуло облаком тяжёлого парфюма. Пачули, пронеслось у него в голове, хотя он не знал ни что это такое, ни как это пахнет. Женщина села в самом первом ряду и кивнула ведущему, как будто в её задачу входило подать ему сигнал к началу.

Родственница? Может, племянница. В таком случае надо будет выразить ей соболезнование.

Мужчина из ЗАГСа держал слишком длинную речь, всё время улыбаясь – видимо, по привычке, как на церемонии бракосочетания. Вайлеман коротал время тем, что предугадывал следующий штамп и давал себе балл за каждое попадание. Было тут, разумеется, и «незабвенный», и «будет жить в наших сердцах». Особенно смешно было то, что ведущий, так многословно превознося Дерендингера, постоянно забывал его фамилию и заглядывал в бумажку. В заключение, видимо, по привычке процедуры бракосочетаний, он прочёл стихотворение, в котором «вместе надо жизнь пройти» рифмовалось со «смех и слёзы на пути», да и в остальном эти стихотворные стопы спотыкались. Наконец всё это осталось позади.

Мужчина ещё раз нагнулся над пультом и на сей раз попал на нужные кнопки. На фронтальной стене две половинки двери разъехались в стороны, освободив проход, через который гроб медленно выехал наружу по утопленным в пол рельсам, навстречу сожжению, под звучание Канона ре-мажор Пахельбеля, только в фортепьянном исполнении, как видно, остальные инструменты пали жертвой мер городской экономии. Когда музыка отзвучала, ведущий с облегчением вздохнул, но забыл перед этим выключить микрофон, так что от сверхгромкого шороха присутствующие испуганно вздрогнули. Он сказал: «Извините» и ретировался через дверку за кафедрой, вероятно, радуясь возвращению к своим привычным бракосочетаниям.

Рыжеволосая женщина, кажется, всё-таки не имела отношения к семье Дерендингера. Она не осталась принимать соболезнования, а быстрой походкой двинулась к выходу, когда другие даже ещё не поднялись с мест. Надо будет посмотреть, что же такое пачули, подумал Вайлеман.

На поминки или хотя бы на круговую чарку после панихиды не приглашали, да и кто пригласит, а в окрестностях крематория и негде было собраться пенсионерам-завсегдатаям. Да если бы и было где, Вайлеман бы не пошёл. При разговорах в таких компаниях, где все уверяют друг друга, как плохо нынче обстоят дела с журналистикой и насколько лучше сделали бы всё они сами; где преувеличенно смеются над давними событиями, которые и тогда не были смешными; при всём этом полумёртвом оживлении тебе ещё неприятнее осознавать, как ты постарел. Пока другие расходились, разговаривая громче, чем до панихиды, он оставался сидеть, опустив голову. Пусть принимают за скорбь то, что в действительности было попыткой избавить себя от стыда. Он не хотел, чтобы после долгого сидения кто-нибудь видел, с каким трудом он поднимается с места, потому что его тазобедренный сустав опять ему отказал. Доктор Ребзамен советовал ему ходить с тростью, но с нею Вайлеман сам себе казался бы собственным дедушкой.

Когда потом кто-то около него остановился, ему поневоле пришлось поднять голову. То был ведущий панихиды.

– Извините, пожалуйста, – сказал он, – но вам придётся уйти. Сейчас начнётся следующая панихида.

В настоящей церкви подняться было бы проще, там можно было бы ухватиться за переднюю скамью, но Вайлеман справился и так.

– Хорошо, что я вас увидел, – сказал он ведущему. – Я хотел бы у вас спросить.

– Да?

– Стихотворение, которое вы читали, чьё оно?

Мужчина покраснел.

– Моё, – сказал он, застенчиво отводя взгляд. – Стихи – моё хобби.

– Хорошо. Очень хорошо. Кстати, слово «Rhythmus» пишется с двумя h.

– Разумеется. А почему вдруг…

– У меня сложилось впечатление, что вы никогда не слышали это слово.

То была дешёвая победа над безоружным противником, намного ниже достоинства Вайлемана, но время от времени это приносило облегчение – нанести такой вербальный укол и тем самым доказать себе, что ты ещё не совсем разучился играть с языком. Единственным, что испортило эффект, было мучительное отступление к двери. Раньше бы он после такой остро́ты развернулся и бодро зашагал прочь, но ведь раньше каждый шаг не причинял ему такой боли.

На улице его поджидала женщина из первого ряда. Дождь кончился, и внезапная яркость дня ослепила его так, что он опознал её только по аромату пачули – если это вообще называлось именно так.

– Вы, должно быть, Курт Вайлеман, – сказала она. – Феликс очень хорошо описал мне вас.

Он не сразу сообразил, что она имела в виду Дерендингера.

– Вы его родственница?

– Мы были знакомы.

– И он описал вам меня?

– Он говорил, вы единственный, кого не пришлось бы лишать журналистского удостоверения за бездарность.

Типичное выражение Дерендингера. Таким он был всегда: даже если он хотел сказать комплимент, он делал это в грубой форме.

– Я польщён, – сказал Вайлеман.

– Ничего вы не польщены. Вы немного задеты, но не хотите это показать.

У секретарши шеф-редакции тогда – её фамилию он сейчас не мог вспомнить – был в точности такой же тон.

– И вы поджидали меня, чтобы мне это передать?

– Я поджидала вас, потому что мне нужно с вами кое-что обсудить. Давайте посидим за бокалом вина?

– Где? Здесь поблизости и даже дальше нет ничего…

– Вон там стоит моя машина, – перебила его женщина. – А вино у меня уже отстаивается. Если вы не против выпить его со мной у меня дома? Там мы поговорим без помех.

7

Пока они ехали, она тыкала пальцами в свой коммуникатор. Наверняка новейшая модель; она была из тех, у кого подобные приборы всегда новейшей модели. Вайлеман был рад, что ему не приходится вести светскую беседу, он чувствовал себя не очень хорошо в этом автомобиле, который для него всё ещё был новомодным, хотя в Цюрихе вряд ли ещё водились прежние. Всякий раз, когда они вплотную приближались к впереди идущему автомобилю, он машинально искал, за что бы ухватиться. Рассудком он понимал, что система функционирует превосходно и не допустит столкновения, по крайней мере в городе и на автобанах – до просёлочных шоссе сеть электронного ориентирования так и не дошла по финансовым причинам, – однажды он даже написал статью про избыточность тройной системы безопасности, но в его организме всё ещё работали старые рефлексы. Если бы он мог позволить себе машину, это был бы старый самоходный рыдван, хотя налоги на него были выше, а в случае аварии не было страховых выплат.

Движение было плотное, как, впрочем, и всегда, но – он должен был это признать – рассасывалось оно быстрее, чем раньше, и встраивание с боковых улиц шло лучше. И всё-таки: сидящий в таком автомобиле уже не ехал, а лишь транспортировался, как почтовая посылка в одной из тех гигантских сортировочных машин, какую он осматривал однажды в Мюллигене для одного репортажа. Тобой просто манипулировали.

Окей, он сам позволил манипулировать собой, принял приглашение, не спрашивая, что с ним собираются обсудить, не спросил даже её имени. Неужто это было просто любопытство? Или это было связано с тем, что она была привлекательная женщина, чертовски привлекательная женщина? Бывают и более дурацкие причины, подумал он.

– Это пачули? – Только когда она изумлённо оторвалась от своего комми, он сообразил, что произнёс это вслух. Когда подолгу составляешь компанию лишь самому себе, в какой-то момент уже не замечаешь, что говоришь с собой вслух.

Женщина засмеялась каким-то горловым смехом, это звучало как воркование птицы.

– Что-что?

– Ваш парфюм. Это пачули?

– Очень сильный аромат, правда? Мне самой он вообще не нравится. Но Феликс так его любил.

– Дерендингер?

Она кивнула:

– Этот парфюм привёз мне однажды он. Вот я и подумала: на его панихиде… В какой-то степени из пиетета.

– Он покупал вам духи? – Этот вопрос, он заметил это лишь после того, как уже задал его, звучал невежливо; как будто он хотел этим сказать, что она не та женщина, которой кто-то подарил бы духи.

– Вас это удивляет?

– Я хотел сказать… он не был похож на человека, который разбирается в таких вещах.

И снова этот воркующий смех.

– Вы явно знали его не очень хорошо. А знаете, где пачули любили больше всего?

– Где?

– В борделях. Но потом этот аромат вышел из моды. Он очень назойлив. Когда мужчина возвращался домой, его жена и несколько часов спустя могла учуять, где он был. – Она говорила об этом так естественно, как будто было самым обычным делом беседовать о таких вещах с мужчиной, едва с ним познакомившись. – Кстати…

– Да?

– Пачули пахнут иначе. Более по-восточному. Если хотите, я дам вам их потом понюхать.

– С удовольствием, – сказал Вайлеман, но оттого, что это прозвучало слишком пылко, он добавил: – Ведь это, наверное, очень интересно.

Она опять засмеялась. Над ним? Что же было в этой женщине такого, что делало его таким нервным?

– Надеюсь, вас не смущает, что я предпочитаю беседовать у меня дома. В публичных местах никогда не знаешь, кто тебя слышит.

– У вас есть тайны? – Это должно было прозвучать как шутка, но она, кажется, приняла её всерьёз.

– Время покажет, – сказала она. – Так или иначе: незачем каждому знать, что нам с вами вообще есть что обсудить. И при всех этих видеокамерах…

– Не такие уж мы интересные люди.

– Это тоже ещё надо посмотреть.

– И даже если – ведь и на вашей улице тоже наверняка есть камеры.

– Это совсем другое, – сказала она. – Если увидят, что вы входите ко мне, они подумают, что вы мой клиент.

Она не объяснила, какого рода клиентуру она имела в виду, а он не переспросил.

Её квартира находилась в районе, о каком он мог только мечтать, не на самом верху холма миллионеров Цюриха, но всё-таки уже в районе, где арендная плата повышается пропорционально каждому метру над уровнем моря.

– Устраивайтесь поудобнее, – сказала она. – Я только хочу поскорее смыть с себя эти духи.

Гостиная, в которую она его провела, была обставлена старомодно. Он бы сказал, времён смены тысячелетия. Меблировка не подходила к образу, какой он составил о ней, он-то ожидал самого новейшего дизайна, например, тех кресел, которые самостоятельно измеряют вес и рост своего пользователя и автоматически подстраиваются к идеальной позиции, а на стене ожидал увидеть, скажем, одну из этих электронных рам, которые можно взять напрокат в Художественном музее, а в раму «вставить» любую картину из коллекции музея. Вместо этого – алюминий и чёрная кожа, как будто он в гостях у какой-то старой дамы. На низеньком стеклянном столике стояли наготове два бокала для вина. Она не сомневалась, что он примет её приглашение.

Был даже небольшой книжный стеллаж. Раньше, придя в чужой дом, он первым делом изучал корешки книг, они позволяли сделать множество выводов об интересах их владельцев, а когда теперь, что случается достаточно редко, его куда-то приглашают, там в большинстве случаев больше не стоят книги, а ведь у людей не попросишь позволения быстренько заглянуть в их читалки. Здесь были сплошь романы, при этом ничего современного, всё немного запылённое; у букинистов в отделе ХХ век тоже не нашлось бы ничего другого. Единственной неожиданностью было зачитанное издание в мягкой обложке с роковой картинкой: в конусе света уличного фонаря – как будто ещё где-то сохранились такие уличные фонари, кроме как на ностальгическом Латернли-вег на Утлиберге, – лежал в луже крови убитый мужчина. Нож в спине, гласило название книги, автор был некто Цезарь Лаукман, имени которого он никогда не слышал.

Поскольку женщина ещё не вернулась из ванной, он пробежал глазами первые несколько страниц: молодой путник обнаруживает труп, зарытый под осенней листвой – его повреждения были описаны в самых кровавых подробностях, – и прибывшая по вызову женщина-полицейская оказалась так шаблонно одарена крутыми изгибами фигуры, что без особого напряжения можно было предугадать, как через двести пятьдесят страниц будет выглядеть хэппи энд между этими двумя. Тотальная макулатура. Надо будет потом спросить, каким образом такая поделка могла затесаться среди Назову себя Гантенбайн и Как госпожа Блюм хотела познакомится с молочником.

– Это подарок Дерендингера.

Он не мог бы сказать, как долго она уже стояла в дверях и наблюдала за ним, держа в руках графин с красным вином. Теперь на ней была не короткая юбка, а длинный белый купальный халат, как будто она шла в сауну или в какое-то другое место, где главное было не в элегантности. Рыжие волосы она собрала в конский хвост. Она выглядела моложе, чем до этого, нет, на самом деле не моложе, но иначе, по-девчоночьи.

– Я откупорила для нас Сент-Амур, – сказала она. – Ничего слишком тяжёлого, подумала я, ведь ещё день на дворе. За это время он, должно быть, хорошо оттемперировался.

Давно уже он не пил такого хорошего вина. С его бюджетом ему хватало в основном только на вино с косовских виноградников.

Она отставила свой бокал, почти ничего не отпив.

– Я полагаю, вы хотите знать, для чего я вас пригласила.

Было много такого, чего ему хотелось бы знать о ней.

– Откуда вы знаете Дерендингера?

– Он был моим клиентом.

– Каким клиентом?

– Я специализируюсь на пожилых мужчинах, – сказала она. – Поэтому здесь такая старомодная обстановка. Чтобы они сразу чувствовали себя как дома. Я секс-терапевт.

Наверное, лицо у него вышло очень глупое, потому что она снова рассмеялась.

– При моей профессии приходится говорить околичностями, вокруг да около, – объяснила она. – Хотя никому не мешает, что она есть, но в налоговой декларации она должна называться как-то по-другому. Сто лет назад я бы, наверное, действительно пользовалась ароматом пачули.

Вайлеман по случаю панихиды повязал галстук, и теперь он показался ему слишком тесным. Естественность, с какой она это сказала, сбила его с толку.

– И Дерендингер был…

– Он откликнулся на объявление в интернете. Почему нет? И в его возрасте тоже есть потребности. А как с этим у вас?

Вайлеман всегда гордился тем, что его не так легко смутить и сбить с толку. Но с этим вопросом он вообще не знал, как обойтись.

– Мы непременно должны об этом говорить?

– У меня никто ничего не должен. Поэтому Феликс так хорошо себя здесь чувствовал. Со временем мы подружились. Он был интересным человеком, Феликс. – Она провела указательным пальцем по краю бокала. – Вы после его смерти уже были на Шипфе?

– Нет. А зачем?

– Я была там сегодня утром. Очень интересно, если посмотреть снизу. Я действительно хорошо знала Феликса, но в такое его достижение я не могу поверить.

– Какое достижение?

– Если он действительно бросился с Линденхофа на Шипфе, ему пришлось бы совершить прыжок с места на пару метров в длину. Иначе бы он застрял в кустах. Вы не задумывались над этим, господин Вайлеман?

8

Разумеется, он об этом задумывался. И сразу же отодвигал все свои соображения как можно дальше. Лет двадцать назад – да что там, ещё и десять лет назад одного этого несоответствия хватило бы для того, чтобы он пустился в погоню; как собака на свежую кость он ринулся бы на такую историю и обгладывал бы её до тех пор, пока не останется одна правда, но беззубый дворовый пёс научился довольствоваться маленьким кусочком, который ему милостиво кинут. Если здесь и была история – разумеется, здесь была история! – то она была слишком большой для старика. Время от времени некролог, тысяча знаков, включая пробелы, большего ему не полагалось.

И вот явилась эта женщина и поднесла кость ему прямо под нос.

– Если… – сказал Вайлеман и отпрянул от остатка фразы, как лошадь от слишком высокого препятствия. – Если…

«Если вы действительно в это верите, – хотел он сказать, – почему вы не обратились в полицию?» Но не следует задавать вопросы, на которые уже знаешь ответ, даже если от этого ответа становится не по себе, очень даже не по себе, даже если лучше бы стёр его, устранил саму мысль. Никто ничего не видел, как значится в официальных отчётах, любого свидетеля они отсекли бы – как и он сам – как ненадёжного, но этот свидетель просто был невозможен, что бы там на самом деле ни произошло, ни средь бела дня, ни при большом стечении народа. Если полиция утверждала, что у них нет ни малейшего следа, это могло означать только то, что они не хотели иметь этот след, что где-то наверху по каким-то причинам решено ничего не расследовать. Или хуже того: что-то знали, даже точно знали, но сами – активно или пассивно – были вовлечены в историю и поэтому хотели держать её под замком. И если всё так, было бы самой большой ошибкой допытываться именно там.

– То-то и оно, – сказала рыжеволосая женщина, и Вайлеман не знал, то ли он сам невзначай высказал мысль вслух, то ли она прочитала его размышления по лицу; в такой профессии, как у неё, надо признать, чутьё тренируется хорошо.

– Нам надо перейти на ты, – сказала она. – Я на ты со всеми своими клиентами. И хотя ты не клиент – на случай, если нас кто-то подслушает, это будет звучать убедительнее.

Она, конечно, была права. Если полиция замешана в смерти Дерендингера, то вполне допустимо, что частные разговоры прослушиваются, даже если в служебных заявлениях всякий раз подчёркивается, что они этого никогда не делают. Именно потому, что это постоянно подчёркивается.

– Меня зовут Курт, – сказал он.

– А меня Элиза. Как девушку из Моей прекрасной леди. Пожилой господин формирует молодую женщину по своим представлениям. Я нахожу это подходящим для моего ремесла.

– Но на самом деле тебя зовут иначе?

– Да, – сказала она. – На самом деле меня зовут иначе. Как меня называл и Феликс. Но для этого мы с тобой ещё не настолько сблизились.

Обычно при переходе на ты чокаются, бокалы с вином стояли и здесь, но традиционные жесты казались ему неуместными в этой ситуации, если учитывать тему, которую они обсуждали.

Элиза сказала именно то, о чём Вайлеман уже и сам думал, но её при этом не устрашал тот вывод, что Дерендингера, судя по всему, убили. У неё не было доказательств её теории, у неё не было ни малейшего доказательства, и как раз это полное отсутствие улик, в этом Вайлеману нечего было возразить, и делало подозрение правдоподобным. В конце концов, ведь они в Швейцарии, в стране, где ничто не превозносится так, как безопасность, а безопасность достигается через постоянное наблюдение, как внутри, так и снаружи. Только за последнюю неделю шестеро депутатов федерального совета выступали перед прессой, чтобы объяснить, почему необходимо ужесточение пограничного контроля, что есть указания на запланированные теракты, и ничего другого не остаётся. Швейцария была перманентно поднадзорным обществом, как раз потому, что при малейшей возможности подчёркивалась личная ответственность граждан, все заглядывали в окна друг к другу, и уже дети в школе наизусть знали номер телефона, по которому можно позвонить, если что-то покажется подозрительным или просто необычным. Государство ощущало себя заботливым отцом семейства, который следит за тем, чтобы никто из его детей не крал у другого жвачку, следит ради общего блага, о чём всегда охотно говорится в каждой торжественной речи по случаю празднования Первого августа. И в этом обществе людей, которые не делают ничего запретного и потому не могут иметь ничего против того, чтобы за ними кто-то присматривал, в этом обществе оказывается возможным, чтобы человек лишился жизни – тем или иным способом – и никто бы этого не заметил?

– Почему?..

И опять она ответила на вопрос прежде, чем он довёл его до конца.

– Почему я говорю об этом с тобой, а не с кем-то ещё? Потому что кто-то должен докопаться до основания дела. А Феликс говорил, что не знает лучшего дознавателя, чем ты.

– Дела давно минувших дней.

– Есть вещи, которым не разучишься.

– Посади меня сейчас на велосипед – и я упаду.

– Может, и стоило бы посадить. – Она подлила ему вина уверенным движением хозяйки. И потом, не выпуская графина из рук, сказала: – Расскажи мне про случай Ханджина!

Это требование грянуло громом с ясного неба, и поначалу он открещивался: мол, всё это старые песни, это было так давно, что уже перестало быть правдой, да и не время сейчас, ведь речь идёт о Дерендингере.

– Вот как раз поэтому, – сказала она.

Ханджин… Естественно, он всё же рассказал ей эту историю. Его уже давно о ней никто не спрашивал, а ведь дело действительно было особое, вершина его журналистской карьеры. Ханджин, сотрудник банка, не из крупных банкиров, которые тогда набивали себе карманы, а из среднего персонала, не особо симпатичный человек, но и не то чтобы несимпатичный, этого он не сказал бы, но не тот, с кем поехал бы в отпуск, педантичный делец, который – «И это не шутка!» – всегда по субботам готовил себе галстуки на всю неделю, это, собственно, исчерпывающе его характеризует, Ханджин состоял в бездетном браке, и его жена, которая поначалу казалась жертвой, а потом оказалась преступницей, во всяком случае подстрекательницей, вообще ему не подходила, нельзя было себе представить, как они могут ладить, он – скоросшиватель для документов, а она – он отнюдь не хочет сказать ничего враждебного по отношению к женщинам, но если бы такая отправилась ночью в бар, ей бы точно не пришлось платить за выпивку самой. Ханджин любил свою жену, говорил об этом на суде так часто, что с каждым повторением это становилось всё недостовернее, к тому же было много свидетелей тому, что они ссорились, не прилюдно, это было бы не похоже на сверхкорректного Ханджина, но любопытные люди водились и до того, как появился номер телефона, по которому можно позвонить обо всём подозрительном, и госпожа Ханджин выплакивалась перед соседками, буквально выплакивалась, Ханджин потом пытался объяснить её красные глаза воспалением век, от которого его жена страдала наряду с проблемами давления крови.

– Я не хочу вдаваться во все подробности, – сказал Вайлеман, – в моём возрасте легко переходят с сотых на тысячные, а все эти вещи вовсе не были решающими.

Решающим было то, что нашли в банковском сейфе Ханджина. Но, перебивал себя Вайлеман, ведь он рассказывал историю задом наперёд, а такому опытному журналисту, как он, это непозволительно, даже если ты уже давно превратился в старое железо. В правильной же последовательности событий дело было так: Ханджин однажды пришёл домой позже, чем всегда, что было необычно для такого заорганизованного человека; аккумулятор его машины разрядился, и ему пришлось ждать на станции техобслуживания. Он пытался предупредить жену по телефону о своём опоздании, говорил он на суде, но не мог до неё дозвониться и решил, что она вышла – в кино, может быть. Она часто ходила в кино одна; им нравились совершенно разные фильмы. Когда он, наконец, вернулся домой, уже после девяти вместо обычных семи, она лежала в гостиной на полу, без сознания и едва дышала. Он сразу позвонил в скорую помощь, её увезли в больницу, где в последнюю минуту вернули её к жизни. Пролежи она ещё немного, сказал медицинский эксперт, и она бы умерла.

– В судебном процессе и во всех этих вещах я вообще ничего не понимал. Тогда ещё не понимал. Меня послали на суд, потому что наша судебная репортёрша по какой-то причине отсутствовала. Тогда газеты ещё могли себе позволить специалиста для каждой области, судебного репортёра, научного редактора и литературного критика, тогда как сегодня каждый считает, что может всё, изображает из себя доктора Всезнайку со всей свой нагугленной мудростью, и при этом… Извини, ведь это тебе не интересно.

Она ничего на это не сказала, лишь улыбкой или кивком перебивая его монолог, который он когда-то повторял довольно часто, но эти маленькие жесты оказывали своё действие так хорошо, как будто она выставляла стоп-сигнал. Вайлеман поймал себя на мысли, что, может, было бы не так уж плохо не только разыгрывать из себя её клиента, но быстро запил это представление глотком Сент-Амура. В надежде, что эту мысль она не успела считать с его лица.

В больнице, продолжал он свой рассказ, в крови госпожи Хан-джин обнаружили следы высокоэффективного бета-блокатора, средства, которое при её низком давлении ни в коем случае нельзя было принимать и про которое она божилась, что не принимала, совершенно точно не принимала, наоборот. Наоборот – это было средство для повышения давления, которое ей прописал врач, в день по одной капсуле, и она аккуратно исполняла это предписание. После этого исследовали полупустую упаковку из шкафчика в их ванной, и оказалось, что не все, но несколько капсул были вскрыты, кто-то подменил их содержимое: средство, повышающее давление, подменили средством, понижающим его, в обоих случаях это были маленькие шарики. Технически это нетрудно было сделать, нужно было лишь разрезать гелевые капсулы тонким лезвием, а после замены содержимого снова склеить, и даже если результат окажется не вполне аккуратным, это ничего: кто же станет рассматривать капсулы, которые приходится принимать ежедневно. Бета-блокатор, который был причиной её обморока, понизил её давление ещё больше, и это экстремально низкое давление, продлись оно чуть дольше, могло бы с большой вероятносттю привести к остановке сердца. Ханджин, хотя он сам вызвал скорую помощь, был, разумеется, первым подозреваемым, ведь ванная была у них общая, хотя он клялся и божился, что не имеет к этому отношения, что любит свою жену и никогда бы не сделал ей ничего плохого. И нельзя было предъявить ему ничего доказательного, или нельзя было бы, если бы он в свою очередь не слёг больным, от волнений, видимо. Во время его отсутствия в банке искали какой-то договор или что-то вроде того, Вайлеман забыл, что именно, во всяком случае некий документ, который должен был лежать среди бумаг Ханджина, но на столе его не оказалось, и они там решили вскрыть его сейф. «Personal Locker» – так это называли в банке, они там сплошь применяли английские выражения, это было в моде уже тогда. Маленький сейф-ячейка для каждого сотрудника, замок с комбинацией цифр, которую никто не знал, кроме владельца. Но в случае необходимости у руководства был единый мастер-код, и они вскрыли его шкафчик и нашли там не только искомый документ, но и упаковку бета-блокатора, в гелевых капсулах. В точности то средство, которое обнаружили в крови госпожи Ханджин. Попалась мышка.

Ханджин, разумеется, всё отрицал, но вину отрицает и виновный. Он говорил, что понятия не имеет, как эти капсулы попали в его ячейку, он ничем не может это объяснить, и документ, который они там искали, он туда не помещал, а аккуратно подшил в папку, где ему было место. Что, разумеется, никого не убедило, потому что, кроме него самого, никто не знал код ящика, и цепочка улик замкнулась: мотив, удобный случай, орудие убийства, и он был приговорён к максимальному сроку пять лет тюрьмы, создание угрозы жизни, статья 129, уголовный кодекс, параграф Вайлеман помнил до сих пор.

В заключительном слове Ханджин ещё раз уверял суд в своей невиновности, но апелляцию подавать не стал, ему бы и во второй инстанции не поверили так же, как и в первой, как он справедливо полагал. Он сел в тюрьму, где, кстати, был образцовым арестантом, придерживался всех правил, а его жена подала на развод.

– И потом обнаружилось, что это был вовсе не он?

– Нет, – сказал Вайлеман, – это не обнаружилось. До этого докопался я.

9

По мере рассказа Вайлеман всё больше воодушевлялся, то было тщеславие, или, если прибегнуть к более вежливому определению, профессиональная гордость. Не удивительно, что Дорис подала на развод, об этом он думал не впервые, должно быть, он доводил её до безумия своими историями, всегда одинаковыми. Элиза же наоборот слушала его зачарованно как маленькая девочка, которой читают сказку. Но, может, она только притворялась перед ним внимательной, уж в этом она поднаторела – позволять старикам рассказывать про их геройские подвиги и при этом изображать интерес. Губы её слегка приоткрылись, и был виден кончик языка. Красивый рот. Это у неё естественный цвет или такая сдержанная губная помада?

– Как ты до этого докопался?

Вайлеман, как видно, снова затерялся в своих мыслях посреди рассказа, и ему стало стыдно: это походило на старческое недержание в голове.

– По тому, как ты рассказываешь, ведь всё же было ясно, – сказала она. – Ханджин хотел избавиться от жены и для этого подсыпал ей не то лекарство. Однозначное покушение на убийство. Что навело тебя на мысль, что всё могло быть иначе?

– Была там одна деталь. Маленькая деталь. А именно… – Он сделал паузу, на сей раз не потому, что отвлёкся, а потому что в этом месте история всегда требовала паузы, эффекта ради, и потом сказал: – Бумаги в ячейке Ханджина были продырявлены.

Казалось бы, совершенно бессмысленная фраза всякий раз оказывала действие, он намеренно формулировал её так, что слушатель не понял. С Элизой это сработало безупречно.

– Собственно, всё очень просто, – сказал он, – я потом даже удивлялся, что никто не дошёл до этого, уж по крайней мере адвокату Ханджина это должно было броситься в глаза.

Если документы пробиты дыроколом, таков был тогда ход его рассуждений, это означало, что они уже были подшиты в папку, и если Ханджин действительно «по недосмотру» положил их не туда, то перед этим, тоже «по недосмотру», ему пришлось бы сперва извлечь их из подшивки.

– Я не психолог, – сказал Вайлеман, – но такой двойной «недосмотр» просто не подходил к этому аккуратисту, который заранее выбирал себе галстуки на неделю вперёд. И тем более не подходил бы убийце, про которого в приговоре было сказано, что он тщательно продумал каждую деталь своего плана и хладнокровно осуществил его.

Но если показания Ханджина правдивы и он тщательно подшил документы, то вынуть их из подшивки и подложить в его ячейку должен был кто-то другой.

– Но ведь никто, кроме него, не знал код ячейки?

– Именно это и говорил Штэдели, мой тогдашний шеф в Тагес-Анцайгер. Его уже давно нет на свете, как и его газеты. Я подал ему заявление, что хочу остаться на этом деле, эксклюзивно, и он мне категорически отказал: дескать, во-первых, это не мой отдел, во-вторых, такие детали по прошествии времени больше никому не интересны, дело решённое, приговор вынесен, конец всему, собака сдохла. И тогда мне пришлось всё делать на свой страх и риск…

– Это был какой-то важный документ?

А она умная женщина, подумал Вайлеман, задаёт правильные вопросы. Ведь это и было самое интересное в деле, такой Casus Knaxus, что исчезнувший и вновь обнаруженный документ был совершенно незначительным, настолько неинтересным, что Вайлеман даже не мог вспомнить, о чём шла речь. У Ханджина не было никаких видимых причин обойтись именно с этими двумя листиками иначе, чем с остальными бумагами, каждый день проходящими через его руки. Но шла текущая работа, кому-то понадобились эти бумажки, и, может быть, кто-то – если был этот кто-то – прибрал их только для того, чтобы их стали искать и в этих поисках открыли ячейку Ханджина. Но для чего?

– Чтобы обнаружить там бета-блокатор.

Вайлеман почувствовал, что быстрый ответ Элизы его почти раздосадовал. Не потому, что она была права, разумеется, она была права, а потому что темп, в каком она ответила, задним числом обесценивал его тогдашнюю дедукцию. Пора было действительно расставаться с этим проклятым тщеславием.

– Это была возможная причина, верно. Но она ещё не отвечала на вопрос, как этому таинственному кое-кому удалось открыть шкафчик. Моя теория предполагала, что этого не могло быть. Разве что если…

На сей раз она не испортила ему драматическую паузу.

Такая банковская контора – это ведь не монастырская келья, в которой всегда находишься один, сюда заходили и другие люди, клиенты не так часто, но коллеги постоянно, и если один из них однажды видел, как Ханджин открывал свою ячейку… В банкоматах предостерегают, чтобы никто не видел код, который вы набираете, но в такой конторе этот пункт наверняка не соблюдался столь строго. Итак, Вайлеману пришлось поближе рассматривать коллег Ханджина, но это стало бы бесконечной историей, поиском иголки в стогу сена, особенно если не знаешь, иголку ты ищешь или что-то другое. Он тогда стал размышлять вот над чем: если кто-то подкинул бета-блокатор в ячейку Ханджина, чтобы обвинить его, тогда этот кто-то и наполнял капсулы подставным лекарством, что предполагало его осведомлённость о состоянии здоровья госпожи Хан-джин, то есть предполагало его знакомство с ней.

– И поэтому…

Вайлеман заметил, в нём снова разыгрывается тщеславие, но теперь оно было уже оправданным, чёрт побери, вообще-то тогда за серию статей он заслуживал журналистской премии, но для этого надо было с членами жюри быть frère et cochon, а он всегда был бойцом-одиночкой, а не тем человеком, который подсаживается к каждому столу завсегдатаев, чтобы погладить по шёртске влиятельного коллегу.

– И поэтому? – повторила Элиза.

И поэтому он вместо банковских служащих присмотрелся к госпоже Ханджин, поиграл в детектива, с тайной слежкой и всем остальным, и это не было лёгкой добычей, она держалась неприметно, целый месяц, до того самого дня, на который у них, видимо, был уговор. Его звали Нефф, специалист по ипотеке, кабинет у него был в том же коридоре, что и у Ханджина. В фойе отеля, где они встретились, госпожа Ханджин прямо-таки набросилась на него, так наголодалась, другого слова Вайлеман подобрать не мог, она насилу дождалась, когда же сможет снова заключить любовника в объятия. То, что он её любовник, и уже давно, было очевидно; чтобы заметить это, не требовалась прятать видеокамеру в комнате отеля. Потом было уже не трудно доказать связь между ними; когда получаешь первый ответ, находишь и остальные. Соседка, которой он показал фотографию Неффа, припомнила, что видела их вдвоём. Госпожа Ханджин тогда сказала, что он её кузен. Но он был ей не кузен, а сообщник, замысливший с ней заговор против Ханджина, при этом запланировано было не так драматично, как потом осуществилось. То, что она при этом чуть не погибла, не было предусмотрено, она должна была впасть всего лишь в обморочное состояние, на это была рассчитана доза медикамента, но поскольку её обычно пунктуальный муж из-за автомобильной неполадки задержался, у бета-блокатора было два лишних часа, чтобы оказать своё действие. Собственно – когда история потом вскрылась, госпожа Ханджин во всём созналась и говорила как по-писаному, – всё было запланировано так, что она должна была сама обнаружить, что в капсулы кто-то вмешался, сама должна была сдать их в лабораторию для исследования, но так для обоих получилось даже гораздо лучше, полиция сама затребовала анализ средства, и ей оставалось лишь сыграть невинную супругу, которая никогда не заподозрила бы своего любимого мужа. На коробке с бета-блокаторами в ящике Ханджина нашлись отпечатки пальцев Неффа, раньше предполагали, что это отпечатки аптекаря, продавшего упаковку, и даже не искали дальше. Нефф получил средство совершенно законно, по рецепту, это оказалось потом легко установить, он выпил несколько настоящих капсул госпожи Ханджин, из-за этого сильно повысил у себя давление и попросил своего домашнего врача выписать ему бета-блокаторы как средство понижения давления. На допросе он поначалу всё отрицал, но потом дело дошло до той точки, когда оспаривать было уже нечего.

Вайлеман – теперь он окончательно дал волю своей похвальбе – получил свою сенсацию, свой большой куш, как это называлось. Штэдели велел ему написать статью в трёх частях, три раза по целой полосе, и ему пришлось также давать огромное количество интервью, даже по телевизору, что в то время было ещё важно, не то что теперь. Приговор в отношении Ханджина был, конечно, отменён, и он вышел на свободу. Дело имело ещё странный эпилог, как всегда, трагедия сменяется фарсом: Ханджин по-прежнему любил свою жену, невзирая ни на что, и действительно верил, что она снова выйдет за него замуж, теперь, когда было доказано, что он совсем не пытался её погубить. То, что она, со своей стороны, повесила на него покушение на убийство и упекла его в тюрьму, он просто отфильтровал.

Вайлеман смеялся, как он всегда смеялся в конце этой истории, как будто абсурдность этой тупой влюблённости только сейчас бросилась ему в глаза, но Элиза не разделила его смех. Она кивнула, задумчиво, и потом сказала:

– Он был прав.

– Ханджин?

– Феликс. Когда говорил, что ты лучший дознаватель.

– Может, когда-то и был им. Теперь я ископаемое.

– Это хорошо, – сказала Элиза. – Ископаемые вне подозрений. Если кто и сможет разузнать, что в действительности произошло с Феликсом, так только ты.

Вайлеман заметил, как в нём шевельнулось то, что он уже давно считал отмершим: старый охотничий инстинкт, эти приятные мурашки по коже, которые он чувствовал всякий раз, когда пускался в погоню за какой-то историей. Не все эти истории были такими крупными, как случай Ханджина, но поиском фактов он всегда наслаждался, особенно когда кто-то пытался замотать правду или совсем стереть её с лица земли. Это всякий раз было как игра – то, в чём он действительно был силён, ещё сильнее, чем в шахматах, это доставляло удовольствие – выиграть партию – но всё это было давно, пару сотен лет тому назад, так ему казалось, в то время, когда у него ещё было два здоровых тазобедренных сустава и ему не требовалась специальная кровать, чтобы иметь возможность спать. Теперь он был старик.

– Это верно, – сказала Элиза, и Вайлеман только теперь заметил, что опять высказал свои мысли вслух. – Это верно, – сказала она, – но поверь мне: постаревшие мужчины способны на большее, чем сами полагают. При моей профессии в этом разбираешься.

– Но не могу же я…

– Можешь, – сказала Элиза. – В этом и Феликс был убеждён. Он мне не раз говорил: «Если со мной что-то случится, то поговори с Вайлеманом».

– Он ждал, что с ним что-то?..

– Скажем так: он не исключал, что с ним когда-нибудь может произойти несчастный случай. Он всегда говорил «несчастный случай», но мы оба знали, что он имел в виду другое.

Вайлеман отхлебнул из бокала большой глоток, но великолепный Сент-Амур больше не радовал его вкусом. Во рту у него появился металлический привкус. Адреналин. Охотничья лихорадка. Где-то в затылке уже поднимался вопрос, какой редакции лучше всего предложить эту историю.

– Ты полагаешь, я должен?..

– Я полагаю, – сказала Элиза. – Это не даст тебе покоя, и рано или поздно ты начнёшь вести розыски. Так что всё-таки лучше, если ты сделаешь это сейчас. И я знаю также, с чего ты должен начать.

10

Лист бумаги, больше ему не требовалось. Так он начинал когда-то каждое большое расследование: со списка. Рассортировать собственные мысли. Записать всё, что знаешь, и – что гораздо важнее – чего не знаешь. Прояснить для себя, что ты, собственно, хочешь выведать.

Когда его уволили с последнего штатного места – а он бы поработал ещё года два, но стажёра они получали за половину его ставки, а качество статей для них уже было делом второстепенным, – тогда коллеги на прощанье подарили ему компьютерную программу, какой-то Brain, с помощью которого он мог в будущем сортировать свои идеи. Когда пару лет спустя его выжили из прежней его квартиры, коробка с CD так и не была распакована, и он выбросил её вместе с другим бесполезным хламом; большое спасибо, мило с вашей стороны, но думать он всё ещё мог сам.

Один лист бумаги, шариковая ручка.

Во-первых, «что?». Старые добрые вопросы журналиста.

«Дерендингер», – написал он в самом верху листа, а под фамилией слово: «Убийство?» Немного подумав, он заменил вопросительный знак восклицательным: «Убийство!» Не надо притворяться перед самим собой. Если потом из его расследования получится статья или, почему нет, даже серия статей, как тогда в случае Ханджина, то ему, конечно, придётся формулировать осторожнее, в каждую вторую фразу встраивать «может быть» или «можно предположить». Теперешние шеф-редакторы уже не имели твёрдой задницы и из страха перед жалобами и обвинениями продолжали настаивать на фразе «у нас действует презумпция невиновности», когда даже редакционная кошка уже не верила в эту невиновность. Дерендингер умер не так, как было изображено официально, вот из чего надо исходить. Если полиция похоронила его под обложкой папки с пометкой «предположительно самоубийство», это означало только одно: мы не знаем, как это случилось. Или, может, даже: мы не хотим этого знать. Так или иначе, утверждение, что он упал вниз с Линденхофа, не может быть верным. Во-первых, потому что это падение нигде не было зафиксировано, и это в день, когда смотровая площадка с видом на Лиммат кишмя кишела туристами, и во-вторых, потому что сам Дерендингер только будучи суперменом смог бы пролететь от стены Линденхофа до начала мостовой Шипфе. Там даже в самом узком месте согласно Google Earth добрый десяток метров.

Значит, «Убийство!!» С двойным восклицательным знаком.

«Где?» было ясно, и в некоторой мере «Когда?» В половине третьего он сам встречался с Дерендингером по договорённости, больше четверти часа они не проговорили, или, вернее говоря, дольше Дерендингер его не уговаривал, а согласно данным полиции в половине четвёртого его труп уже был найден на Шипфе. В этом временном промежутке всё и произошло.

Сорок пять минут, не больше. В течение этих трёх четвертей часа кто-то получил над Дерендигнером власть, напал на него, заманил куда-то, типа того, и убил его. Нельзя принимать как допущение, что он был ещё жив, когда его тело выложили на Шипфе, это было бы слишком большим риском, он мог бы кричать или двигаться, это бросалось бы в глаза. Дорогу вдоль Лиммата они, должно быть, заблокировали, иначе как бы они его туда доставили, на несколько минут такое было вполне осуществимо, не привлекая внимания, сорри, перевозка опасных грузов или что-то в этом роде. И это опять же означало, что в акции должны были участвовать несколько преступников, целая группа. Дерендингер к тому моменту не так долго был мёртв, иначе из него не вытекло бы столько крови, сколько видно на фото.

Вайлеман поставил уже третий восклицательный знак после слова «Убийство» и тут понял, что ему чего-то не хватает – не в рассуждениях, а в чувствах. Ведь речь шла всё же не о каком-то случае Х или Y, не о безразличном тебе деле, на которое тебя поставило начальство, «и постарайся, Киловатт, чтобы из этого вышла интересная история», не о событии, которое тебя совсем не затрагивает и в котором – кровавое оно или нет – тебе можно судить лишь о количестве строк, которое из него можно выжать, речь шла не о каком-то незнакомом человеке, какими были для него, например, Ханджин и его жена, речь шла о Дерендингере, а он был не кто-нибудь, а коллега, с которым приходилось не раз иметь дело, что-то вроде друга, если угодно. Дерендингер, который попросил его о помощи. Который ему доверился. Который выбрал именно его для расследования и никого другого.

«Единственный, кого не пришлось бы лишать журналистского удостоверения за бездарность», – сказал он Элизе.

И тем не менее, Вайлеман не чувствовал себя лично задетым. В нём присутствовал лишь охотничий инстинкт, нет, если ещё точнее: радость охоты, обострение наблюдательности, которое приходило к нему перед каждым большим репортажем. Может, то был цинизм? Профессиональная деформация? Может, этого следовало стыдиться? Или то была лишь естественная реакция на происшествие, пусть и трагическое, но не касающееся его лично, о котором можно размышлять так же отвлечённо, как о далёкой войне, когда люди где-нибудь там, типа в Турции, убивают друг друга. Он вспомнил, что Штэдели в Тагес-Анцайгер постоянно вычёркивал у него цитаты из классики – на том основании, что в наши дни никто их не распознаёт, единственное общее культурное достояние, какое ещё можно ожидать от читателей, это рекламные слоганы – «квадратиш, практиш, гут».

Не отвлекаться! Задет ты лично или нет – если тебе удастся разузнать, что кроется за смертью Дерендингера, тем самым будет исполнена его последняя воля.

Итак, назад к списку.

Рубрика: «Как?»

«Организованно», – пометил он и добавил: «…и распланированно». Такая сложная инсценировка не могла возникнуть экспромтом, слишком много координации требовалось для этого – начиная от убийства Дерендингера и кончая размещением его трупа. Кто бы ни стоял за этим преступлением, он распланировал всё именно так, как и было исполнено; если бы дело заключалось только в устранении Дерендингера – по каким бы ни было причинам, – труп просто исчез бы без всяких следов, незаметно.

Итак, для чего понадобилась эта сложная, многозатратная и вместе с тем привлекающая внимание акция? Ещё один вопрос, на который надо найти ответ.

«Кто?»

«Люди с влиянием», – написал он. Иначе быть не могло. Броский смертельный случай, прежде всего, когда речь шла о таком более-менее известном человеке, как Дерендингер, на это ринулся бы любой криминалист, потому что – даже если бы дело не прояснилось – это послужило бы продвижению карьеры, можно было бы собирать пресс-конференции и со значительной миной смотреть в камеры. А здесь? Десять минут делали вид, будто ведут расследование, а потом поставили сверху печать «Самоубийство» и закрыли дело. Это могло означать только одно: кто-то отдал распоряжение томить это варево на медленном огне, и этот кто-то должен сидеть достаточно высоко, возможно, в самой полиции, иначе он не мог быть уверен, что его распоряжение будет исполнено.

Далее. «Почему?»

Дерендингер, он сам это говорил год назад, вышел на след какой-то крупной истории, и если Вайлеман правильно истолковал его скупые намёки – разумеется, он истолковал их правильно, иначе не сошлись бы те ключевые слова, которые сказал ему Дерендингер на Линденхофе, – тогда эта история как-то связана с убийством Вернера Моросани, то есть с тогдашней давней аферой, о которой, как считалось, всё было сказано, написано множество статей и опубликованы книги.

«Раздобыть книги по убийству Моросани», – пометил Вайлеман и заменил «раздобыть» на «скачать», он ведь был на уровне своего времени, не более дремуч, чем любой другой.

Убийство Моросани… Дерендингер, должно быть, вышел на след какого-то неизвестного аспекта той старой аферы, открыл какую-то деталь, которую кто-то непременно хотел сохранить в тайне. Или он эту деталь уже нашёл – и его смерть должна была воспрепятствовать опубликованию. В ходе своей карьеры Вайлеман сталкивался с несколькими случаями, участники которых всеми средствами старались не допустить выхода статьи в свет. Были попытки подкупа. Воздействия на издателя, а однажды даже ночные звонки с угрозами. Но чтобы убийство? Из-за какой-то газетной статьи? Спустя столько лет после события? Кто бы на это пошёл?

Чтобы ответить на это, был лишь один путь: выяснить, что это за тайна была, которую теперь кто-то так рьяно и насильственными способами оберегал. Если он хотел найти, «кто», он должен был сперва иметь «почему».

Трудно.

Помимо того факта, что всё связано с событиями давно минувших дней, ему не за что было ухватиться. Дерендингер дал ему только две зацепки, и с обеими он не знал, с чего начать. Но в список они непременно входили.

Одна была – фамилия, которая, насколько он знал, ни разу не всплывала в связи с убийством Моросани. «Поговори с Лойхли, – сказал Дерендингер, – он тогда организовал турнир». Если под турниром имелись в виду давние события на Альте Ландштрассе, это могло означать…

Не делать преждевременных выводов, напомнил он себе. Сперва просто собирать факты. У него была эта фамилия и был – если исходить из того, что его коллега не просто свихнулся, это тоже должно было иметь какое-то значение – ещё тот значок, который Дерендингер сунул ему в ладонь, вот буквально сунул. Ржавый значок с гербом кантона Берн.

Вайлеман уставился на лист бумаги, занеся над ним ручку. Но в голову ему больше не приходило ничего, что бы он мог записать под заголовком «Зацепки». Только эти два слова: «Лойхли» и «Бернский герб». Не так чтобы много.

Если он хотел продвинуться, он должен был как бы перенестись в Дерендингера и завершить его розыски, должен был выяснить, где тот рылся и кого расспрашивал. Но Дерендингер явно действовал всё это время в одиночку и никого не посвящал в свои расследования. И Элиза, с которой он даже близко взаимодействовал, ничего про это не знала.

Она знала лишь, что Дерендингер боялся.

Во время встречи на Линденхофе этот страх был виден по нему, по его беспокойно бегающим глазам и по холодному поту на лбу. Должно быть, Дерендингер знал, что он в опасности; возможно, где-то когда-то задал слишком опасный вопрос, действовал без необходимой осторожности. Наверное, думал: если со мной что случится, кто-то должен довести мои розыски до конца. Поэтому и обратился к своему старому конкуренту, для того и пустил его по следу, поэтому и…

Поэтому и сам он был теперь в опасности, сообразил Вайлеман. Если люди, которые убили Дерендингера, заметят, что он подхватил эту нить, они обойдутся с ним не менее безоглядно.

И тем не менее – было ли это осознание ответственности, мужество или просто упрямство? – тем не менее он в этот момент и не подумал о том, чтобы оставить это дело. Просто ему придётся действовать ещё осмотрительнее, ещё осторожней.

11

Объяснение, которое он придумал на самый крайний случай, было такое: они всегда дружили с Дерендингером, лучшие приятели не один десяток лет, регулярно посещали друг друга, чтобы поболтать о старых временах, два вышедших на пенсию журналиста, у которых было много времени и много общих воспоминаний. Разве это не убедительно? Они обменялись ключами от своих квартир, чтобы и это было понятно, в их возрасте ведь никогда не знаешь, вдруг понадобится помощь, достаточно споткнуться – и ты уже лежишь с переломом и даже до телефона не доберёшься. Или, если не думать сразу о худшем: другой может явиться в гости, когда ты только что удобно устроился на диване, и тут гораздо практичнее, если он может открыть дверь своим ключом, и тебе не придётся со скрипом подниматься с дивана – Вайлеману с его дурацким тазобедренным суставом, а Дерендингеру… Что там могло быть у Дерендингера? Не прихрамывал ли он или что-то в этом роде, но что не бросалось бы в глаза. Ага, приступы головокружения, это хорошо, в их возрасте это бывает у каждого второго.

Он пришёл, так он себе выдумал, чтобы взять книгу, которую давал Дерендингеру почитать, его собственность, и такой поиск определённой книги, пока ещё вся обстановка покойного не перекочевала в магазин подержанных товаров Брокенхаус, это ведь была подходящая причина, чтобы порыться в вещах Дерендингера. Ключ от квартиры он бы потом отослал домоуправлению. Если бы об этом кто-нибудь спросил.

Нет, сказала Элиза, не от каждого клиента у неё был ключ, собственно, она никогда не посещала их на дому, с Дерендингером было другое дело, он хотя и начинал как клиент, но со временем он стал другом, настоящим другом, тем, по которому скучаешь, когда его больше нет. И Элиза, эта суверенная, сдержанная Элиза вдруг расплакалась ни с того ни с сего, больно было смотреть. Как будто тот похоронщик с панихиды нажал не на ту кнопку – не «траурная музыка» или «гроб снизу», а «слёзы». Она так же быстро прекратила плач, можно было подумать, что всё это было наиграно, только вытерла глаза – и сразу спокойно сказала:

– От входной двери дома у меня нет ключа, но если нажмёшь на самую верхнюю кнопку, где написано «Почта», то дверь откроется.

Квартира Дерендингера была в Випкингене, в доме, из которого открывается вид на реку – если, конечно, квартира расположена на дорогой стороне. Чего Дерендингер, конечно, не мог себе позволить, его обеспечение в старости вряд ли было существенно лучше, чем у Вайлемана. Дешёвая сторона выходила на проезжую улицу с её нескончаемой автоколонной. Когда-то здесь был секретный объезд, известный только местным, которые срезали здесь дорогу от автобана в город, но с тех пор, как транспортный поток стал управляться централизованно, улица стала всего лишь ещё одной транспортной жилой среди прочих.

В подъезде воняло искусственным лимоном, одним из этих химических ароматизаторов, без которых нынче не обходится ни одно моющее средство, mundus vult decipi. Подъём по лестнице был убийственным для его бедра, но он заставил себя ни разу не остановиться до четвёртого этажа, иначе это могло выглядеть как неуверенность человека, впервые разыскивающего квартиру, а ведь у случайного наблюдателя должно было сложиться впечатление, что он бывал здесь часто. Он никого не встретил, но ведь у каждой двери есть глазок, а встроена ли где-нибудь камера, никогда не знаешь.

Должно быть, Дерендингер был легче на подъём, чем он. Без лифта на четвёртый этаж – это был уже почти альпинизм. Наконец-то табличка на двери: Феликс Дерендингер. Ключ подошёл.

Свет в крохотной прихожей, коридором это не назовёшь, за-жёгся сам. Вайлеман не любил эти датчики движения, хотя они экономили электричество, ему всегда казалось, будто кто-то непрерывно заглядывает ему через плечо.

Воздух был застойный, даже немного тухлый, как ему показалось, но это, наверное, только почудилось, потому что он находился в квартире покойника. Вайлеман открыл бы окно, но окна не открывались – из-за транспортного шума, а форточку для проветривания он нигде не нашёл. Ну и ладно.

Откуда начать поиск, когда не знаешь, что искать?

Гостиная, спальня, кухня, ванная. Всё очень маленькое, комнатки выгорожены из некогда просторной квартиры. «Компактное жильё в хорошей транспортной доступности», так это называется теперь на сайтах недвижимости.

Кухня сразу отпала: она была такая крошечная, что в ней не поместился даже столик; в такой завтракают стоя. По скудным запасам даже самый бездарный криминалист прочитал бы, что они принадлежали старому человеку: пресный хлеб для тостов – теперь он уже, конечно, закаменел, но по нему и так было видно, что он пресный – того сорта, который не имеет вкуса, но жуётся даже плохими зубами; маргарин с обещанием понизить уровень холестерина и упаковка соевого молока. Доктор Ребзамен тоже рекомендовал ему такую же здоровую еду, из-за её лёгкой усвояемости, но Вайлеман предпочитал засиживаться в туалете, чем переходить на такую старческую диету. У Дерендингера, похоже, были сходные проблемы; человек с хорошим пищеварением не покупает себе большую упаковку чернослива.

В ванной – полный срез всех обычных старческих болячек, две полки, полные лекарств; ими можно было бы оснастить среднюю аптеку. У Дерендингера, видимо, всё было так же, как у него самого: приходят какие-то хвори, всякий раз новые, организм ведь изобретателен, идёшь к врачу и просишь прописать тебе что-нибудь против того-то и того-то, принимаешь пару дней аккуратно, потом снова забываешь, сперва по нерадивости, потом из пессимизма и покорности судьбе, ведь здоровее не становишься. А вот и ещё одно сходство: Дерендингер тоже брился электрической бритвой.

Гостиная, одного взгляда достаточно, чтобы увидеть это, использовалась главным образом как кабинет. Полка, набитая аккуратно подписанными регистраторами; Вайлеман, значит, был не единственным, кто так и не собрался оцифровать свои бумаги.

Сперва быстренько осмотреть спальню. Превосходно всё прибрано. Кровать застелена – усилие, которое Вайлеман у себя в квартире уже давно экономил, а для кого? Пижама лежит на подушке, аккуратно свёрнутая. В армии Дерендингер был старшим лейтенантом. И в платяном шкафу всё аккуратно рассортировано, костюмы в ряд и рубашки сложены стопочкой. Выдвижной ящик с трусами Вайлеман тут же снова задвинул. В детективных романах там всегда были спрятаны самые секретные тайны, но рыться в личных вещах Дерендингера – это всё-таки слишком интимно.

На стене, прямо напротив кровати был прикреплён чертёжными кнопками старый выборный плакат конфедеративных демократов, тот знаменитый, со стервятниками, готовыми растерзать Швейцарию. Птицы с окровавленными клювами были, должно быть, первым, что бросалось Дерендингеру в глаза по пробуждении, и это было скорее странно, Дерендингер хотя и был всегда политизирован, но к сторонникам КД Вайлеман его никогда не причислял. Может, со временем он просто всё больше сползал вправо, он был бы не первым, кто с возрастом вступал в климакс и в политическом смысле. Других картинок в комнате не было.

На ночном столике очки для чтения с чертовски толстыми стёклами и одна-единственная книга, не то что у него дома: целая стопка. Юрий Львович Авербах: Учебник эндшпилей. Авербах был шахматным классиком, и в сто лет всё ещё при деле, но для такого «чайника», как Дерендингер, всё-таки высоковат на несколько этажей. Как если бы человек, умеющий сыграть на флейте Все мои уточки, взялся бы изучать партитуру Моцарта. Абсолютная мания величия Дерендингера – держать на ночном столике такую книгу для профи.

Между двух страниц было что-то заложено и выглядывало наружу: выцветший фотоснимок. Авербах, здесь он был много старше, чем на титульном листе своего учебника, за столом с шахматной доской. Слева и справа от него – как охрана – двое мужчин, оба с застывшими улыбками, с какими позируют многие. Одного из них фотограф застал в неподходящий момент: один глаз был закрыт, и это походило на то, будто он рассказывал неприличный анекдот и подмигнул. Второй мужчина показался Вайлеману знакомым, хотя он не мог вспомнить, откуда. На заднем плане – большой флаг Швейцарии. Ему сразу стало ясно, когда был сделан этот снимок: во время единственного приезда Авербаха в Швейцарию. Русский гроссмейстер был уже немолодым, приехал в Цюрих на сеанс одновременной игры, двадцать четыре партии разом, и двадцать две из них выиграл, а две сыграл вничью. Вайлеман сам тогда участвовал в этом сеансе, сыграл неплохо, староиндийской защитой, он помнил до сих пор, но после тридцати ходов его позиция была безвыходной, и он сдался. Это не было позорно – с таким-то противником. На снимке у Авербаха недовольный вид, но, возможно, такое впечатление складывалось лишь по контрасту с его улыбчивым окружением. К его лацкану был прикреплён один из этих гербов кантона, какие теперь носят все; видимо, кто-то ему подарил.

Вайлеман положил зачитанную книгу на место и выдвинул ящик ночного столика. Там – наряду с обычным хламом – находился единственный интересный предмет: маленькая фотография, может быть, сделанная в фотоавтомате, с изображением женщины.

Элиза.

Он быстро задвинул ящик, быстрее, чем было необходимо. Ему тяжело было представить, что Дерендингер и Элиза в этой совершенно не романтичной комнате, в этой постели…

Он не хотел это представлять. Его это и не касалось. Он снова выдвинул ящик, взял фото и сунул его в свой бумажник. Если бы его кто-нибудь спросил, зачем он это сделал, он не нашёл бы разумного объяснения.

И, наконец, кабинет. Поверхность письменного стола почти пуста, немногие предметы расставлены и разложены так упорядоченно, как будто в магазине офисной мебели заставили ученика-подмастерье красиво декорировать залежалый товар. Телефон современнее, чем у Вайлемана, но модель всё ещё отечественная, с привычным логотипом Swisscom из времён до продажи китайцам, а рядом продолговатое металлическое корытце с карандашами и шариковыми ручками, блок для заметок без заметок и статуэтка Оскара с латунной табличкой на цоколе и гравированной надписью Лучшему журналисту. Должно быть, прощальный подарок коллег, когда Дерендингер уходил на пенсию. Имитированная позолота Оскара во многих местах отшелушилась, обнажив белёсую пластмассу.

И больше – ничего. Абсолютно ничего. Прежде всего ни компьютера, ни коммуникатора, вообще ни одного электронного прибора. Не взял ли уже кто-то эти вещи из квартиры?

Идиотский вопрос. Разумеется, кто-то их забрал. Если Дерендингер был убит, и если причиной убийства были его розыски, это было логично.

Вайлеман повертел блок зля заметок в круге света настольной лампы туда и сюда. Это была попытка сыграть детектива, и он сам себе показался при этом смешным. И поиски ничего не дали: верхний лист блока не сохранил никаких продавленных следов предыдущих записей.

Перед тем как сесть в рабочее кресло Дерендингера, он немного помедлил. Но иначе ему было не добраться до выдвижных ящиков; нагибаться было уже не так просто, как раньше.

Он и там не нашёл ничего интересного; обычный мелкий хлам, который всегда сохраняешь пару лет, чтобы потом всё-таки выбросить; кабели для приборов с разьёмами, которые давно уже вышли из употребления, портмоне с надорванным отделом для монет, открытый пакетик жевательных мишек и тому подобная дрянь. В прозрачном файлике несколько гарантийных свидетельств. Единственной интересной была маленькая камера, такую же Вайлеман всегда брал с собой на репортажи, раньше это было последнее слово техники, теперь музейное старьё. Прибор включался, должно быть, Дерендингер его недавно использовал, но чип с записью кто-то уже удалил.

И это всё. Ничего такого, что навело бы Вайлемана на дальнейшие поиски.

12

Оставались ещё только регистраторы на стеллаже, каждый был датирован каким-то годом, надписи сделаны чётким чертёжным шрифтом, который использовался в те времена, когда строительные чертежи делали ещё вручную. Он вытянул наугад одну папку. Газетные статьи, все подписанные «Феликсом Дерендингером» или сокращением «Фед», каждая аккуратно вырезана, наклеена и подшита в строгом хронологическом порядке. Здесь не царил тот хаос воспоминаний, который громоздился горой на собственном столе Вайлемана, нет. Здесь был сохранён каждый текст, когда-либо написанный покойным, в том же порядке, как он был опубликован; по крайней мере, складывалось впечатление, что у этого собрания не могло быть лакун. Дерендингер был явно хорошо организованным человеком. «Нет ничего мертвее вчерашних крупных заголовков». Если это старое правило верно, то эта книжная полка была самым образцовым кладбищем, какое Вайлеман когда-либо видел.

Статья, на которой он случайно раскрыл папку, представляла собой обзор выборов в Федеральный совет какого-то незапамятного года, в этом обзоре Дерендингер предсказывал, что конфедеративные демократы употребят своё недавно завоёванное абсолютное большинство на то, чтобы впервые с 1891 года снова выбрать в Швейцарии однопартийное правительство. Хороший журналист – не всегда хороший прорицатель: в том году получилось иначе, КД выбрали в Федеральный совет только шестерых своих людей, а на седьмое место, чтобы доказать свои демократические убеждения, назначили социал-демократа, который, однако, не принял пост – Вайлеману оставалось лишь перевернуть лист, чтобы найти статью Дерендингера и на этот счёт, – как с тех пор и каждый выбранный социал-демократ отказывался играть роль алиби-петрушки в правительстве, где тотально доминировали конфедеративные демократы. С тех пор, и это уже стало традицией, так же, как раньше традицией была «магическая формула», только шесть членов правительства вступали в службу, а седьмое кресло в палате Федерального совета оставалось пустым, и на официальном фотоснимке Федерального совета всегда оставляли пробел в своём ряду, чтобы люди из КД могли сказать, что вовсе не их вина в неполном формировании правительства, это левые по непонятным причинам отвергли доброе швейцарское согласие. В первый раз это было ещё сенсацией или хотя бы событием, достойным упоминания, но теперь стало политической повседневностью.

Вайлеман поставил регистратор на место, подравняв его корешок под прямую линию других подписанных корешков; Дерендингеру бы это понравилось. Ожидал ли он, что полное собрание его статей когда-нибудь станет ценным наследием в архиве? Рисовал ли в своём воображении собственную библиотеку Дерендингера, куда юные журналисты совершали бы благоговейные паломничества? Или он был достаточным реалистом, чтобы знать, что работа всей его жизни после его смерти встретит горячий интерес в одном-единственном месте: в лесу Хагенхольц, на мусоросжигательном заводе.

Для последних лет Дерендингер использовал более тонкие регистраторы. В последнем регистраторе содержалась одна-единственная статья: юбилейная, к девяностому году Цезаря Лаукмана, не некролог, но почти что. «Недооценённый мастер популярной культуры». Странно, по закону парных случаев часто натыкаешься на одно и то же дважды. Статья была, может быть, его самым последним заданием; как это обычно бывает, редакционный компьютер выплюнул круглую дату, и они размышляли, кто бы мог ещё знать этого Лаукмана. У Вайлемана тоже всё обстояло приблизительно так же, и не было большой разницы, писать ли дюжину сотен знаков о полуживом или о мёртвом.

Почти пятьдесят регистраторов. Для лучших лет карьеры Дерендингеру понадобилось не по одной, а по три, а один раз целых четыре регистратора на годовую подшивку его статей. У Вайлемана ушли бы дни на то, чтобы всё это просмотреть. Та или иная статья наверняка были интересными, но даже если бы Вайлеман прочитал их все от первой до последней строчки, даже если бы выучил их наизусть, он бы в них, можно держать пари, нигде не нашёл бы подсказки, историей какого разоблачения Дерендингер был занят перед смертью. Никакого следа здесь не осталось, во всей квартире, кто-то здесь уже тщательно всё прибрал. Ничего содержательного уже не найти, абсолютно ничего, и вот это ничто и было подозрительным, оно и служило доказательством того, что здесь очень даже было чего найти, должно было быть. Никто, даже оголтелый перфекционист не убирает свою квартиру так основательно перед тем, как выйти из дома, не оставив даже обрывка с записанным телефонным номером, опорожнив даже корзину для бумаг, а уж тем более старый холостяк, каким был Дерендингер, не оставляет все комнаты в таком виде, будто в них только что побывала уборщица, которую он не мог себе позволить.

Разве что он принимал в расчёт, что во время его отсутствия кто-то может обыскивать его квартиру.

Или…

Вайлеман тут же отринул ту мысль, которая развёртывалась у него в голове. Нет, что бы ни утверждала полиция, это состояние квартиры не было сверхпорядком самоубийцы, который всё рассортировал для тех, кто будет тут хозяйничать после него; если бы так, Дерендингер оставил бы прощальное письмо. Человек, все свои дела приводивший на бумагу, не уходит без слов. И вообще, если Вайлеман в ходе своей карьеры чему-то и научился, так тому, что мир был неупорядоченным устройством; там, где он выказывал себя слишком упорядоченным, что-то, как правило, было не так. Пустой письменный стол Дерендингера казался ему похожим на один из тех слишком обтекаемых ответов, которые он – как журналист, расследующий какое-то дело, – всегда получал на критические вопросы; как одно из этих безупречно сформулированных пресс-коммюнике, которыми кто-то стремился доказать, что рыльце у него не только не в пушку, но и вообще отсутствует как рыльце. Никто не засылает колонну уборщиков, если убирать действительно нечего.

Год назад Дерендингер с гордостью обещал предъявить большую историю, которой был тогда занят, а во время их встречи на Линденхофе он своими намёками дал ему понять, о чём на самом деле шла речь. Если он спустя столько времени всё ещё расследовал убийство Моросани, то речь шла не о пустячной детали, не о каком-то побочном историческом примечании. Ради примечания не станешь подвергать свою жизнь опасности. Должно было быть что-то более серьёзное, нечто такое, что возымело бы для кого-то плохие последствия, если бы вышло на поверхность. Может быть, тогда один из задействованных служивых людей повёл себя неправильно, в некоторых газетах в своё время поговаривали, что смертельный выстрел в убегающего Хабешу последовал подозрительно быстро. Неужели Дерендингер по прошествии стольких лет нашёл ещё одного свидетеля? Может быть, этот свидетель тогда был ребёнком и лишь во взрослости осознал то, что видел когда-то? Может, Хабеша – и такие рассуждения можно было тогда прочитать – был готов сдаться, а полицейский всё равно нажал на курок? Может – уж рассуждать так рассуждать, – тот полицейский стал за это время большим чином, ведь после победы КД в выборах смертельный выстрел определённо не помешал его карьере. Может, он распорядился убить Дерендингера, чтобы воспрепятствовать…

Что толку городить предположения и надумывать связи – это занятие для бульварных писак, но не для серьёзных журналистов.

Журналисты собирают факты.

Здесь не обнаружилось никаких фактов, это уже стало Вайлеману ясно, тут кто-то оказался шустрее, чем он, но, может быть, Элиза всё-таки располагала какой-то информацией, сама того не замечая; может, знала какую-то деталь, из которой можно вывести, за каким таким подозрением охотился Дерендингер. Надо, чтобы она ему рассказала, о чём они беседовали, в том числе о вещах, которые она, может быть, не связывала с розысками. И – это тоже дала ему понять эта столь тщательно убранная квартира – он должен вести свои розыски незаметно, чтобы в конце концов с ним самим не случилось того же, что и с Дерендингером.

Хотя…

Это была смешная мысль, разумеется, бессмысленно драматичная, но вместе с тем в ней было что-то привлекательно героическое: пожертвовать жизнью ради разоблачения скандала, тоже быть убитым во время поиска сокрытой правды, это был бы по крайней мере достойный конец для журналиста старой школы, для человека, который изучил свою профессию с самых азов. Всё лучше, чем медленно загибаться в какой-нибудь безымянной больничной палате, как сейчас происходит с Волей, которого даже его положение пожизненного президента конфедеративных демократов не смогло уберечь от желудочного зонда и аппарата искусственного дыхания. Последний жирный заголовок, ещё более крупными буквами, чем тогда, когда он расследовал случай Ханджина, и потом…

Но крупного заголовка не будет, равно как и Дерендингер так и не смог написать свою последнюю большую статью. Придётся действовать умнее, результаты своих розысков поместить у какого-нибудь адвоката, который потом позаботится о том, чтобы хотя бы посмертно…

Он не мог бы сказать, как долго он простоял неподвижно у стеллажа с регистраторами; когда он так погружался в свои мысли, у него пропадало всякое чувство времени. Он находился здесь уже слишком долго, если кто-то видел, как он заходил в квартиру, и тогда отговорка с книгой, которую он якобы искал и не нашёл, была бы шита белыми нитками.

Он был уже у дверей квартиры, как вдруг вспомнил про книгу на ночном столике Дерендигера, с фотографией Авербаха в качестве закладки. Было жаль, что такая хорошая вещь попадёт в мусор, всё-таки было бы лучше взять её с собой, на память о коллеге, с которым он по-настоящему подружился только после его смерти.

С шахматным учебником в руках он с трудом спускался по лестнице; странным образом спускаться вниз было труднее для его тазобедренного сустава, чем подниматься вверх. На втором этаже у начала ступеней стоял мужчина, широко расставив ноги и преградив ему путь.

– Экскьюзи, – сказал Вайлеман. Мужчина не ответил. Но и не пропускал его, а оглядел сверху донизу:

– Откуда вы идёте, позвольте спросить?

Он не буквально имел в виду «позвольте спросить», его тон ясно давал понять, что он принадлежит к тем людям, которым уже заранее позволено спрашивать о чём угодно, и лучше им отвечать, если не хочешь неприятностей.

– Я был у господина Дерендингера, то есть в его квартире. Он уже давно дал мне свой ключ, и я хотел забрать книгу, которую давал ему почитать, до того, как… до всего…

– Вот эту книгу? – спросил мужчина. – Позвольте взглянуть?

В данном случае «позвольте» опять было лишь пустым оборотом речи.

Мужчина полистал шахматный учебник, раскрыл на первой странице, как будто был антикваром и хотел взглянуть на выходные данные книги, и потом спросил:

– Вы и есть Вайлеман?

– Вайлеман, да. – Его голос не дрогнул, и он немножко был горд этим. – Курт Вайлеман. А откуда вы знаете?..

– Вот же написано. – Мужчина протянул ему раскрытую книгу, и действительно, на пустой странице рядом с титульной стояло Ex Libris Kurt Weilemann. Ниже стоял его адрес. Тем же угловатым чертёжным шрифтом, каким были подписаны корешки регистраторов.

В книге, которую он видел сегодня впервые в жизни.

13

Мужчина на лестнице в подъезде, Вайлеман хотя бы надеялся на это, был всего лишь дворник или даже один из обычных жильцов, особенно ретивых, всерьёз воспринимающих слоган «каждый отвечает за общество в целом». Официальной функции у него не могло быть, иначе бы он спросил удостоверение личности, а не принял на веру, что Вайлеман действительно тот, чьё имя и адрес обозначены на форзаце книги. Или, может, он сообразил это с опозданием, тогда облегчение Вайлемана напрасно, или он оттого не попросил у него удостоверение личности, что и так знал, кто спускается по лестнице, потому что поджидал его, и это опять же значило, что…

Лучше всего вообще не пускаться в эти рассуждения, в них запутаешься, как в дебрях, зацепившись тут за какое-нибудь «если», а там за «может быть», и весь твой научный подход никуда не приведёт, а только заставит тебя нервничать. Будь это всего лишь любопытный жилец дома, один из тех, кто умывает свой нос лишь для того, чтобы сунуть его не в своё дело, такие люди находились всегда, а с тех пор, как собственное любопытство можно стало выдавать за патриотизм, они стали расти на каждом дереве. Так или иначе: тот экслибрис в учебнике по шахматам, о котором он ничего не знал, этот экслибрис оказался лучшим доказательством заготовленной отговорки, что он явился в квартиру покойного, чтобы забрать свою книгу, и он эту книгу нашёл и взял, всё ясно, большое спасибо, хорошего вам дня. Короткое задержание имело свои преимущества, его тазобедренный сустав, не любивший эти покорения Эвереста, мог немного передохнуть, хоть какой-то плюс.

Если мужчина в подъезде действительно был просто любопытный, а не…

Лучше не думать об этом.

Гораздо интереснее был другой вопрос: почему в экслибрисе указано имя не того владельца? Почему «Вайлеман», а не «Дерендингер»? Этому было лишь одно логичное объяснение, и Вайлеман испугался самого себя, потому что мог теперь думать как о естественном, хотя это было, вообще-то, немыслимо, в цивилизованном обществе такое должно быть немыслимо: Дерендингер уверенно принимал в расчёт то, что его расследования могут стоить ему жизни, об этом он недвусмысленно говорил Элизе, и он был прав, да, он оказался прав. Но если он считал возможным, что его убьют, то он предполагал, что после его смерти будут рыться в его вещах и устранят все указания на результаты его розысков, нет, тогда бы, если Дерендингер действительно так ясно всё предвидел и подготовился к этому, тогда бы он не оставлял на столе никаких указаний, разве только совсем неважные или сознательно уводящие не туда. Вместо этого он попытался бы передать всю собранную информацию дальше другим способом, незаметно зашифрованной, как он при их встрече на Линденхофе всё время говорил об одной шахматной партии, имея в виду убийство Моро-сани, он искал бы секретный способ информировать Вайлемана, что-нибудь такое, что при обыске квартиры не бросилось бы в глаза, он спрятал бы свои наводки, в книгу по шахматным эндшпилям, например, может, пометил бы в ней какие-то отдельные буквы или оставил бы сообщение другим способом. И он вписал ложный экслибрис, чтобы книга рано или поздно оказалась у него, у шахматиста Вайлемана; Дерендингер, правда, не мог знать, что его старый коллега будет осматриваться в его квартире, но он, пожалуй, полагался на то, что кто-то при уборке обнаружит запись и перешлёт книгу якобы владельцу. Если так, то он отыскал особенно подходящее средство для своего тайного послания, сознательно или случайно. Это было прямо-таки символично: из Авербаха можно было извлечь тот урок, как поставить мат противнику и в якобы безвыходной позиции, и нечто похожее, таков был вывод, к которому пришёл Вайлеман, нечто похожее хотел сказать ему тем самым и Дерендигер.

Если такой противник действительно есть и всё это отнюдь не старческая фантазия, двойная старческая фантазия – Дерендингера и его самого, двух заслуженных журналистов, расследующих несуществующую историю, которую один из них выдумал, а другой слишком охотно ей поверил, лишь бы ещё раз получить возможность вести расследование. При работе над историей самая большая ошибка – выставить как факт вещи, не имеющие доказательств, а то, что Элиза клялась и божилась, что Дерендингер был в своём уме и совсем не свихнулся, это ещё не было доказательством, и оставалась такая возможность, что Дерендингер что-то себе навообразил, просто оттого, что не выдерживал быть ничем не занятым. И фамилию Вайлемана в книге можно истолковать и по-другому: может, Дерендингер где-то случайно обнаружил Авербаха, может, наткнулся на книгу в ящике, где покупатели роются сами, купил её за пару монет, чтобы подарить Вайлеману, и вот поэтому…

Но Дерендингер был мёртв, и это не было старческой фантазией. И в том, как он умер, дело было нечисто. Он был убит, это факт, из которого надо исходить, кто-то на него посягнул, и этот кто-то потом обыскал его квартиру или распорядился обыскать, те же самые кто-то, это был не один человек. Что оттуда исчезло, теперь уже не узнать, но то, что осталось, на что не обратили внимания – как раз потому, что оно лежало на поверхности, – это теперь было в руках у Вайлемана.

Его нетерпение получше рассмотреть Учебник эндшпилей было так велико, что он на полдороге к трамваю сел в кофейне – одной из тех, каких он обычно избегал только потому, что ему действовал на нервы их развесёлый рекламный слоган: «Für KoffeInsider»[1]. За эту глупость какое-то рекламное агентство огребло, надо полагать, кучу денег. Он ненавидел эти новомодные игры со словом, которые распространялись, словно сыпь, на всё большее количество лавочных вывесок, из-за этого он после многолетней верности поменял даже парикмахерскую – только потому, что её помещение теперь называлось Hair Force One. Была и вторая причина избегать этой сети кофеен: цена крепкого кофе была здесь такова, что можно было подумать: кофейные бобы стали вымирающим видом, подобно сельди, которую можно себе позволить лишь по особым случаям.

Кроме него, в кофейне сидели только две пожилые женщины, из беседы которых время от времени взмывало подобно ракете хихиканье. Он выложил Авербаха перед собой на столик – чугунная его нога, видимо, должна была напоминать о французском бистро – и тщательно исследовал зачитанную книгу. Дешёвая, пожелтевшая бумага. Пятна старческой пигментации на страницах. Вышла в 1958 году; в век интернета такие книги больше не переиздавались. Издательство «Спорт», Берлин, тогда ещё ГДР, историческая эпоха, из которой Вайлеман теперь мало что помнил. Он пролистывал эту старую книгу страница за страницей, ища подчёркивания, пометки на полях, что-нибудь такое, что можно было бы истолковать как послание. И ничего не обнаружил. Абсолютно ничего.

Единственной особенностью был снимок Авербаха с этими двумя мужчинами. И где только Дерендингер раздобыл эту картинку из времён приезда русского гроссмейстера? Или она уже лежала в книге, когда он её купил?

Вайлеман досадовал на себя за то, что в спальне Дерендингера просто вынул эту фотографию, не обратив внимание, между каких страниц она была заложена. Возможно, это имело какое-то значение. Нет, криминалистом он явно не родился.

Тот большой флаг Швейцарии он ещё помнил. Сеанс одновременной игры состоялся тогда в Жёлтом зале Народного дома, и флаг висел на передней стене, прямо позади игрока за первой доской. Сам Авербах никогда не сидел за столом, всё то время, что Вайлеман там был, он вообще ни разу не присел, хотя ему было уже хорошо за восемьдесят, он вообще вошёл в последний момент, когда все игроки уже сидели за своими досками, даже опоздал на пару минут, перемещался внутри подковы из трёх длинных столов от одного к другому и делал свои ходы, вначале ещё неспешно, а потом – с каждым противником, которому ставил мат, – всё быстрее, едва давая подумать. За всё то время он ни с кем не перекинулся словом, хотя специально организовали русского переводчика, и когда последняя из двадцати четырёх партий была доиграна – Хейдман из шахматного клуба Ласкера ещё и годы спустя хвастался ничьей, – Авербах тут же исчез, даже не проанализировав с ними партию, на что они так надеялись. Это было прямо-таки невежливо, но старому господину такое можно было простить. Тогда было сказано, что он сразу попросил увезти его прямо в отель.

Когда же мог быть сделан этот снимок? И кто были эти двое мужчин справа и слева?

Вайлеману пока что не требовались очки для чтения, чем он очень гордился, но ведь моложе не становишься, а если всю жизнь тебе всегда приходилось так много читать… Короче, без лупы он не мог как следует разглядеть лица на фотоснимке, да и свет в этом благородном сарае был скудноват. Он постучал пятифранковой монетой по подносу, только ради звука, ему уже было ясно, что монетой в таком кафе не обойдёшься, лучше сразу доставать из портмоне купюру. Здесь действительно обслуживали, при таких ценах этого можно было и требовать; в кои-то веки ему не нужно было самому забирать свою чашку со стойки, как это обычно бывает. Кельнер, считая, видимо, это долгом своего аристократизма, не торопился, хотя, кроме Вайлемана и двух хихикающих женщин, посетителей больше не было. Наконец он милостиво явился к столу и спросил слегка обиженным тоном:

– Вам не понравился наш кофе?

Вайлеман не нарочно оставил свой «ристретто» нетронутым, он просто забыл его выпить, сосредоточившись на шахматной книге, но теперь он не мог упустить случая сорвать на ком-нибудь злость.

– Нет, – сказал он, – не понравился. Но это моя собственная ошибка. Никогда не следует заходить в дешёвые забегаловки.

14

Нет, очки для чтения Вайлеману ещё совсем не требовались, но иногда, например, на бумажках, вложенных в упаковку с лекарством, текст печатался очень мелким кеглем, назло покупателям, и вот ради таких случаев на его письменном столе лежала лупа. Но и с её помощью он не мог лучше рассмотреть лица двоих мужчин. Прошло некоторое время, прежде чем ему пришло в голову самое лучшее решение; оно с самого начала было разумнее, но ведь он был ретро или, как неоднократно упрекал его Маркус, просто-напросто старомоден, поэтому и вспоминал лишь в последнюю очередь о том, что большинство проблем можно решить с помощью компьютера. Не то чтобы он не управлялся с этими вещами, не так уж это было и сложно, но всякий раз, когда он заставлял этот электронный мозг работать на себя, ему казалось, будто он мухлюет, использует шпаргалку или тайком списывает у соседа по парте. Ну и вот, на сей раз пришлось к этому прибегнуть. Он отсканировал фотографию и увеличил её на экране.

Кто бы ни сделал изначальный снимок, камера у мужика – или у женщины – была дрянь, или она была сломана, Вайлеман не очень разбирался в этих технических вопросах. Как бы то ни было, не все части снимка получились одинаковой резкости. Хуже всего было видно лицо мужчины справа от Авербаха, с прикрытым глазом; если его увеличивать, он распадался на отдельные пиксели; как они делают это на телевидении, когда в кадр попадает кто-то, кого нельзя показывать; полицейский там или малолетний.

Но почему снимок нерезкий только на этом месте? С мужчиной слева всё иначе, его Вайлеман мог без проблем увеличивать, мог вырезать по частям рот или подбородок, мог чуть ли не в поры ему залезть, и всё оставалось чётким и узнаваемым и совсем не расплывалось. И когда он потом пару раз кликал на знак минус и снова видел всё лицо полностью, ему казалось, будто этот человек над ним посмеивается, забавляясь тем, что он его не узнал, хотя, вообще-то, должен был узнать. Это было знакомое лицо, в этом Вайлеман не сомневался, но он – хоть сдохни – не мог вспомнить, кто это. «И никто не знает тут, что Румпельштильцхен меня зовут!»

И на значке кантона, который Авербах, должно быть, получил в качестве типичного швейцарского подарка для гостя и из вежливости тут же приколол его на лацкан, при увеличении всё было видно, даже маленькая красная чёрточка, которая – раньше он никогда не замечал этого – должна была изображать мужскую силу медведя. Наверное, выбрали для гостя именно этот кантон, потому что его герб немного напоминал русского медведя и…

Стоп. Момент. Красный медвежий пенис. Красные когти. Красный язык.

В точности как на том значке, который Дерендингер сунул ему в ладонь на Линденхофе.

Куда же он его подевал? Он тогда хотел его выбросить, это он точно помнил, но потом всё-таки не выбросил. Должно быть, снова сунул его в карман. Во что он был одет в тот день? Английский пиджак, естественно, он ещё хотел, помнится, произвести им впечатление на Дерендингера, но тот был в таком состоянии, что ничего не заметил бы даже, явись Вайлеман на ту встречу в плавках и в очках для подводного плавания. Уже, наверное, чувствовал за собой по пятам погоню, знал, что находится в смертельной опасности. Если так, то он тогда сунул ему этот герб в руку не из безумия, а потому, что это имело какое-то значение. Потому что хотел ему тем самым что-то сказать.

Но что?

Он нашёл значок в правом кармане пиджака. Сравнил их – значок под лупой и увеличенную часть фотографии на экране, с лацканом пиджака Авербаха. Не могло быть никаких сомнений: то был не просто такой же значок, а тот же самый – различие, которого все нынешние молодые журналистишки, кажется, больше не знали. Маленький кусочек эмали, который обозначал язык медведя, был отколот на том же самом месте. Как этот значок попал в руки Дерендингера? Он встречался с Авербахом в тот его приезд в Цюрих? Вайлеман не мог себе вообразить ни одной причины для такой встречи. Интервью? Редакция откомандировала его провести беседу со знаменитым гостем? Но даже если и так – а Вайлеман не верил этому «если», Дерендингер был тогда крупным политическим журналистом и вообще не мог заинтересоваться таким сеансом одновременной игры, – но даже если: с какой стати Авербах отдал бы ему свой значок? И почему кто-то подарил русскому гостю ущербный герб кантона? Ведь он уже тогда был отколот, иначе бы этого не было видно на фотографии. Или кто-то заметил маленькую неисправность, они заменили значок на исправный, а Дерендингер забрал сломанный себе на память?

Если он вообще тогда хоть раз встречал Авербаха.

Всё это было загадочно, но именно такие загадки, в чём не раз убеждался Вайлеман в свои активные времена, и могли пригодиться в розысках, не потому, что они давали прямые ответы, а потому, что помогали тебе поставить правильные вопросы.

Он ещё раз изучил увеличенную фотографию. С человеком справа он потерял всякую надежду, но с левым… У него было чувство, что лицо ему хорошо знакомо, даже очень хорошо, но он не мог вспомнить, кто это и в какой связи он его когда-то видел. Такую проблему он знал из своей профессии, где такое часто случалось в работе над статьёй: доходишь до половины фразы и точно знаешь, что для её продолжения есть прекрасная формулировка, но она затерялась где-то в мозговых извилинах и никак не показывается оттуда. Бесполезно ломать над этим голову, как раз наоборот: слова – зверьки пугливые, и если за ними гнаться, они только забиваются ещё глубже в чащу.

Сравнение ему не понравилось ещё до того, как он его додумал; в конце концов, ведь он не лесник. Ну ладно. Если что-то не вспоминалось ему в процессе письма, был только один действенный метод: отложить это, больше о нём не думать, и тогда подсознание рано или поздно само создаст нужную цепочку. Тот же приём должен сработать и для лица. Итак, перерыв на кофе. Когда-то давно, считай в средневековье, в ту давнюю эпоху, когда у него бывали оплачиваемые командировки и его посылали за материалом об одном скандале в Швейцарской гвардии Ватикана, он в Риме купил крохотную кофеварку для эспрессо, она выдавала ристретто, который был по крайней мере не хуже того пойла миллионеров, которое он за большие деньги оставил холодным и нетронутым в той забегаловке. Две полные ложки специальной итальянской смеси, хотя, конечно, для крошечного ристретто это было многовато, но эту маленькую роскошь он себе позволял. Жизнь была слишком коротка, чтобы пить слабый кофе.

Сперва как всегда поднимался этот аромат, обонятельное обещание предстоящего наслаждения, потом начинался свист, всегда напоминающий Вайлеману предсмертный хрип старика, тяжко вбираемый или исторгаемый последний вдох, и потом…

Воля. Точно! Мужчина на снимке слева от Авербаха – это был Воля, тот самый Воля, который теперь лежал в больнице, подключённый к аппарату искусственного дыхания, производящего один за другим стонущие, свистящие вдохи. Вайлеман не мог его вспомнить сразу лишь потому, что президент конфедеративных демократов был принадлежностью совсем другого мира и уж точно не мог присутствовать на этом сеансе одновременной игры, да и зачем ему, это был не тот повод, который позволяет набрать дополнительные голоса избирателей. Тем не менее, он был на этой фотографии, однозначное доказательство того, что Воля встречался с Авербахом в тот день – и достаточно долго, чтобы был сделан снимок для прессы. Может, он и был тем человеком, который приколол на лацкан гостя бернского медведя, а после этого встал рядом и стал улыбаться в камеру. Но когда же это могло произойти? Не в то время, когда все они сидели за своими шахматными досками и ждали гроссмейстера, а им говорили, что он ещё в отеле. И всё же то был Воля, без всяких сомнений, не нынешний, фото которого они теперь больше не показывают, а его прежнее Я, тогдашнее, ведь его лицо приходилось видеть довольно часто, на плакатах или по телевидению. Вот снова загадка.

Пока он застрял в своих рассуждениях, прекрасный кофе, разумеется, перекипел, а когда он хотел убрать кофеварку с плиты, ручка оказалась так горяча, что он обжёг пальцы. Ну ничего. Залитую плиту он отчистит потом.

Воля.

К шахматам он не имел никакого отношения, иначе бы Вайлеман знал. В самом начале его политической карьеры член шахматного объединения по фамилии Воля не сделал бы чести клубу, но позднее, после победы конфедеративных демократов на выборах, они бы этим хвастались. И в партийной пропаганде такое хобби непременно было бы упомянуто, поскольку они не упускали ничего, что могло бы выставить Волю в хорошем свете, начиная от его музыкальности и кончая тем фактом – если то был факт, а не выдумка его консультанта по рекламе, – что он с воодушевлением ходит на состязания борцов. Они бы с удовольствием упомянули и о его любви к шахматам, такое хобби хорошо подошло бы к его образу, господин президент партии как великий мыслитель. И он не встречался бы тайно со знаменитым гостем из России, а встречался бы официально, даже бы, может, сыграл с ним, и они бы заплатили Авербаху дополнительный гонорар за то, что он не поставит Воле мат в двенадцать ходов.

Но всё это было бесплодное мудрствование, пустое теоретизирование, лишённое фактического базиса. Нет, Вайлеману нужно было действовать – последовательно, шаг за шагом, и сперва разузнать, кто тот человек справа от Авербаха, может, обнаружится какая-то связь. Вот только как это устроить?

Ему не приходило в голову никакого решения, но ему становилось всё яснее, что для его розысков было важно – нет, не просто важно, а неотвратимо – идентифицировать этого человека.

И потом, когда он пытался отчистить поверхность плиты, не поцарапав чувствительную стеклокерамику, ему пришло в голову, что ведь он не один. «Чтобы высечь искру, надо столкнуть две головы». Лихтенберг. Может, он продвинется, если обсудит проблему с Элизой, она разбирается во всех современных приборах, у неё ясный ум, она…

Перед кем он, собственно, пытается притворяться?

15

Он целый день был в городе, поэтому не было требованием вежливости – уговаривал он себя, – основательно принять душ, прежде чем отправиться к Элизе, и раз уж он помылся, врал он самому себе, надо заодно надеть и чистое бельё. И когда ему потом совершенно случайно после бритья подвернулся под руку флакон лосьона, всё ещё старинный флакон, который Дорис подарила ему на Рождество, когда они ещё были вместе, когда он совершенно случайно наткнулся на этот флакон – почему бы нет, несколько капель никому не повредят. Но запах показался ему потом слишком интенсивным, и он попытался снова его смыть, как Элиза смывала с себя после похорон Дерендингера его парфюм, чтобы у неё не возникало вопроса, почему он так для неё расстарался. Эта женщина была чертовски хорошим знатоком людей, и она не должна думать…

А почему, собственно, нет? Дерендингер, она сама рассказывала, был её клиентом, прежде чем стать её другом, значит, всё же это было мыслимо – всего лишь представимо, не более того, пока не более, – что у него с ней могло произойти наоборот, сначала друзья, а потом… В конце концов, это ведь её профессия.

Но сейчас действительно было не время предаваться безумным мечтам, которые он давно считал отработанными, раз и навсегда, старый пень есть старый пень, тут не поможет никакой лосьон после бритья. То, что ему вообще пришло в голову нечто столь пубертатное, он мог объяснить только стимулирующей силой взыгравшего в нём охотничьего инстинкта, тем фактом, что он, наконец, снова вышел на след некой истории.

Хотя он ещё не имел понятия, что это за история.

Но как бы то ни было: он вёл розыски, он кое-что нашёл, и он позвонил Элизе только для того, чтобы сообщить ей это; её профессия вообще не играла при этом никакой роли. Ей станет любопытно, все женщины любопытны, и было только правильно, что он информирует её о состоянии своего расследования, как он это делал раньше – когда занимался какой-то большой историей и ему требовалось на это больше времени; требовал у шеф-редактора аудиенции и выкладывал ему на стол первые результаты. Где-то у него ещё должна быть красная папка для документов, какие им раздали тогда на прессухе по поводу выхода нового фильма, почти настоящая кожа. Выглядело бы презентабельно, по крайней мере стильно, если он предъявит ей фото Авербаха так изысканно. Но папка нигде не находилась: может, он тогда при своём вынужденном переезде и вовсе не прихватил её с собой. Так или иначе, надо бы снова навести в квартире основательный порядок. Если когда-нибудь случится Элизе сюда зайти – она не делала посещений на дому, как она сказала, но ведь с Дерендингером она не придерживалась этого правила, – то она не должна думать, что он не в состоянии прилично вести своё домашнее хозяйство. Со времени своего развода он достаточно долго упражнялся в этом, и если у него всё было не так picobello упорядоченно, как у других людей, ну что ж, ведь он креативный человек, от него нельзя ожидать, что он будет раскладывать свои вещи по линеечке. И вообще: картонный конверт сослужит ему не хуже красной папки и будет при этом не таким броским. А ведь в конечном счёте в этом всё дело: не бросаться в глаза.

Он позволил себе такси, несмотря на аптечные цены, которые те брали, ничем не оправданно, на его взгляд, в то время как современные автомобили в городе нашли бы свою цель и без шофёра; то, что закон настаивал на наличии водителя, объяснялось лишь тем, что не хотели увеличивать в статистике число безработных. Он предпочёл бы общественный транспорт, но там, где жила Элиза, автобус проезжал раз в полчаса, это был район, где наличие собственного автомобиля подразумевалось само собой; должно быть, она хорошо зарабатывала, если могла позволить себе квартиру в таком квартале. На ламинированной карточке, закреплённой на противосолнечном щитке такси перед фамилией водителя стоял докторский титул человека с высшим образованием; ещё одна жертва экономического спада, лишившаяся рабочего места и теперь пробавляющаяся таким заработком. Вайлеман не заговаривал с ним об этом; человеку наверняка было бы неприятно. Расплатившись, он совершенно автоматически потребовал квитанцию, хотя ему некому было бы теперь предъявить её для возмещения издержек. Старая журналистская привычка.

Дверь ему открыла Элиза. На ней был этот комбинезон, какие в том сезоне носили многие, можно было подумать, что все модницы работают в гараже. Правда, ткань была не подходящая для гаража; при каждом её движении эта ткань, казалось, меняла цвет: то вроде синий, то снова вроде зелёный, есть специальное название для такого рода переливчатого материала, но он не мог его вспомнить. Вайлеман спросил себя, не специально ли для него она так оделась, элегантно, но не секси. Он не сказал ей заранее, о чём пойдёт речь, сказал лишь, что нужно немедленно встретиться; если кто-то прослушивал её телефон, он должен был подумать, что звонит клиент.

– Я как раз пью чай, – сказала она, – но если ты хочешь, я могу открыть вино.

«Если ты хочешь» в этом случае, пожалуй, означало: «если так уж необходимо». Секретарша шефа в Тагес-Анцайгер тогда, эта госпожа Такая-то, которую ему напоминала Элиза, тоже имела эту способность задать вопрос так, что человеку сразу становилось ясно, какой ответ от него ожидают; этот ответ не всегда был таким, какой ты выбрал бы сам.

– Нет, чай – это самое подходящее, – сказал, разумеется, он, хотя ненавидел чай. Он пил его, только когда был простужен, с обилием мёда и хорошей добавкой рома. Или уж пил только ром, а чай отставлял в сторону.

Когда он шёл вслед за ней в гостиную, ему бросилось в глаза, что её «спецовка» – муар, вот как называлась такого рода ткань, теперь он вспомнил – была скроена значительно теснее, чем было бы у монтёра. Довольно давно уже ему не приходилось разглядывать женщину вот так сзади, но этот вид по-прежнему радовал глаз. Для некоторых вещей никогда не становишься слишком стар.

Он не сразу показал ей фото, а сперва рассказал о своём визите в квартиру в Випкингене и о совершенно противоестественном порядке, который он там застал. Казалось, это не так уж и удивило её, и она сделала из его сообщения тот же вывод, к какому он и сам пришёл: должно быть, после смерти Дерендингера там кто-то всё обыскал и устранил все следы его расследования. Когда он рассказал ей о встрече с мужчиной на лестнице, она испуганно прикрыла рот обеими ладонями, опять этот жест маленькой девочки, когда в сказке на ночь вдруг появляется разбойник или людоед. У Элизы вообще был талант слушать так сосредоточенно, что с удовольствием входил в детали, это он заметил ещё при первом посещении, когда он рассказывал ей про случай Ханджина. Или этот интерес вообще был не настоящим, а натренированным, метод, который она взяла в привычку, потому что он пригождался ей в её профессии? Секс-терапевт. Интересно, бывают ли учебники для такого рода работы? А то и настоящее регулярное образование с дипломом?

– И потом? – спросила она.

Он, должно быть, опять погрузился в свои мысли и потерял нить повествования. Это бывало с ним из-за того, что он слишком часто составлял компанию сам себе.

Затем он рассказал ей про учебник эндшпилей с ложным экслибрисом; как ни удивительно, ему не пришлось объяснять ей, кто такой Авербах. Он бы не подумал, что она интересуется шахматами, красивые женщины – кстати, а почему? – делали это редко.

– Когда всё будет позади, мы как-нибудь с тобой сыграем партию, – сказала она.

– С Дерендингером ты тоже играла?

Она отрицательно помотала головой:

– В шахматах он не был силён.

– Он был вечный новичок, свежая кровь. – Вайлеман был бы рад тут же проглотить эти слова назад. «Свежая кровь» вырвалась автоматически и напомнила ему, как на его фотографии кровь вытекала из-под парусины. На которой было написано:

«Лиммат-клуб Цюрих».

Элиза, казалось, не заметила его бестактности.

– Почему ты не принёс книгу? – спросила она.

– Потому что она не важна. Только закладка, которая в ней была. Взгляни-ка!

Перед тем, как выложить фотографию на маленький столик, он отодвинул в сторону свою нетронутую чашку чая. Красная папка для документов всё-таки была бы лучше; такой дурацкий картонный конверт был просто слишком прозаичным.

Она была ошеломлена, увидев картинку, но не начала сразу же задавать вопросы, а сперва внимательно всмотрелась в снимок. Потом сказала:

– Волю я, конечно, узнала. А кто остальные двое? Тот, который по-дурацки подмигивает в камеру, и тот, что посередине.

– Это Авербах.

– Русский с бернским гербом на лацкане?

– Вот с этим бернским гербом.

Значок он предварительно завернул в бумажный носовой платок, и он в нём застрял. Выглядело очень неуклюже, как его пришлось выпутывать из рыхлой бумаги, несомненно Элиза в эти мгновения держала его за старую развалину. Прошла целая вечность, пока он, наконец, смог положить значок рядом с фотографией.

Она снова долго разглядывала его и потом сказала:

– И правда, это герб со снимка. У обоих медведей нет языка. – Заметно, что у неё более молодые глаза; он эту деталь обнаружил лишь при увеличении на экране. – Откуда он у тебя?

– Это значок, который Дерендингер сунул мне в руку. Тот самый, что и на фото… Это должно что-то значить.

– Да, – задумчиво сказала Элиза, – это должно что-то значить.

Когда она задумывалась, то водила языком по губам. Он до сих пор не был уверен, использует ли она губную помаду. Можно ли определить это на вкус, если поцеловать её?

Цыц, Вайлеман!

Она действительно умела внимательно слушать, не перебила его ни разу, пока он расписывал ей, что вообще-то этой фотографии не должно было существовать, потому что Воли там не было вообще, не было в то время, когда проходил сеанс одновременной игры; как он отсканировал фотографию и потом увеличивал её, и что она не во всех местах была одинаково резкой.

– Наверное, с камерой было что-то не в порядке.

Элиза отрицательно помотала головой:

– Дело не в этом, – сказала она.

– Тогда как же это могло получиться?

– У меня есть одно подозрение. – Она встала. – Лучше пойдём-ка для этого в мою рабочую комнату.

Какое-то время он раздумывал, не имеет ли она в виду свою спальню – пора бы ему уже действительно перестать постоянно думать о таких вещах! – но это оказался действительно кабинет, маленькое, лишённое украшений помещение, только на стене висела известная фотография Эйнштейна с высунутым языком.

Она тоже отсканировала фотографию, значительно быстрее, чем это удалось ему. Она работала не только мышкой, как это всё ещё делал он, но использовала этот новый девайс-манипулятор, который надевают на указательный палец как кольцо, так что можно кликнуть на нужную иконку, не отнимая рук от клавиатуры. Она несколько раз попробовала то увеличивать, то уменьшать на экране изображение и потом сказала:

– Ну вот, так я и думала. Дело совсем не в камере.

– А в чём?

– Эту картинку никто не фотографировал.

Должно быть, у него было очень глупое выражение лица, потому что она рассмеялась – так же внезапно, как тогда заплакала у него на глазах, и так же внезапно опять перестала.

– Извини, – сказала она, – но ты сейчас так на меня таращился…

– Что значит «никто не фотографировал»?

– Ты же сам сказал: Авербах никогда не сидел за этим столом.

– Не сидел в то время, когда там был я. Но ведь когда-то этот снимок всё же был сделан.

– Не в тот раз. И не фотоаппаратом, а в компьютере. Фото скомпилировано. Монтаж, Фотошопом, или, какой-то другой графической программой. Отдельные части взяты из разных источников, поэтому у них разная резкость. А готовый продукт он потом распечатал и…

– Ты имеешь в виду Дерендингера?

– Феликс разбирался в таких вещах. Всегда был на уровне последнего слова техники, несмотря на свой возраст.

Что в переводе на человеческий язык означало: «Не все такие компьютерные динозавры, как ты». Пусть она даже и права в этом, но логически мыслить могут и динозавры, а тут была одна деталь, которая не подходила к её теории.

– Фотография не может быть такой новой, как ты считаешь. Она ведь уже давно выцвела.

На сей раз это была улыбка сострадания:

– Такой эффект тоже легко устроить и в компьютере. После распечатки он, наверное, опустил картинку в чай.

– В чай?

– Это хороший метод, чтобы «состарить» документ.

– Ты действительно думаешь, что Дерендингер…

– Мне кажется, это логичное объяснение. Он начал со снимка этого зала, со швейцарским флагом на стене, потом разместил в центре Авербаха, а потом…

– А где он взял фото Авербаха?

– В интернете огромное количество фотографий шахматных гроссмейстеров.

– С бернским медведем на лацкане?

И снова кончик языка, должно быть, помогал ей думать. Затем – её лицо было так выразительно, что по нему можно было читать – её осенило. Она повернулась к нему спиной и снова принялась изучать на экране монтаж или то, что она принимала за монтаж, увеличивала герб во весь экран и снова уменьшала, а потом кивнула:

– Значок тоже добавлен потом.

– Но для чего?

Снова кончик языка и внезапная улыбка. Будто выглянуло солнце, подумал Вайлеман и мысленно упрекнул себя за избитое сравнение.

– Как давно вошли в моду эти значки кантонов? – спросила она.

– Лет десять назад. Может, лет двенадцать. А что?

– А когда состоялось это шахматное мероприятие?

Должно быть, он сделал ещё более озадаченную мину, чем в прошлый раз, но она не засмеялась, а терпеливо ждала, когда и у него выпадет двадцатник.

– Их вообще тогда ещё не было!

– Вот именно.

– И для чего тогда Дерендингер… зачем тогда Феликс…

– Чтобы ты совершенно точно заметил, что всё это фальшивка. Потому что хотел передать тебе этой картинкой какое-то сообщение.

– Но какое именно?

– Понятия не имею, – сказала Элиза.

16

Потом она всё-таки откупорила бутылку, не Сент-Амур на сей раз, а какое-то примитивное испанское вино, от первого же глотка которого Вайлеман захмелел; но ведь он целый день ничего толком не ел. Его убеждением всегда было, что с бокалом вина в руке думается лучше всего, даже если результаты таких размышлений наутро оказываются не столь блестящими, как казалось накануне. Но ведь сегодня его контролировала Элиза, которая – типично для женщины – всё ещё прихлёбывала свой первый бокал, тогда как он был уже на втором и на третьем.

Он говорил, а она слушала. «О том, как постепенно составляется мысль, когда говоришь», как это называлось у Клейста; вероятно, он был последний человек на земле, ещё читавший Клейста; если бы один из этих молодых редакционных хлыщей, за которыми сегодня остаётся последнее слово, услышал это имя, он бы, вероятно, спросил, за какую команду этот Клейст играет – за Грассхоппер или за FC Цюрих. Элиза как образцовая слушательница кивала в нужных местах или поднимала брови вверх, когда его соображения становились слишком фантастическими.

Если Дерендингер – так начал свои размышления Вайлеман – действительно имел намерение передать ему этим электронным паззлом какое-то сообщение – «если просто предположить такое», – то каждая деталь, с таким трудом встроенная в картинку, имеет конкретное значение, которое можно расшифровать, если хорошо подумать. Меньше всего, может быть, сам Авербах; вполне возможно, что Дерендингер разместил его в центре своей композиции только потому, чтобы эта картинка в качестве закладки в учебнике по шахматам имела логичное и тем самым неброское место. Или, спрашивал себя Вайлеман после очередного глотка, в эту фигуру вложено всё же больше информации, и есть какие-то ассоциации, которые им не пришли в голову или пока не пришли. Гроссмейстер? Старик? Россия?

– Россия? – спросила Элиза. – Ты это серьёзно?

Нет, отгребал он назад, с Россией это, пожалуй, никак не было связано. При их встрече на Линденхофе Дерендингер так отчётливо говорил об Альте Ландштрассе, что это уже был не намёк, а пинок в нужном направлении. А «Альте Ландштрассе», в этом они сходились, не могла означать ничего другого, кроме того, что речь – так или иначе – шла об убийстве Моросани, которое послужило инициированию успеха конфедеративных демократов на выборах. То есть дело было сугубо швейцарское.

То, что Дерендингер вмонтировал на лацкан Авербаха именно бернский, а никакой другой герб, тоже ни в коем случае не могло быть случайностью, поскольку Берн всегда означал внутреннюю политику: Федеральный совет, Национальный совет, Совет кантонов. «Что с них взять, с этих там, в Берне», – ругаются люди, когда не согласны с каким-то правительственным решением, хотя действительные решения, если спросить его, Вайлемана, давно уже принимаются не в Федеральном совете, а в партийном руководстве конфедеративных демократов.

Или, продолжал он свой монолог, в этой фигуре, возможно, был важен лишь тот факт, что Авербах был шахматист? Причём шахматы могут быть аллегорией множества вещей: планирования, тактики, интеллекта, и даже – пусть Элиза не обижается на него, если он, будучи сам старым шахматистом, скажет: – да, и даже мудрости.

– А ты не преувеличиваешь самую малость? – с улыбкой спросила она. Всё ещё со своим первым бокалом вина, тогда как его бокал уже снова был пуст.

Воля же, быстренько сменил он тему, почему на эту картинку попал Воля, было очевидно. Если речь действительно шла об убийстве Моросани – а о чём ещё она могла идти? – то, разумеется, он имел к этому отношение, и ещё какое. Не только потому, что на похоронах он держал слезливую траурную речь, но и потому, что он был воспитанником Моросани, растущей сменой в партии, тогдашней партии. Если рассматривать это совершенно цинично – «а цинизм – самая мужественная форма честности», – если смотреть на факты совершенно по-деловому, то смерть Моросани была для Воли даже полезной, она подстегнула его карьеру.

– Когда вожак волчьей стаи мёртв, свой шанс получают молодые волки.

– И кто третий мужчина?

– Орсон Уэллс, – совершенно автоматически сказал Вайлеман и к собственному удивлению никак не мог перестать смеяться над собственной дешёвой шуткой; причина, пожалуй, была в испанском вине.

Элиза не смеялась с ним, а тихо ждала, когда он снова успокоится – немного как медсестра с тяжёлым пациентом. То, что она могла быть так терпелива, было связано, видимо, с её профессией.

– Извини, – сказал он, наконец, и вытер слёзы смеха.

– Ничего.

– А теперь снова всерьёз: третий человек, этот моргнувший справа, это может быть решающая подсказка. Но если мы оба его не узнаём…

– Мы, может, и нет. Но ведь есть не только мы.

– Ты хочешь кого-то в это посвятить? Я бы счёл это очень опасным. Если Феликс действительно был убит… – Он снова назвал Дерендингера по имени. Умерший, он был ему ближе, чем когда бы то ни было живой. – Если здесь действительно речь идёт об убийстве и смертельном ударе, то…

– Face Match, – перебила его Элиза, а поскольку Вайлеман никогда не слышал такого обозначения, он не сразу заметил, что слова были английские.

– А?

– Вводишь фотографию – и интернет ищет похожие лица.

– В компьютере? – Даже после всего выпитого он заметил, что задал какой-то особо тупой вопрос, и попытался сделать вид, что просто неточно выразился. – Я имею в виду: разве у тебя есть такая программа?

– Её не обязательно иметь. Это всё происходит в облаке.

То, что произошло потом – они снова вернулись в рабочую комнату, и по дороге туда ему пришлось незаметно опираться о стену; на пустой желудок это испанское вино оказалось действительно чертовски крепким, – то, что ему потом показала Элиза, выглядело следующим образом: она вырезала на экране голову, сперва голову Воли, чтобы проверить, правильно ли функционирует система, ввела эту вырезку в предназначенный для неё квадрат и кликнула на кнопку «старт». Не прошло и секунды – нет, это вообще нисколько не длилось, это произошло в мгновение ока, и вот уже появилась надпись: «Воля, Штефан, подходящих 20 из 8540», а внизу ряд фотографий: Воля улыбающийся, Воля – зрелый, Воля грозный, Воля, Воля, Воля.

Вайлеман хотел шуткой скрыть то, как сильно он был впечатлён этим маленьким техническим фокусом:

– Отчего же не десять тысяч? В одном только моём почтовом ящике торчало больше портретов Воли.

– Программа автоматически отсеивает дубли.

«Поиск информации о Воля, Штефан?» – задал вопрос экран. Элиза сделала крохотное движение своим девайсом на пальце, и вот уже под примечанием «Около 1 180 000 результатов (0,49 секунды)» появился целый гугл-список, начиная с официального веб-сайта Воли. Это было поистине достойно удивления, сколько всего можно нарыть с помощью такой программы.

– А теперь – моргун!

В своём волнении Вайлеман, ни о чём таком не подумав, положил руку на плечо Элизы. Это прикосновение, казалось, ничуть ей не помешало, и он так и оставил свою ладонь лежать на тонкой ткани. Контакт сообщил ему приятное чувство товарищеской доверительности. Ну да, не чисто товарищеской – бюстгальтера на ней не было, это он сразу почувствовал, – но для таких мыслей сейчас было, видит бог, не самое подходящее время.

Её руки – у неё были ловкие пальцы, жаль такие тратить на клавиатуру, – её красивые тонкие ладони, казалось, едва двигались, и вот уже лицо неизвестного мужчины было вырезано, передвинуто в нужное место, кликнута кнопка старта. Вайлеман перестал дышать.

«Image not detailed enough for comparison».

– Чёрт, – сказал Вайлеман.

Они были – и поэтому ему требовалось как можно скорее утешиться следующим бокалом вина – снова в той же точке, откуда начали. Они не могли опознать лицо, потому что оно было слишком нерезким, и эта компьютерная программа теперь тоже встала перед ним в тупик. Разочарование сделало Вайлемана меланхоличным, ну хорошо, если быть честным, это было не только разочарование, но и алкоголь. Обычно он переносил большее его количество, вернее, раньше он переносил большее количество, но ведь моложе не становишься.

– Тупик, – сказал он. – Заблудились. Конечная станция.

– Может… – Элиза задумчиво постукивала ногтями по краю своего бокала. – Может, если бы знать кого-то, кто работает в полиции…

– Ты это серьёзно?

– Это не должно быть какое-то высокое начальство. Просто кто-то, у кого есть доступ к их компьютерной системе.

– Ты думаешь, у них программа лучше?

– Должна быть лучше. Снимки с видеокамер наблюдения уж точно не все резкие. Ты никого не знаешь, кто бы мог потихоньку посмотреть?

Сходу Вайлеману вспомнились два имени: Луиджи Чиодони, которого он знал по шахматному клубу и который не раз добывал ему ту или иную информацию в обход всех бюрократических барьеров, и Оскар Таннер, которому он тогда помог пристроить колонку с заголовком Из полицейских будней, и тот был перед ним в долгу за это, а случай для ответной услуги не подвернулся. Но оба – и почему это всегда вспоминалось ему с опозданием? – уже давно были, естественно, на пенсии, а может, и лежали уже на кладбище. Раньше у него были хорошие связи, но время сделало его одиночным бойцом. Это было, вообще-то, обозначение получше, чем «старый человек». Одиночный боец.

– Это не обязательно должна быть полиция. Существуют и другие службы, у которых есть доступ к системе. Никого не припоминаешь?

Припоминает. Есть такой человек. Но он даже не рассматривается. Вообще не рассматривается. Ни в коем случае.

– Кто? – спросила Элиза.

А ведь он ничего не сказал, но она, должно быть, считала эту мысль с его лица.

– Нет, это не пойдёт, – сказал он.

– Кто-то, кого ты знаешь?

– Иногда у меня такое чувство, что я его вообще не знаю.

– Но это знакомый?

– В известной степени. Но я не могу его ни о чём попросить.

Чтобы не смотреть Элизе в лицо, он хотел ещё налить себе вина, но бутылка была пуста.

Такая немая пауза могла тянуться чертовски долго.

– Кто? – ещё раз спросила она.

– Он высокий чин в Управлении правопорядка.

И это тоже явилось когда-то предметом их ссоры, этот новый орган с его заимствованным из Германии названием, этот управленческий монстр с его умышленно неясными функциями, служба, которая всюду может вмешаться и никому не подотчётна. «Это антидемократично, – сказал он тогда, нет, он выкрикнул это, что, разумеется, было ошибкой; кто повышает голос, тот всегда неправ, – тотально антидемократично!» – орал он, а в ответ получил: «Порядок всегда демократичен».

Нет, его он действительно не мог просить.

– Кто? – спросила Элиза в третий раз.

– Его зовут Маркус.

– Маркус, а фамилия?

– Вайлеман, – сказал Вайлеман. – Мой сын.

17

Секретарша Маркуса, мышиное личико с мышиной причёской, поначалу была приветлива, даже преувеличенно приветлива, потом озадачена и, наконец, стала держаться дистанцированно. По смене её реакций можно было шаг за шагом считывать то, что разыгрывалось за кулисами. Поначалу:

– О, вы отец моего шефа, к вам я должна быть особенно внимательна!

Потом она позвонила Маркусу, и тот, как и следовало ожидать, выразил мало радости по случаю незапланированного визита; Вайлеману слишком хорошо был знаком этот брюзгливый тон, каким его сын реагировал на всё, что его не устраивало. Должно быть, он сказал что-то уж никак не восторженное типа: «У меня сейчас нет на него времени, ничего, подождёт!» Отсюда поначалу её удивление, а потом это дистанцированное:

– Прошу вас, пока присядьте.

Неторопливо сделала себе кофе, а ему не предложила. Истинное гостеприимство.

И вот он сидел здесь уже полчаса, а ведь Маркус при этом, насколько он его знал, не был занят ничем неотложным, бил баклуши за своим письменным столом, наслаждаясь каждой секундой, которой он мог показать своему отцу, кто тут альфа, а кто омега. Хозяйка приёмной при этом пыталась показаться занятой, всё время тюкала по своей клавиатуре, но звук у неё был настроен недостаточно тихо – а слух у Вайлемана всё ещё был в порядке, и полным идиотом он тоже отнюдь не был, – так что звуковые эффекты компьютерной игры Egoshooter были отчётливо слышны. Она и сидела тут, пожалуй, вообще лишь из статусных соображений; на таких административных должностях борются за собственную приёмную с применением локтей, как раньше в редакциях велись жесточайшие интриги за освободившийся «двухосник», то есть за кабинет с двумя окнами вместо одного.

Уголок ожидания, где он сидел уже так долго, был, пожалуй, тоже символом статуса: наверное, в таких учреждениях с каждым новым повышением дозволялось одно дополнительное кресло в приёмной, так же, как он в свои школьные годы за каждую хорошую отметку на экзамене мог купить себе дополнительный пакетик с футбольными картинками. Не такие уж и удобные тут были сиденья, он предполагал, что Маркус выбирал модель мебели из соображений политкорректности: сосна от какого-нибудь патриотического жителя гор. Жаль, что никакая патриотическая горянка не изготовила сюда мягкую подушку, вышив её эдельвейсами или белым крестом на красном поле, его отсиженной заднице мотив вышивки был безразличен.

Он бы согласился и на Вильгельма Телля, только не на того, что висел напротив него на стене: легендарный плакат конфедеративных демократов по случаю тогдашнего голосования, в котором решался вопрос о денонсации всех договоров с Евросоюзом; Воля, в национальной блузе и с арбалетом, а внизу цитата из Шиллера: «Сильный сильнее всего в одиночку». Правда, потом очень скоро оказалось, что Швейцария всё же не так могущественна, чтобы быть сильной в одиночку, факт, который всё ещё глодали простые трудяги; сами виноваты, а почему они не сделали из своих детей дочерние компании и не вывели их за границу, как это делали со своими фабриками крупные концерны? Если хотите знать, натворил вам бед Фридрих Шиллер своим прекрасным высказыванием, но ведь он был как раз иностранец, а чего хорошего можно от них ждать.

Ирония истории заключалась в том, что тогда стоило лишь чуть-чуть подождать, и они бы в Брюсселе разрешили вам всё, по крайней мере столько, скольким располагает большинство европейских стран с тех пор, как собственно Европейский Союз состоит только из Германии, Франции и стран Бенилюкса, тогда как остальные являются лишь официальными членами, но «временно не вполне активны», как это называется на дипломатическим языке, такое же хорошее выражение, как тогда «автономное воспроизводство», которым переназвали вынужденное подчинение распоряжениям Евросоюза. Сегодня, когда им там в Брюсселе приходится радоваться, если с ними вообще кто-то участвует в игре, они немного смягчились в своих предписаниях, но конфедеративный суверен – странно, что электорату продолжали говорить так, хотя вели себя совершенно не суверенно, и не только в этом деле, – но ведь швейцарцы настаивали на том, чтобы проломить стену головой, хотя на момент голосования уже было видно, что эта стена не продержится вечно.

И об этом он тоже спорил с Маркусом.

Плакат был в дорогом обрамлении, то есть, пожалуй, не стереотипная репродукция, какие были всюду, а оригинал, ценный коллекционный предмет для верного приверженца конфедеративных демократов, что-то вроде принадлежности для богослужений; святой праведный Воля, моли Бога о нас. Вайлеман, радуясь случаю немного подвигаться, хотел потихоньку встать, чтобы поближе рассмотреть хорошую вещь, но едва он оторвался от соснового сиденья, как секретарша Маркуса вскричала: «Нет!» Он испугался, уже думал, что здесь, в Управлении правопорядка, есть правило, по которому посетителю нельзя вставать с места, пока не разрешат – от этих бюрократических мозгов всего можно ожидать, – но тут заметил, что восклицание относилось не к нему, просто она в компьютерной игре была убита не то террористом, не то зомби, или с кем она там сражалась, и ей приходится возвращаться на прежний уровень.

Обрамлённый плакат был собственноручно подписан Волей, даже с персональным посвящением: «Марлис Шварценбах». Ценная вещь, особенно теперь, когда уже знаешь, что Воля больше никогда не поставит свой автограф, окончательно ограниченный тираж. По тому, что было слышно, он уже, собственно, был мёртв и находился на искусственном жизнеобеспечении, в принципе то же самое, что мумия Ленина на Красной площади.

– Я знала господина Волю лично, – сказала секретарша голосом, полным благоговения, как будто ей когда-то явился Спаситель по пути в Дамаск или хотя бы по дороге в учрежденческую столовую. – Он подписал мне плакат и на прощанье пожал руку.

Если бы Вайлеману понадобилось отчётливо передать в статье, каким тоном она это произнесла, он бы написал слово «ОН» большими буквами: «ОН пожал мне руку».

– Ну и каков он?

Когда он был ещё молод, то есть в допотопные времена, он знал девушку, которая сходила с ума по Рою Блэку – интересно, кто-нибудь, кроме него, сейчас вспомнил бы это имя? – и эта девушка подробно рассказала ему на одном мероприятии, как это было, когда она после концерта получила от этого пустого болтуна автограф. «Уже по тому, как он посмотрел на меня, было ясно, что он может читать все мои мысли». Он тогда терпеливо выслушал эту историю в надежде, что если он сделает достаточно понимающее лицо, то малышка проводит его в постель или на худой конец на заднее сиденье машины. Но не сложилось, её тогда увёл какой-то тип, таскавший у себя на губах и в носу половину скобяной лавки всякого железа, большего контраста к такому манерному мямле, как Рой Блэк, и представить было нельзя. Нет, в женщинах он никогда толком не разбирался, хотя и пользовался иногда успехом.

И хотя коитус тогда не то что прервался, а попросту не состоялся, вспомнить об этом было всё-таки приятно, настолько приятно, что он пропустил половину из того, что ему с воодушевлением рассказывала, неожиданно разговорившись, секретарша. Она так увлечённо вещала о встрече с Волей, как тогдашняя девушка – как, бишь, её звали? – вещала о трёх секундах с Роем Блэком.

– От него исходило такое сияние, знаете, и это мне вовсе не почудилось. Столько ответственности на нём лежало, и всё равно он оставался совсем простым, скромным, такой же человек, как ты и я. Извините, господин Вайлеман. Как вы и я, конечно.

Определение «скромный» уж никак не было первым, какое пришло бы в голову Вайлеману в отношении бессменного президента конфедеративных демократов. Осознание власти проявилось у него с самого начала, и народность, которая так подчёркивалась в их рекламе – «Воля народа», – эта народность всегда казалась в нём искусственной, как будто человек специально заказал себе у самого дорогого портного плохо сидящий костюм, чтобы люди думали, что он одевается в дешёвом магазине готовой одежды. Он бы с удовольствием сказал это просветлённо улыбающейся секретарше, после долгого молчаливого ожидания ему просто не терпелось ввязаться в какую-нибудь свару, но зачем он будет портить ей радость? И он проглотил все злые высказывания в адрес Воли и только сказал:

– Да, я тоже всегда считал его очень скромным политиком.

Вот чем была хороша ирония: как правило, можно было положиться на то, что другой не понимает заднего смысла слов.

– Видите этот стул? – спросила секретарша, указав на своё кресло-вертушку. Когда она впервые произнесла фамилию Воли, она подскочила, то ли от воодушевления, то ли от благоговения. – Я бы уже давно получила другой, более новой модели, но я не хочу расстаться с этим. Он будет мой, пока я здесь работаю. А когда выйду на пенсию, возьму его с собой.

– Такой удобный? – Вайлеман почувствовал налёт зависти, что было не удивительно, с его-то измученным седалищем.

– ОН на нём сидел, – сказала секретарша и на сей раз однозначно использовала только большие буквы, тон её был полон такого благоговения, будто Воля с этого трона и впрямь исцелял прокажённых одним прикосновением, как это имел обыкновение делать Людовик XIV. – На моём стуле! Когда подписывал для меня плакат.

– А можно мне его попробовать? – спросил Вайлеман.

Секретарша Маркуса, теперь окончательно убедившись, что имеет дело с товарищем по вере, разрешила ему это жестом руки. Кресло – святой престол, подумал Вайлеман, с трудом подавляя улыбку, – было значительно удобнее, чем патриотическая мебель резной работы, на которой он провёл последние полчаса.

– Да, – сказал он, – это совершенно особое чувство.

И остался сидеть. На мониторе перед ним воин в штанах в красно-белую полоску занёс алебарду, а мигающая надпись вопрошала: “Game Over. New Game?”

Теперь, когда её стул внезапно оказался занят, секретарша в своей растерянности ещё больше походила на мышь, чем обычно, но она нашла выход, который позволил ей сделать вид, будто новое распределение мест с самого начала входило в её намерение.

– Хотите кофе?

– Ну, если вам не трудно.

– Нисколько не трудно. Простой? Двойной? С молоком? Со сливками? С сахаром?

Кофейная машина в этой приёмной имела такой сложный пульт управления, какого раньше не имели и космические корабли из научно-фантастических фильмов.

Поставив перед ним сваренный по его желанию – двойной, без сливок, без сахара – эспрессо, а письменный стол как бы само собой теперь стал его территорией, – она сказала, и Вайлеман мог бы поклясться, что она при этом покраснела:

– Господин Воля тогда взял две гильзы сахара.

– Я не такой сладкий.

Теперь она покраснела окончательно.

– Да, – сказала она, и голос её при этом слегка дрожал, – он сладкий, не правда ли?

Не следует портить иллюзии наивному человеку, тем более, когда он тебе только что сварил действительно хороший кофе, и поэтому Вайлеман не ответил, а лишь кивнул, так же, как он тогда понимающе кивал, когда та блондинка – её лицо он теперь уже не смог бы описать, но в цвете волос был уверен, – болтала о своём Рое Блэке.

Будь он лет на тридцать моложе, а IQ этой секретарши пунктов на тридцать выше, между ними могло бы завязаться что-то вроде флирта. Если бы в это мгновение из своего кабинета не вышел Маркус.

– Фройляйн Шварценбах, – укоризненно сказал он, – почему господин сидит на вашем месте?

18

Разговор между отцом и сыном с самого начала не сложился. Огромный кабинет Маркуса – три окна и две двери! – был не подходящим для доверительных бесед, и Вайлеман, как он ни пытался собраться, был с самого начала настроен брюзгливо, не только из-за долгого ожидания, но и потому, что Маркус окопался за своим письменным столом, в удобном, мягком начальственном кресле, а ему предложил лишь неудобный стул бедного грешника, хотя знал, что у отца проблемы с тазобедренным суставом и ему иногда мучительно сидеть. И за эту демонстративную невежливость тоже был в ответе Воля; сам Вайлеман, хотя и не был вхож в ту святая святых, несмотря на то, что сделал множество разнообразных интервью, но коллеги ему рассказывали, что великий председатель велел устроить своё рабочее место на подиуме – рассказывали по-разному: кто говорил о возвышении на несколько сантиметров, кто о полуметре, – так что каждый посетитель автоматически ощущал себя просителем, и каждый критический вопрос мутировал в униженное ходатайство; из бездны взываю к тебе, о Господи. Совсем уж до такого Маркус не дошёл, но демонстративно пустая поверхность огромного стола действовала как неприступная площадь перед крепостью, да, пожалуй, для такого действия и была предназначена. Маркус ещё в детстве был одновременно и задирой, и трусом – неблагоприятная комбинация для школьного двора, которая приносила ему регулярные синяки, а однажды разорванные брюки. Этот безрадостный опыт довольно рано привёл его к убеждению – нет, не привёл, а лишь укрепил его в той позиции, с которой он родился, – что мир хаотичен и бесчестен, и он, Маркус, единственный, кто выступает за право и порядок. Это влечение он теперь мог реализовать в своём Управлении правопорядка.

Вообще-то Вайлеман намеревался применить свою тефлоновую вежливость, в конце концов ведь он хотел просить сына об услуге, хотя ему было ясно, что в качестве платы за услугу ему придётся проглотить целую гору высокомерия. Всё имеет свою цену, и отцам приходится трудиться, чтобы загладить то, что у них есть сыновья. Кто это сказал? Вуди Аллен или Ницше, кто-то из них. Благие намерения – это одно, а действительность – другое дело, и когда Маркус потом сказал: «Итак?», всего лишь «Итак?», с этой интонацией, как будто взрослый здесь он, а Вайлеман – докучливый ребёнок, мешающий работе, вместо того, чтобы послушно сидеть в своей комнате и раскрашивать картинки; как Маркус потом, не получив от Вайлемана немедленного ответа, вопросительно поднял брови, в точности так, как он это делал ещё тинейджером, когда хотел дать понять своему отцу, каким тупым и отсталым он его считает, демонстративно сострадательное выражение лица, которое было обиднее, чем был бы любой «лошара»; как он потом отколол с лацкана значок с гербом Ааргау, дохнул на него и принялся полировать рукавом, как обычно делают, когда собеседник крадёт твоё время и тебе хочется занять потерянные секунды хоть чем-то полезным; как Маркус тем самым ясно дал ему понять, насколько он здесь нежелателен, это порвало у Вайлемана нить, и вместо того, чтобы – как было задумано – сначала начать разговор общими фразами, прокомментировать хорошую погоду или спросить Маркуса о здоровье, он выпалил неожиданно для самого себя:

– Если тебя не устраивает моё присутствие, я могу и уйти.

Что было, разумеется, худшим из возможных начальных ходов, но в своих разборках с Маркусом он ещё никогда не мог сохранять такое хладнокровие, как в шахматной партии.

Маркус, у которого был тонкий нюх на такие ситуации, знал, что первый балл достался ему, и победно улыбнулся, но улыбка была безрадостной, в ней не участвовали его глаза. Не так уж и ошибочно было его стремление занять пост где-то в задних комнатах политики; в прямых выборах у него не было бы никакого шанса; слишком мало он был способен симулировать интерес к другим людям.

– Я всегда рад тебя видеть, – сказал он, – но я бы предпочёл, чтобы ты заранее предупреждал меня о визите.

Что, естественно, означало: «К сожалению, ты всё ещё не знаешь правил приличного общества».

– Но раз уж ты здесь… – И без всякой утайки посмотрел на часы, чтобы уж точно дать понять, что он имел в виду.

Если бы Вайлеман мог попросить о помощи кого-то другого, он бы в этот момент встал и ушёл, а в дверях бы, может, обернулся и влепил Маркусу прощальную фразу, по-настоящему меткую, которую тому пришлось бы долго разгрызать, – но поскольку ему, как он ни ломал голову, так и не вспомнился никто с доступом к служебной компьютерной сети, ему не оставалось ничего другого как проглотить пилюлю, тоже выдавить на лицо улыбку и сказать:

– Ты мог бы мне кое в чём помочь.

«Да с радостью, если смогу» – так должен был прозвучать текст Маркуса. Короткого «разумеется» тоже было бы достаточно. Но вместо этого – нетерпеливо вопрошающий учительский взгляд.

– Дело в том, что… я пишу сейчас книгу, – начал заикаться Вайлеман в своём заранее подготовленном предлоге.

– Ах.

И больше ничего, только это «ах».

– И я сейчас как раз проверяю материал для неё. И ты…

– Если это политическая книга, – сказал Маркус, и его вдруг проснувшаяся словоохотливость звучала так, будто он по бумажке читал речь в совете общины, – то я бы не хотел, чтобы меня в ней цитировали. Ты знаешь, у нас не одинаковое мировоззрение, или, чтобы выразиться точнее: у меня мировоззрение есть, тогда как тебе мешает ясно мыслить куча запылившихся предубеждений. Хотя ума у тебя для этого, я охотно признаю это, вполне бы хватило.

Когда его сын подрастал, Вайлеман всегда гордился тем, что никогда не бил его, хотя руки иногда чесались. Жаль, что некоторые вещи уже не наверстать.

– Это не политическая книга. Она о шахматах.

– Ах. Ну да.

Маркусу и подиум не требовался, чтобы говорить свысока. Вайлеману так и не удалось пристрастить сына к шахматам, Маркус всегда считал эту игру бесхлебным занятием и однажды – в пятом классе! – буквально так и сформулировал это, а на бесхлебные занятия он никогда не тратил ни времени, ни сил. Трусливый, пакостливый и с детства карьерист, самый подходящий набор качеств для кадрового деятеля конфедеративных демократов.

– Я работаю над историей одного шахматного состязания в Цюрихе, и для этого…

– История одного шахматного состязания в Цюрихе, – эхом повторил Маркус с наигранным воодушевлением, – это, естественно, будет интересно миллионам читателей. Они будут штурмовать книжные магазины. Ты уже подыскал виллу, которую купишь на свой гонорар?

– Речь идёт об одной фотографии, на которой…

– Фотография, прелестно! И что на ней? Слон или ферзь? – Скольких людей, лишённых чувства юмора, приобретал себе в поклонники Маркус, когда разрешал себе сарказм.

– На ней присутствует Штефан Воля.

Магическое имя оказало своё действие. Если можно в положении сидя вытянуться в струнку – едва это сравнение пришло Вайлеману в голову, как он его вычеркнул, – то именно такую позу принял его сын.

– Воля? Я не знал, что он играет в шахматы. – Этим Маркус, разумеется, хотел сказать: «Если бы я знал, я бы несомненно тоже освоил эту игру».

– Он присутствовал на сеансе одновременной игры. – Забавно было наблюдать, как Маркус на всё горячо кивал, когда речь шла о Воле, хотя Вайлеман мог бы держать пари, что он понятия не имел, что такое сеанс одновременной игры. – Вероятно, он только зашёл, чтобы почтить вниманием важного гостя. Русского гроссмейстера. Оба хорошо видны на снимке. Но с ними стоит ещё один человек, и я не знаю, кто это. А ведь подписи под снимками должны соответствовать.

– Разумеется.

Конечно, когда речь идёт о Воле, всё должно соответствовать. – И я подумал… Я не знаю точно, что делает ваше управление и какие у вас возможности…

– Большие возможности, – сказал Маркус и выглядел при этом невыносимо самодовольным, как в тот раз, когда он – Вайлеман так и не смог выпытать, как это ему удалось – ещё за два дня до официального объявления знал, что выдержал приёмные испытания в гимназию. – В принципе у нас есть любые возможности, какие нам требуются.

– И ты бы смог?..

– Разумеется. С радостью.

Впору переписать сказку про Али-Бабу, подумал Вайлеман. Волшебное слово не «Сезам, откройся», а «Воля».

А красную папку для документов он тогда всё-таки нашёл. Она выглядела по-прежнему импозантно, впечатление портил только тиснёный логотип кинокомпании; на случай, если Маркус сделает на этот счёт замечание, Вайлеман приготовился засмеяться и сказать, что буквы ЛВ означают «Литература Вайлемана». Но Маркус не спросил. Он какое-то время смотрел на фотографию, и тут же – как будто сама собой – в кабинете возникла мышеликая фройляйн Шварценбах, Маркус протянул ей папку и сказал:

– Установление личности. Всех троих. Срочно.

Казалось бы, теперь у них было время побеседовать, отец с сыном давно не виделись, как здоровье, но Маркус – то ли из сознательной невежливости, то ли потому, что беседа ради беседы ему даже не приходила в голову – уставился в свой компьютер, нажимая время от времени на какую-нибудь клавишу, и, казалось, напрочь забыл о присутствии отца. Вайлеман подумал, уж не той ли самой игрой с арбалетами он занят, что и его секретарша, игра называлась «В горах Моргартен», он это вспомнил по рекламным объявлениям, храбрые швейцарцы против могущественных Габсбургов, и если Швейцария не выигрывала, достаточно было просто кликнуть на “Play again”, схватиться за алебарду – и битва начиналась снова. Эта игра, судя по её популярности, для многих была самым утешительным способом обхождения с историей.

База данных, которой располагало Управление правопорядка, оказалась очень эффективной. Через ошеломительно короткое время фройляйн Мышка опять проскользнула в кабинет и положила перед шефом на стол папку с фотографией вместе с компьютерной распечаткой.

Маркус изучил бумагу, кивнул, как будто результат экспертизы требовал его одобрения, и сказал:

– Можешь сочинять свою подпись под картинкой. Мужчину рядом с Волей зовут Авербах, Юрий Львович, гражданин России. Уже довольно давно умер. А третий…

Пауза казалась Вайлеману бесконечной.

– Странная фамилия. Очень подходит к его странному лицу. Лаукман, Цезарь. Это шахматист?

– Писатель, я думаю.

– Кто бы он ни был, его фамилию ты теперь знаешь. Это всё, что ты хотел?

– А можно узнать, жив ли он ещё?

– Он жив, – сказал Маркус, ни секунды не колеблясь. – В противном случае система автоматически выдала бы дату смерти.

– А его адрес? Его можно узнать?

– Узнать можно всё. Для этого мы здесь и сидим. Но у меня действительно нет столько времени для твоего хобби. Рад был тебя видеть. – Он протянул Вайлеману папку с фотографией и ждал – альфа против омеги, – пока его отец дойдёт до двери. Только в самый последний момент он милостиво произнёс: – Скажи фройляйн Шварценбах, пусть распечатает тебе данные. И в следующий раз, пожалуйста, предупреждай о визите заранее, да?

19

Над маленьким городком – собственно, то была всего лишь приличная деревня, но и у провинции есть своя гордость – возвышалась крепость. Почему, собственно, я подумал «возвышалась»? – спросил себя Вайлеман, ведь крепость скорее сидела на холме, как жирная несушка на своих яйцах. Но она была историческая, и с тех пор, как патриотизм снова вошёл в моду, её регулярно приезжали осматривать туристы. Здание, ради которого он предпринял это утомительное путешествие, находилось в нескольких минутах ходьбы от крепости.

Дом Вечерней зари. Какая гадость. Тот, кто подобрал такое название для дома престарелых, искал, пожалуй, что-то поэтическое; в рекламном проспекте это должно было выглядеть обнадёживающе, однако звучало угрожающе; после вечерней зари больше ничего не просматривается, только чёрная ночь с её удушающими сновидениями. Но, может, Вайлемана опять слишком далеко заводили его мысли, ведь могло быть и так, что здание с незапамятных времён так называлось просто потому, что фронт окон бывшего господского дома выходил на запад. Однозначно девятнадцатый век, то время, когда богатые промышленники любили строить для своих семей такие обезжиренные имитации крепостей, тут маленький эркер, там башенка, а над всем этим флюгер с фамильным гербом. Стены из массивного туфа, потому что он выглядел так удачно под старину, и если за фасадом, как в муниципальном музее, скрывалась ранняя бетонная конструкция, снаружи этого не было видно. Тот, кто строил этот дом, предпочёл бы, наверное, купить старую крепость, но ведь должно быть и центральное отопление, вот и пришлось удовольствоваться имитацией. Следующее поколение в какой-то момент уже не захотело платить деньги за содержание дома, нанять персонал за обычную скудную плату уже не получалось, и так этот белый слон был щедро отписан в пользу общины, а она стала использовать его в качестве дома престарелых.

«Дом белого слона», мрачно подумал Вайлеман, это было бы куда лучшим названием для складирования стариков, эти эгоисты со своим отказом вовремя умереть ложились на общество тяжким бременем. После тряской поездки в рейсовом автобусе его настроение опять помрачнело до черноты.

Но хотя бы от подъёмного моста они отказались, должно быть, строительные предписания того времени не допускали этого, зато был подогнанный под рыцарские времена и обитый железом портал, готовый преградить доступ всякому письмоносцу, ринувшемуся со своим стенобитным орудием на штурм крепости. На звонок Вайлемана никто не среагировал, но когда он на авось нажал на ручку двери, массивные ворота открылись сами собой, впустили его и снова закрылись за ним с мягким клацаньем дверцы холодильника. Должно быть, у них тут был встроен механизм доводки, потому что старички, живущие здесь, не смогли бы самостоятельно сдвинуть с места эту тяжёлую лагу.

Высокий вестибюль был погружён в сумерки – «погружён»? – автоматически переспросил он собственную мысленную формулировку, разве этот глагол не предполагает наличие жидкости? Ну и шут с ним. Немногие окна были вставлены высоко наверху; застройщик этого искусственного укреплённого замка Ури, вероятно, больше ценил облик крепости своей резиденции, чем дневной свет. На осторожные шаги Вайлемана в полутьме тотчас среагировал датчик движения и запустил включение целого ряда мерцающих неоновых трубок. Они были закреплены – надо было соединить нестильное с полезным – на витых подсвечниках, которые попарно торчали из стены между чеканными фамильными гербами, хотя к тому времени, когда здание строилось, уже давным-давно никто не освещал свои дома свечами. И сами гербы, в этом Вайлеман был убеждён, были тут лишь ради эффекта; и даже если специалист по геральдике не отыскал в этом роду никаких благородных предков, то ведь можно было просто заказать подходящие мотивы архитектору.

Холл был окружён галереей, к которой вела широкая лестница. Тогда, в период грюндерства, там наверху во время приёмов играл скрипичный квартет, теперь же был слышен детский хор, многоголосо утверждавший, что в движенье мельник жизнь ведёт, в движенье.

В середине помещения стояла круговая скамья с приподнятой центральной частью, радикально-красная обивка, покрытая пластиковым чехлом. На скамье лежал лысый старик, хотел, видимо, лишь откинуться на спинку, да заснул и при этом сполз набок. Его трость, дорогая вещь с серебряным набалдашником, валялась перед ним на полу. Старик храпел, и из его широко открытого рта свисала нить слюны. Вот поэтому и гигиеническая моющаяся синтетика поверх выцветшего бархата. У головы старика покоилось, кажется, спящее животное, кошка, подумал Вайлеман с первого взгляда, а потом присмотрелся – никакое не животное, а парик, сползший с голого черепа старика.

Персонала не было видно, и не у кого было спросить нужный кабинет. Он попробовал одну за другой четыре двери, выходящие в холл. На одной, правда, значилось: «Приём», но она оказалась запертой, и на стук никто не среагировал, вторая дверь скрывала стенной шкаф, в котором ждали своего применения моющие средства и большие упаковки туалетной бумаги, тогда как третья дверь вела в туалет. Кто-то – возможно, этот спящий старик – промахнулся мимо унитаза и оставил после себя жёлтую лужицу. Четвёртая дверь, рядом с которой автомат с напитками, мигая, требовал восполнения товара, была не только заперта, но и дополнительно защищена навесным замком; видимо, здесь хранились действительно ценные вещи, возможно, как раз восполнение для автомата.

Детский хор между тем перешёл к косцу Рамсейеру, фидери, фидера, фидерала-ла-ла, и какое-то время Вайлеману казалось, будто храп старика совпадал с ритмом песни, на каждом втором такте вдох и потом выдох.

В надежде встретить кого-то из персонала хотя бы наверху он начал подниматься по импозантным ступеням. Freitreppe, думал он, свободная лестница, хотя точно не мог бы определить, что обозначало это понятие, что-то благородное, так же как Freiherr, барон, отличался от обыкновенного Herr, господин. Подъём показался ему тяжёлым, причиной могло быть архитектурное влечение к старине или просто его чувствительный тазобедренный сустав.

Галерея вела вдоль ряда комнатных дверей, между которыми в вычурных рамах позировали исторические личности, своим различным костюмированием желая показать, что происходят из разных веков, хотя явно были написаны одним и тем же художником. Это определённо был дорогой художник; кто мог построить себе виллу в форме рыцарского замка, тот не стал бы жадничать и при покупке представительных предков.

Хор, к счастью, прекратил фидери-лалакать. Вайлеман никогда особо не любил детей; когда с ними, наконец, уже можно было говорить осмысленно, они входили в пубертатный возраст и возражали тебе из принципа. Даже и теперь, уже десятилетия назад свалив с плеч долг воспитателя, от одного представления о том, что ему пришлось бы сидеть на таком концерте среди публики и изображать из себя гордого отца, во рту у него появился противный привкус. К счастью, от таких вещей он был почти полностью избавлен, Маркус – thank God for small favours – никогда не проявлял интереса к игре в театре или к музицированию; лишь в детском саду ему пришлось однажды обрядиться в костюм мухомора – и то он расплакался при первых звуках песенки Стоит человечек в лесу.

На одной из дверей – она была чуть больше, чем остальные – висела табличка с надписью: «Пожалуйста, тихо!» Вайлеман как раз соображал, должен ли он, несмотря на это, постучаться, как за дверью опять запел хор. «Chumm, Bueb und lueg diis Ländli aa, wie das hät keis de Sääge!» В Доме Вечерней зари жителям предлагалось какое-то представление? Вайлеман осторожно приоткрыл дверь, и одна сиделка в голубом халате – так вот где они все собрались; сразу три из них стояли вдоль стены в ряд – прижала палец к губам и махнула рукой, чтобы он вошёл.

Три ряда сидений, а перед ними ряд кресел-каталок, театральный зал, в котором лучшие места были на колёсах. Слушатели, казалось, не особенно были захвачены тем, что им показывали. Одна седовласая дама ковырялась в своём слуховом аппарате; Вайлеман представил себе, что раньше она часто бывала в симфонических концертах и теперь пыталась уменьшить звук. Страна, на которую должен был взглянуть воспеваемый на швейцарском немецком мальчик, содержала много куплетов.

Хор стоял, выстроившись под большим флагом Швейцарии, напомнив ему композицию, которую Дерендингер придумал для своей смонтированной фотографии. Совпадение было, конечно, чистой случайностью; пару лет назад эти флаги начали расти всюду, как плесень из стен. Дирижёр был жирный мужчина лет пятидесяти типа «Я хотел стать знаменитым дирижёром, но смог только учителем музыки». Правой рукой он отмахивал простой ритм с такой сложной жестикуляцией, какой хватило бы и на увертюру Чайковского 1812, вместе с пушечными выстрелами, а левой в это время отирал со лба пот.

Вайлеман пытался отгадать, кто из скучающих старичков мог быть тем, ради которого он предпринял это утомительное путешествие, но ни в ком не улавливал сходства с размытым лицом на фотомонтаже. Когда песня закончилась, получив свои хлипкие аплодисменты, он обратился к одной из сиделок:

– Извините, я ищу…

Но она только прошипела ему «тссс!», потому что этот любитель-Караян уже снова занёс свою дирижёрскую палочку – и зачем она ему вообще; несколькими детьми он мог управлять и голой рукой! – и домашний концерт продолжился. Вайлеману пришлось прослушать ещё одну песню – про юного швейцарца с юной кровью, да и без заключительного национального гимна дело не обошлось. Хотя ввести его в программу концерта было не лучшей находкой, потому что подобающее случаю вставанье далось большинству слушателей нелегко; он был здесь не единственный с тазобедренным суставом, вышедшим из повиновения. Патриотичный колясочник в первом ряду вместо вставания помахал красно-белым бумажным флажком.

Затем концерт закончился, и ему удалось задержать одну из сиделок на столько, что он успел, наконец, вымолвить свой вопрос:

– Кто из этих господ господин Лаукман?

– Простите, как?

– Лаукман. Цезарь Лаукман.

– Такого у нас нет. – Она сказала это с таким негодованием, как будто была хозяйкой мясной лавки, а от неё потребовали порцию чёрного кофе.

Неужто компьютер во всеведущем управлении Маркуса ошибся? Или просто его информация устарела? Может, этот Лаукман жил здесь до недавнего времени, а потом переехал? Хотя из таких домов престарелых как правило уже не уезжают, разве что на кладбище. Может, человек, которого он искал, уже не был жив? Тогда его розыски закончились, так толком и не начавшись.

– Ещё одну секунду! – ему пришлось догонять женщину в голубом халате; она бросилась помогать одному старому господину встать со стула. – Может, вы его вспомните. Он был раньше довольно известным писателем.

– Один писатель у нас есть. Но у него другая фамилия. Что это вы опять натвориили, господин Даниот? – Мужчине как-то удалось связать вместе шнурки своих ботинок, и, споткнувшись, он вцепился в сиделку так крепко, что они чуть не упали на пол вместе.

– Писатель? И как его зовут?

– Вы же видите, мне сейчас совсем не до этого.

– Да скажите мне только фамилию. Прошу вас.

– Лойхли его фамилия.

Лойхли! Человек, о котором упоминал тогда Дерендингер… Разумеется, такую фамилию человек с радостью поменяет на более благозвучный псевдоним[2].

– И кто из этих господ господин Лойхли?

– Никто, – сказала сиделка. Она уже опустилась на колени и пыталась отделить башмаки друг от друга.

– Он больше не живёт в доме престарелых?

– Дом Вечерней зари – вовсе не дом престарелых. Мы – резиденция для пожилых.

– И здесь его больше нет?

– Есть, – сказала женщина. – Но он предпочитает избегать развлекательных программ. Чаще всего он сидит при этом внизу, в холле.

20

Всякий раз, когда старик хрипло выдыхал, на его губах выдувались маленькие пузырьки из слюны, изработанная машина, прокладки износились и уже не держали. Так-то оно лучше, что живёшь один, подумал Вайлеман; он и сам наверняка представлял собой неаппетитное зрелище, задрёмывая на диванчике после обеда. И, может быть, размышлял он, склоняясь над спящим, может, и другие люди – почему-то в этой связи ему представилась именно Элиза, – может, и его знакомые улавливают при этом тот же неприятный запах, не неряшливости, нет, это никак не связано с нечистоплотностью, а просто с возрастом, этот старческий дух, напоминавший ему о сыром картофельном подвале дома в Рюти. От самого себя этот запах не чувствуешь, а большинство людей слишком вежливы и не настолько дружны с тобой, чтобы что-то сказать, а просто незаметно прикрывают нос и стараются держаться от тебя подальше.

– Господин Лойхли?

Никакой реакции. Белые зубы слишком хороши для морщинистого лица; такая челюсть, должно быть, стоила немалых денег. При этом: старик, так шумно дышавший в полусне, никогда не был успешным писателем, и согласно Википедии за последние тридцать лет Цезарь Лаукман не опубликовал ни одной книги. И тем не менее он всё ещё мог себе позволить дом престарелых класса люкс, искусственные зубы от самого дорогого реставратора и костюм, который даже в помятом состоянии имел вид сшитого по мерке. Странно.

– Господин Лаукман?

Старик открыл один глаз, только один; это выглядело так, будто он хотел доверить Вайлеману какую-то тайну. Или рассказать ему неприличный анекдот. Значит, прикрытый глаз на фотомонтаже не был мелкой неполадкой: кажется, веко было парализовано, Лаукману-Лойхли пришлось приподнять его указательным пальцем, но как только он отпустил его, глаз снова закрылся – как дверной глазок, который приоткрывают, чтобы проверить, не опасен ли незваный гость. Остальное пробуждение, последовавшее затем, было утомительным процессом, как у старого компьютера Вайлемана, когда отдельные функции после включения активировались далеко не сразу. Наконец Лойхли, кажется, вернулся в действительность, он попытался выпрямиться, что удалось ему не сразу, но и протянутую руку помощи своего посетителя он тоже не хотел брать. «Я не тот человек, который нуждается в помощи, – означало это, – далеко ещё не тот», старческое упрямство, которое было даже симпатично Вайлеману; он и за собой знал подобное поведение. Выпрямляясь, Лойхли попал рукой на свой парик, который во сне сполз у него с головы, и снова нахлобучил его, совершенно естественным движением, будто это была шляпа, которую он отложил перед сном. Парик был ему великоват и совсем не делал его моложе. Естественным повелительным жестом человека, привыкшего получать услуги, он указал Вайлеману на свою трость, лежащую на полу, – красивую вещь с серебряной головой медведя в качестве набалдашника, – не поблагодарил Вайлемана за любезность, а молча взял у него палку, оперся на неё и встал. Он оказался выше, чем выглядел в лежачем положении, исхудалый скелет, обтянутый кожей, в его позе было что-то – нет, не величественное, это было бы не точное слово, что-то самоуверенное и вместе с тем презрительное. Со своим нависающим на глаз веком он напоминал Вайлеману… как бишь звали того комика, который страдал тем же недугом? Карл Даль, конечно. Вот только Лойхли походил не на комика, а на постаревшего исполнителя роли вампира из чёрно-белого фильма незапамятных времён.

– Новенький, ага, – сказал он, внимательно разглядев Вайлемана. – Добро пожаловать в Дом Вечерней зари. Оставь надежду всяк, сюда входящий.

Вайлеман не знал, то ли ему смеяться над этим недоразумением, то ли чувствовать себя обиженным за предположение, что он уже готовый клиент дома престарелых.

– Я здесь лишь посетитель, – сказал он.

– Мы тоже все когда-то внушали себе это.

– Я приехал к вам, господин Лойхли. Или Лаукман? Как вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался?

– Лучше вообще никак. – Говоря такое, старик не казался нарочито невежливым, его просто не заботило, что о нём подумают люди. – Но если иначе нельзя, то называйте Лойхли. Хотя фамилию я теперь и официально сменил.

Значит, компьютер в Управлении правопорядка всё-таки не отставал от актуального положения дел.

– Итак, господин Лойхли…

– Можете называть меня и просто Цезарь. Но только если вы принесли мне колбасы.

– Колбасы?

– Иначе я вас покусаю. Цезарь – сторожевая собака.

И Лойхли и впрямь принялся рычать и лаять, «гав, гав, гав», скалить свои слишком белые зубы и, казалось, хотел наброситься на Вайлемана. Приступ – иначе это, пожалуй, не назовёшь – прекратился так же быстро, как и начался, и Лойхли сказал вполне дружелюбно:

– Нет колбасы? Тоже ничего. Сегодня среда, по вечерам подают блюдо с нарезкой. До конца дней моих каждую среду будут подавать блюдо с нарезкой, и каждую среду после еды я буду совершать вокруг дома свою пищеварительную прогулку, и каждый день после обеда дремать в холле. Здесь живёшь очень предсказуемо.

У мужчины определённо были уже не все карты в игре. Не так просто будет выудить из него нужную информацию.

– Я пришёл к вам вот почему…

– Надо поторопиться, знаете. Когда дают блюдо с нарезкой, надо поторапливаться. А то останется одна салями, когда блюдо дойдёт до тебя. Вы любите салями?

– Я…

– Никто не любит салями. Никто. Потому что её делают из ослиного мяса. Стоит только поднести ломтик к уху – и сразу услышишь: И-аа, и-аа!

Старик нашёл своё звукоподражание таким комичным, что принялся хихикать. Смех перешёл в приступ кашля, да такой сильный, что всё его худое костлявое тело сотрясалось. Лойхли искал свой носовой платок, но нашёл его только после того, как уже выплюнул на пол большой сгусток жёлтой слизи. Он неодобрительно разглядывал этот плевок.

– При тех ценах, какие они здесь берут, – сказал он, – они могли бы и почаще мыть этот мраморный пол.

– Господин Лойхли… – сделал Вайлеман новый заход, – я хотел бы вас кое о чём расспросить.

– Вы что, шпион?

Когда он смотрел на собеседника – это происходило, вероятно, оттого, что один его глаз был закрыт, – Лойхли держал голову косо, как Вайлеман однажды видел в документальном фильме о хищных птицах.

– Я журналист.

– Журналисты – те же шпионы. Все люди шпионы. Мясники шпионы. Столяры шпионы. Строители шпионы. – При каждой профессии, какую Лойхли перечислял, он тыкал в пол своей тростью. – Учителя шпионы. Зубные врачи шпионы. И только шпионы не шпионы. Знаете, почему? Потому что они анонимны!

Старик снова принялся смеяться. На сей раз он выкопал свой носовой платок быстрее и заранее держал его у рта – вышитые инициалы, заметил Вайлеман, мир гибнет возвышенно, – однако напрасно: приступ кашля даже не начался, а смех расплескался на отдельные слоги. Лойхли снова тщательно сложил платок, убрал его и спросил:

– А что можно у меня вышпионить?

– Я хотел бы написать о вас статью.

– Ещё одну?

– То есть?

– Ведь вы уже писали к моему дню рождения… Кто-то мне даже в комнату приносил страницу. «Недооценённый мастер популярной культуры». Мило. Ничего особенного, но мило. Я ведь в этом разбираюсь. А вы знали, что раньше я писал книги?.. Разумеется, вы знали, глупо с моей стороны. Ведь вы же об этом и написали.

– То был не я! То был…

– Спокойно! – сказал Лойхли, строго, как учитель, укоряющий ученика за то, что тот хочет ответить, не подняв руку. – Вы думаете, что я не помню. Но я помню очень хорошо. Я помню всё. Только размышляешь медленнее, чем раньше. Подбираешь слова. В голове столько всего, что пока найдёшь нужное… По мне не видно, но мне девяносто лет. Вы ведь не думали, а?

Девяносто один, если Википедия не врёт.

Немного подольститься никогда не повредит, подумал Вайлеман, даже к этому одноглазому вампиру с прогрессирующей старческой деменцией. Тщеславие умирает последним и правит ещё тогда, когда надежда давно мертва.

– Уже девяносто? – спросил он поэтому с преувеличенным удивлением. – Я бы вам столько не дал.

– А я бы и не взял. – Лойхли опять захихикал и развернул весь свой ритуал: носовой платок ко рту, ждать, не начнётся ли кашель, платок снова сложить. – Из вас, кстати, плохой притворщик. Ведь тогда была, в конце концов, как раз юбилейная статья, которую вы написали.

– То был не я.

Лойхли пропустил это возражение мимо ушей.

– Я даже могу вспомнить вашу фамилию. Только не перебивайте меня. – Он поднял указательным пальцем своё парализованное веко и уставился на Вайлемана. Губы его беззвучно шевелились, как будто он мысленно зачитывал список имён из своей адресной книжки. Потом он отпустил своё веко, будто выключил прибор, в услугах которого больше не нуждался, и улыбнулся. Или лучше сказать: он оскалил свои безукоризненные зубы, победно, как вампир, обнаруживший ключ от шкафа с консервированной кровью: – Вас зовут Дерендингер.

– Нет, я…

– Вы представились по фамилии. Даже показали мне ваше журналистское удостоверение. Феликс Дерендингер. Если это был не псевдоним. Я написал все свои книги под псевдонимом.

– Я не Феликс Дерендингер.

– Но вы ведь журналист? Да? Тогда, значит, его коллега. Передайте ему привет от меня!

– Он уже неживой.

Лойхли не выказал никакой реакции. Может, человека, когда он поселяется в таком месте, уже больше не трогают сообщения о смерти; в Доме Вечерней зари наверняка пару раз в месяц освобождается по комнате.

– С ним произошёл несчастный случай.

– Да-да, – сказал Лойхли. – Журналистика – опасная профессия. – И начал, вроде бы без повода, петь: – Отец мой был аптекарь, – исполняя к своим тирольским переливам ещё и артритный танец, – и сыр съедал с тарелкой, йололо дийололо дийо.

И только когда за спиной Вайлемана раздались жидкие аплодисменты, он понял, для кого предназначалась эта музыкальная вставка: ведомые жирным дирижёром, по лестнице спускались мальчики-хористы, у каждого в руке было по плитке шоколада, которую они получили, видимо, в качестве скудного гонорара, а в другой руке у большинства – его комми, коммуникатор. Старик пел и продолжал танцевать, пока дверь за хористами не закрылась, а текст, который он, должно быть, выучил ещё в детстве, с каждым куплетом становился всё неприличнее.

– Отец мой старый дурень, когда пердит, то… – не доведя до рифмы, Лойхли оборвал пение и снова повернулся к своему собеседнику так, будто этой интермедии вообще никогда не было. – Было очень мило, что вы меня навестили, господин Дерендингер.

– Меня зовут Вайлеман!

– Не знаете своего настоящего имени, – Лойхли укоризненно покачал своей вампирской головой. – Тогда самое время вам перебраться сюда, в Вечернюю зарю, тут вам его подскажут. Если позволите дать вам совет: во время ужина не зевайте. Иначе вам достанется только салями. Приятного аппетита, господин Дерендингер.

21

Почему, чёрт бы их побрал, почему пункты ориентации для электронного управления всё ещё не были инсталлированы именно на этом участке? Шофёр маршрута, которого ему уготовала судьба-злодейка, не только включил своё радио на непозволительную громкость, какую-то современную музыку ужасов, но и, казалось, поставил себе задачу вывернуть наизнанку как можно больше пассажирских желудков. Все крутые повороты – а дорога состояла из сплошных крутых поворотов – он проезжал слишком быстро, после чего ему приходилось так сильно жать на тормоза, что пассажиры чуть ли не стукались головами о переднее сиденье, – и это только для того, чтобы в следующие секунды опять безумно ускоряться, как будто он вбил себе в голову выиграть на своём рейсовом автобусе ралли Париж-Дакар. К тому же в полном автобусе ему в соседи достался подросток не старше четырнадцати или пятнадцати лет, но размерами с вола и так же хорошо воспитанный, и он коротал время за выдавливанием своих прыщей, одного за другим, и всякий раз, когда это ему удавалось, он перегибался через Вайлемана, чтобы в оконном отражении своего лица разглядеть результат своих усилий. И, разумеется – беда не приходит одна – тазобедренный сустав Вайлемана разыгрался не на шутку, в любом положении, можно было менять позу только между больно, очень больно и ужасно больно, а потом этот юный хлыщ рядом с ним ещё и сделал ему обиженное замечание:

– А вы не могли бы сидеть тихо?

И всё это в довесок к тому, что он возвращался из своей экскурсии в дом престарелых без всякого результата. Правда, если немного приукрасить провал и хотя бы один аспект оценить как успех, то этим аспектом было подтверждение, что Дерендингер шёл по тому же следу и тоже посетил Лойхли в Доме Вечерней зари, а такой человек, как Дерендингер, не стал бы предпринимать столь утомительное путешествие только ради того, чтобы получить от старой писательской развалины информацию для плохо оплачиваемой юбилейной статьи, информацию, которую он мог бы нагуглить за десять минут, не отходя от письменного стола. Нет, в их разговоре речь шла, должно быть, совсем о другом, о том, что по каким-то причинам было важно, но тогда – с тех пор минул, должно быть, целый год – Лойхли наверняка ещё был светлее разумом, ещё давал ответы, в которых было за что зацепиться, не то что сегодня – хихикая, кричал по-ослиному и лаял по-собачьи; тогда неумолимый Алоиз, наверное, ещё только начал варить кашу из содержимого его мозговых клеток. То есть было вполне возможно, что Дерендингер тогда смог выжать из него полезную информацию, но о чём могла идти речь, теперь уже не узнать. Кто теряет разум, теряет и свои тайны. И вся королевская конница, и вся королевская рать, and all the king’s horses and all the king’s men… То, что Вайлеман мог процитировать это по-английски, не делало его мысли радостнее.

Но и более того – почему бы не признаться себе? Если врать самому себе, вещи от этого не станут другими, – ещё больше, чем полная безуспешность его попытки что-то разузнать, его рассердил короткий телефонный разговор, который у него состоялся с Элизой перед отъездом рейсового автобуса. Он хотел ей сказать, что сразу по прибытии в Цюрих зайдёт к ней, но она сказала, что сегодня нет, ей надо работать и чтоб он позвонил лучше завтра. Она была очень резкой, не сказала ни «спасибо», ни «до свидания», не то чтобы он так уж ценил эти формы вежливости, уж таким старомодным он не был, видит бог, но как только он представлял себе, что означает «работу» в случае Элизы… Нет, лучше бы он этого не представлял, ему и без того было тошно от бесконечных поворотов. Она никогда не рассказывала ему о своих клиентах, за исключением Феликса, естественно, но тот был скорее чем-то вроде друга, он и об этом не расспрашивал, это было, в конце концов, не его дело, чем она зарабатывает себе на жизнь, она взрослая женщина, и хотя со времён его юности нравы снова стали строже, всё равно это был уже не девятнадцатый век. И всё же, если сейчас какой-то старый хрыч сидел у неё в гостиной, возможно, в трусах – тонковолоконных, с прорезью, как гласит реклама – или если лежал с ней в постели и позволял ей себя обихаживать, «я называю это секс-терапевт», как она тогда сказала, итак, если Элиза в этот момент с каким-то сенильным сластолюбцем… Вайлемана это не касалось, разумеется, нет, но его тазобедренный сустав причинял ему такую боль, прыщавый тинейджер рядом с ним был не только вол, но и поросёнок, а у водителя давно пора было отнять права.

Следовало бы написать рекламацию на судьбу или на господа Бога, или кто уж там за всё отвечает, думал Вайлеман, одно из тех писем, какие он любил сочинять, когда что-то было не по нему, солёное и перчёное письмо, которое они там, на небе, засунули бы за печь, если бы у них там было что-то вроде печи. «К сожалению, вынужден Вам сообщить, что организм, который я получил от Вашей фирмы, с каждым днём всё больше проявляет себя как неудачная конструкция, в частности оттого, что срок годности отдельных встроенных Вами узлов, судя по всему, значительно меньше, чем срок годности всего аппарата. Поэтому я требую, в соответствии с законом о защите прав потребителей…»

И тут его толкнул сосед по сиденью, видимо, снова желая полюбоваться в оконном отражении всем великолепием своего прыщавого лица, да не только неосторожно, как было всё это время, а даже схватил его за плечо и тряс, а потом оказалось, что это вовсе не тот невоспитанный тинейджер, а шофёр, говоря что-то про конечную остановку и про то, что надо выходить. Вайлеман и впрямь уснул, несмотря на все повороты и больной тазобедренный сустав.

Хорошо, что потом в трамвае на Швамендинген ему уступили место. Иначе – в таком-то настроении – он мог кого-нибудь убить.

Иногда, как советовал ему доктор Ребзамен, тазобедренный сустав успокаивается, если после больших нагрузок не валишься сразу в кровать, а немного походишь туда-сюда, медленно и осторожно, при этом вес перемещается на здоровую сторону и опирается на неё, чтобы разгрузить больной сустав. «Вам надо обзавестись тростью», – сказал доктор Ребзамен, чего Вайлеман, конечно, не сделал; стоит только начать с трости, как тут же понадобится костыль, а потом и кресло-каталка. Кроме того, спинка стула вполне может сослужить такую же службу, и ему было плевать, что он выглядел идиотом, расхаживая по гостиной со стулом в руках; у кого нет компании, тот никому не обязан нравиться. Со стулом можно доковылять и до кухни и там выедать ложкой прямо из упаковки порцию готовых спагетти с томатным соусом; «3 минуты в микроволновке», значилось на упаковке, но, во-первых, его микроволновка сломалась, а во-вторых, эта гадость не становится вкуснее и в разогретом виде, томатный соус происходит из химической лаборатории, а за такие спагетти любого итальянского повара лишили бы гражданства. Когда у Вайлемана было дурное настроение – а злиться было единственным делом, которое с годами умеешь исполнять всё лучше, – то он любил съесть что-нибудь такое, заранее зная, что будет невкусно, это дополнительно подпитывало его злость, а по-настоящему разъяриться – это было уже почти юношеское чувство. Проклинать весь мир всей мощью своего словарного запаса – это было всё же нечто другое, чем – как Лойхли – интересоваться лишь тем, как бы так устроить, чтобы за ужином в доме престарелых тебе досталась не только салями.

Хотя Вайлеман уже немного завидовал блюду с мясной нарезкой.

Лойхли…

Что же Дерендингер нашёл в нём интересного? Наверняка не книги, которые тот писал под псевдонимом Цезарь Лаукман, такого не могло быть. Вайлеман в гостиной Элизы пробежал глазами пару страниц той халтуры, этого хватило, чтобы вынести приговор: самый тривиальный из всех тривиальных романов. Не требуется съедать весь омлет, чтобы заметить, что одно яйцо было тухлым. Что надеялся выпытать у Лойхли Дерендингер – или действительно выпытал? Должно быть, это было что-то важное, иначе бы он потом не прилагал усилия, чтобы вмонтировать его портрет в фотографию, однако не смог показать чёткий след, по какому следовало идти Вайлеману. И он бы при встрече на Линденхофе не настаивал на том, чтобы Вайлеман непременно поговорил со стариком. «Он тогда организовал турнир», – так он сказал, и эта фраза, должно быть, имела более глубокий смысл.

Может, у Элизы есть идея на сей счёт, подумал он и хотел уже до-хромать до телефона, но потом снова вспомнил, что сегодня она занята, и мысль о том, каково это занятие, снова опустила его настроение до нулевой отметки. Он швырнул пластиковое корытце с остатком липких спагетти в сторону кухонной раковины, но промахнулся – он ведь не был баскетболистом – и с удовлетворением пессимиста, худшие ожидания которого снова подтвердились, удостоверился, что сегодня ему ещё придётся ползать на четвереньках, отскребая с пола вермишель и томатную размазню. Или уж завтра утром.

Он подтащил стул на место к письменному столу и снова сел к компьютеру. Может быть, он что-нибудь недоглядел и упустил. Набрал в поисковике: Цезарь Лаукман. Enter.

Старик, конечно, не был такой уж знаменитостью, но всё равно он был поражён, как мало результатов выпадало на его запрос, не было ничего в добавление к тому, что он уже посмотрел при подготовке своей поездки в дом престарелых, и при этом ни одной фотографии. С таким кривым лицом, как у Лойхли, будешь избегать фотографироваться, но, тем не менее, это было удивительно. Понятно, что в наше время никто уже не интересуется человеком в Доме Вечерней зари, читатели наверняка уже его забыли, но ведь интернет никогда ничего не забывает. Даже про себя самого – поскольку он, естественно, гуглил и про себя, а кто этого не делал? – Вайлеман находил больше тысячи результатов поиска, старые статьи, которые газета выдавала онлайн, и результаты давно забытых турниров. И можно было ожидать, что и про Лойхли…

Была одна статья в Википедии, но он и так знал её почти наизусть. «Лаукман Цезарь (псевдоним Карла Лойхли), швейцарский писатель. Родился в Мерштеттене, кантон Тургау, посещал гимназию в Вайнфельдене», бла-бла-бла, совершенно неинтересно, «обучался профессии наборщика», это подходит: семьдесят лет назад была такая профессия для людей, которые любили буквы, но к писанию не имели способностей, «первая публикация», бла-бла, «Бургдорфская премия за лучший детектив», ну, куда ни шло, хотя и не совсем то, что быть приглашённым в Стокгольм, «автор тринадцати романов». И далее список названий, одно хуже другого.

Труп в Цюрихском озере.

Стреляй быстрее, Катарина.

Собака, кошка, прикончен как мышь.

Нож в спине.

Кто мучился…

И так далее и тому подобное. Тринадцать прямых попаданий в самое сердце плохого вкуса.

Вайлеман уже хотел захлопнуть ноутбук, как вдруг что-то привлекло его внимание, нет: как вдруг он заметил, что ему что-то бросилось в глаза, но он не мог бы сказать, что именно. Иногда идея исчезает ещё до того, как успеваешь к ней присмотреться, как эта крохотная частица, про которую в ЦЕРНе в Женеве после неоднозначного эксперимента утверждали, что она существует. Но на сей раз действительно что-то было, он совершенно уверен, какое-то соображение или наблюдение, хотя от него ничего и не осталось, кроме твёрдой уверенности, что оно его к чему-то могло привести. Иногда, не всегда, в таких случаях помогало, если проследить ход мысли от конца к началу, пойти по пятам за самим собой и поиграть в детектива. Он думал о романах Лаукмана-Лойхли, смотрел на список их названий, тринадцать раз дрянь, и потом…

Минуточку.

Труп в Цюрихском озере.

Стреляй быстрее, Катарина.

Собака, кошка, прикончен как мышь.

В списке было всего двенадцать названий. Двенадцать, а не тринадцать. Либо Википедия ошибалась, либо…

Тринадцатый роман. Это звучало уже почти как название книги Цезаря Лаукмана.

22

Нет, если вдруг позвонит Элиза, он скажет: сегодня у него нет времени, он не может, к сожалению, к ней заглянуть, сорри, у него важные дела, как и у неё вчера вечером, бывают неотменимые встречи то у одного, то у другого, что поделаешь, но он позвонит. Чао. Не то чтобы неприветливо, но холодно. Пусть она не думает, что у него в голове нет ничего, кроме неё.

И вообще: ему надо заниматься своими розысками, ведь именно этого она от него ожидала, и если след, по которому он хотел пойти, был не настоящий след, а всего лишь следочек, хороший репортёр будет переворачивать все камни, даже если в итоге от этого ничего не останется, кроме боли в пояснице. Кроме того, июльская погода сегодня была превосходная, не так жарко, как в последние дни, в самый раз послоняться по городу. Если ему не повезёт с поиском, он сядет где-нибудь на террасе и выпьет пива. Может, и искать-то нечего, неверно указанная цифра в Википедии была просто неряшливостью, автор статьи неверно подсчитал – и никто за ним не перепроверил, ведь в наши дни тщательность работы уже не обязательна. С другой стороны… То, что о Лаукмане в интернете нет почти никакой информации, а в одном из немногих материалов встречается нестыковка, может навести подозрительного человека на мысль, что кто-то копался в этой информации и манипулировал ею, хотя Вайлеман не мог представить себе, кто бы это мог быть, почему и как.

Он уже достал из шкафа рубашку с коротким рукавом и фантазийным гербом на нагрудном кармашке, но потом всё-таки повесил её назад; погода хотя и была хороша для такой рубашки, но его отощавшие руки уже нет, не годится так явно выпячивать год своего рождения. Манжеты он оставит расстёгнутыми; это и выглядит небрежно, и старческие пигментные пятна всё же остаются прикрытыми.

В почтовом ящике, о чудо, сегодня торчало письмо, настоящее письмо, надписанное от руки и адресованное ему. Но отправитель не указан. Он уже хотел вскрыть конверт, но потом услышал отъезжающий трамвай, не в его сторону, а в противоположную, и это означало, что через две минуты будет трамвай в обратном направлении; что ни говори, а трамваи ходили точно по расписанию. И сидячих мест стало вдруг тоже достаточно.

Когда в пути он вскрыл письмо, оно оказалось всё-таки рекламой, несмотря на якобы подписанный от руки адрес; это надувательство стало удаваться компьютерам так хорошо, что никто не замечал разницы. В письме был опросный лист, другими словами: вроде бы как осведомлялись о твоём мнении, но в действительности хотели тебе что-то продать или в чём-то убедить. «Начиная с 1941 года в Швейцарии отменена смертная казнь, – писали в опросном листе. – Считаете ли Вы, что перед лицом вирулентной преступности иностранцев эта форма высшей меры наказания вновь должна быть введена?» – «Высшая мера наказания» – это отвратительная формулировка, автоматически подумал журналистский мозг Вайлемана, зато прилагательное «вирулентная» подобрано хорошо: люди не знают точно, что оно означает, но это напоминает им о возбудителе болезни, а ведь за борьбу с болезнями проголосует каждый. Подписано письмо некоей «Инициативой порядка и законности», без имён, но если подумать логически, было ясно, кто может стоять за этой новой организацией: ни у кого, кроме конфедеративных демократов, не было денег на такую затратную рекламу. Новое введение смертной казни, ну-ну, значит, эта та новейшая свинья, которую они хотят прогнать по деревне?

Доехав до площади Штауффахер, он хотел выбросить письмо в мусорную урну, но потом всё же сунул его в карман; хотя и не было запрещено выбрасывать почту конфедеративных демократов, но всегда находились люди, которые рады устроить тебе трудности.

Он уже давно не был в этом районе и убедился, что многое изменилось. Не внешне, трамвайные линии были прежними, и церковь святых Петра и Павла всё ещё стояла, словно модель, вырезанная из картона, в тени куда более высокого административного здания. Но от мелких лавчонок, которые он ещё помнил, не осталось и следа; там, где раньше был его любимый букинист, теперь продавались «гарантированно пригодные для всех кантонов» национальные наряды, что бы ни понималось под этой гарантией. Он ехал в третий округ, потому что знал тут с полдюжины лавок со старыми книгами, но от этого исторического знания теперь ему было столько же толку, что от адреса продажи керосиновых ламп или граммофонов с раструбом; книгами, похоже, больше никто не интересовался, тем более подержанными. Единственный магазин, в витрине которого вообще усматривалось что-то похожее, оказался офисом секты фундаменталистов, где женщина с улыбкой, словно пришитой к лицу, встретила его словами: «Вы ищете святое послание?» Он потом прошёл уже два квартала, когда ему пришёл в голову достойный ответ на её вопрос: «Нет, я ищу святое консульство».

Не удивительно было, что все антикварные магазинчики позакрывались: если нынче кто-то что-то искал, он делал это в интернете, но там – ни в центральном каталоге букинистических книг, ни в Амазоне – он ничего не нашёл; хотя книг Цезаря Лаукмана хватало и там, и там, но то были всё те же двенадцать названий, но не тринадцатое. В конце концов, после нескольких попыток бесплодного поиска он очутился в магазине подержанных товаров Брокенхаус в переулке Нойгассе, где на его вопрос, где тут у них отдел книг, замахали руками: нет, спасибо, книги мы больше не принимаем, у нас их и так полно. Когда он объявил себя потенциальным покупателем, мужчина на кассе посмотрел на него так изумлённо, будто в зоопарк явился динозавр и попросил убежища.

Книги – владельцы магазина, видимо, ещё не созрели для того, чтобы свезти их на макулатуру в Хагенхольц, – были собраны в затхлом подвале, на стеллажах, ещё с лестницы было видно, что к стеллажам не подступиться, они были заблокированы кучами других книг, сваленными так небрежно, как раньше обходились с углём. Безнадёжно было искать здесь какое-то определённое название уже потому, что не было нормального освещения; помимо карманного фонаря потребовалась бы ещё рудоискательная лоза, чтобы найти что-то определённое.

Он уже хотел было развернуться, как снизу из полутьмы кто-то спросил:

– Что-нибудь из классики, верно?

Сходу Вайлеман не смог бы сказать, мужской то был голос или женский.

– Простите, не понял?

– Вы похожи на человека, который ищет классиков. Собрание сочинений Гёте, которое вы никогда не могли себе позволить. Оставьте это. Самое позднее с середины Страданий юного Вертера вы отложите книгу.

– Нет, я ищу…

– Ничего не говорите, дайте мне отгадать. – Этот кто-то был всё же мужчина, и у него действительно был фонарь, причём достаточно сильный, и он им посветил Вайлеману в лицо. – Порнографические романы? – спросил он. – Это могло бы к вам подойти.

– Ещё чего!

– Да много чего, – сказал мужчина. – Это игра, в которую я играю сам с собой. И хотя я почти никогда не угадываю, мне доставляет удовольствие фантазировать. Время тянется долго.

– Вы здесь работаете?

– Для себя, только для себя. Пока я ничего за это не требую, они пускают меня сюда порыться. Но я не представился. – Наконец-то он прекратил слепить Вайлемана и направил фонарь на своё лицо. Поскольку свет падал снизу, выглядело это жутковато, но можно было различить, что это уже старый человек. Интеллектуал, попытался бы угадать Вайлеман. У него тоже были свои игры.

– Фишлин, – представился мужчина. – Доктор Вернер Фишлин. Раньше преподавал в гимназии. Английский и история.

– А теперь на пенсии?

– Можно назвать и так. Я рассказывал своим ученикам, что битвы при Мариньяно, может быть, и не было вообще. А если была, то не так, как написано в учебнике истории.

– И что потом?

– Перебивался на подсобных работах, пока не дозрел до пенсии, – Фишлин засмеялся; скорее извиняясь, чем веселясь. Среди учеников он вряд ли пользовался авторитетом, подумал Вайлеман, слишком тонкий голосок.

– Скажите, что вы ищете. Я единственный, кто здесь что-то находит. Книги я всегда любил. Хотя написанное в них редко бывает правдиво. – Он пустил луч своего фонаря по стопкам книг; с позиции Вайлемана на нижней ступеньке лестницы подвал казался бесконечным.

– Есть тут что-нибудь из книг Лаукмана? Цезарь Лаукман.

Фишлин снова засмеялся, тоненьким смехом, к которому хорошо бы подошла острая бородка клинышком.

– Не хотите, значит, читать богоравного нашего Гёте? Или порнографию?

– Как вы думаете, здесь есть что-нибудь?

– Да полно. Это литература того сорта, которую люди сразу несут в Брокенхаус, как только захлопнут книжку. Иногда даже раньше. Какой же из его шедевров вас интересует?

– Все.

– А, мазохист. Я бы про вас не подумал.

Вайлемана уже начал нервировать высокомерный тон этого человека. Если в учителях он вёл себя так же, не удивительно, что его уволили.

– Вы найдёте что-нибудь из этого или нет?

– Я найду всё. Зайдите завтра, я оставлю для вас книги на кассе. И если вам понадобится ещё что-нибудь конкретное, просто позвоните. Вот моя визитная карточка.

Призрак с визитной карточкой, подумал Вайлеман, именно так он его описал бы, если пришлось бы рассказывать об этом Элизе.

Старый учитель истории опять захихикал:

– У меня тут бывали и очень странные клиенты, но чтобы вот прямо Лаукмана… – Он покачал головой, или в полутьме подвала это выглядело так, будто он покачал головой, и скрылся среди гор своей макулатуры. Ещё какое-то время был слышен его блеющий голосок, потом и он исчез.

Теперь у Вайлемана было время позвонить Элизе, но он решил: пусть ещё подождёт. Вчера она его отшила, и вообще, в такую хорошую погоду он лучше отыщет себе местечко, где можно чего-нибудь выпить на свежем воздухе. До Лангштрассе было недалеко, и по пути туда он ещё раз убедился, что новый вид этого начищенного и альтернативно переодетого квартала – просто не для него. Не то чтобы он недосчитывался прежних дам с панели или наркодилеров – он никогда не любил обывателей, которые наносили сюда полусветские визиты, чтобы на один вечер почувствовать себя нечестивыми развратниками, – но бутики и ящики с геранью тоже были не то, что нужно. Совсем без пьяных местность выглядела вымершей; пару замызганных лавок они могли бы оставить в живых. Он потом отыскал один милый внутренний дворик, где хозяин выставил наружу три столика. Даже газета висела – только Вельтвохе, но ведь нельзя же иметь всё сразу, – в старомодном зажиме, который, пожалуй, специально был предназначен вызывать ностальгию. Сидеть за пивом на солнце и читать газету – это было уже что-то вроде отпуска.

Событием дня, которому был посвящён целый разворот, щедро иллюстрированный, была историческая статья о последнем человеке, обезглавленном в Швейцарии, это был известный Пауль Ирнигер из Цуга, в 1939 году. Тогда гильотину, установленную во дворе тюрьмы, пришлось позаимствовать из соседнего кантона Люцерн, в самом Цуге, – укоризненно замечал журналист, – уже не было собственной. Зато автору статьи понравился тот факт, что тогда нашлось большое число добровольцев, претендующих на роль палача, «убедительное доказательство, – писал он, – законопослушания наших предков. Найдётся ли сегодня столько патриотов, готовых взять на себя эту трудную задачу?»

Разумеется, не было случайностью, размышлял Вайлеман, что эта статья вышла именно сегодня, как раз в тот день, когда в его почтовом ящике оказалось рекламное письмо на ту же тему. Если требовалось ещё одно доказательство взаимосвязи, им могли послужить процитированные в статье слова Ирнигера, которыми тот отказался от обжалования судебного приговора: «Я готов пройти жертвенный путь высшей меры наказания».

«Высшая мера наказания» – такую дурацкую формулировку не просто высосали из пальца. Тут явно стартовала скоординированная кампания, это было очевидно.

Но с чего бы это?

23

Он тогда всё-таки позвонил Элизе, правда, лишь вечером и незадолго до девяти заехал к ней, чтобы рассказать о бесплодном посещении Дома Вечерней зари. Она отнеслась к этому холодно, видимо, ожидала от него большего. Но она была того же мнения, что и он: от Лойхли, чего бы он ни знал когда-то, больше уже не дознаться, за какой историей гонялся Феликс Дерендингер. Этот след, наверное, был правильным, и год назад, когда Дерендингер посещал старика, был ещё горячим, но за это время Лаукман определённо сократился до Лойхли, он стал слюнявым стариком, из которого уже не выжать ничего вразумительного. Неумолимый Алоиз или просто сенильная деменция.

На сей раз Элиза не предложила вина, а ведь это могло бы быть совсем не обязательно дорогое божоле, но она просто расспрашивала Вайлемана, что его немного задело, ведь он не был её наёмным сотрудником и не обязан был являться с рапортом к своей работодательнице. После его доклада о Доме Вечерней зари она весьма холодно сказала, что при таких обстоятельствах случай больше не подлежит расследованию, поэтому самое лучшее было бы подвести черту под этой темой и прекратить розыски. Вот так просто. Ему даже показалось, что это с самого начала было для неё дело решённое, и его доклад только укрепил её в этом. Это прямо-таки разочаровало его.

Но, может быть, размышлял он потом, этот разговор показался ему таким безличностным оттого, что он нафантазировал в их отношения больше, чем чисто деловое партнёрство. Разумеется, он был неправ, ревнуя её к клиентам, профессия Элизы вовсе не касалась его, и тем не менее… Ведь умнее с годами не становишься, по крайней мере мужчины не становятся. Он ничего не рассказал ей – больше из строптивости – и о своей встрече с Фишлином, не рассказал и о том – раз уж она не хочет, чтобы он вёл расследование дальше, то ей не обязательно знать всё, – что заметил ошибку в статье Википедии о Лаукмане, во-первых, потому что это, скорее всего, была случайная неточность, но во-вторых также и потому, что эта тема могла быть хорошим поводом, чтобы через два-три дня позвонить ей ещё раз, мол, есть ошеломительно интересные новости, но его больной сустав чего-то забастовал, и не могла бы она – в порядке исключения – зайти к нему, и тогда он ей нальёт кальвадоса из Тургау и ещё добавит, и, может, на ней опять будет тот комбинезон с пуговками впереди, которые можно будет расстёгивать одну за другой, и потом…

Цыц, Вайлеман.

Сегодня сразу после завтрака он поехал в магазин подержанных товаров Брокенхаус, и там на кассе его действительно поджидал пластиковый пакет, набитый книгами, так что Фишлин не наобещал лишнего. Мужчина на кассе заглянул в пакет, сморщил нос – Вайлеману не нравилась эта формулировка, но здесь она соответствовала буквальной точности, – презрительно повертел носом и сказал:

– Книги? Ай, да заплатите, сколько хотите. Десять франков – не слишком дорого?

Вайлеман спустился бы в подвал и поблагодарил Фишлина, но ему не терпелось взглянуть на книги. Он готов был вынуть книги прямо здесь и просмотреть их, но это было бы слишком заметно, а он не хотел, чтобы его запомнили. Если с Лаукманом и его произведениями действительно есть какая-то особенность – хотя он полночи ломал себе над этим голову, но не мог взять в толк, что бы это за особенность могла быть, – то было лучше всего, чтобы мужчина из Брокенхауса забыл о нём как можно скорее или вспомнил бы какого-то чудаковатого пенсионера, который всё ещё предпочитает читать книги на бумаге.

Пакет с книгами был тяжёлый, ему приходилось через каждые несколько шагов менять руку, а когда он, наконец, сел в девятку, там, разумеется, не оказалось ни одного свободного места; в Цюрихе живёт слишком много народу, и все они никогда не слышали о том, что пожилым людям надо уступать место. Так неудобно было стоять, зажав пакет между ног, он был рад, когда смог, наконец, выйти на Хееренвизен. Пусть от трамвайной остановки до дома показался ему длиннее, чем когда бы то ни было, что было связано, с одной стороны, с тяжестью книг, а с другой стороны – гораздо больше – с его нетерпением. Это было как в детстве, когда в канун Рождества вечером ждёшь колокольчика, которым Христос-младенец – то есть папа – оповестит, что наступило время распечатывать подарки.

В самом верху в пластиковом пакете лежала неожиданная книга: Фишлин вложил ему в пакет подарочное издание Фанни Хилл и наклеил на книгу записку с рекомендацией: «Читайте лучше это. Это классика и порнография». Странный тип; надо позвонить ему и поблагодарить, решил Вайлеман, ведь у него есть визитная карточка.

Но сейчас ему было не до того: перед ним было полное собрание сочинений Лаукмана. По книгам было заметно, что они долго пролежали в подвале; затхлый дух напомнил ему о Лойхли, как тот лежал во входном холле дома престарелых на той лавке. Книги были сплошь замызганные, с навязчивыми картинками на обложках, рассчитанными скорее на неграмотных, чем на читателей. Вайлеман выкладывал книги на кухонный стол, стопочками по четыре штуки. Три раза по четыре.

И потом ещё одна.

Тринадцать книг. Тринадцать романов Цезаря Лаукмана. А в Википедии были приведены только двенадцать. Что не должно было ничего значить, но могло значить и очень много. У него был распечатанный из Википедии список романов, и теперь он их сравнивал по одному:

Труп в Цюрихском озере.

Собака, кошка, прикончен как мышь.

Похищение через учёбу.

И ещё, и ещё. Фишлин действительно нашёл всё на своих неупорядоченных стеллажах. И единственную книгу, которая не упоминалась в интернете ни разу: Всем боссам босс. На обложке изображён мужчина, одетый в чёрное, лица не разобрать, зато чётко виден револьвер, который он прячет за спиной.

Книга, которой – согласно Википедии – вовсе не существовало.

Когда Вайлеман что-то изучал, у него была привычка напевать себе под нос какую-нибудь мелодию. И вдруг он заметил, какую мелодию напевал на сей раз: древний шлягер, который много лет назад звучал отовсюду: Я забыл тебя забыть. То, что роман не значился в списке, могло быть просто ошибкой по рассеянности. Но могло быть и так: кто-то пытался предать эту книгу забвению, вычеркнул её из списка, но забыл изменить число романов в статье. И это могло означать…

Только не надо делать поспешных выводов! Для якобы таинственных открытий, Вайлеман не раз переживал это на своём веку, зачастую были простейшие объяснения; предполагаемый НЛО оказывался зондом для изучения погоды, а чудовище озера Лох-Несс – маревом в воздухе. То, что в перечне трудов Лаукмана не оказалось одного названия, могло иметь под собой очень простое основание. Вполне возможно, что романов действительно было всего двенадцать, просто один из них выходил под разными названиями: может, оригинал плохо продавался, и издатель решил выпустить его под другим названием.

Или…

Но то были чистые рассуждения, и никакого объяснения тому факту, что Всем боссам босс нигде не оставил никаких следов, даже самых малейших. Пробел там, где его не должно быть, всегда подозрителен; ещё совсем юным репортёром он однажды раскрыл аферу подкупа в дирекции стройки лишь потому, что нигде не нашлось протокола одного заседания. И разве Шерлок Холмс не раскрыл однажды преступление по одному тому, что собака ночью не лаяла?

«Всем боссам босс», как подсказала ему сеть, был американским мафиозо по имени Джузеппе Массерия, ещё так назывался CD – у кого нынче ещё уцелели CD? – одного немецкого рэпера, ещё это было сатирическим прозвищем одного модельера. Но, как утверждал всезнающий Гугл, Всем боссам босс не был романом Цезаря Лаукмана. Такой книги никогда не существовало.

Хотя вот она лежала перед ним на столе.

Собака в ночи не залаяла, хотя должна была залаять.

Вайлеман не считал себя Шерлоком Холмсом, но, чёрт бы его побрал, он был опытным репортёром, сорок лет журналистики, он обладал чутьём, необходимым в этой профессии, нюхом, который подсказывал, что подгнило что-то в датском королевстве, тогда как все остальные по-прежнему учуивали только парфюм, пачули, которыми кто-то полил сверху кучу дерьма. Тогда в случае Ханджина это был факт, что бумага была продырявлена дыроколом, хотя не должна бы, всего лишь крошечная мелочь, которую все остальные проглядели, но для него эта мелкая деталь была той точкой опоры, из которой можно было перевернуть весь мир. И теперь, как ему казалось, он снова столкнулся с такой мелочью, деталькой паззла, которая не подходила к остальным и тем самым ставила под вопрос всю картинку.

Если в интернете, таков был ход его мысли, если в этой напоминательной машине, где на каждый пук, оставленный кем бы то ни было, находилась дюжина ссылок, а тут нечто существующее просто не существовало, не отыскивалось, хоть сдохни, это не могло быть случайностью или чьей-то небрежностью, тогда исчезнувшее было забыто отнюдь не по ошибке, а кто-то позаботился об этом забвении, приложил усилия стереть все линки и прополоть все вебсайты, тщательно вытравил даже крошечные ссылки и при изменении действительности ничего не упустил, кроме цифры в статье Википедии.

И одной книги в мягкой обложке в подвале магазина подержанных товаров.

Но почему? Что такого важного, к чертям, натворил халтурный роман третьесортного писаки?

Он решил для начала сварить себе кофе; кофеин расшевеливал мозг, а его мозг остро нуждался в стимуляции. Пока машинка для эспрессо издавала свои привычные шумы, он разложил книги на кухонном столе по году их выпуска, что ему ничего не дало, кроме того сведения, что Лаукман-Лойхли, похоже, был борзописец; его романы выходили один за другим с небольшими промежутками, однажды даже два в один год.

Всем боссам босс был его последним романом.

Вайлеман присел со своим эспрессо к столу, пил его, упершись локтями в столешницу, крошечными глотками, как он научился тогда в Риме, и изучал при этом картинку на обложке. Уличный фонарь – Лаукман, казалось, имел какую-то слабость к уличным фонарям; сразу на трёх обложках присутствовал этот мотив – бросал желтоватый свет на мужчину с револьвером. Голову он отвернул, так что лицо скрывалось в тени, но широкие плечи показывали, что он опасный человек, может быть, даже убийца, подстерегающий здесь свою жертву. Картинка была такая же, как и на других книгах, недоставало лишь вездесущей блондинки в разорванном платье или в полурасстёгнутой блузке. Почему, кстати, это всегда блондинки? Задняя страница обложки хвасталась выдержками из критических статей, «напряжение не оставляет до последней страницы!» и «Слабонервным лучше не читать!»

Если эти хвалебные гимны не были подделкой – а такого уж точно не допустили бы конкуренты, – то роман даже обсуждался в прессе, в те времена во всех газетах ещё был раздел культуры, и его тоже надо было чем-то заполнять. Но почему, когда все газеты были уже оцифрованы вплоть до момента изобретения книгопечатания, почему тогда в интернете не отыскивалось ни одной критической статьи?

Вайлеман заметил, что всё ещё держит в руке давно опустевшую чашку.

– Ну, тогда, Киловатт, – сказал он вслух в пустую кухню, – тогда тебе, пожалуй, не остаётся ничего другого, как прочитать эту книгу.

24

Четверть седьмого утра. Он всё же подремал немного, хотя и готов был поклясться перед этим, что уже никогда не сможет уснуть. После того, что он теперь знал.

Нет, не знал. Предполагал.

Нет, знал.

Сердце у него билось сильно, как бывает при волнении, оно не доставало до горла, это всё были бы неверные формулировки. Оно лишь ускорилось как мотор, который ревёт, если дать ему газу. Это называлось тахикардия. Вайлеман не знал, откуда он подхватил это слово с греческим корнем, в гимназии он не был в греческом классе, но…

Сейчас было не время раздумывать над словами. Сейчас надо было действовать. Без права на ошибку. Книгу спрятать, это первое и самое важное. Репортёр, вышедший на след скандала, самого крупного скандала в своей карьере, не держит важные документы у себя дома, а хранит их в надёжном месте. Если его квартиру будут обыскивать…

Хотя не было никаких причин, чтобы это пришло кому-нибудь в голову; он ведь, в конце концов, не предпринимал ничего подозрительного. Забрал учебник по шахматам. Посетил дом престарелых. Попросил в магазине подержанных вещей Брокенхаус что-нибудь почитать. Из-за этого его никто бы… Но вдруг – в интернете всё возможно, – может, у них была такая программа, которая регистрирует каждый поисковый запрос, и если человек ищет то, что тщательно прячут…

Не то чтобы он всерьёз в это верил, уж весь-то мир они не могли отслеживать, скорее всего ему вообще не грозила никакая опасность, и она могла ему примерещиться лишь оттого, что ему снились кошмары. Но всё же осторожность не была лишней, теперь, когда он знал, на что намекал Дерендингер и за какой историей он охотился.

Теперь, когда он был уверен, что знает.

Дерендингер, должно быть, случайно наткнулся на Всем боссам босс, может быть, мучился бессонницей – такие фазы Вайлеману тоже были знакомы – и хотел убить время лёгким чтивом; или проходил мимо коробки с книгами, которые люди теперь охотно выставляют перед своими подъездами, надписав: «Забирайте бесплатно», потому что им самим лень везти их на мусоросжигалку, или… Ну, не важно. Решающим было то, что Дерендингер эту книгу прочитал, и ему тут же стало ясно…

Позже. Сейчас был не тот момент, чтобы раскладывать всё по полочкам в голове. Сейчас ему надо было действовать, гарантировать себе, что у него не найдут ничего инкриминирующего…

Опять не то слово. Почему «инкриминирующего»? Ведь он не совершил никакого преступления, он только шёл по следу. Всего лишь делал свою работу журналиста. Вёл розыски. Но если уж сунул пальцы в осиное гнездо, можешь потом сколько угодно говорить: «Я только расследовал», тебя всё равно зажалят до смерти. У Дерендингера это называлось «самоубийство», как будто этим можно было всё объяснить и уладить дело, а после этого они распотрошили его квартиру. Всё, что могло указывать на правду, было устранено, бесследно. Ордер на обыск они выписали себе сами, со служебной печатью и всё такое. Тут были задействованы люди, для которых такие вещи не были проблемой. Важные люди. В руках которых были все рычаги.

Если его размышления были верны.

Он сам едва мог в это поверить, но не было никакого другого разумного объяснения. В гимназии – и чего это он всё время мысленно обращается к гимназии? – на контрольной по математике им дали задачу, решение которой представляло собой не целое число, как обычно, а дробное, со множеством цифр после запятой, и все в классе пересчитывали снова и снова, потому что просто не могли положиться на такой результат. Потом, когда контрольную проверили, их учитель злобно усмехнулся и сказал: «Если результат вам не нравится, это вовсе не значит, что в расчёте ошибка». Как бишь его звали? Такая уменьшительная – на швейцарский лад – фамилия, то ли Хэммерли, то ли Хёсли, то ли…

Теперь это всё было неважно. Надо уметь отключать мыслительный аппарат, думал Вайлеман, ставить его в режим сна – как компьютер. Сейчас у него не было времени на раздумья. Обезопасить доказательства, это было самое первое. И он уже знал, как он это сделает.

Хорошо было бы иметь такой аппарат вакуумной упаковки, как, например, в рыбном отделе супермаркета «Мигро»: суёшь в него товар – и он мигом запечатывает его герметично. Защищает от воздействия реагентов. По химии он когда-то – вот тоже бессмысленное знание – все химические элементы помнил по порядку наизусть. Кислород. Гелий. Литий. Что там следует за литием?

Не теперь, Вайлеман.

Хорошо, что на своём балкончике он держал целую коробку с пластиковыми пакетами, всегда ведь думаешь, что можешь использовать их повторно, но когда оказываешься в магазине, у тебя никогда нет при себе пакета, и надо покупать новый. Если поместить предмет в несколько пакетов – один поверх другого, – тоже получится герметичная упаковка. Завернуть дважды и трижды.

Двенадцать остальных книг снова засунуть в пакет из магазина Брокенхаус. Их тоже надо устранить. Нельзя, чтобы их нашли у него. Лаукман? Понятия не имею, кто такой.

Бериллий. Это после гелия и лития. Странное название для химического элемента, ведь берилл – это драгоценный камень. Периодическая система элементов когда-то завораживала его. Своим порядком и ещё потому, что можно было вгонять в смущение одноклассниц, задав им вопрос: «Ну и как поживает твоя периодическая система?» Однажды…

Сконцентрируйся, Вайлеман!

Завернуть пластиковый пакет в пуловер и засунуть в маленький рюкзак. Рукава пусть свисают на виду. Пусть люди подумают: какой сверхосторожный пожилой господин, не доверяет хорошей погоде, при ясном небе таскает с собой пуловер. Надеть прочные ботинки, которые он не надевал целую вечность. С тех пор, как его бедро давало о себе знать, он избегал всего, что выглядело спортивно.

Не забыть зелёную лопатку. Он купил её, когда переезжал в новую квартиру, и с тех пор воспользовался ею лишь однажды. Выращивать на балконе томаты – и как он только мог дойти до такой сумасбродной идеи? Это вообще с ним никак не сочеталось. Разумеется, он сразу же забыл их поливать, и когда они, засохнув, повисли на своих тоненьких палочках-подпорках, то походили на казнённых.

Как они сделали это с Дерендингером? Если его смерть должна была выглядеть как несчастный случай, то работа была сделана плохо, неубедительно, но, может быть, именно это и входило в их намерения, чтобы быть, возможно, предостережением для других, для всех, кого Дерендингер мог посвятить в свои розыски. «Так же мы поступим и с тобой, если ты будешь совать нос в дела, которые тебя не касаются».

Тщательно запер входную дверь, как он это делал всегда. Вообще всё делать как всегда. Ключ повернуть на два оборота, хотя такая дверь никого не удержала бы в случае чего. Может, они приходили в униформе службы по замене замков. Стоит только дать людям вразумительное объяснение, и они проглотят любой абсурд. Однажды он видел передачу со скрытой камерой, они тогда действительно…

Предложить людям объяснение. Именно это они и сделали тогда, и вся страна попалась на их удочку. Не удивительно, что никто не должен был знать, откуда они почерпнули идею.

Всем боссам босс.

Выходя из дома, заглянуть в почтовый ящик, хотя сегодня четверг, то есть не тот день, когда носят почту. Но такая уж у него была привычка, и если его увидит одна из болтливых соседок, ей ничего не должно показаться странным. «Что, господин Вайлеман, отправляемся немного прогуляться по хорошей погоде?» – должна сказать она. В последнее время с ним всё чаще заговаривают с таким обращением: «мы» вместо «вы», как будто старость – это болезнь, и при разговоре с ним нужно автоматически впадать в этот тон медсестры. «Ну, как наши дела сегодня?» Ну и вот, если люди будут принимать его за слегка глуповатого, это ему только на руку. В таких-то обстоятельствах.

Он сел в трамвай на одну остановку до Швамендингер-плац. В вагоне было не так много людей, и никто не заметил, что он просто оставил под сиденьем пакет с двенадцатью романами в мягкой обложке.

Прямо на остановке кто-то выставил штатив с большим плакатом, ещё вчера его здесь не было: очертания гильотины с двумя крыльями слева и справа дополняли друг друга до швейцарского креста. Внизу красовалась подпись: «Высшая мера наказания». Больше ничего. Итак, действительно началась кампания.

Он направился в сторону леса, сперва между домами, а потом по пешеходной тропе. Кирпичный завод, так называлась типичная забегаловка для людей, которым хотелось бы посидеть на природе, не отправляясь для этого слишком далеко; подходящая цель для пожилого господина. И если он по дороге туда ненадолго свернёт с тропы, скроется за деревьями, в этом тоже не будет ничего подозрительного, как раз его старческий мочевой пузырь мог не дотянуть до кафе. В лесу не было камер видеонаблюдения, и рьяных допопо, добровольных помощников полиции, которые могли бы уличить его в загрязнении природы, здесь можно было не опасаться; они предпочитали охотиться в центре города, где шансы заслужить себе карточку отличника были выше.

Путь показался ему длиннее, чем он ожидал; чем больше лет висело на горбе, тем короче становились расстояния, которые ты ещё мог пройти, на самом последнем отрезке тебя уже повезут, и объединение прессы пришлёт букет цветов с бело-голубым бантом. Собственно, не было никакого прогресса в том, что люди стали жить всё дольше; просто становишься обузой другим и самому себе.

И жалость к себе ему лучше приберечь на потом.

Когда он нашёл, наконец, подходящее место, он не решился опуститься на колени; хотя уже очень давно не было дождей, почва в тени деревьев всё ещё была сырой, а добропорядочные пожилые господа не ходят в перепачканных брюках. Работать внаклон ему тоже было тяжело – когда-то ему всё же придётся решиться на эту проклятую операцию, и он, в конце концов, присел на корточки, с трудом удерживая равновесие. Маленькая лопатка, которую тогда впарили ему в садоводстве вместе с помидорной рассадой, была, естественно, дешёвкой, годной только в металлолом; на балконе он этого не заметил, но здесь, где почва была куда твёрже, черенок лопаты начал гнуться от малейшего нажима. Поэтому ямка получилась не такой глубокой, как он хотел, но и рыться здесь часами тоже не годилось, слишком велик был риск, что его здесь увидят. Когда он присыпал пластиковый пакет землёй, остался небольшой холмик, которого раньше здесь не было, ну и пусть, он набросал сверху веток и сухих листьев, и результат показался ему естественным и неприметным. И в том маловероятном случае, что кто-то обнаружит эту книгу – может, чья-то собака её учует и выроет, – никто не поставит это в связь с ним.

Лопату, эту дрянь, он бы просто бросил, но всё-таки лучше было избавиться от неё по дороге домой, мусорных баков в этом чистом городе было достаточно.

Он свободно вздохнул, когда снова выбрался на пешеходную дорожку. Теперь он был просто обыкновенный пенсионер, который воспользовался погожим летним днём для прогулки по лесу, пока молодые люди зарабатывают деньги для выплаты его пенсии. Рюкзак теперь казался ему гораздо легче, чем раньше, хотя, казалось бы, какой уж там вес у томика в мягкой обложке, завёрнутого в пару пластиковых пакетов. «Облегчение» – вот было подходящее слово; если обращаться с языком бережно, он иногда делает тебе такие подарки.

Когда он дошёл до Кирпичного завода, кафе всё ещё не открылось, в такой ранний предполуденный час, наверное, ещё не ждали посетителей. Тем не менее, он сел в пустом дворике, шагнув в проволочное кольцо, которым стулья были приторочены к столу от похищения. Ему надо было отдышаться пару минут, организм уже отвык от физических нагрузок. И надо было поразмыслить кое о чём. Тем, что никто больше не мог обнаружить эту книгу у него, дилемма ещё не устранялась. С одной стороны, самым разумным было сделать так, как предлагала Элиза: оставить всё это дело и забыть о нём. Подвести черту. Чтобы в один прекрасный день очередное полицейское сообщение не возвестило: «Ещё один пожилой журналист бросился вниз с Линденхофа».

С другой стороны…

25

Действовать по системе. Шаг за шагом.

Но не может ли это иметь другие последствия?

Don’t jump to conclusions.

Если уж мысль однажды родилась, её не вернёшь в небытие.

Глубоко продышаться.

Он теперь знал, был уверен, что знает, чего искал Дерендингер перед своей смертью и что он нашёл; лучше было бы не знать об этом, но не поверить этому было уже нельзя.

Так, как и Дерендингеру тогда пришлось поверить.

Вот он принимает самое трудное решение в своей жизни, и его неистовая голова никак не может остановиться и не устраивать при этом словесные игры.

Он осмотрелся, пугливый рефлекс, но не было никого, кто наблюдал бы за ним, ни одного шпиона, замаскированного под гуляющего. Счастливая случайность, что Кирпичный завод был ещё закрыт. Лучшего места, чтобы поразмыслить, и быть не могло.

Начать с начала.

Не со смерти Дерендингера, не с его окровавленного трупа на улочке Шипфе и не с дерендингеровских намёков, которые он делал ему при встрече на Линденхофе, и не с указаний, которые он ему оставил, а с самой первой главы, с исходного пункта всей истории, со снежного кома, который вызвал лавину.

Должно быть, вызвал.

Всё началось со Всем боссам босс. Лаукман не планировал того, что произошло, и тем не менее, виноват в этом был он. Это стало ясно Вайлеману после того, как он прочитал роман.

Казалось, что стало ясно.

Он взял вчера книгу в постель, не питая больших надежд, сугубо из сознания долга. Привёл изголовье кровати в верхнее положение и приступил к чтению.

Не надо было состоять членом литературного клуба, чтобы заметить, что Всем боссам босс была плохая книга, но это и не имело значения; кто пишет триллер, тот не претендует на литературные премии. Язык из рук вон плохой, Вайлеман за такой язык изругал бы даже стажёра. Уже одна первая фраза чего стоила: «Над городом плакал дождь». Ясно же, дождь плачет, солнце смеётся, а звёзды хихикают. Когда Лаукман впадал в поэтическое настроение, он всегда скатывался в китч, писал фразы, которые напоминали Вайлеману о тех картинках с клоунами, которые были в моде во времена его юности, тщательно выписанные чёрные слёзы на выбеленных лицах. Он знал многих людей, которые с гордостью вешали такие картинки в гостиных. Или ставили на полки книги Лаукмана.

Но не это было главное.

Он хотел выяснить, не происходит ли в действии этого литературного поточного изделия что-то необычное, что-нибудь скандальное или опасное, нечто такое, чем можно было бы объяснить, отчего этот роман так основательно изъят из обращения. Он не рассчитывал всерьёз, что обнаружит что-то интересное, и взялся за чтение только потому, что был основательный человек и не любил делать что-нибудь вполсилы. Когда в его активные времена дело шло о скандалах в органах власти, типа распределения госзаказов без проведения тендера или чего-то подобного, то некоторые руководители иногда не отказывали ему в ответах на его вопросы, а наоборот заваливали его информацией, выкладывали перед ним целые подшивки скучнейших документов – в надежде, что в таком количестве бумаг он пропустит решающую деталь, и они смогут потом сказать, что ничего не утаивали, всё было в открытом доступе. С ним такие приёмы никогда не проходили, он прогрызался сквозь любую бумажную гору, документ за документом – не сказать, чтобы в сказочную страну чудес, но пару-тройку журналистских охотничьих трофеев он таки завалил в ходе своей карьеры, за его статьями следовала то одна, то другая отставка. И уж он полагал, что этот бульварный роман окажется не хуже тех папок со скучными документами.

Оказался в тысячу раз хуже.

Перед чтением он позволил себе некоторые вольные рассуждения. Кто бы ни пытался устранить эту книгу из оборота, таков был ход его размышлений, должна была в этом быть замешана какая-то влиятельная персона, а в Швейцарии – в отличие от времён двадцатилетней давности – была лишь одна группа с влиянием такого рода; власть стала монополией, не только в Берне, но и на всех уровнях, и в кантонах, и в общинах. Естественно, всё ещё проводились голосования и выборы, даже ещё больше, чем прежде, и участие в голосованиях всякий раз было высоким. Официально считалось, что никто не контролирует, идёт человек к урне или нет – такой оборот речи всё ещё был в ходу: «идёт к урне», хотя люди давно голосовали из дома, – но начальство смотрело неодобрительно, если кто-то вообще не участвовал в выборах, а в компьютерный век такие персоналии легко отслеживались. Тотальный отказ тоже ничего бы не дал; большинство всё равно набиралось и не так скоро поддавалось изменению. Иногда – и делалось это ловко – они намеренно подбрасывали народу спорные темы, например, о том, что скоро в Швейцарии – если он правильно толковал знаки – снова будет введена смертная казнь; тогда это были голосования, в которых конфедеративные демократы выигрывали лишь с небольшим перевесом голосов: семьюдесятью, а то и шестьюдесятью процентами; «ещё одно доказательство многообразия мнений в свободной стране», – как писали потом в Вельтвохе.

Итак, если против этого романа был заговор – слово казалось ему странным, но лучшее не приходило в голову, – то не требовалось особого детективного чутья, чтобы выяснить, кто за всем этим стоит. И так же ясно было, что это мог быть только кто-то важный из партии; маленький чин не отважился бы на такое, да у него бы и не было средств для этого. Нет, если всё было так, как кажется, то следует искать ответственных в верхних этажах власти, среди лиц, которые постоянно видишь на плакатах.

Какое-то движение на периферии его поля зрения заставило его повернуться, но то была всего лишь косуля, действительно косуля, среди дня. На какое-то мгновение она застыла неподвижно, а потом большими прыжками унеслась за деревья.

Не отвлекаться.

С какой стати важный человек будет интересоваться старым бульварным романом? Такой был вопрос, когда он приступил к чтению, и единственный ответ, который пришёл ему в голову, не вполне его убедил. Лаукман, это было написано и в статье Википедии, охотно подхватывал в своих детективных историях реальные скандалы и скандальчики, а действующих лиц, как считалось, изображал так карикатурно или видоизменённо, что до жалоб дело никогда не доходило, но при чтении всё равно можно было отгадать: под этим подразумевается тот-то и тот-то, смотри-ка, что он наделал, а я и не знал, что он такая сволочь. Таким образом вполне было мыслимо – так он рассуждал, – что в книге выведен один из высших муфтиев конфедеративных демократов, может, даже сам Воля; тогда, когда Всем боссам босс был в продаже, конфедеративные демократы оставались ещё аутсайдерской партией, над ними можно было безнаказанно посмеиваться. Может, рассуждал он, в книге описываются грехи молодости Воли, одна из тех его легкомысленных выходок, про которые поговаривают или когда-то поговаривали, теперь уже никто бы не посмел. Нечто такое могло быть возможным объяснением того, почему кто-то пожелал устранить эту книгу; в партийной пропаганде господин президент выдавался за безупречного супермена, всю жизнь обладавшего лучшими качествами, своего рода швейцарский Джордж Вашингтон, который ещё в детстве предпочитал принять наказание, чем не сказать правду. Другому изображению рекламщики бы не обрадовались.

И потом, это было как удар, там оказалось совсем другое, нечто такое, что и в страшном сне не привиделось бы.

Сюжет книги был идиотским и совершенно недостоверным, речь шла о банде гангстеров, даже о нескольких гангстерских бандах, которые боролись между собой за влияние в преступном мире. Действие абсурдным образом происходило в Цюрихе, как нарочно в городе, где не надо было никаких гангстеров, потому что хватало банкиров. Лаукман, должно быть, начитался романов из времён сухого закона; прототипы, которых он без смущения позаимствовал, были легко узнаваемы: у одного из действующих лиц был шрам как у Аль-Капоне, другого пристрелили в парикмахерской как Альберта Анастазия, и однажды – если уж клише, так настоящее! – кого-то и впрямь утопили в Цюрихском озере, замуровав ступни в ведре цемента. Вообще в книге без передышки кого-нибудь убивали, в первой же главе было уже несколько трупов. Всё совершенно неправдоподобно, но читатели Лаукмана любили чтиво покровавей, поубийственней. Особенно смешно было то, что все гангстеры в книге носили коренные швейцарские фамилии: один убийца по фамилии Штурценеггер чего стоил. Вайлеману становилось всё скучнее читать, он уже просто пробегал страницы глазами, как вдруг… Это было ровно в половине второго, он заметил время, потому что снаружи пробили часы на церковной башне – и одновременно в книге появились удары церковного колокола, чтобы в половине второго у него свет померк перед глазами – нет, эта формулировка была недостаточна, то был взрыв, его мир перевернулся с ног на голову и уже не мог вернуться в прежнее положение, по крайней мере для него. «Это невозможно», – пытался он уговорить себя, но такие совпадения не бывают случайными.

Он вскочил, не чувствуя своего тазобедренного сустава, он, кому каждое утро требовалась механическая помощь его кровати, чтобы с трудом подняться на ноги, и вот он уже стоял на кухне, босиком, он не мог бы сказать, как там очутился, в руке у него был кальвадос, и он отхлебнул большой глоток прямо из горла, некогда было думать о стакане. Яблочный шнапс горел у него в глотке, не удивительно, он был такой дешёвый, и всё же Вайлеман знал, что допьёт в эту ночь всю бутылку, и так оно и случилось. Он бы и следующую открыл, если бы она была. На кухонном столе тогда всё ещё лежали и остальные двенадцать романов Лаукмана, но они уже не имели значения, всё дело было только в одном, который лежал на его кровати.

Всем боссам босс.

Книга, в которой было описано убийство Моросани ещё до того, как оно состоялось.

26

До предпоследней главы роман наводил на него скуку, хотя предлагал своим читателям огромное количество действий. На каком-то этапе Лаукман, видимо, запутался в собственном сюжете и решил радикально сократить число персонажей. Для этой цели он устроил большую перестрелку в одном бизнес-гараже на севере Цюриха, большую разборку между двумя бандами, списав её с резни дня святого Валентина в Чикаго.

Начиная с этого места в романе все события вертелись вокруг двух действующих лиц, двух братьев, которые вдвоём руководили самой большей гангстерской бандой. Они при каждом удобном случае подчёркивали свое нераздельное партнёрство, но втайне враждовали как пауки, потому что каждый хотел стать единовластным шефом. Их звали Ганс и Генрих – «Ханс и Хайри», наверное, думал о них Лаукман, когда писал, – но они использовали эти имена только между собой, по-домашнему, в то время как всем окружающим были известны под именами Ромул и Рем; слабость к латинским именам у Лаукмана явно не ограничивалась собственным псевдонимом. В своей книге он называл это «художественными прозвищами», действительно использовал это слово, это как если бы Отравить и Пристрелить были такими же формами искусства как Играть на фортепьяно или Танцевать балет. Ромул и Рем сообща вынашивали план, как подвигнуть другие преступные группы города к сотрудничеству с их собственной организацией – разумеется, под их руководством; они распустили слух, что албанский гангстерский синдикат – почему это были именно албанцы, так и не выяснилось – пытается разложить швейцарский преступный мир и захватить в нём власть; перед лицом этой угрозы надо, дескать, держаться вместе, только единство укрепляет силы. Тактика поначалу не имела большого успеха, хотя оба пытались собственные преступления приписать никогда не существовавшему иностранному врагу.

Но потом началась глава, от которой у Вайлемана было такое чувство, будто он шёл наобум по местности с миноискателем без всякой надежды на находку и вдруг наткнулся на неразорвавшийся снаряд. На нечто такое, что могло его убить, если он не будет очень, очень осторожным.

Младший из братьев, об этом шла речь в большом финале романа Лаукмана, вынашивал коварную идею. Это был Ромул? Или Рем? Неважно, оба были взаимозаменяемы; слишком много усилий к характеристикам героев Лайкман не прилагал никогда. Мне бы следовало делать пометки, думал Вайлеман, но всё же был рад, что не сделал этого; и от имён ничего не зависело. Только параллели между романом и действительностью были важны, сходства, которые были настолько примечательно точны, что не могли быть случайностью. И если соответствия были бы ещё недостаточным доказательством, то всё ещё оставался факт, что кто-то предпринял эти усилия, чтобы стереть книгу с лица земли. Если кто-то особенно тщательно прячет нож, можно исходить из того, что он этот нож в кого-то всадил.

Дерендингер, должно быть, рассуждал таким же образом. «Альте Ландштрассе, – сказал он. – Красивая Альте Ландштрассе». Намёки, которые лишь теперь обретали полный смысл. На Альте Ландштрассе в Цолликоне они тогда и встретились, не Ромул и Рем, а Моросани и его убийца. Нужно было очень сильно зажмурить глаза, чтобы не увидеть связи между этими двумя историями. Ход событий был в точности тот, и Лаукман должен был иметь пророческий дар, чтобы всё описать так точно во всех деталях. Хотя Всем боссам босс был написан за два года до убийства Моросани. Должно быть, кто-то прочитал книгу и в предпоследней главе пришёл к мысли…

«Copycat crime» это называлось в Америке. Только здесь основой для подражания послужил роман.

В статье Вайлеман перечислил бы все параллели как следует, во-первых, во-вторых, в-третьих, и это был бы очень длинный список.

Во-первых:

Ромул – Вайлеман и без пометок не сомневался, что злодеем был Ромул; это имя лучше подходило к преступнику, – Ромул назначил Рему тайную ночную встречу, без свидетелей, без телохранителей, дескать, надо кое-что обсудить, под самой высокой секретностью, а внутри помещения никогда нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают. Встреча была назначена на полночь, это была такая типичная для Лаукмана деталь, в таких романах встречаются, естественно, в самый зловещий час. Рем явился точно, когда пробило полночь – «глухой гул церковного колокола сопровождал его шаги», – и Ромул, это, пожалуй, и была та самая ситуация, что изображалась на обложке, уже поджидал его. Сказал ему: «Здравствуй!» – и застрелил его. Собственного брата.

Во-вторых:

Ромул назначил в ту же ночь ещё одну встречу, на которую он велел сопровождать себя своему телохранителю, описанному в романе как мускулистый горилла, одетый в костюм в тонкую полоску; Лаукман, должно быть, пересмотрел множество американских гангстерских фильмов. На эту встречу в Цюрих был приглашён мелкий восточноевропейский плут – «для получения задания, выполнить которое мог лишь тот, кого никто в городе не знает», – и едва тот явился на условленное место, как двое этих здоровяков открыли по нему огонь и пристрелили его.

В романе у этого убитого нет имени. В реальности это был эритреец по имени Бисрат Хабеша. Его сосед по приюту для беженцев дал показания, что кто-то неизвестный вызвал того в Цолликон, не назвав повода.

В-третьих:

При убитом – Ромул позаботился об этом – было при себе не только оружие, из которого был застрелен Рем, но и албанский паспорт, ясное доказательство того, что враждебный синдикат конкурентов и впрямь пытался вырвать бразды правления городом из рук местного подпольного промысла и ради этого не остановился перед кровавым преступлением.

В-четвёртых:

На похоронах Рема Ромул держал пламенную речь, то и дело срываясь в слёзы. В этой речи он призывал посланцев других банд сплотиться против албанской угрозы и сообща отомстить за смерть его брата.

И в-пятых – про это Лаукман рассказал лишь коротко, в последней главе; складывалось впечатление, что эта часть истории его не очень-то интересовала, – итак, в-пятых:

Трюк сработал, банды сплотились и выбрали Ромула своим вожаком, Capo dei tutti Capi, боссом всех боссов. «Он и поныне руководит всем преступным миром Цюриха, – так заканчивалась книга, – и поныне он носит траурную повязку на рукаве, в память о брате, которого сам убил».

Панихида по Моросани состоялась в Гроссмюнстере Цюриха, и прощальную речь держал Воля. Воля, который – один или в заговоре с другими – позаботился об убийстве Моросани, с невиновным эритрейцем в качестве предполагаемого убийцы; Воля, который тем самым покончил с борьбой за власть среди конфедеративных демократов и тем же разом одержал победу на выборах с большим перевесом. Воля народа.

Должно быть, они откупились от Лойхли весьма щедро, коли он совсем перестал писать и устранился из публичности, наверняка они и теперь оплачивали его дом престарелых, его портного и дантиста – вполне возможно, всё по статье официального бюджета со строчкой «Поддержка культуры». И никто про это ничего не знает.

Кроме меня, подумал Вайлеман. Дерендингера они устранили, но я-то ещё здесь.

Если только он всё это не выдумал себе.

Он и сам предпочёл бы, чтоб всё это было выдумкой, но увы, это было нечто большее, гораздо большее. Разумеется, не всякое совпадение обязательно является доказательством, таково было правило, которого он всегда придерживался, и конечно же бывают случайные совпадения, но если две истории настолько схожи, а главное – если кто-то приложил столько усилий для устранения одной из них, то было бы трусостью, вот именно, чистой воды трусостью отказаться дойти по логической цепочке до конца. Всё, что у него было поначалу – только обстоятельства, подозрение на взаимосвязь, но в конце концов Дерендингер охотился именно за этой историей, речь не могла идти ни о чём ином, он искал доказательства и вместе с тем догадывался, что это может быть опасно для него, хотел быть уверенным, что расследование не прекратится с его смертью, поэтому и приобщил его, Вайлемана, к этой истории, нажав на его самые чувствительные кнопки: честь, профессиональное достоинство и охотничий инстинкт. И Дерендингер теперь был мёртв, спрыгнул вниз с Линденхофа, как они утверждают и чего не может быть, Дерендингер был убит, его кровь вытекала из-под той парусины, Лиммат-клуб Цюрих, и с Вайлеманом это тоже могло произойти, потому что это было не какое-нибудь рядовое расследование, когда люди, которым ты наступаешь на пятки, самое большее грозят тебе, что если хоть слово будет опубликовано, они затаскают тебя по судам или позаботятся о том, чтобы тебя уволили.

Хорошо, что книгу у него уже не найдут.

Самое безумное заключалось вот в чём: не попытайся они стереть роман с лица земли, избавь они себя от всей этой игры в прятки – Вайлеман никогда бы не пришёл к мысли, даже за сто тысяч лет, что убийство Моросани совершилось совсем не так, как об этом говорилось в полицейских сводках. Какая-нибудь мелкая деталь, может, и оставалась необъяснённой, думал он, больше Дерендингеру не за чем было гоняться; может, полицейский стрелял в убийцу, когда тот уже хотел сдаться. Какая-нибудь неточность в порядке величин. И это тоже было бы сенсацией, о какой мечтает каждый журналист, и, если тот полицейский уже дослужился до большого чина, могло бы даже стать достаточной причиной для убийства. Если бы они совсем ничего не предпринимали, а положились на то, что роман исчезнет сам по себе, как и произошло, чуть было не произошло, выжди они немножко, пока последний экземпляр не будет впрессован в макулатуру, он бы никогда не пришёл к мысли искать книгу, он бы никогда её не прочитал и никогда не связал бы с событиями, происходившими тогда. В обращении уже не могло быть много экземпляров; как только кто-то решил осуществить действие романа, он первым делом должен был выкупить весь тираж. То, что Дерендингер где-то всё же наткнулся на Всем боссам босс, было, видимо, случайностью, на которую никто не рассчитывал: да чтоб это оказался журналист с особым нюхом на скандалы. Они моментально среагировали и устранили опасность, падение с Линденхофа, самоубийство, конец проблемы.

Неужто ему быть следующим на очереди?

27

Одну большую ошибку он уже совершил; вбежал на минное поле очертя голову, как какой-нибудь придурок, не догадываясь, на какую опасную территорию ступил. Хотел сделать интервью, обычное интервью, которых он за свою жизнь провёл сотни. «Добрый день, господин Лаукман, меня зовут Вайлеман, вот моё журналистское удостоверение, у меня к вам несколько вопросов». Или, может: «Я фэн ваших книг и давно мечтал с вами познакомиться лично». Немного побеседовать и посмотреть, куда заведёт разговор. «Fishing expedition» – так они называли это раньше. Если бы он раньше знал, что Лаукман и Лойхли одна и та же персона, он действовал бы осторожнее.

Нет, не имело смысла притворяться перед самим собой. Точно так же он и действовал бы, поскольку тогда, при их встрече в холле дома престарелых, он ведь ещё не читал Всем боссам босс, так что не мог знать порядок величин этой истории и всё ещё недооценивал бризантность этой аферы. Хотя Дерендингеру это уже стоило жизни.

Иногда опасность не чувствуешь сразу, и не из храбрости, а по глупости. Когда он однажды, дело было уже давно, говорил для одного репортажа с людьми, пережившими взрыв бомбы, то все описывали одинаково то, что они увидели: «Я думал, кто-то запускает фейерверк», или: «Мне показалось, что этот хлопок – просто перебой в зажигании». Человек, наверное, так устроен, рождается с розовыми очками и снимает их только против воли, даже если судьба уже с размаху бьёт его молотком по черепу.

Он и себя не исключал. Он реагировал ничуть не умнее, хотя всегда так гордился своим мрачным мировоззрением и громогласно возвещал, что лишь пессимизм есть настоящий реализм. Огненные знаки на стене были уже куда как отчётливы, словно на пиру Валтасара, а он всё игнорировал их как какое-нибудь безобидное граффити. Внушал себе, что наткнулся на второй случай Ханджина, на свой последний профессиональный вызов, не более того. Даже раздумывал, какой газете предложить эту историю. «Я посвящаю свою журналистскую премию памяти нашего столь трагически погибшего коллеги Феликса Дерендингера». Вот такой он был дурак. Становишься сентиментальным как корова – и всё ещё учишься? Да что там, тебе так ничему и не научиться.

Теперь, после дела, ему, разумеется, было ясно, что ему следовало действовать осторожнее. Но у жизни нет кнопки обратной перемотки, что произошло, то произошло. Он хотел поговорить с Лаукманом, а застал лишь Лойхли.

«Он организовал турнир», – сказал тогда Дерендингер. Турнир, который состоялся на Альте Ландштрассе и был убийством, хладнокровным убийством. По сценарию Цезаря Лаукмана.

Если Вайлеман исходил из того – а он должен был исходить из того, – что Лойхли под наблюдением, что его посетителей перепроверяют, его почта просматривается, тогда из этого логически вытекало, что и теперь им там было известно о его встрече с ним. И хотя никто их не видел вместе, он имел глупость спрашивать о нём у сиделки. Правда, у него было невинное объяснение для его интереса к Лойхли, та отговорка, которую он применил и с Маркусом: он, дескать, пишет книгу об истории шахмат в Цюрихе, в поиске материала наткнулся на фотоснимок – Лойхли вместе с Авербахом и Волей, и было очевидно, что ему хотелось расспросить старика про его воспоминания о той встрече, не каждый день встречаешь шахматного гроссмейстера вместе с важнейшим политиком Швейцарии.

То есть если бы его кто-то спросил, чего ему надо было в Вечерней заре, он мог бы отделаться этой историей, мог также сказать, что не получил от Лойхли, к сожалению, никакого вразумительного ответа, мужчина уже не в себе, больше не способен к подлинному разговору, поэтому между ними состоялась лишь короткая беседа, и он тут же вернулся на ближайшем рейсовом автобусе в Цюрих, жалея о потерянном времени.

История была гладкая, она позволяла его встрече с Лойхли выглядеть вполне безопасно, и, что было ещё важнее, он мог для этого сослаться на Маркуса, который ведь и выяснил для него, что за человек на фотоснимке, также Маркус, или, соответственно, его мышка-секретарша, разыскала для него адрес. Свидетеля, менее подозрительного, чем высокопоставленный функционер Управления правопорядка, просто не могло быть. У Вайлемана, следовательно, был шанс отбиться этим объяснением, если его будут спрашивать.

Но, может быть, он имел дело с людьми, которые не спрашивают, а сразу действуют. Для которых опасен каждый любопытный, и его следует устранить как можно скорее. Второй прыжок с Линденхофа они не стали бы инсценировать, такой дуплет бросался бы в глаза. Но и сильно уж обстоятельно с ним обходиться им тоже незачем, достаточно будет хорошего незаметного толчка: «Старик споткнулся перед трамваем». Или: «Трагическое падение с лестницы в подъезде». Много есть разных возможностей.

Может, посещение Лойхли и не было таким уж опасным. Дерендингер тоже его посещал, больше года назад, и за всё это время с ним ничего не случилось. Когда он на встрече ветеранов-журналистов говорил о крупной истории, которой он занят, по нему не было заметно никакой нервозности, наоборот, он выглядел гордым и немного заносился. У Дерендингера тоже был свой предлог для посещения Вечерней зари, этот предлог был не хуже Вайлеманова: статья к девяностолетию почти забытого швейцарского автора. Если бы Дерендингер вызвал подозрения своим интересом к Лойхли, то уж они не стали бы ждать целый год, чтобы сделать необходимые выводы. Нет, должно быть что-то другое, чем он выдал себя, что-то такое, о чём Вайлеман не знал. Может, он задавал вопросы, какие не следовало задавать. Или…

Ломать над этим голову – ни к чему не приводило. Дерендингер, должно быть, сделал какую-то ошибку, не имеющую никакого отношения к его посещению старика Лойхли, и точка.

У него самого теперь больше нет права ни на одну ошибку.

Дерендингер, это он знал от Элизы, почуял, что за ним идёт охота, он знал или только догадывался, в какой он опасности; что за ним наблюдают, следят, гонятся. Он уже слышал лай собак. По нему уже было видно, что он в панике, от страха он постарел, под тревожными глазами были глубокие мешки.

Может, они уже охотятся и за ним?

Это невозможно, пытался он успокоить себя. Кроме посещения Лойхли, он не предпринял ничего такого, что поставило бы его в связь с этой историей. Конечно, он приобрёл романы Лаукмана, но об этом никто ничего не знал, только этот странный Фишлин, книжная подвальная мокрица, даже мужчина на кассе не знал, что он покупает. «Заплатите сколько хотите», – сказал он и даже не взглянул на книги. И романов этих больше нет, у него – их нет; один, решающий, он зарыл в лесу, а пакет с остальными двенадцатью попал, должно быть, в городское бюро находок, в таких вещах люди очень корректны – с тех пор, как повсюду патрулируют эти «допопо». Ну ладно, он встречался с Дерендингером, но ведь этого никто не видел, а если и видел, они говорили о шахматах, два пенсионера, наблюдая за шахматной партией на свежем воздухе на Линденхофе. И на панихиде по Дерендингеру он был, но там сидел, в конце концов, весь их журналистский круг, все старые пни, из этого никто не смог бы свить ему петлю.

Это была неприятная формулировка – свить кому-то петлю. На Швамендингер-плац висел плакат за восстановление смертной казни. Высшей меры наказания.

Нет, он напрасно тревожится. Он очень вовремя нажал на тормоза и избавился от книг. Ему никто не мог бы…

– Вы не будете так добры встать?

Рядом с ним очутился мужчина, Вайлеман не заметил, как он подошёл, рослый, крепкий мужчина, чёрные брюки, белая рубашка, держит что-то в руке, длинное, тонкое, металлическое, теперь при арестах больше не используют наручники, он видел по телевизору, а вот такие узкие полоски, он даже не знал, как их закрепляют, но это был пластик, а не металл, хомуты, то есть это у него было что-то другое, оружие, которым можно бить, но мужчина не выглядел угрожающе, скорее деловито, даже дружелюбно, откуда он только взялся?

– Мне правда придётся вас попросить, – сказал мужчина.

Как они нашли его здесь, на Кирпичном заводе? Неужто вели за ним слежку?

– Если вы будете так добры, – сказал мужчина.

– Почему я должен встать?

Это был дурацкий вопрос, идиотский вопрос, ему следовало просто подчиниться, совершенно естественно, следовать распоряжению, это не так подозрительно. Вайлеман попытался запоздало подчиниться и при этом больно ударился коленом о ножку стула, потому что не смог как следует отодвинуть стул.

– Вам больно? – спросил мужчина.

– Ничего, всё в порядке.

– Наверное, было жутко неудобно – так втиснуться за стол. Но нам приходится на ночь закреплять стулья. Вы не поверите, сколько всего воруют. – Мужчина нагнулся и разъединил проволочную петлю, которая связывала стол и стулья.

Разумеется, эти петли и были у него в руке! Не путы и не оружие.

– Вообще-то мы открываемся только через десять минут, – сказал мужчина. – Но кофейный автомат я уже включил. То есть, если вы хотите что-то заказать?

Вайлеман готов был обнять кельнера, такое он испытал облегчение.

– Эспрессо, пожалуйста. Двойной. Чёрный.

– И круассан к нему?

– С удовольствием.

– Сейчас принесу.

Большего контраста к его мрачным мыслям, с которыми он только что бился, и придумать было нельзя, по одну сторону – смерть и убийство, по другую – лишь вопрос, подать эспрессо с рогаликом или без. Но за повседневностью ситуации всё ещё давал о себе знать страх в его голове, так иногда продолжает мерещиться шум, когда он давно уже стих.

Я староват для таких вещей, думал Вайлеман. После семидесяти уже не взбираются на десятиметровую вышку. Эта история мне великовата и чересчур опасна. Доктор Ребзамен тоже говорил, что мне следует поберечь сердце. Держаться подальше от этого дела, это было бы самое лучшее. Пусть эта зарытая книга сгниёт под землёй. Всё забыть. Моя хата с краю, я ничего не знаю. Почему так говорят? Надо заглянуть в словарь. Вообще впредь заниматься только такими вещами. Наслаждаться отдыхом на пенсии. Поменять тазобедренные суставы, я так давно отодвигал это на потом. И после этого каждый день совершать прогулки и заказывать у здешнего кельнера эспрессо. Может, в самом деле выращивать помидоры. Или даже написать наконец книгу, которую всегда хотел написать: Правильный язык для журналистов.

Но как ни пытался он убедить себя, он уже наперёд знал, что будет продолжать. От самой значительной истории, какая ему когда-либо подворачивалась, он не мог просто так отказаться. Хороший журналист ведёт свои расследования до конца.

28

Старики – они и есть старики. Одушевлённые лечебные чулки, ходячие грыжевые бандажи и двуногие медицинские стельки. И сам Вайлеман ничем не лучше, хотя на нём и не так много ржавчины, как на этом старом железе, что его окружало. Он в это утро не побрился, и, должно быть, поэтому выглядел старше своих лет из-за пробившейся седой щетины, но всё равно его неприятно задело, что они сразу приняли его за своего. Хотя его план и был построен именно на этом.

Многие пассажиры, судя по всему, были знакомы между собой – наверное, уже не раз участвовали в таких пенсионерских поездках и громко обменивались через ряды своими воспоминаниями, причём качество соответствующих экскурсионных кафе было для них значительно важнее, чем достопримечательности, которые они ехали осматривать. Один седовласый господин уже трижды ездил в монастырь Мури, как он гордо возвестил, и всякий раз прогуливал обязательный органный концерт в соборе святого Мартина, потому что там поблизости в Волах подают такие гигантские меренги, ещё больше, чем в кантоне Берн, и за такую цену, по которой в Цюрихе не получишь и пирожное с кремом.

– Это просто музыка, – сказал он, и поскольку никто не засмеялся его шутке, он сделал это сам.

Все билеты на эту экскурсию были проданы, поэтому не было надежды захватить себе оба места на сиденье, а женщина рядом с ним – дважды вдова, как она сообщила ему сразу же, как только сели – была болтушкой из тех, кому на похоронах надо отдельно затыкать рот, иначе они и в могиле никому не дадут покоя. На своём вязаном жакете она рядом с гербом своего кантона приколола гербы своих умерших супругов, украсила себя Шаффхаузеном, Гларусом и Нидвальденом, и судя по тому, как она сразу же к нему придвинулась, она не имела ничего против того, чтобы расширить эту коллекцию трофеев ещё на один экземпляр. Она навязала ему стакан травяного чая из своего старинного термоса – «С этим вам не станет дурно и после сотого поворота!» – и ему не оставалось ничего другого, как действительно проглотить это варево. Оно называлось гвоздичный корень.

При этом сегодня ему и не потребовалось бы средство от дорожной дурноты; в отличие от шофёра того рейсового автобуса, которым он ехал в прошлый раз, нынешний так тщательно вписывал свою машину в повороты – видимо, с учётом хрупкости своих пассажиров, – что поездка не была и вполовину такой неприятной, как опасался Вайлеман, если не считать вынужденной беседы с болтливой соседкой. Но – что было гораздо важнее любого покоя или беспокойства: в таких экскурсионных поездках остаёшься анонимным, он мог оплатить свой билет старомодно – наличными, тогда как билет в так называемый рейсовый автобус нужно было приобретать в автоматах по кредитной карте, с тем логическим следствием, что имя каждого пассажира, как и его маршрут, легко можно было отследить. А никому не следовало знать, что он вознамерился вторично посетить Лойхли, потому что в нём теплилась надежда теперь, уже зная, какие вопросы ему задать, всё же извлечь из него что-то вразумительное, Алоиз ли, не Алоиз; может, удастся из него вытянуть хотя бы, кто оплачивает его дорогой дом престарелых и костюмы, сшитые по мерке; может, удастся выудить из его сенильного бормотания ту информацию, которая подтвердила бы подозрение Вайлемана и позволила сделать догадки фактами, ту информацию, которую кто-то всеми средствами пытался скрыть.

Отсюда и поездка в этом доме престарелых на колёсах.

Когда Вайлеман решил продолжать свои розыски – это решение было «нутряным», не из головы, – то было ясно, что он должен действовать с предельной скрытностью, нигде не оставляя никаких следов, а это стало чертовски трудно – в отличие от времён его профессиональной активности. Теперь уже не требовалось ни к кому приставлять частного детектива, чтобы узнать, где он в настоящую минуту находится, достаточно было иметь доступ к нужному компьютеру. Но компьютеры – глупые гении и позволяют обвести себя вокруг пальца, так же как иной нобелиат наверняка попался бы на простейший трюк напёрсточника. Мобильный телефон, рассуждал Вайлеман, функционирует в принципе как один из тех электронных браслетов, какие надевают арестантам на лодыжки для выхода, тогда охраннику не приходится даже зад приподнимать, чтобы отследить их перемещения. За исключением того случая, когда мобильник не имеет при себе хозяина. Перед тем, как отправиться на стоянку туристических автобусов, Вайлеман свернул на вокзал, поднялся в поезд на Женеву и сунул под сиденье свой мобильник с почти разряженным аккумулятором. Где-то на полпути он окончательно испустит дух, и если за ним действительно кто-нибудь ведёт наблюдение, он будет думать лишь о том, где теперь искать его во французской Швейцарии. Потом он снова быстренько вышел, сделав такое лицо, будто в последний момент вспомнил, что хотел купить перед поездкой сэндвич, и только после этого двинулся к месту отправления экскурсионных автобусов. Он исходил из того, что если он не хочет находиться под наблюдением, то рейсовый автобус исключается; общественный транспорт то же самое: если ты не хотел двигаться из пункта А в пункт Б пешком, ты уже был на крючке. Даже обычный проездной билет Вайлемана, действующий с 9 часов утра, был снабжён контрольным чипом; однажды он сел в трамвай без пяти минут девять – и в тот же день получил по электронной почте счёт на оплату штрафа. Нет, общественный транспорт даже не рассматривался – за исключением его мобильника, странствующего самостоятельно, – и так он пришёл к мысли об экскурсионном автобусе для пенсионеров; самого себя хвалить негоже, но такая находка озарит не всякого. Крепость, расположенная чуть выше Дома Вечерней зари, не относилась к самым популярным местам Швейцарии, но её общепит, кажется, имел хорошую славу; тот седовласый старик грезил не только гигантскими меренгами в Мури, но столь же словоохотливо советовал попутчикам непременно заказать сегодня в Бургкеллере жареного цыплёнка, дескать, один этот цыплёнок уже стоит поездки. Этот совет хорошо подходил для планов Вайлемана: пока тот цыплёнок зажарится до хрустящей корочки, пройдёт изрядно времени, а если ещё учесть, сколько его понадобится собравшимся старичкам с их искусственными зубами, пока они обглодают всё до косточки, то времени хватит на то, чтобы незаметно улизнуть, отправиться в Вечернюю зарю и там, на осторожной дистанции к дому престарелых подождать Лойхли. «Я после обеда всегда делаю пищеварительную прогулку вокруг дома», – сказал он. При этом можно встретить его как бы случайно и вовлечь в разговор так, что эта вторая встреча никем не будет замечена. И потом сразу вернуться в Бургкеллер, где все остальные, если всё сложится удачно, всё ещё будут сидеть за своим кофе с двойными сливками. Свой отказ от обеда он сможет обосновать проблемами с пищеварением, в такой компании ему поверит любой; никто из его спутников не выглядел так, будто проводит день без слабительного.

– Вы недослышите? – его соседка по сиденью прокричала вопрос ему прямо в ухо. – Я уже дважды вас спросила, а вы всё не отвечаете.

– Простите. Я задумался.

Женщина понимающе кивнула:

– Совсем как мой второй муж. Он тоже никогда не хотел признаться, что у него перестали действовать уши. А потом всё пошло очень быстро. Опухоль мозга. Она давила ему на слуховой нерв. Вы ещё не пробовали обследоваться?

– С моими ушами всё…

Женщина не дала ему договорить, видимо, слушать не входило в число её привычек.

– У него тоже всё начиналось так же. Спросишь его о чём-нибудь, он не слышит.

– Мне очень жаль, я действительно… О чём вы меня спросили?

– Как вы относитесь к смертной казни. Я-то нахожу, что хорошо было бы снова её ввести. Тюрьмы обходятся нам слишком дорого. А если отпускать людей, они будут делать то же самое, опять и опять. Это же пустое дело. Если ботинок прохудился, его же не носят в ремонт вечно, когда-то это уже не окупается, и его лучше выбросить. Если вы меня спросите: все беды начались с тех пор, как запретили бить детей. Чему не научился Гансик, тому Ганс уже не научится, а затрещина ещё никому не повредила.

– У вас есть дети?

– Да при чём здесь это? – обиженно спросила женщина и после этого действительно молчала пару километров.

Их автобус был единственным на обширной парковочной площадке, что мужчина с кулинарными интересами нашёл весьма отрадным. Потому что однажды было так – он говорил об этом как об античной трагедии, – что в Бургкеллере оказались съедены все жареные цыплята, когда наконец прибыл их автобус, и подобное разочарование он не хотел бы пережить ещё раз.

Отказаться от осмотра крепости нельзя, это привлекло бы внимание, понимал Вайлеман, и в нём – хочешь не хочешь – придётся поучаствовать. Его тазобедренный сустав в качестве отговорки тут не годился; экскурсионная группа была составлена так, что, пожалуй, этот недуг был у каждого второго. К счастью, обзор длился не так долго, как он боялся, настоящей экскурсии с сопровождением не было, они просто брели по не слишком многочисленным помещениям, при этом группа – стадность, думал Вайлеман, или просто швейцарская боязнь беспорядка – всё время держалась вместе. Смотреть там было особо нечего, пустующую крепость несколько лет назад меблировали кое-каким реквизитом, чтобы снять хоть какие-нибудь сливки с нового патриотического бума туризма. Старую мебель такого качества можно было найти и в магазине подержанных товаров Брокенхаус в переулке Нойгассе, а рыцарские доспехи в оружейном зале, около которых можно было делать селфи, были слишком велики, чтобы принять их за настоящие; видимо, не хотели показать былых богатырей такими малорослыми, какими они были на самом деле. Широко разрекламированная в проспекте картинная галерея состояла сплошь из копий картин с отечественными ассоциациями: гористый ландшафт Сегантини, ходлеровский народный трибун и, разумеется, неотвратимая школьная учительница Альберта Анкера с гурьбой её радостных учеников. Правда, копии были отменные, в этой новой трёхмерной технике, которая в точности передавала каждый мазок кисти и каждый густовато нанесённый слой краски.

Окрылённая перспективой фирменного блюда Бургкеллера, экскурсионная группа нигде надолго не задерживалась. Самую интересную часть выставки – пыточное подземелье – можно было посетить только в сопровождении экскурсовода, что было предусмотрено как кульминация программы лишь на вторую половину дня.

Когда они покидали выставку, из своего автобуса как раз высаживалась ещё одна группа туристов, после чего все автоматически ускорили шаг; никто не хотел промахнуться мимо последней порции жареного цыплёнка. Вайлеман преувеличенно хромал – в надежде, что ему будет извинительно идти помедленнее и незаметно ускользнуть, но его соседка из автобуса уже поджидала его у спуска в Бургкеллер, нет, она не поджидала, а подстерегала его, опять была сахарно-любезна и сказала, что можно продолжить за обедом тот разговор, который так мило начался у них в автобусе. Кстати, заметила она, он забыл приколоть значок своего кантона, мужчины иногда бывают так рассеянны, так из какого же он кантона?

Когда Вайлеман изложил ей свою заготовленную отговорку для отказа от обеда – «желудок, вы же понимаете», – женщина кивнула так, будто ничего другого и не ожидала от него, и сказала, что у её первого мужа начиналось так же, язва желудка, и Вайлеману необходимо основательно обследоваться.

– Для чего же столько лет выплачивать страховые медицинские взносы и после этого так мало лечиться?

Когда он сказал, что другие уже наверняка заказывают еду, она, казалось, не заметила намёка, а предложила ему сопровождать его на прогулке. Легче было избавиться от репья, чем от неё. Ей не обязательно обедать, объявила она, и без того набиваешь в себя много лишнего, на всякий случай она захватила с собой безглютеновые сухари, да и травяного чая осталось ещё достаточно. Видимо, она решительно настроилась расширить с его помощью коллекцию своих значков с гербами кантонов, так что в конце концов ему пришлось спасаться бегством.

– Но кофе мы потом выпьем вместе, – крикнула она ему вслед. Дескать, она займёт для него стул.

Вайлеман сделал вид, что ничего не услышал.

29

Он недооценил расстояние и не подумал о том, что вроде бы пологий холм может иметь такие крутые участки. Вниз ещё куда ни шло, но на обратном пути ему придётся карабкаться вверх, и это в жару, пот уже через несколько шагов заливал ему глаза. «Самый жаркий день года», – сказали сегодня в новостях, такая погода, при которой он обычно ехал в торговый центр Глатт – не для того, чтобы что-то купить, а лишь потому что его квартира, несмотря на маленькие окна, сильно нагревалась, а там у них были кондиционеры. Надо было взять попить, подумал он, без воды в пустыню не выходят; бербер Западной Сахары, как он где-то читал, выпивает в день двадцать литров; какие только глупости не запоминаются.

Он мог лишь надеяться, что его расчёты оправдаются, что пансионеры Вечерней зари так же рано садятся обедать, как и его спутники в Бургкеллере, и что Лойхли действительно совершит свою пищеварительную прогулку, о которой он говорил; ждать его на солнцепёке, а потом не встретить – это было бы сильным разочарованием.

Всё получится, успокаивал себя Вайлеман, а если нет, ну что ж, значит, он никуда не продвинется, в розысках приходится принимать в расчёт и то, что зайдёшь в тупик. Хорошо хоть, никто из группы не обратил на него внимания, он так же незаметно примкнёт к ним позже, отправится вместе со всеми на экскурсию в пыточное подземелье, а потом вернётся в Цюрих, отъезд по расписанию в пятнадцать тридцать. Если кто-то захочет дознаться, где он так долго пропадал – эта болтливая женщина с тремя гербами кантонов наверняка будет расспрашивать об этом, – у него наготове объяснение: он пошёл прогуляться, споткнулся о корень, и после этого ему пришлось немного посидеть. Может, он даже повредил ступню; после такого утомительного перехода ему даже не придётся симулировать хромоту.

Он действительно уже отвык от таких нагрузок. Когда Вечерняя заря наконец показалась впереди, он чувствовал себя изнурённым, как после альпинистского восхождения, а ведь ещё пару лет назад такой отрезок пути не представлял для него никакой проблемы. Конечно, возраст уже не семнадцать, да к тому же ещё полуденная жара. Единственное место, откуда можно было незаметно наблюдать за входом в дом престарелых, находилось прямо на солнцепёке, а он пришёл рановато, если у них здесь обед, как он предполагал, начинается в двенадцать, то ему придётся поджидать Лойхли добрых полчаса, а его рубашка уже пропотела насквозь, во рту пересохло как в Сахаре, так что он принял бы с благодарностью даже стакан отвара из корня гвоздики. Но всякая надежда на холодное пиво была не более чем миражом, нигде окрест не было ни лавки, ни кафе, только старые господские виллы, спрятанные в обширных садах; когда возник этот квартал, здесь строились только лучшие из лучших: если им становилось жарко, они просто звонили в колокольчик – и тут же прибегал кто-нибудь из прислуги с серебряным подносом.

При мысли о стакане, в котором соблазнительно позвякивают кусочки льда, Вайлеману нестерпимо захотелось пить, до головокружения, и тогда – экстремальная ситуация требует экстремальных мер – он решился на просчитанный риск. Пока жильцы дома престарелых сидят за обедом, соображал он, весь персонал тоже занят там: помогают своим питомцам разрезать мясо или повязывают им слюнявчики, да мало ли что понадобится этим беспомощным, во входном холле никого нет, а ведь там стоял тот автомат с напитками, теперь уж его наверняка пополнили, с банками охлаждённой колы, запотевающими, как только их вынешь, или с холодным чаем, или… Если он здесь рухнет, обезвоженный, никому от этого не станет легче.

Тяжёлая дверь отворилась бесшумно, датчики движения тут же включили свет, и – ура! – в холле было пусто, а надпись на автомате больше не мигала. Вайлеман уже рылся в карманах в поиске мелочи, как вдруг услышал голос позади:

– Что вы здесь ищете, позвольте вас спросить?

В этот момент он испытал чувство déjà vu – или déjà écouté, как он мысленно поправил себя, – поскольку такой же вопрос был ему задан несколько дней тому назад, тогда в подъезде, когда он вышел из квартиры Дерендингера. Только на сей раз ответа от него требовала женщина лет сорока в сером костюме-двойке и без каблуков, должно быть, на резиновой подошве, иначе бы она не подкралась так бесшумно. Если бы ему пришлось описывать её в статье, он бы применил сравнение со строгой учительницей.

– Ну? – сказала она, и один этот слог ясно показал, что она привыкла получать ответы на свои вопросы. То же самое было видно по тому мужчине в подъезде.

К счастью – под давлением его мозги функционировали лучше – ему молниеносно пришла в голову отговорка:

– Я хотел получить некоторое представление о Доме Вечерней зари, – сказал он, – ведь моложе не становишься, и когда-то придётся задуматься, как долго ты ещё сможешь управляться один в квартире.

– Почему вы не предупредили о своём визите?

– Спонтанная идея. Я тут оказался случайно. На прогулке.

– Да? – спросила женщина. Сравнение со строгой учительницей было неплохим, фройляйн Бэхи в начальной школе смотрела точно таким же взглядом, когда была уверена, что ты набедокурил, но не хочешь признаться. – А можно спросить, кто вам порекомендовал наше учреждение?

– Это был… – Если повезёт, она не заметит некоторой заминки. – …один из ваших пансионеров или гостей, или как это здесь называется.

– И кто же это был? – На сей раз она не добавила «позвольте спросить», но в тоне это присутствовало.

Чёрт. Он должен был ответить, для человека, который собирался сюда со временем въехать, не было причин, почему бы не сказать, кто ему рекомендовал Вечернюю зарю. Вайлеман мгновение взвешивал, не придумать ли ему фамилию, но это бы не прошло. Если она здесь начальница – а судя по повадке она не могла быть никем иным, – то она, разумеется, знала здесь всех жильцов, не так уж их было много. Вайлеман знал одно-единственное имя, которое здесь точно было.

– Лойхли, – услышал он свой собственный голос.

– В самом деле? – У женщины был злобный рот, в точности как у фройляйн Бэхи, как будто она беспрестанно кусала губы. – А можно спросить, откуда вы знаете господина Лойхли?

– Ещё с работы. Мы старые знакомые, дальние, признаться. – У него было такое чувство, что он всё дальше и дальше влипает в опасную историю, но ему ничего не оставалось, как продолжать молоть чепуху. – Вы же знаете, каково это на пенсии, сразу пропадаешь из виду, остаётся не так много контактов, но иногда с кем-то перезваниваешься, и… э-э…

– И?

Продолжать говорить. Разыгрывать безобидного. Говорить то, что человек и говорил бы в такой ситуации.

– Я бы с удовольствием перемолвился словечком с коллегой Лойхли, если это возможно. Хотя мне уже пора уходить. Рейсовый автобус ждать не будет.

Опять ошибка. Может быть, ближайший рейсовый автобус отправится только через два часа, и если она помнит расписание наизусть…

– Господин Лойхли здесь больше не живёт, – сказала женщина.

Больше не живёт? Но он только что, недавно встречал его в этом холле, но этого он, конечно, не мог сказать, никто не должен об этом знать, официально он здесь впервые, раньше никогда не был, заглянул только сегодня спонтанно. Потому что оказался в здешних местах. Забрёл случайно.

Больше здесь не живёт?

– Но по телефону он звучал довольно бодро.

– Господин Лойхли выбрал себе другое место пребывания.

Чего не могло быть. Лойхли не собирался менять дом престарелых, в этом Вайлеман был уверен, более того, он ведь жаловался, что ему до конца жизни придётся каждую среду есть одну и ту же нарезку и каждый день совершать одну и ту же прогулку. Женщина ему лгала, это было ясно, но с какой целью? Что крылось за исчезновением Лойхли? Было ли это связано с расследованием Дерендингера? Или с его собственными розысками?

Разумнее всего было бы как можно скорее ретироваться, спасибо и до свидания, «я подумаю, рассматривать ли Вечернюю зарю в перспективе на будущее», но старые журналистские рефлексы были сильнее, всю жизнь задавать вопросы – и вдруг в решающий момент оставить это просто так?

– А не могли бы вы мне сказать, где я теперь смогу найти господина Лойхли?

– К сожалению, не имею права. Защита персональных данных, вы понимаете.

Защита персональных данных, ну-ну. Превосходная отговорка во всех случаях, когда есть что скрывать.

– Но если вы дадите мне ваш адрес, я с удовольствием перешлю его господину Лойхли, и он уже сам решит, контактировать ему с вами или нет.

Вайлеман сам себе показался дрянным шахматистом, который в решающей партии турнира вдруг сообразил, что только что подставил ферзя. А самое худшее было то, что ловушку, в которую он попал, он же сам и построил. Свою настоящую фамилию он назвать не мог, это было ясно; кто бы ни распорядился устранить Лойхли, он бы непременно позаботился и о том, чтобы регистрировалась всякая попытка контакта. Но если он откажется назваться, это первым делом вызовет подозрение, а женщина была из тех, кто непременно замечает такие вещи. С фройляйн Бэхи тоже не проходила никакая отговорка.

– Посмотрю, есть ли у меня при себе визитная карточка, – сказал он, только чтобы выиграть время, и сделал вид, что обыскивает свои карманы, хотя никаких визитных карточек у него уже давно не водилось, зачем они ему, таким отшельникам, как он, ни к чему. Но он-таки нащупал что-то вроде визитной карточки, а, ну да, тот мужчина из магазина подержанных вещей Боркенхаус дал ему свою, как бишь его звали? Фишлин, конечно.

– Вот, – сказал он и протянул ей карточку. – Там всё есть, фамилия, адрес и, разумеется, телефон. Передайте господину Лойхли, что я буду очень рад, если он мне позвонит.

– С удовольствием передам.

Женщина владела приёмами вежливости того рода, что соблюдает все формы, являясь при этом тотальным хамством.

– Ну что ж, тогда я… Тогда я, пожалуй, пойду. Не распорядитесь ли вы, чтобы мне выслали проспект вашего заведения. Адрес у вас есть.

– Мы сделаем, – сказала женщина. – До свидания.

Итак, он увернулся от грозящего ему шахматного мата, нашёл свой спасительный ход. А теперь прочь отсюда, как можно скорее.

Он уже был в дверях, как вдруг она окликнула его:

– Господин доктор Фишлин!

Он чуть было не выдал себя, потому что не сразу среагировал на фамилию, но потом включился и обернулся:

– Да?

– Вы ведь так и не взяли ваш напиток из автомата. Нам будет приятно подарить вам одну баночку по вашему выбору.

30

Едва скрывшись из поля видимости дома престарелых, он начал хватать ртом воздух, словно утопающий, и в конце концов сел прямо на землю, прижав ладонь к груди с бешено колотящимся сердцем, тогда как под другую его ладонь, на которую он опирался, подтекало что-то мокрое, кровь, подумал он сперва, но жидкость была холодная, сохраняй хладнокровие, автоматически подсказала его голова, и потом это оказалась, конечно, кола, которую ему подарила женщина, она открыла для него банку, и он её поблагодарил, но ещё не сделал из неё ни глотка, так стремился прочь оттуда, как можно дальше, и вот теперь бурый ручеёк стекал к дорожному бордюру, а ведь ему так хотелось пить, так хотелось.

Паника.

Это чувство он пережил однажды, больше тридцати лет тому назад, когда у него ещё была машина и он любил на ней прокатиться с ветерком. Дело было в Германии, где тогда ещё не было скоростных ограничений на автобанах, и после поворота, метрах в пятидесяти впереди дорогу ему преграждал жилой прицеп, вставший поперёк обеих полос; должно быть, прицеп обогнал свою затормозившую машину и перегородил движение; он давил на тормоз, он утопил его в пол, но этого было недостаточно, да разве будет достаточно, если он мчался со скоростью сто сорок, он резко вывернул руль вправо, на стояночную полосу и за пределы стояночной полосы, в обрез минуя препятствие, только боковое зеркало ему тогда снесло. Когда он наконец остановил машину – он и теперь не знал, как она тогда не перевернулась, – то сидел без движения минут десять или полчаса, ожидая, когда сердце перестанет колотиться. Он был тогда на волосок от гибели, и сегодня, как ему казалось, с ним было нечто похожее; не обязательно иметь машину, чтобы устроить аварию, достаточно однажды забыть осторожность, лишь однажды привлечь к себе внимание – и вот ты уже прыгаешь вниз со стены Линденхофа, валяешься мёртвый на мостовой улочки Шипфе, и в полицейском отчёте значится: «Однозначно самоубийство».

Он был идиот, полный идиот с ампутированными мозгами, нет, хуже, он вёл себя как новичок, которого можно послать на задание разве что в местное отделение клуба любителей тирольского пения, и то он, написав двенадцать строчек, обязательно перепутает дирижёра с кассиром. Он вбежал в опасную ситуацию, как лемминг несётся по скалам к воде, всё обойдётся, думал он, на худой конец что-нибудь придумаю, а они при этом уже подстерегали его, не персонально его, а каждого, кто будет спрашивать Лойхли, та женщина в холле была, конечно, такая же руководительница дома престарелых, как и мужчина в подъезде Дерендингера был его соседом; уже давно поговаривали об одной организации, которая была настолько тайной, что один лишь вопрос о её существовании уже делал человека подозрительным. Когда она потребовала его фамилию, она понадобилась ей не для того, чтобы выслать ему проспект, разумеется нет, а для того, чтобы передать информацию дальше – людям, которые не мешкают.

Почему, собственно, говорят «не мешкают»? Что общего имеют мешки с промедлением?

То, что он спрашивал себя об этом, было хорошим признаком: он снова начал нормально функционировать, адреналиновое отравление уже отпускало, и рассудок постепенно набирал ход. Встать! – приказал он себе, ну же, Вайлеман, встать и идти! Пассажиров рейсового автобуса они, конечно, перепроверят, но никогда не додумаются до того, что он приехал экскурсионным автобусом, однодневная поездка с осмотром крепости, пенсионерам скидка двадцать процентов. Бургкеллер был для него сейчас идеальным укрытием, выпить с другими кофе и затем осмотреть пыточное подземелье, дать себя заболтать соседке по сиденью и надеяться на то, что на конечной станции в Цюрихе его никто не будет поджидать. Никто не будет его поджидать, пытался он успокоить себя, никто не мог знать, что он сидел в автобусе, но он больше не доверял собственным соображениям и планам: один раз не продумал – считай, никогда не продумал. Дерендингер наверняка основательно обдумывал каждый свой шаг – и то от него ничего не осталось, кроме очертаний его тела под парусиной.

Под окровавленной парусиной.

Но хотя бы его фамилии они не знали, визитная карточка Фишлина спасла его, но долго этот обман не продержится, достаточно будет пары телефонных звонков, и они будут знать, что Фишлин не мог быть в Вечерней заре, потому что он целый день проковырялся в магазине подержанных товаров Брокенхаус на своих полках. И тем самым они окончательно будут знать, что кто-то опять охотится за этой старой историей, и они не успокоятся, пока…

«Лиммат-клуб Цюрих» – была надпись на той парусине.

Вайлеман с трудом поднялся; это вставание давалось ему, измученному, очень тяжело, как будто на горбу у него был тяжеленный солдатский ранец – как тогда в армейской учебке, он сделал с больным тазобедренным суставом первый шаг и второй, и как-то дело пошло, должно было пойти, но вдруг суровый мужской голос скомандовал ему: «Стойте!»

Препятствие, поперёк всех полос, и он мчался прямо на него. То был “допопо”, добровольный помощник полиции, один из тех, в голубой униформе, тщедушный молодой мужчина, у которого усы никак не хотели как следует расти. Наверное, у них не нашлось под рукой никого взрослого, и они выслали за ним этого любителя – защитника порядка.

– Вы знаете, почему я вас задержал? – спросил “допопо”. Он стоял перед ним, широко расставив ноги, заткнув большой палец за ремень и слегка покачиваясь с пятки на носок, как шериф в вестерне.

Вайлеман знал это точно. Его отговорка оказалась недостаточно хороша, и поэтому следующая глава истории теперь называлась не «Возвращение на автобусе домой», а «Арест и допрос».

К счастью, хотя бы книгу он успел зарыть в лесу.

– Я задал вам вопрос, – рявкнул допопо.

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

– А это что? – Голубой пнул ботинком баночку из-под колы, и она, тихонько бренча, покатилась к Вайлеману. – Будем пустые банки просто бросать на дороге?

– Извините, – сказал Вайлеман и нагнулся за банкой, насколько позволял его больной тазобедренный сустав.

– В вашем возрасте, вообще-то, это следовало бы знать лучше. – Допопо заносчиво ухмыльнулся, как школьник, который поймал учителя на ошибке и теперь не может успокоиться, торжествуя победу. – Вообще-то я должен бы выписать вам штраф, но раз уж сегодня такая хорошая погода, я в виде исключения позволю милосердию возобладать над правом. – В том, как он произнёс это «позволю милосердию возобладать», явно чувствовалось, как он упивается властью миловать. – Но в следующий раз мы будем за собой убирать, понятно?

– Понятно, – сказал Вайлеман.

Это «мы» меня спасло, подумал он, когда дружинник удалялся. Если мы говорим «мы», мы не воспринимаем человека всерьёз.

И при первой возможности зашвырнул банку в кусты.

Причин для спешки не было, напротив, этим он бы только привлёк к себе внимание, но тем не менее он заспешил в гору из последних сил в надежде, что никто ему не встретится, никто не увидит его таким – задыхающимся, в поту, – и, следовательно, никто потом его не вспомнит. Временами он замедлял шаг – ненадолго, но потом снова срывался на рысь, спотыкаясь, чуть не падая, и одышливо гнал вперёд, хотя рассудок говорил ему, что всё напрасно: если уж он попал под подозрение, они не станут трудиться, преследуя его, они спокойно подождут наверху, «как хорошо, что вы пришли, господин Вайлеман, надеюсь, наручники будут вам впору».

Но ведь они не знали, куда он направлялся, – пробовал он убедить себя, – ведь это невозможно, они ведь даже не знают, как его зовут. Он вырвался из петли, но они не знали, чья это голова.

Они не могли это знать.

Если только в холле дома престарелых не работала камера видеонаблюдения; «выяснение личности» – только и скомандовал Маркус, и уже через пару минут его мышка-секретарша принесла ему список имён. Если это работает с фотографиями, то уж с видеозаписями и подавно.

Но откуда в доме престарелых взяться камере видеонаблюдения? Это уже какая-то мания преследования, уговаривал он себя, чистая мания преследования.

Но бывает, что и людей, страдающих манией преследования, тоже преследуют.

Страх может оказывать странное действие, он может даже сократить путь. Расстояние от крепости до Вечерней зари показалось ему утомительно длинным, а теперь, хотя дорога шла в гору, он очень быстро добрался до стоянки автобусов, пусть и запыхавшись, но сразу успокоившись, потому что на стоянке никто его не поджидал, не было видно никаких подозрительных машин, стояли всё те же два экскурсионных автобуса, что и были раньше.

Наклонившись вперёд, упершись ладонями в колени, он слегка отдышался и направился в сторону Бургкеллера лишь после того, как боль в тазобедренном суставе снова дала о себе знать; он воспринял это как добрый знак, это доказывало, что паника улеглась. В туалете потом ему показалось, что он никогда не наслаждался ничем столь освежающим, как холодная вода из-под крана, а на свежеумытом лице в зеркале не было видно никаких следов пережитого страха. Он глянул на часы и не поверил своим глазам: не прошло и полного часа, как он ушёл отсюда, а ему показалось, что он провёл в доме престарелых полжизни.

В ресторане все ещё сидели за своими жареными цыплятами, а женщина с двумя покойными мужьями действительно держала для него место подле себя.

– Ну что, прогулка удалась? – спросила она и навязала ему крылышко пулярки и горку салата, отделив от своей порции, принесла для этого из буфета тарелку и приборы и даже ещё раз встала, потому что забыла прихватить бумажные салфетки.

После того, что осталось у него позади, будничность ситуации показалась ему жутковатой, каменные колонны, подпирающие многотонные своды, были как тотемные столбы экзотической культуры. К счастью, его соседка и не рассчитывала на его равное участие в разговоре и была полностью удовлетворена, если он в нужном месте её монолога успевал вставить «интересно!» или «надо же!».

Когда за столом другой экскурсионной группы громко рассмеялись, один из их круга, возбуждённый вторым бокалом Halbeli Dôle, не захотел отставать и громко потребовал тишины: мол, он услышал новый анекдот и хочет рассказать. Дело происходит в будущем, когда уже снова введена смертная казнь. Мужчина лежит на эшафоте, лезвие гильотины срывается вниз, и казнённый с удивлением обнаруживает, что голова осталась на месте. На что палач ехидно замечает: «А вы кивните!» Одна женщина за столом не поняла сути, ей объяснили, после чего она в подтверждение своего чувства юмора смеялась вдвое громче остальных. Под всеобщий галдёж было решено заказать под кофе по стаканчику травяного ликёра, и соседка Вайлемана шепнула ему, что она вообще не пьёт алкоголь. Но она не возразила против того, чтобы стаканчик был заказан и для неё, потому что ей не хотелось привлекать к себе недоброжелательное внимание, так она сказала.

– Да, – подтвердил Вайлеман, – я этого тоже не люблю.

31

Экскурсия в камеру пыток была назначена для их группы на половину третьего, но они уже за четверть часа перед этим стояли наготове; мысль обо всех интересных ужасах, что их там ожидали – «Несовершеннолетним вход запрещён», – лишила их терпения. Они много и громко смеялись, такое же взвинченное настроение, припомнил Вайлеман, как в тот раз, когда он, пятнадцатилетний, с двумя одноклассниками из гимназии пробрался на порнофильм. Сам-то он предпочёл бы отсидеться в Бургеркеллере, но пропустить кульминацию всей программы, разумеется, было нельзя, это было бы слишком заметно.

Двери пыточной камеры были угрожающе утыканы железными шипами, опасно, кстати, подумал Вайлеман, когда в тамбуре такая теснота. Но когда их потом – «С опозданием на две минуты!», пожаловался кто-то – наконец запустили, он обнаружил, что шипы были вовсе не железные, а резиновые, имитация, как, собственно, и всё, что предлагалось патриотическим посетителям этой крепости.

Экскурсию под приятно прохладными сводами подвала проводил пожилой господин с ухоженной седой бородкой; он представился как учитель истории на пенсии, «где-то я должен изжить свой нерастраченный педагогический азарт». Услышав это, Вайлеман сразу вспомнил другого учителя истории – Фишлина, визитной карточкой которого он только что злоупотребил в надежде, что не причинит ему этим каких-либо неприятностей.

– Так что рассматривайте себя в качестве моих учеников, – сказал гид, – но я обещаю, что вам не придётся после этого сдавать экзамен.

Благодарный смех.

Первым делом им был представлен растяжной станок.

– Кто-нибудь желает добровольно стать опытным образцом? – спросил учитель истории, что вызвало ещё больший смех, групповое веселье школьной экскурсии. Гид основательно объяснил функции растяжного станка и предложил группе отгадать – должны же школьники участвовать в уроке, – после скольких поворотов рукояти можно рассчитывать на первые разрывы суставов.

– В наши дни мы, к счастью, больше не зависим от таких приборов, – сказал он, – с хорошим видеонаблюдением преступников можно уличить и без таких грубых вспомогательных средств.

А может, всё же и были в Доме Вечерней зари камеры видеонаблюдения.

– Кто из вас знает, что означает нашпигованный заяц? – Участник экскурсии, который специализировался на кулинарной теме, сразу вызвался ответить и даже поднял руку, как в школе, но его познания о меренгах и жареных цыплятах тут оказались бессильны. Нашпигованным зайцем назывался на профессиональном жаргоне утыканный шипами валик, который пристраивали к растяжному станку, чтобы катать его по осуждённому туда и сюда. – Как яблоко по тёрке Бирхера, и приблизительно с тем же эффектом.

Было видно по слушателям, что они зачарованы представлением о такого рода пытках.

– А потом их раны не посыпали солью? – спросила одна дама добросердечного вида и, казалось, была разочарована, когда референт сказал нет, хотя идея, по его мнению, была хорошая – надо ведь хвалить учеников, это повышает их мотивацию, – но ему не приходилось читать о таком методе в научной литературе, возможно, это связано с тем, что соль тогда была очень дорогая.

Стратеги конфедеративных демократов хорошо угадали с акцией возвращения смертной казни, подумал Вайлеман, пытки и казни явно были темой, которая увлекала людей.

Тиски для пальцев были представлены в разных модификациях, но они не вызвали у слушателей большого интереса. Они начали как скучающие школьники беседовать между собой, обмениваясь собственным опытом с травмированными конечностями, у кого ступню зажало дверью-вертушкой, у кого руку прищемило крышкой пианино. У железной ротовой груши, при помощи которой можно было распяливать человеку рот до перелома челюсти, они опять стали прислушиваться.

– Радуйтесь, что ваш зубной врач ещё не узнал о существовании такого прибора.

А у Иудиной колыбели, которая металлическим остриём вонзалась жертве, подвешенной на петле, «сами знаете куда», разразилось прямо-таки ликование. Тем сильнее зрители были разочарованы, когда бородатый учитель истории объяснил, что эта модель воссоздана по описаниям и нельзя с уверенностью утверждать, применялось ли такое орудие пытки когда-либо в действительности.

Экскурсия ещё некоторое время продолжалась, но Вайлеман больше не слушал то, что рассказывал гид. У каждого орудия пытки он воображал самого себя в роли пытаемого, что, разумеется, было полной чепухой, ведь теперь не средневековье, и всё равно он никак не мог избавиться от этих навязчивых представлений – после того, что пережил. Он всегда плохо переносил боль, вообще любые телесные неприятности, потому-то сегодня и совершил эту колоссальную глупость только из-за нестерпимой жажды. Дорис была когда-то права, называя его слабаком, потому что из-за пустякового гриппа он сейчас же ложился в постель умирать. Мне достаточно было бы только показать тиски для пальцев или «испанский сапог», размышлял он, и я бы тут же всё рассказал, выдумал про себя напраслину, лишь бы хоть в чём-то признаться. Да я бы даже не допустил до этого – в трусости тоже есть хорошие стороны, – сбежал бы раньше, где-нибудь скрылся бы под чужим именем. Раньше, когда ещё не было биометрических паспортов и компьютерных программ опознавания, это ещё было бы возможно, но теперь… Мне следовало бы действительно скрыться, думал он, это было бы самое лучшее, где-нибудь, где никто не станет меня искать, должно быть какое-то место, откуда я мог бы продолжать мои расследования, оставаясь вне наблюдения, но как раз такого места нигде нет, уж не в Швейцарии точно и не в XXI веке, теперь перманентно живёшь будто в рентгеновском аппарате, весь прозрачный под колпаком, а шапки-невидимки бывают только в романах.

Он вынырнул из своих мыслей, внезапно ощутив в своей ладони чужую руку; она прокралась к нему как взломщик. Женщина, которая не оставляла его в покое с самого отъезда из Цюриха. Тут она прижалась к нему и тихо сказала:

– Я не могу это вынести. Это так ужасно, вы не находите?

– Да, ужасно.

– Но необходимо, – прошептала женщина. – Я хочу сказать: а как бы иначе они могли изобличить преступников?

Или ведьм, подумал Вайлеман, стараясь как можно незаметнее высвободить свою руку.

Экскурсия между тем дошла до «железной девственницы», гвоздя программы, изображённой даже на афише крепости.

– Девственница – это настоящий многофункциональный прибор, – поучал гид. – Кто может мне сказать, почему?

Никто не вызвался, и старый учитель истории прокомментировал это замечанием, которое он наверняка делал уже тысячу раз:

– Не все сразу!

Потом он объяснил, что самое изысканное в «железной девственнице» то, что эта же конструкция может применяться не только для пыток, но и для казни, всё зависит только от длины гвоздей или кинжалов, направленных внутрь. Экскурсионная группа сбилась в кучку у раскрытой фигуры, один мужчина с неожиданным для его возраста проворством даже встал на колени на каменные плиты пола и изучал днище пыточной машины. Затем он отрицательно покачал головой и сказал:

– Я всю жизнь проработал санитаром и как специалист сразу вижу, что здесь кое-чего не хватает. Должен быть сток для крови, иначе тут было бы чёрт знает что.

Другие с ним согласились; умертвить человека самым жестоким образом – это одно, а вот грязный пол действительно не дело, тут следовало бы что-то предпринять. Гид, который не располагал информацией по этой теме, почувствовал, что его авторитет пошатнулся, и напомнил, что надо торопиться, потому что на очереди уже следующая группа.

Последним пунктом была подземная темница. Кроме железных колец, закреплённых в голой каменной стене, какие могло бы предложить любое коровье стойло, тут не было ничего сенсационного, но когда вдруг погас свет и в темноте из громкоговорителя раздался звон цепей и стоны, воцарилась жуть, как в вагонетке аттракциона ужасов.

– Кто попадал сюда в заточение, – сказал экскурсовод, – тот исчезал из мира навеки, и его близкие не знали, жив ли он или уже умер.

Это был тот самый момент, когда Вайлемана осенило.

Пока нет необходимости скрываться, размышлял он, но это может быстро измениться, например, если окажется, что они всё-таки идентифицировали его в распроклятом Доме Вечерней зари, если они – как уж там, какими методами – разведали, кто охотится на их тайну. В таком случае потребуется убежище, на несколько часов или на несколько дней, такая нора, в которой можно бесследно укрыться, чтобы – как там сформулировал этот кровожадный педагог? – никто даже из близких не знал, живой ты ещё или уже мёртвый. А что могло в таком случае быть надёжнее, чем квартира женщины, с которой он только что познакомился, чисто случайно, потому что в экскурсионном автобусе не оказалось другого свободного места, кроме как рядом с ней, и которую никто не смог бы упомянуть в связи с ним?

Это была безумная идея, конечно, но ведь и вся ситуация была безумная, к тому же это не то чтобы сразу должно произойти, это был лишь план Б, позиция отступления на крайний случай, ведь выплачиваешь же каждый месяц страховку за несчастный случай, хотя надеешься, что этот несчастный случай с тобой никогда не случится.

Женщина стояла рядом с ним, он её не видел, но уже знал тот слабый запах чая и пота, который исходил от неё, и он теперь уже сам нащупал в темноте и сжал её руку.

– Вам тоже страшно? – шёпотом спросила она, и он ответил шёпотом:

– Вообще-то очень приятно. Прежде всего потому, что вы рядом со мной. Вы не находите?

Тут словно в ответ раздался резкий крик боли, от которого все содрогнулись, но он исходил не от неё, а из громкоговорителя, последний звуковой эффект перед тем, как свет снова зажёгся. Женщина, которую он держал за руку, не смотрела на него.

– На этом наш урок окончен, – сказал бородатый экскурсовод, и несколько человек захлопали в ладоши, но, заметив, что они одиноки, смущённо прекратили.

Мужчина со слуховым аппаратом, который, видимо, не мог оценить громкость собственного голоса, спросил так громко, что все услышали:

– Как ты думаешь, надо ему дать чаевые?

Его жена одёрнула его, заставив замолчать, но Вайлеман увидел, как мужчины группы – только мужчины, ни одна из экскурсанток – полезли за своими портмоне.

– Чаевые приветствуются, – сказал экскурсовод. – А кто хочет ещё углубить свои знания, может приобрести мою брошюру Средневековые методы казни и пыток. Всего пять франков, с иллюстрациями. Благодарю за внимание.

– Можно, я подарю вам такую брошюру? – спросил Вайлеман свою соседку.

Она приняла это предложение, так застенчиво кивнув головой, будто речь шла о букете алых роз.

Снаружи было по-прежнему очень жарко, и они были рады, что шофёр автобуса заранее включил кондиционер.

32

– Ну вы и фрукт! – Женщина рядом с ним уже снова хихикала. – То упрямый как бык, а то вдруг прямо как настоящий Дон Гуан.

Она произнесла имя неправильно, и он её не поправил; на том свете этот акт самообладания зачтётся ему в геенне огненной. Теперь были показаны и рекомендованы только любезности и медоточивость. Две рюмочки травяного ликёра, которые ему пришлось выпить на пустой желудок, облегчили ему притворство, он от них почти развеселился. Но, с алкоголем или без, он ведь не был в этом деле новичком, флирту – как езде на велосипеде – уже не разучишься. Большим Дон Жуаном он никогда не был, но всё ещё помнил, что именно нравится выслушивать женщине. Что у неё выразительные глаза, это он тоже объявил своей соседке, и что по ней сразу видно, что она очень одинока. Она вздохнула как больная корова и сказала, что он сам даже не знает, как это приятно, когда другой человек так хорошо тебя понимает.

Это завоевание не было трудным, едва он пустил в ход своё обаяние, как подъёмный мост крепости – это сравнение пришло ему в голову потому, что они только что осматривали крепость – был спущен добровольно, а крепостные ворота стояли распахнутыми настежь. Вайлеман не строил себе иллюзий: быстрый успех был обусловлен не его искусством обольщения, а её надеждой пополнить четвёртым экземпляром коллекцию гербов кантонов на вязаном жакете. Её зовут Труди, сказала она – таким тоном, будто открывала ему огромную тайну, – вообще-то Гертруд, но это звучит так строптиво, а она вовсе не строптива, наоборот, с ней можно идти на дело, хоть коней красть. Вайлеман по опыту знал, что люди, говорящие о себе так, реально в подельники не годятся, с ними и болонку не украдёшь, но это не помешало ему утверждать, что по ней с первого взгляда видно: она необыкновенная женщина, и он не прочь представить себе ситуацию, в которой он сможет говорить ей не только Труди, до даже и Трудэли. Когда она краснела, на её лице проступали старческие пигментные пятна, словно подсвеченные изнутри.

А как же зовут его, спросила Труди.

– Курт.

– А дальше?

Куртов было много, это было неопасно, а вот про Вайлемана ей ничего не следовало знать. Поэтому он вместо ответа похлопал её по руке и сказал, что ей не придётся обращаться к нему по фамилии, тем более в известных ситуациях, ну, она понимает, что он имел в виду.

– Ну ты и фрукт! – пискнула она, счастливо шокированная.

Он был рад, что никто не слышит его позорного воркования, иногда бывает так необходимо притвориться придурком, но совсем незачем собирать для этого публику. К счастью, остальное общество экскурсантов было занято другим, они принялись петь, на разные голоса утверждая, что Швейцария хоть и мала, но красивей не бывает, и это утверждение не могли поколебать производственные пейзажи, простирающиеся по обе стороны от автобана.

Он попросил у Труди телефон, и она записала ему городской номер, чего и следовало ожидать от человека её возраста, и он пообещал позвонить ей в самом скором времени, и тогда можно будет затеять вместе ещё одну поездочку – может, в монастырь Фар, или встретиться для чего-нибудь – она захихикала ещё до того, как он закончил фразу: – совсем другого. Поскольку её ладонь уже лежала на его ноге и устранить её оттуда не было никакой возможности, он запустил отвлекающий манёвр и заявил, что ему стало немного дурно от поворотов дороги, и не осталось ли у неё ещё глотка того чудесного гвоздичного чая. До Шпрайтенбаха она была занята тем, что оглашала все целебные свойства разных сортов травяного чая, а потом экскурсанты уже начали доставать с полок свои напрасно прихваченные в дорогу куртки. Вайлеман не раз замечал, что люди с неограниченным запасом временем всегда раньше других торопились к выходу в трамваях и автобусах.

Если в прохладном экскурсионном автобусе погода никак не ощущалась, то душный зной, поджидавший их в Цюрихе, по контрасту с этим облепил их как горячее влажное полотенце, какое его новый парикмахер предложил ему после первой стрижки – видимо, для того, чтобы этой ненужной услугой оправдать свои слишком высокие цены. Вайлеман уже испугался, что Труди на прощанье ждёт от него поцелуя, но всё-таки обошлось. Она лишь спросила, не посидеть ли им вдвоём за кофейком, но от этого отделаться было легко: ему срочно надо кое-что обговорить, сказал он, а для этого нужно успеть до конца рабочего дня. И это не было враньём, вернее, было не совсем враньём, потому что он сообразил, что переулок Нойгассе всего в нескольких шагах от площадки экскурсионных автобусов, и он мог бы, пока они там не закрылись, заглянуть в магазин Брокенхаус под тем предлогом, что хочет поблагодарить за подбор книг и при этом осторожно выяснить, не осведомлялся ли кто-нибудь о Фишлине. И он простился с Труди – «Да, я позвоню, как обещал!» – и зашагал прочь. Ему и оглядываться не надо было, чтобы знать: она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол на другой стороне Лиммат-штрассе.

Скудное куриное крылышко и пара вялых листьев салата скорее возбудили, чем утолили его аппетит, и он сделал небольшой крюк, чтобы перехватить чего-нибудь съестного. Разумный человек удовлетворился бы в такую жару безалкогольным напитком, но Вайлеман не был сегодня разумным человеком, его жажду можно было утолить лишь пивом, кроме того, он был голоден, а совсем рядом с задним выходом Главного вокзала он знал одну будку с лучшим в городе дёнером. Со времени его последнего визита здесь ничего не изменилось, всё тот же Мансур, курдский владелец будки, стоял за прилавком, вот только дёнера больше не было, Мансур перестроился на колбаски-гриль и сэндвичи с сервелатом, его прежний товар больше не одобряли, и паспорт у него был категории Б, так что приходилось быть осторожным, так он объяснил. Правда, его легендарный острый соус был на месте, он подходил ко всему, и в сочетании с телячьей колбаской – только куда дешевле, чем в Бойне – получалось что-то вроде швейцарско-азиатской смешанной кухни.

Подкрепившись, Вайлеман отправился в Нойгассе. Было ещё так жарко, что асфальт прямо-таки прилипал к подошвам – почему, собственно, «прямо», придрался он к своим мыслям, при чём здесь прямизна? Он был рад, что до Брокенхауса не так далеко; внутри здания там наверняка прохладно. Но когда он дошёл, входная дверь была заперта, хотя рядом с дверью висела табличка с расписанием, открыто с 09:00 до 18:30, а была лишь половина шестого. Может, у них сегодня инвентаризация, подумал Вайлеман, хотя он не мог представить, как можно инвентаризировать такие завалы старого хлама. Он заглянул внутрь через стекло двери и увидел, что продавцы стоят, собравшись в кружок, и говорят между собой. Наверное, им неохота работать в такую жару, или у кого-то из них день рождения, и они празднуют. Он обнаружил кнопку звонка – «При доставке в нерабочее время просьба звонить», – звонок был слышен даже на улице, ни никто на него не среагировал. Такая нерадивость его всегда сердила, а ведь нить терпения с годами не становится прочнее на разрыв; тот, кто придумал выражение «старческое благодушие», тот ничего не знал о старости. Он стучал в дверь, потом даже пнул её, поскольку никто не хотел его слышать, потом всё-таки один из них поднял голову, но вместо того, чтобы подойти к двери, отрицательно замахал руками. Но Вайлеман не мог позволить, чтобы от него отделывались так просто; рабочее время есть рабочее время, и если уж он по жаре притащился сюда… Он замечал, что непредвиденные срывы планов сердили его лишь тогда, когда дело того стоило; тут оно не стоило, но треволнения дня сделали его слишком тонкокожим. Он чувствовал себя в своём праве; даже если они по какой-то причине закрылись раньше, они всё-таки могли его впустить, он не собирался ничего покупать, хотел всего лишь повидать Фишлина, который наверняка ещё там, этот чудак и после работы остаётся, чтобы побыть наедине со своими книгами. И он продолжал стучать.

Наконец, от группы отделился один мужчина, тот самый, что морщил нос над пакетом Вайлемана, полным книг, и приоткрыл дверь, не отцепив цепочку.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но мы закрылись.

Голос у него был какой-то тоненький.

– Но ещё не половина седьмого.

– Я знаю, – сказал мужчина. – Но у нас тут… – Он подбирал правильное слово и закончил еле слышно: – …экстренный случай.

– Я не помешаю, – сказал Вайлеман, – мне нужно пройти в подвал.

– В подвал? – Мужчина сделал такое испуганное лицо, будто Вайлеман ему чем-то пригрозил.

– В ваш книжный подвал, да.

– Вы хотите?..

– Мне что, нарисовать вам план? – Ирония в таких случаях никогда не была верным тоном, Вайлеман это знал, но если до человека так туго доходит, просто невозможно удержаться. Заставил его стоять на жаре, и даже не хватило любезности открыть дверь как следует.

– Вы из полиции? – спросил мужчина.

Теперь была очередь Вайлемана удивляться.

– Почему вы так решили?

– Ваши коллеги уже были здесь. Почти два часа пробыли. Они всё сфотографировали и допросили нас. Но никто действительно ничего не слышал. Поэтому мы и заметили далеко не сразу.

– Что заметили?

Мужчина открыл рот, снова закрыл его, сглотнул и потом сказал:

– Мы закрылись, извините. – Он хотел закрыть дверь, но Вайлеман всунул ногу в щель.

– Мне только нужно увидеть одного человека. Господина Фишлина. Он нашёл для меня книгу, и я хотел бы…

Мужчина уставился на него. Широко раскрытые глаза и дрожащий подбородок. Как будто вот-вот разразится слезами.

– Да что случилось-то?

– Господина Фишлина нет, – выдавил мужчина.

– А вы не могли бы сказать, когда он будет завтра?

– Господин Фишлин больше не придёт.

– Его уволили?

– Он у нас и не работал. Это было его хобби… – Теперь у мужчины и впрямь выступили слёзы на глаза.

– Да что ж такое, что с Фишлином?

– Он умер, – сказал мужчина. – На него упал стеллаж, и насмерть. Пожалуйста, уберите ногу из двери!

33

Он был виноват в смерти Фишлина. Виноват даже больше, чем если бы он его собственными руками…

Потому что это был никакой не несчастный случай. В тот самый день, когда он отдал визитную карточку Фишлина как свою. Таких совпадений не бывает. Они убрали Фишлина с дороги и придумали для этого объяснение, так же, как они придумали объяснение для убийства Дерендингера, а много лет назад – для убийства Моросани. Убит упавшим стеллажом, к сожалению, стеллаж оказался недостаточно прочно закреплён у стены, недосмотр работодателя, отвечать будет Брокенхаус. Будет составлен акт, лишь бы только дать ему поскорее исчезнуть в регистраторе, начнётся расследование с заранее известным результатом. Досадный несчастный случай на производстве, глупо получилось, но, к сожалению, так бывает. Как случаются самоубийства, как бывают журналисты, прыгающие вниз с Линденхофа и потом лежащие в крови под парусиной.

Не очень убедительная история, но у них было мало времени, чтобы придумать лучшую. Им сообщили имя, место работы, и они отправились на дело.

Пока Вайлеман ехал в автобусе и изображал Дон Жуана.

Дон Гуана.

То была его вина.

Они явились вдвоём или втроём. Стеллаж с книгами тяжёлый, одному его не опрокинуть, тем более, когда уже потратил силы на то, чтобы убить человека.

Явившись, они, наверное, сказали, что ищут что-то почитать.

Нет, они даже не придумывали отговорки. В Брокенхаусе было нормальным, что кто-то входил и прохаживался, осматриваясь, не найдётся ли чего интересного, может, мельница для кофе, старинная кукла Барби, или как тут насчёт книг? Да, с книгой была бы хорошая идея. Заглянем-ка в подвал, что там есть. И потом…

Фишлин был мёртв, и убил его он, Вайлеман.

Он не подстерегал его с револьвером, как та фигура на обложке книги Всем боссам босс, но чтобы стать виноватым, не надо своими руками подсыпать человеку в кофе цианистый калий, достаточно того, что ты его добудешь. Что найдёшь в своём кармане визитную карточку, протянешь её женщине и скажешь: «Моя фамилия Фишлин». Достаточно того, что ты пойдёшь на это, согласившись со всеми возможными последствиями.

Нет, нет, нет, ни с чем он не соглашался, проклятье! Не мог же он знать…

Мог, Вайлеман, ты мог это знать. Даже должен был знать, если хочешь быть гениальным журналистом, человеком с безошибочным чутьём, шахматистом, просчитывающим игру на несколько ходов вперёд. Если не хочешь признаться, что больше ни к чему не пригоден, износившийся и отбракованный…

Нет! Это было не так! С какой стати он сам себя обвиняет в убийстве? Да, конечно, он совершил ошибку, в этом он не станет себя обманывать, ошибку может сделать всякий. Было идиотизмом с его стороны являться в дом престарелых без подготовленной заранее легенды. Только потому, что там был автомат с напитками, только потому, что его мучила жажда, только потому, что в этот день было так жарко, только…

Если бы солнце не светило так нещадно, Фишлин был бы жив.

Ошибка, окей. Но того, что произошло потом, он не мог ожидать. Такое нельзя было предвидеть. Вообще было нелогично, что они так вот напрямую…

Ведь им стоило всего лишь навести справки. Достаточно было одного звонка. На визитной карточке Фишлинга значился и номер телефона Брокенхауса. «Розыск книг», так была обозначена там его работа. По-английски. Это были предметы, которые он преподавал в гимназии, английский и история. Один звонок – и они бы знали, что он весь день провёл в своём подвале, роясь в книгах. Что он не мог одновременно быть в Вечерней заре. Что кто-то совсем другой выдал там себя за него. Что этот другой где-то есть, и его надо искать. Это было бы логично. Хватило бы одного-единственного звонка.

Но они не позвонили.

И теперь Фишлин мёртв.

Виноват в этом Вайлеман.

И всё это время за его самообвинениями – и это было самое худшее – за всем этим выставлением счетов самому себе таилось нечто совсем другое: скрытое чувство облегчения. Облегчения, да, тайная мысль, прокравшаяся как коварный злодей, как пальцы Труди прокрались в его ладонь. Эта смерть – нет, не просто смерть, это было не то слово, это убийство – имело для самого Вайлемана положительную сторону. Он от этого выигрывал. Он не хотел об этом думать и всё равно думал: если они считают, что Фишлин был тем человеком, который посетил сегодня Дом Вечерней зари, что вытянуть из Лойхли информацию пытался Фишлин, что человек, не желающий оставить в покое старую историю, был Фишлин, тогда…

Тогда они считают, что этим инсценированным несчастным случаем устранили опасность, тогда они больше не будут искать, и это означает, что сам он…

Вне линии огня. Перемирие. Отход войск.

Те страхи, которые он претерпел, его меры предосторожности, зарытая в лесу книга – всё это было, возможно, лишним. Они его вообще не брали на прицел, иначе бы они не попались вслепую на его обманный манёвр. Ясно, что после его первого посещения Вечерней зари у них уже было его описание – может, от сиделки, которую он тогда расспрашивал насчёт Лойхли, – но это описание было неточным, а старых мужчин – что песка в море. И когда потом мужчина соответствующего возраста снова появился в Вечерней заре и представился как доктор Вернер Фишлин…

Он чувствовал, как облегчительно для него это понимание, стыдился его и всё равно испытывал облегчение.

Хотя конечно же ему было жаль Фишлина. Приятный человек, услужливый, не имеющий никакого отношения ко всему этому, безобидный прохожий, угодивший в перестрелку между двумя бандами гангстеров. Был ли он уже мёртв, когда они обрушили на него стеллаж? И что это был за стеллаж? С какого рода книгами?

Вайлеман забивал себе голову второстепенными вопросами, пока не осознал, что делает это лишь для того, чтобы не задавать себе правильных вопросов. Потому что единственно правильный вопрос, в котором и заключалось всё дело, был не о его вине или невиновности в гибели Фишлина, а совсем о другом.

То был вопрос: как же ему теперь дальше?..

– Осторожно! – Кто-то схватил его за локоть и дёрнул назад так, что он оступился и упал. Его чуть было не задавил фургон, хотя в последний момент автоматически сработали тормоза. Водитель – почему всё ещё говорили «водитель», когда машины давно уже ездили сами? – крикнул что-то из открытого окна, для Вайлемана это звучало как чужой язык – английский преподавал когда-то Фишлин, английский и историю, – и потом земля продолжала вертеться своим ходом, а над ним склонилась молодая женщина – Элиза? Нет, конечно, не Элиза – и тревожно спросила:

– С вами всё в порядке?

Вайлеман, не в силах сдержаться, рассмеялся, настолько абсурдным был этот вопрос, ничего не в порядке, всё наоборот, он попытался встать, но снова плюхнулся на задницу, смеясь и над этим тоже, пока не выступили слёзы.

Пусть люди думают, что он плачет от смеха.

Его спасительница помогла ему подняться, их головы на какой-то момент сблизились, и она скривилась, учуяв его дыхание, два ликёра на травах из Бургкеллера и ещё пиво, которым он запил свою колбаску-гриль.

– Я не хотел пить, – сказал он; ему было ужасно важно, чтобы эта молодая женщина, которую он совсем не знал, не думала о нём плохо, – но мне пришлось за Труди, она не пьёт алкоголь.

– Средь бела дня! – Она укоризненно покачала головой. – В вашем возрасте и среди бела дня!

Вытерла руки о свои джинсы, как будто они испачкались от прикосновения к нему, закинула сумку на плечо и ушла, быстрее – показалось Вайлеману, – чем обычно ходят по улице.

Ему пришлось сперва сориентироваться, оглядеться, где он вообще очутился. После известия о смерти Фишлина он был в таком шоке, настолько углубился в свои мысли, что больше не воспринимал окружающее; должно быть, он шёл по Нойгассе, не зная куда, тем же путём, как после своего первого посещения Брокенхауса, снова дошёл до Лангштрассе и там направился прямо через проезжую часть, не посмотрев ни влево, ни вправо. И не заметил фургон.

Лучше бы он меня задавил, думал Вайлеман. Это решило бы множество проблем, в первую очередь для людей, ответственных за то, чтобы никто не узнал, как на самом деле обстояло дело с убийством Моросани. Прискорбный случай, гласил бы полицейский отчёт, как прискорбным случаем была и смерть Фишлина. Пиф-паф – и нету.

У объединения прессы наверняка долгосрочный договор на поставку траурных букетов, включая бело-голубой бант. Последний привет. Достаточно позвонить в магазин и сказать: «Ещё один, пожалуйста». Может, какая-нибудь газета закажет некролог, «максимум десять тысяч знаков, не такая уж важная персона». Но с тех пор, как Дерендингера больше нет, вряд ли ещё найдётся автор, которому не придётся объяснять, почему у Вайлемана было прозвище Киловатт.

Маркус всплакнёт, получив известие – эта мысль напомнила Вайлеману, что надо стереть слёзы с лица, действительно нельзя, чтобы люди видели его жалкий скулёж, – да, его сын всплакнёт, не из скорби, а только потому, что от него ждут слёз в такой ситуации, шмыгнет носом пару раз в угоду публике – и перейдёт к повестке дня.

Грустить по нему никто не будет. Дорис разве что, если он вообще хоть как-то ещё интересен ей. После развода он так же мало беспокоился о ней, как и она о нём. Вот интересно, если люди давно разведены и муж умирает – она тогда всё равно считается вдовой?

Труди пару дней прождала бы его звонка, а потом оставила надежду, без особого сожаления, он ведь наверняка уже не первый, с кем она промахивается в своей охоте за третьим мужем. Может, у неё и на случай такого разочарования найдётся специальный травяной чай.

Элиза? А она-то при чём? Общие розыски для неё закончились. «Нам следует подвести черту под этой темой», – сказала она.

И всё-таки… Элиза была единственным человеком, с которым он мог бы поговорить об этой ситуации.

Он взял такси, хотя они и были слишком дороги.

34

Уже в машине он сообразил, что было неразумно являться к Элизе без звонка. Если у неё как раз сеанс терапии, она исцеляет своего пациента, обихаживает его, пользует, или как там это называется на жаргоне её ремесла, то получится стыд и позор. Конечно же ему следовало сначала позвонить, но его мобильник курсирует где-то между Цюрихом и Женевой туда-сюда, а может, уже очутился в бюро находок. Ну и ладно, неважно, предупредил он Элизу или нет, ему необходимо с ней поговорить, прямо сейчас, ему надо было с кем-то обсудить события этого дня, а не то у него взорвётся голова. Она поначалу не поверит тому, что он ей расскажет, он бы и сам не поверил, но шаг за шагом он её убедит, поначалу сообщив ей, как его насторожило расхождение между двумя цифрами, двенадцать романов было у Цезаря Лаукмана или всё-таки тринадцать; как Фишлин помог ему найти недостающую книгу, Всем боссам босс, и как он в этой книге обнаружил параллели, невероятные параллели, Ромул убивает Рема, и точно так же был застрелен Моросани. И только после этого он перейдёт к тому, что произошло сегодня, как он в Вечерней заре отдал визитную карточку Фишлина, а несколько часов спустя с Фишлином случилось это несчастье, которое отнюдь не было несчастным случаем с упавшим стеллажом. Он выложит ей всё, пункт за пунктом, совершенно по-деловому, а потом они вместе подумают, что делать дальше, у неё светлая голова, и потом…

Он понятия не имел, что будет потом.

Может, она сочтёт его сумасшедшим, потому что всё это звучало слишком неправдоподобно, как и сам он поначалу считал Дерендингера рехнувшимся на почве неумолимого Алоиза, и, может, так же будет думать про него самого Элиза, когда он вдруг объявится в её прихожей. Наверное, после такого дня он и в самом деле выглядит как человек, у которого не все дома. Он попытался проверить свой внешний вид в зеркале заднего вида, но с его места это не получалось, он видел только лицо шофёра, который ответил ему недоверчивым взглядом, в его профессии ведь никогда не знаешь, какого придурка посадил на заднее сиденье. Но и без зеркала Вайлеман мог себе представить, какое впечатление произведёт на Элизу: весь пропотевший, с растрёпанными волосами, а одежда… После того, как он убежал из Вечерней зари, он в изнеможении сидел на земле, а на Лангштрассе вообще упал, весь извалялся, это видно по его брюкам, да и ботинки на пыльной дороге под крепостью не стали чище.

Они уже почти доехали до дома Элизы, когда он заметил питьевой источник; в старых кварталах они ещё сохранились. Он попросил остановить машину здесь, и шофёр, который в это время как раз был занят разгадыванием судоку, был очень недоволен. Когда Вайлеман пожелал расплатиться наличными, а не картой, шофёр проворчал что-то вроде «каменный век» и ещё: «столько с вами возни…» – и даже чаевые его не смягчили. Он бы, наверное, с удовольствием рванул с места, уезжая – так, чтобы взревел мотор и взвизгнули шины, но у автомобиля с электронным управлением такие эффекты не проходили.

Вайлеман умылся у источника, даже голову сунул под благотворную прохладную струю и потом расчесал волосы пальцами, хотя и не любил, когда мокрые волосы прилипают к голове: сразу становилось заметно, как они поредели. Брюки годились только в химчистку; он похлопал их, отряхнул, насколько это было возможно, потом поставил ботинок в каменный жёлоб, по которому стекала вода из переполненной чаши источника, чтобы смыть пыль. Он хотел сделать это другим ботинком, но мимо проходил молодой человек с таксой на поводке и раскричался, что тут не помывочное корыто, а место вдопоя для собак, и каково бы ему самому было, если бы кто-нибудь топтался в грязных ботинках в его тарелке с супом? Вайлеман не стал огрызаться, хотя пара-тройка ответов вертелась у него на языке, но если бы он их высказал, разборка бы только разгорелась, а он ни в коем случае не хотел рисковать: ещё не хватало, чтобы подоспел патруль “допопо” и зафиксировал его личность. И он пробормотал извинение и быстро пошёл прочь. Всё ещё пыльный ботинок он обтёр о штанину, известный холостяцкий метод, которым страшно возмущалась Дорис.

До Элизы оставалось уже недалеко, но здесь, у подножия миллионерского холма все улицы поднимались в гору, а после такого стрессового дня его напрягала даже эта короткая дистанция. Наконец он свернул за последний угол, отсюда уже видна была дверь её дома. Оттуда как раз вышел мужчина, которого он хотел переждать, пока тот не уйдёт, но потом…

То был не просто мужчина. То был человек, которого он знал, даже очень хорошо знал, лучше, чем кого бы то ни было другого.

Маркус.

Что здесь надо было Маркусу? В доме, где живёт Элиза?

Его сын Маркус.

Такой элегантный, каким он его ещё никогда не видел. Белый смокинг. Что за карнавал?

Да Маркус ли это? Или просто человек, похожий на него?

Нет, то не мог быть двойник, такого сходства не бывает.

Но что Маркус здесь делал? Не мог же он быть клиентом Элизы. Не в его возрасте. «Я специализируюсь на пожилых мужчинах», – сказала она тогда.

Маркус придержал дверь и что-то сказал внутрь подъезда. И потом…

Вайлеман автоматически отступил на шаг назад, так что больше не был виден со стороны её дома. И лишь осторожно выглядывал из-за угла.

И тут…

Элиза.

Она тоже приоделась для какого-то торжественного случая. Глубоко декольтированное платье цвета, который превосходно гармонировал с её рыжими волосами. Высокие каблуки.

В следующую среду, вспомнил Вайлеман, здесь в Цюрихе начнётся съезд делегатов партии конфедеративных демократов, как всегда в аккурат первого августа, в национальный День конфедерации, и в этой связи для участников проводились разнообразные общественные мероприятия. Может, они оба направлялись на одну из этих партийных вечеринок, Маркуса наверняка приглашают на такие.

Но Элиза?

Откуда они знают друг друга?

Издалека ему не было слышно, что ей сказал Маркус, но, видимо, что-то весёлое, потому что она рассмеялась. Совершенно естественным движением взяла Маркуса под руку, как это делают только с очень хорошо знакомым человеком. Повернула к нему голову, всё ещё смеясь.

За всю свою жизнь Маркус ещё ни разу не сказал ничего забавного.

Они шли под руку прямо в его сторону. Вайлеман за углом плотнее прижался к стене. Неужто они его увидели? Они остановились. У чёрного «мерседеса» дважды моргнули фары; Вайлеман и не знал, что у его сына есть такая элегантная машина. Может быть, служебная? Маркус открыл для Элизы переднюю пассажирскую дверцу – жестом, какой вообще не был свойствен Маркусу, он был – даже в своём ошеломлении Вайлеман подыскивал точное слово, – он был в стиле пламенеющей готики, да, пламенно-готическим жестом, как у любовника в романтической комедии. Элиза – и это тоже напомнило ему киносцену – садясь, высоко поддёрнула подол. И потом Маркус, закрыв её дверцу, обошёл автомобиль и сел за руль; цель он уже, как видно, запрограммировал, потому что машина тотчас тронулась, бесшумно покатилась мимо Вайлемана вдоль улицы, свернула за угол и скрылась.

Вайлеману пришлось опереться спиной о стену дома, чтобы не потерять равновесие. Неожиданность была слишком велика для него.

Не только неожиданность.

То, что Элиза и Маркус были знакомы, это было одно дело. Но вот то, что из этого следовало…

Познакомились они не только что, это явствовало из того, как они обращались друг с другом. Тогда, в случае Ханджина, когда он увидел обоих сообщников в фойе отеля, интимность между ними чувствовалась с первого взгляда. То, что он увидел теперь, не оставляло возможности другого толкования: двое выходили куда-то вместе не впервые. Они были слаженной парой, полной доверия друг к другу. Но если это так, то Элиза не могла не знать, что Маркус – его сын. Должно быть, она знала об этом всё это время. И тем не менее: тогда, когда они вместе рассуждали, кто бы мог идентифицировать неизвестную фигуру на фотомонтаже, и он рассказал ей про Маркуса и про его работу в Управлении правопорядка, то она сказала: «А я и не знала, что у тебя есть сын». Среагировала удивлённо.

Разыграла перед ним удивление.

То есть обманула его.

Но зачем?

И если они знали друг друга, продолжал вращаться дальше ротор его мыслительной машины, если они были так интимно близки, как видно по их обращению друг с другом, тогда это означало…

Тогда это означало…

Тогда Маркус знал о его расследовании. Должен был знать уже при его визите в Управление правопорядка, а Маркус входил в число людей, кому ни в коем случае нельзя было знать об этом. Тогда в своём кабинете он не подал виду, но это не значило, что он был не в курсе, наоборот. Если Элиза предупредила его – что уж там за отношения были между ними, – то Маркус должен был повести себя именно так, будто визит отца был для него полной неожиданностью, должен был спросить – именно так, как он и сделал, – чего Вайлеману нужно от него, должен был как бы поверить той уловке, что речь идёт о фотографии для книги по шахматам. Это был единственно возможный вывод – он точно знал, о чём идёт речь на самом деле; При том что про себя потешался над отцом и его наивной попыткой лжи. Такая двойная игра была очень в духе Маркуса.

Но Элиза?

Вайлеман доверял ей, а делать этого было нельзя.

Никто иной как она навела его на этот случай, она сама заговорила с ним у выхода из крематория, тогда, после панихиды, мол, Дерендингер поначалу был её клиентом, а потом стал другом, так она сказала, он подарил ей пачули и роман Цезаря Лаукмана, она якобы даже была у него дома, хотя обычно принимала своих клиентов только у себя.

Так она говорила.

Если всё не так, если она всё наврала: откуда тогда она могла знать о розысках, которые вёл Дерендингер? Для чего она подтолкнула его на дальнейшие розыски? И – это был вопрос, на который он вообще не находил ответа: если уже было известно, что именно он разнюхивает эту старую историю, то почему тогда пришлось погибнуть Фишлину? Неужто со всем этим как-то связан и Маркус? Его сын?

«У меня голова идёт кругом». Эту формулировку Вайлеман всегда считал литературным штампом, но теперь с ним было именно так. У него кружилась голова, так кружилась, что ему хотелось только одного: лечь, поехать домой и уснуть. На несколько часов забыть обо всём. «Завтра мир будет казаться совсем другим», – всегда приговаривала его мать. Может, всему этому есть какое-то совсем простое объяснение, просто он не видит его. Может, слишком много событий произошло за сегодняшний день, может, ему примерещились призраки.

Нет, он видел не призраков, а Маркуса и Элизу, идущих рука об руку.

Теперь больше не думать об этом. Поехать в Швамендинген и лечь в постель, в свою неодолимо притягательную, удобную кровать.

Но здесь на холме, где влиятельные жители системой одностороннего движения избавили себя от всякого сквозного проезда, не проезжали никакие такси, а вызвать сюда машину он без мобильного телефона не мог. Но несколько шагов пешей прогулки, может, и не повредят ему, уговаривал он себя – теперь, когда дневная жара постепенно спадает, а дорога отсюда всегда под горку, можно и пройтись, не так уж далеко отсюда до Университетский улицы, а там уж точно будет стоянка такси.

Он дошёл почти до нижней станции фуникулёра. Его последней мыслью было перед тем, как у него потемнело перед глазами.

35

Аромат свежесваренного кофе привёл его в чувство.

– Мы продержим вас здесь под наблюдением ночь, – сказал врач, совсем юный ординатор, настолько юный, что короткие штанишки под его белым халатом вовсе не казались неожиданностью. Но Вайлеман чувствовал себя таким измождённым, что позволил бы себя лечить и пятилетнему с игрушечным набором медицинских инструментов, лишь бы ему дали возможность лежать не вставая.

Санитар покатил его в палату, и по дороге он снова не то заснул, не то впал в забытьё, всё ещё с капельницей в вене. Уже в больнице, когда он ненадолго очнулся, он ни слова не мог понять из того языка, которым они здесь пользовались, дегитратация, витальные параметры, кислородное насыщение; как будто все его познания в языке вышли из него с потом, а жалкие остатки пересохли. И на их вопросы он тоже не мог ответить: фамилия, адрес, страховая компания, всё это было для него непреодолимо сложно. Он пытался им сказать только одно: что он не Фишлин, но не смог вымолвить ни слова. Пришлось им порыться в его бумажнике, они нашли там журналистское удостоверение, он всё ещё таскал его с собой, хотя уже несколько лет не использовал, вдруг он снова пришёл в себя в больнице, медсестра обращалась к нему «господин Вайлеман».

– Подушка очень жёсткая, – сказал он, но вовсе не подушка давила ему на затылок, а повязка: должно быть, при падении он сильно грохнулся затылком о мостовую.

Его страховка – большего писака списанный на берег не мог себе позволить – покрывала лишь самое необходимое, «за это они положат тебя разве что в подсобке со швабрами, – как ему было сказано, – и больничный завхоз прооперирует тебя перочинным ножом». Однако очнулся он в одноместной палате, просторнее его домашней спальни, окно университетской больницы выходило в парк, а на подносе у его кровати стоял такой роскошный отельный завтрак, какого он не едал со времён своей последней командировки – в Берлин, насколько он помнил. Он алчно повернулся к еде и чуть не вырвал при этом иглу капельницы из вены. Ему принесли настоящий кофе, а не бурые помои, каких можно было ожидать в общей палате, а к этому ещё яйцо всмятку, йогурт, круассан, масло, мёд и три сорта конфитюра на выбор. Какое-то недоразумение, конечно, они по ошибке приняли его за какого-то частного пациента, но это была не его ошибка, а что съедено, то съедено. Он был голоден, причём сильно, это был хороший знак, да и в целом он чувствовал себя уже снова значительно лучше; конечно, вырывать деревья с корнем он бы не смог, но на маленький кустик сил бы хватило.

Принимая его за представителя лучших людей, его обслуживали здесь как в гранд-отеле; не успел он выпить свой кофе, как вошла милая пожилая дама – на бейджике с её именем значилось: «Ресторанная служба» – и спросила, не принести ли ему ещё кофе.

– Опять двойной эспрессо? Ваш сын сказал нам, что вы предпочитаете именно это.

– Мой сын?

– Да, который организовал для вас отдельную палату. Разве не прекрасно, когда дети так трогательно пекутся о своих родителях?

Завтрак после этого уже не казался ему таким вкусным.

Маркус?

Голова Вайлемана в минувшие бессознательные часы сделала было паузу, в которой она уже остро нуждалась, но теперь ему снова вспомнилось всё, что знали Маркус и Элиза и что могло означать лишь одно: что он не мог доверять сыну, собственному сыну, что следовало бы даже бояться его, как боишься тех вещей, которые должен был бы понимать, но всё равно не понимаешь.

Маркус знал, что Вайлеман попал сюда? Конечно, в больничном компьютере его имя появилось, а в Управлении правопорядка – чем уж там они занимаются – имеется доступ и к нему. Но разве это не означало, что Маркус за ним следил? Распорядился докладывать ему обо всём, что касалось его отца?

Или ему позвонили отсюда, из больницы? Но с чего бы вдруг они делали это? О его родстве с Маркусом в его журналистском удостоверении не упоминалось. Окей, Вайлеманов не так много, как песка в море, но всё равно никто не станет обзванивать весь список из телефонной книги, хотя книги как таковой уже давно не существует. Но ещё более странно то, что Маркус так трогательно о нём позаботился, отдельная палата и всё такое. Как если бы собака кошке занесла свежую мышь из чистой любви.

Или то, что продуцировал его мозг, было уже паранойей? Может, он несправедлив к Маркусу? Может, есть какое-то более безобидное объяснение. У Маркуса мог быть знакомый, работающий в этой больнице, который случайно увидел в списке поступивших фамилию Вайлеман и дал знать Маркусу, а его сын как только услышал про «несчастный случай», так сразу забеспокоился. Может, у него куда более тонкие чувства, чем он имеет право показать, и так невыносимо он ведёт себя лишь потому, что не хочет признаться, как важен для него отец.

Может быть.

Или – это подошло бы ему больше – Маркус просто хотел произвести впечатление на Вайлемана. Альфа что-то делает для омеги. Наверняка он нашёл какую-нибудь финансовую уловку, чтобы оплачивать дополнительные расходы не из своего кармана, прибег к какому-нибудь общественному фонду, хотел за счёт чужих денег сыграть в филантропа.

Или…

Стук в дверь прервал круговорот его мыслей. Но не успел он сказать «войдите!», как в комнате уже опять стояла та дама из «Ресторанной службы», но принесла она не второй эспрессо, а улыбнулась ему и сказала:

– Приятный сюрприз, господин Вайлеман. К нам посетители. Сейчас я принесу вазу.

Многозанятый Маркус и вправду нашёл время взглянуть на своего отца и действительно принёс букет, летние цветы, которые для него наверняка купила его фройляйн Шварценбах. Он небрежно бросил эту больничную растительность на ночной столик, придвинул стул к кровати и спросил:

– Что ж ты такое творишь?

Можно было бы принять этот вопрос за сочувствие, сын беспокоится за отца, но действительно ли это было посещение больного или за этим крылось что-то совсем другое?

– Всего лишь приступ слабости, – осторожно сказал Вайлеман. – Просто вчера было жарковато для меня. Но ведь ничего же страшного не случилось.

– Санитарам пришлось собирать тебя по частям. На Гайсберг-вег, как мне сказали. Кстати, где это?

Если это ловушка, то она была поставлена неловко. Такой информационный фрик как Маркус, естественно, тут же посмотрел на плане города, где находится этот Гайсберг-вег.

– Недалеко от нижней станции фуникулёра. Я был на Риги-блик, немного погулял по хорошей погоде и потом по глупости решил спуститься пешком. Видимо, переоценил свои силы.

– А как ты попал наверх? – Вопрос был задан как бы рассеянно. Когда Маркус не хотел показать, насколько это важно для него, он всегда так делал, ещё в детстве.

– Должен признаться: я поехал туда зайцем. Сперва на трамвае, а потом и на фуникулёре. Не заявляй на меня, пожалуйста, в транспортное управление. Только когда я уже сел в трамвай, я заметил, что при мне нет моего проездного. Он у меня торчал в футляре мобильника, а мобильник я… К старости становишься забывчивым.

Когда едешь зайцем, твои передвижения нельзя отследить.

– Ты вышел из дома без мобильника? – Маркус спросил это так возмущённо, как будто Вайлеман вышел из дому без штанов. То ли он так тревожился за него – «Пожилой господин всегда должен иметь при себе телефон!» – то ли его вопрос был задан на засыпку, а сам-то он точно знал, что мобильник уехал в Женеву?

– Извини, – сказал Вайлеман.

– Почему ты не попросил, чтоб позвонили хотя бы из больницы и сказали, что тебе нужна помощь? Если бы я совершенно случайно не… – Он не договорил фразу до конца. Может, не придумал убедительной случайности.

– Я не хотел тебя беспокоить. Я же знаю, сколько у тебя дел. Заседания до поздней ночи.

– Вчера как раз не было проблем. Я весь вечер сидел дома и смотрел телевизор.

Разумеется. В белом смокинге. Только так и одеваются, когда хотят удобно расположиться на диване. Грубо сработанная ложь. Но Маркус не мог знать, что Вайлеман его вчера видел.

– Кроме того, я оступился. Ты уже давно утверждаешь, что я упал на голову, и на сей раз это правда: я упал на голову.

Если бы Вайлеману требовалось ещё одно доказательство притворства сына, то сейчас он его получил. Маркус, который никогда не находил смешными словесные игры своего отца, на сей раз от души рассмеялся. Или всё-таки не от души, а как человек, не имеющий привычки смеяться.

– Но тебе не надо беспокоиться. Это всего лишь ушиб.

– И что дальше?

У Вайлемана было время подумать над своим ответом, поскольку дама из ресторанной службы явилась с вазой, чтобы поставить в неё цветы. Только когда она снова ушла, он сказал:

– Я не знаю, хорошо ли это, если я и дальше буду жить один. Пожалуй, будет разумнее, если я начну подыскивать себе дом престарелых.

Испытал ли его сын облегчение при этих словах? Или это только почудилось Вайлеману?

– Если я могу тебе в этом помочь…

– Может, есть что-то в рамках города, где ты мог бы применить твоё влияние.

– Я посмотрю. Подумаю.

– Очень мило с твоей стороны.

Их разговор – или, если Вайлеман правильно истолковал ситуацию, их обмен враньём – становился всё более унылым и затухал, как старомодные часы, которые забыли завести. Они сказали почти в один голос:

– Ну, тогда… – И Маркус уже встал и повернулся к двери. – Если тебе что-нибудь ещё понадобится…

– За мной здесь очень хороший уход. Спасибо тебе за такую палату.

– Но это же само собой разумеется, – с этим последним враньём Маркус вышел за дверь.

Вайлеман выждал пару секунд. Потом сбросил с кровати ноги и поднялся. У него это хорошо получилось, и голова не кружилась, вопреки его опасениям. Волоча за собой стойку с капельницей, он доковылял до шкафа, в котором должна была висеть его одежда. В кармане спортивной куртки он нашёл нужную бумажку и двинулся обратно к кровати.

В этом люксовом отделении в палате был даже телефон – вероятно, для того, чтобы частные пациенты могли генерировать своими заказами дополнительный оборот. Вайлеман набрал номер, записанный на бумажке.

– Это Курт, – сказал он. – Послушай-ка, Труди, со мной тут приключилась одна глупость.

36

Квартира Труди была обставлена чисто в стиле шведского барокко; не только шкафы и стеллажи происходили из IKEA, но просто-напросто всё. Её первый муж, тот, что с язвой желудка, был вдохновенным мастером по дому, как она рассказала, и очень любил что-нибудь собирать и сколачивать.

После нескольких дней, прожитых у неё, Вайлеман знал всю историю жизни Труди; её монолог журчал, никем не перебиваемый, как репортаж спортивного комментатора во время вялой игры. Может, потому её покойные супруги и смотрели с таким унынием из своих портретных рам; поскольку его гостеприимная хозяйка каждому предмету обстановки со всей серьёзностью искусствоведа давала его корректное шведское имя, Вай-леман уже выучил, что рамки для фотографий принадлежали к модели «сильверхьёден».

К счастью, Труди и не ждала ответов, речь была для неё сольной формой искусства, её не обязательно было слушать, а если тебе в это время было о чём подумать, перманентное вербальное орошение вообще не причиняло никаких неудобств. Да и к травяным чаям, которые она заваривала для него в своей беспощадной заботе, Вайлеман уже почти привык. Такие приступы слабости имели свою положительную сторону, было хорошо предаться чужим заботам, полностью сложив с себя обязанность контроля. Он не мог припомнить, когда такое было с ним в последний раз; от этого впадаешь чуть ли не в наркотическую зависимость. Однажды, когда Труди укрыла ему ноги пледом, он сказал:

– Я чувствую себя пациентом в Волшебной горе.

И она посмотрела на него непонимающе. Она жила в мире без книг; Томасом Манном она интересовалась бы только в том случае, если бы его произведения можно было купить в IKEA.

Нет, она не была его идеалом женщины – да для такого мизантропа, как он, пожалуй, и не существовало такого идеала, – но он был ей благодарен за преданную готовность помочь. Когда он позвонил ей из больницы, достаточно было заикнуться о том, что ему «хорошо бы сменить обои», и в качестве проформы спросить, не знает ли она какой-нибудь санаторий, где он мог бы поваляться несколько дней. А дальше всё пошло как по маслу. Ему не пришлось просить её о приюте, она предложила сама, пусть, может, и в надежде когда-нибудь приколоть себе четвёртый значок с гербом кантона. Но даже если она и рисовала себе в мечтах нечто такое, это было ничем не хуже, чем его старческие фантазии насчёт того, что когда-нибудь он и Элиза…

Нет, он не хотел думать об Элизе. Его голова не хотела в этом участвовать. К счастью он – как временный квартирант Труди – пока что исчез из мира, компьютер Маркуса – или чей там ещё, кто бы ни искал его – пусть хоть с ног собьётся, не отыщет его. Здесь у него было то, в чём он нуждался больше всего: время отлежаться, чтобы потом, когда все от него отстанут, спокойно подумать обо всём случившемся и наметить себе следующие шаги. Но только не сейчас. Он чувствовал себя как его собственный компьютер, который уже вошёл в преклонные года и время от времени просто прекращал работу и от перегрузки зависал. Тогда помогало лишь одно: отключить систему, отвлечься на что-нибудь другое и только после перерыва снова её запустить. Может быть, это сработает и с его головой.

Иногда он был даже благодарен, когда Труди его просвещала, объясняя ему разницу между отварами бузины и мальвы, или рассказывала о какой-нибудь встрече в универсаме, «негр, представь себе, и говорил на бернском диалекте, я и не знала, что такое возможно». Это было всё равно что включить дома радио – не для того, чтобы послушать какую-то передачу, а чтобы заглушить неприятные звуки из соседней квартиры; не важно было, что там шло, лишь бы отвлекало.

А ему необходимо было отвлечься, отвлечься от всех вопросов, на которые он не знал ответа.

Какие отношения у Маркуса с Элизой? Кто был в ответе за смерть Дерендингера? И за гибель Фишлина? Что ему следовало предпринять в первую очередь? И надо ли вообще что-то предпринимать? Не слишком ли это опасно?

Завтра, думал Вайлеман, или послезавтра. Сперва немного отдохнуть и предаться заботам Труди.

Она была приятно удивлена его звонком. «Я вообще не была уверена, – сказала она ему, – что ты держишь слово и правда позвонишь. Я же знаю, каковы мужчины. Гостевой комнаты у меня нет, но если тебя устроит, я предоставлю тебе мой Бакабро». Он сперва не понял, что она имела в виду, ведь не каждый раскладной диван знаешь по его скандинавскому имени.

Через час после того, как его уже определённо отключили от капельницы, а повязку на затылке заменили пластырем, она появилась в больнице, подивилась его роскошной палате – «да у тебя дорогущая страховка!» – завернула букет Маркуса в газету – «не оставлять же его здесь», – и зашагала с Вайлеманом прочь. Нет, «зашагала» не то слово, он так слабо держался на ногах, что ей приходилось его поддерживать. К счастью, он и в своём полузабытьи позаботился о том, чтобы Труди расплатилась за такси своей кредитной картой – «у меня при себе нет карты, а когда им платишь наличными, для них это слишком хлопотно», – и тем самым были стёрты все следы. Ей непременно хотелось заехать к нему домой, ведь нужно же прихватить сменную одежду для него и туалетные принадлежности, не такой уж большой крюк, он в Швамендингене, а она в Зеебахе. Ему пришлось – и это было не только притворство – сказаться совсем немощным, чтобы она поверила: любой лишний крюк по дороге будет для него нежелательной перегрузкой. Мания преследования или не мания преследования, а появиться дома было бы для него слишком рискованно; ему приходилось принимать в расчёт то, что его квартира сейчас поставлена под наблюдение. Тогда она купила для него зубную щётку и тюбик крема, каким теперь удаляют щетину, и эта процедура оказалась не такой уж противной, как он себе представлял. Для одежды тоже нашлось решение, практичное, пусть и неприятное: будучи бережливой домохозяйкой, Труди сохраняла лучшие предметы из гардероба своих покойных супругов, и Альфред, который с язвой желудка, был того же телосложения, что и он. В настоящий момент Вайлеман носил коричневые вельветовые брюки и клетчатую рубашку лесоруба, а поверх неё синий халат – всё слегка пропахшее нафталином. Ну ничего. Кто добровольно въезжает в чум эскимоса, тот не должен жаловаться, что костюмы здесь сшиты из тюленьих шкур.

Труди опять принесла ему очередное питьё, которое нужно было проглотить; это она купила ему бутылку травяного сока, который на вкус хотя и не особенно хорош, но он именно то, что сейчас нужно его организму, и если пить, зажав при этом нос, то будет не так противно. Чай она всегда подавала ему в поильнике с носиком, и он должен был пить его лёжа, таково было её представление о пациенте, которого она хотела выходить до состояния полного здоровья. Поначалу он протестовал, что, мол, не так уж он и обессилел, может и сидя выпить, но Труди обижалась, в конце концов, у неё есть в таких вещах опыт – после двух её мужей, которые с какого-то момента нуждались в уходе. И которые не пережили твоего ухода, чуть было не сказал Вайлеман, но в последний момент проглотил эти слова; не стоило ради шутки ставить под удар надёжное пристанище. Со временем он добился хотя бы того, чтобы есть за столом, и то Труди настаивала на том, чтобы долгий путь из гостиной до кухни он проделывал, опираясь на её руку.

На сей раз она и для себя принесла какое-то питьё – «тебе незачем знать, что это такое, это чисто для женщин» – и уселась с этим питьём около его дивана. Пила она шумно; слово «хлебать» – подходящее, думал Вайлеман, оно в точности описывает то, что слышишь: «хлябЬ». Потом Труди отставила чашку и откашлялась.

– Слушай, Курт, – сказала она, – мы с тобой уже не юнцы, и если есть взаимная симпатия, с такими вещами не следует долго тянуть. У меня тут есть кое-что для тебя.

Она протянула ему маленький футляр, выцветшая зелёная кожа с оттиснутым именем ювелира, и на какой-то жуткий момент это напомнило Вайлеману сцену, типичную для рекламных роликов, в которых торжественное предложение кольца означает, что средство для похудания или крем для кожи достигли своей цели. Но, к счастью, в футлярчике оказалось не кольцо, а всего лишь значок кантона с гербом его Аргау.

– Поскольку у тебя такого нет, – сказала Труди, – а без него на лацкане – всё равно что быть не вполне одетым.

У Вайлемана никогда не было такого значка – и не из политических убеждений, а лишь из общего упрямства, но теперь он позволил Труди закрепить значок на его халате.

– А футляр я забираю, – сказала она, – в нём я храню свои обручальные кольца, а ведь никогда не знаешь, вдруг они ещё понадобятся, ведь правда же, Курт?

Она захихикала, игриво прикрыв ладонью рот.

Ну уж нет, подумал Вайлеман, уж он-то точно знал, по крайней мере в отношении себя.

Уклониться от травяного сока ему не удалось. Вкус был именно таким, как его описала Труди.

– Так, – сказала она, – а теперь мне надо в кухню, приготовить тебе на ужин что-то вкусное. Тебе ведь надо укреплять силы. Я включу тебе телевизор, чтобы ты не скучал без меня.

Показывали репортаж с партийного съезда конфедеративных демократов, пока ещё не торжественную мессу, как все называли главное мероприятие, оно было назначено только на послезавтра, на 31 июля, а сейчас шли подготовительные заседания, на которых доступ к микрофону на стадионе Халлен получали не такие уж важные партийные кадры. Оратора, который держал речь на сей раз, Вайлеман не знал; они все были для него на одно лицо, те же галстуки, те же коротко остриженные волосы, те же фразы. Речь шла о смертной казни – референт избегал этих слов и говорил лишь о «высшей мере наказания», – и о том, почему её возобновление является гуманитарным долгом; запирать человека до скончания его дней – это бессмысленная жестокость, к тому же непоследовательная: цель защитить население достигается смертной казнью быстрее и надёжнее. Свою речь он закончил, как это часто бывает у конфедеративных демократов, слоганом, который хорошо подходил для речёвки, и делегаты поддержали оратора и скандировали: «Быстро и навечно не значит бессердечно!» Не надо было слыть политическим пророком, чтобы предсказать, что предложение о внесении соответствующей народной инициативы будет принято собранием единогласно.

– О чём они говорят? – спросила Труди, ненадолго отойдя от плиты.

В телевизоре уже следующий оратор почти в точности повторял речь своего предшественника.

– О смертной казни.

– Самое время её ввести наконец, – сказала Труди. – Я видела в Обозрении сюжет из тюрьмы, и знаешь, что они там делают? Они там занимаются спортом, это ж надо такое, убийцы и насильники живут там как в отеле. На наши налоги. Всё-таки будет куда лучше, если с ними будет разговор короткий, ты так не считаешь?

– Ты хочешь сказать: быстро и навечно не значит бессердечно?

– Вот именно, – сказала Труди. – Не могу надивиться, как красиво ты умеешь это формулировать.

37

Когда на следующий день Вайлеман проснулся, он был в квартире один. Он проспал долго; видимо, политические мероприятия по телевизору способствуют ночному покою. На подносе с его завтраком лежала записка: «Я в парикмахерской, хочу хорошо выглядеть для тебя». Он не смог бы описать, как выглядела причёска Труди, есть такие люди, подумал он, у которых вообще нет причёски, а просто только волосы.

Чай, который она для него приготовила, он взял с собой в ванную и две трети его вылил в унитаз, но не весь; было бы недостоверно, что он выпил целую кружку. А если бы она и поверила, то немедленно сварила бы ему следующий чайник этого отвара, «коль он тебе так понравился». Его попытки перенацелить Труди на кофе потерпели жалкое поражение; в этом домохозяйстве, ориентированном на здоровый образ жизни – ещё хорошо, что не на вегетарианский, – он с таким же успехом мог бы попросить себе чашку экстракта мышьяка.

– Посидеть за кофе я могу разве что где-то вне дома, надо ведь время от времени и нагрешить, – сказала она. И он как-то приспособился и сделал вид, будто она обратила его в чаепоклонники; с тех пор, как он водворился у Труди, притворство давалось ему автоматически и вроде бы убедительно. Либо она была слишком наивна, либо у него был врождённый талант к вранью – так или иначе, но надолго это было бы слишком утомительно – всё время разыгрывать перед нею Курта, не имеющего ничего общего с Куртом Вайлеманом.

Долго ему не продержаться, Гулливер ведь тоже не остался до конца жизни в Лилипутии. Но куда было деваться Вайлеману? Обстоятельства – и его собственная неосторожность – вогнали его в безвыходное положение, и хотя он в последний момент нашёл мышиную норку, чтоб юркнуть туда, но теперь боялся выглянуть наружу, потому что не знал, где его подстерегает кошка.

И лучшие речевые образы у меня уже тоже закончились, автоматически пожаловался он сам на себя.

Его положение сильно изменилось за короткое время, раньше всё это было лишь случаем Деренднгера, окей, убийством, но с такими вещами ему как репортёру приходилось сталкиваться много раз. Однако в газете – и в этом вся разница – его задача состояла лишь в том, чтобы по-журналистски расследовать всю подоплёку истории, он был всегда в роли телесериального комиссара, про которого знаешь: с ним никогда ничего не случится, ведь он понадобится для следующей серии. После гибели Фишлинга стало по-другому, теперь вся история окончательно превратилась в случай Вайлемана, он перестал быть наблюдателем, стал действующим лицом, а что грозит тому, кто близко подошёл к тайнам вокруг убийства Моросани, он узнал в непосредственной близости от себя. В этом «случае Вайлемана» было много вопросов, и ни на один из них у него не было ответа. Что за влиятельная личность охраняла эту тайну с таким приложением всех сил? Куда исчез Лойхли? И – это было для него вопросом первостепенной важности – какую роль играла Элиза? Почему она утаила от него, что знает его сына? И что с самим Маркусом?

Ему следовало больше узнать о подоплёке, это было ясно. Но как к этому подступиться?

Завтрак, который Труди оставила ему у дивана, был не таким роскошным, как в больнице, но накрыт с любовью, она даже булочки освежила для него в духовке. Перед тем, как намазать одну из них, он автоматически включил телевизор, он и дома всегда так делал, но тут же нажал на кнопку «Mute», потому что опять шла трансляция партийного съезда конфедеративных демократов. Он знал, она будет идти весь день, с перерывами на новости дня, в которых тоже будет подробно сообщаться о съезде КД. Показывали каждый год одно и то же: если на стадионе Халлен никто не держал в это время речь, то репортёры вели интервью с партийными шишками, или, лучше сказать: партийные шишки давали репортёрам аудиенции, причём сегодня покрасоваться перед камерами могли и более мелкие сошки; люди из верхушки по традиции брали слово всегда в заключительный день, 31 июля. Ритуал, настолько же предсказуемый, как новогоднее обращение президента или «Same procedure as last year?» – новогодний скетч на день святого Сильвестра – давно уже стал государствообразующей закономерностью; пожалуй, он остался единственным человеком, который ещё помнил о судебном процессе, затеянном социал-демократами, чтобы добиться освещения их партийного съезда в таких же подробностях. Они тогда проиграли во всех инстанциях; федеральный суд обосновал своё окончательное решение об отказе тем, что телевидение должно иметь право в программировании своих передач ориентироваться на ожидаемый рейтинг, а «красный» партийный съезд, и это можно доказать, мало кто смотрит. Что, пожалуй, было связано с тем, что в нововведённом тогда приёме телевизионного сигнала, базирующемся на интернете, можно было отследить телевизионные предпочтения каждого отдельного зрителя.

На экране тем временем появился очень молодой оратор, который демонстрировал примитивную жестикуляцию, словно танцор, знающий последовательность своих па только из учебника: руку на сердце, раз-два, наставительный указательный палец вверх, два-три, удар по трибуне, три-четыре. Представитель подрастающего поколения организации; в первой половине дня, когда телевизионный рейтинг самый низкий, разрешалось попрактиковаться и этим. Молодой человек говорил на какую-то весомую тему, это было видно по его напряжённо-грозному лицу, опять, пожалуй, шла речь о смертной казни. Странно, размышлял Вайлеман, что политика всегда может вынести только одну какую-то тему, которая потом на целых полгода, а то и на целый год становится самой важной в мире, пока внезапно о ней совсем перестают говорить – и не потому, что проблема решена, если там вообще была проблема, а потому, что лимон выжат и требуется что-то другое, чтобы удовлетворить потребность избирателей в волнении. Следовало бы основать агентство, рисовал он себе, которое придумывало бы всё новые и новые темы и поставляло их партиям – или, как в Швейцарии, единственной партии – в виде готовых полуфабрикатов, полным пакетом вместе со слоганами и текстами речёвок, «быстро и навечно не значит бессердечно».

Но, возможно, такие агентства уже давно существуют.

Его мозговые клетки снова функционируют, заметил он. Он бы с удовольствием в качестве тестирования решил какой-нибудь кроссворд, но в доме Труди водилась только бесплатная рекламная газета, а кроссворды из неё можно было решить сходу на коленке, там всегда повторяется одно и то же: французское название прихожей из трёх букв и шведское название финского озера. Сложное задание можно было бы найти в интернете, но его компьютер всё ещё стоял в Швамендингене. Когда вернётся Труди, он спросит, можно ли ему воспользоваться её компьютером.

Оратор из молодой партийной поросли закончил свою проповедь, и телевизионная картинка показала зал. За длинными столами зияли большие пробелы, особенно передние места были в основном свободными. По-настоящему важные люди, такова была традиция, примут участие в собрании только завтра, в заключительный день, когда состоится голосование. Такой порядок тоже давно затвердел в ритуал; делегаты преобладающим большинством голосов утверждали одно за другим все предложения партийного руководства, причём первым предложением вот уже три года было одно и то же: отказ от выборов президента партии. Эта должность была закреплена за Волей, хотя он и не мог выполнять свои функции. Пока врачи поддерживали его жизнь аппаратами, любой другой претендент рассматривался бы как узурпатор, а его посягательство на этот пост – как кощунство.

И это та же священная воля – журналистский инстинкт Вайлемана не допускал другого вывода, – которая была ответственна за смерть Моросани и чья публичная репутация и по сей день защищалась всеми средствами вплоть до убийства и нанесения смертельного удара, если понадобится.

Партийный съезд, как и каждый год, под аплодисменты направлял для него приветственное послание с пожеланием выздоровления, хотя все знали, что это послание до него не дойдёт, а упомянутое выздоровление никогда не наступит. Если верить слухам, растительное существование Воли длилось лишь потому, что никто не хотел взять на себя ответственность за отключение аппаратуры. В завершение делегаты споют национальный гимн, все его куплеты; кто не знал его наизусть, того брали на неодобрительную заметку. Вообще всякая отличительность или неотличимость играли в торжественной мессе центральную роль, уже по одному тому, какое место отводилось делегату, можно было считывать, какой у него был внутрипартийный статус и может ли он претендовать на важный пост. Вайлеман решил завтра попытаться найти в зале Маркуса; как один из руководителей Управления правопорядка он должен был за этот год продвинуться на несколько столов вперёд.

Он только принялся за вторую булочку, как в его голове возникла мысль, ещё не готовая мысль, но её зачатки, конец нити, за который надо очень осторожно тянуть, чтобы не порвать и снова не потерять эту идею.

Завтра будет торжественная месса, с этого начались его рассуждения. Все важные люди конфедеративных демократов будут на стадионе Халлен. И Маркус тоже.

А это значило… Это означало…

В день партийного съезда КД, это знал всякий, кто хоть немного ориентировался, во всех швейцарских высоких кабинетах становилось пусто и сиротливо, и для всех мелких сошек наступало время обстоятельной кофе-паузы. В Управлении правопорядка будет то же самое, и секретарша Маркуса, мышеподобная фройляйн Шварценбах будет бить баклуши или размахивать алебардой в своей компьютерной игре, а фройляйн Шварценбах определённо не была самой яркой звездой на интеллектуальном небосклоне. Он ещё тогда удивлялся, как так Маркус, который любил производить на людей впечатление всем, что касалось внешности, удовлетворился такой нерепрезентативной сотрудницей и не подыскал себе чего-то помоложе и поприличнее. Но, может, её слабые стороны его как раз устраивали, потому что давали ему возможность тем ослепительнее сиять в своём превосходстве. Когда он был ещё мальчиком…

Не отклоняться.

Фройляйн Шварценбах.

Если кто-то и имеет полное представление о личной жизни Маркуса, то она. Секретарши всегда знают про своего шефа больше, чем те догадываются. Она наверняка сможет ему сказать, откуда Маркус и Элиза знают друг друга. Это будет непросто – подступиться к теме незаметно, но если он, бывалый журналист, не сумеет вытянуть у неё из носа всех червей… Почему, собственно, так говорят – «вытянуть из носа всех червей»? Как пришли к такому обороту речи?

Не терять нить.

То было рискованно, конечно, но кто не отваживается, тот не побеждает, и если когда-то его план и имел реальный шанс, то лишь завтра. Короткий визит в Управление правопорядка – и оттуда сразу же назад, в своё убежище. Лучше всего было бы показать мышке-секретарше фото Элизы, тот документальный снимок на паспорт, который он взял из ночного столика Дерендингера, и посмотреть, как она на него среагирует. Незаметно, разумеется, ему нельзя действовать как сыщику, это сразу породило бы недоверие. Придумать какой-нибудь предлог. И для Труди придумать какую-то отговорку; иначе она в своём материнском попечительстве не выпустит его из дома одного. Может, сказать ей…

В замочной скважине двери повернулся ключ.

– Я принесла нам на полдник шоколадные пирожные с кремом, – сказала Труди. – Я знаю, такое теперь даже говорить нельзя, но ведь мы же как-никак в Швейцарии.

– Очень элегантно, твоя новая причёска, – сказал Вайлеман, хотя при всём желании не смог бы обнаружить никакой разницы с тем, что было.

– Всё ради тебя, – сказала Труди.

38

Пятница, 31 июля. День торжественного заседания.

Вайлеман всё ещё нетвёрдо стоял на ногах, но вместе с тем чувствовал себя полным энергии, чего с ним уже давно не было – возможно, причина была в выбросе адреналина из-за приключения, которое он запланировал. Как средневековый рыцарь, который планирует вылазку из осаждённого города, подумал он, и сам поневоле рассмеялся этому сравнению; когда он посмотрелся в зеркало Труди в ванной – модель Сторъёрм, – выглядел он никак не рыцарем – в старомодной полосатой пижаме, унаследованной от одного из её покойных мужей.

Бриться ему не понадобилось, чудо-крем и впрямь исправно функционировал, но волосы он расчёсывал с особой тщательностью, ведь он хотел произвести благоприятное впечатление. Рубашка, к счастью, снова была его собственная, Труди её постирала и отгладила. Но всё остальное непринуждённое старьё, которое он надел тогда для поездки в экскурсионном автобусе, сегодня решительно не годилось. Поэтому он отрыл во вдовьем гардеробе Труди неброский серый костюм, консервативный покрой которого был в самый раз для того, что он задумал. Чтобы на улице не бросаться в глаза, он нацепил себе на лацкан ещё и подаренный ему значок с гербом кантона Аргау.

Когда в полном облачении вышел в кухню, Труди сказала:

– Ты хорошо выглядишь. Только я бы повязала другой галстук.

Я бы тоже, подумал Вайлеман, но все остальные ещё ужаснее. Вслух же сказал:

– Подбери мне другой, Труди! Я уверен, у тебя вкус лучше, чем у меня.

Она с воодушевлением передекорировала его, принесла ещё платок для нагрудного кармана и, гордая своим вкусом, нашла теперь, что выглядит он настоящим джентльменом.

За завтраком она ещё пыталась убедить его, чтоб взял её в сопровождение; даже если это затянется надолго, ей не составит труда скоротать время, в теперешних медицинских кабинетах много интересных журналов, есть что почитать. Для запланированной поездки в город у него не нашлось лучшего объяснения, кроме визита к его домашнему врачу; дескать, к счастью ему удалось срочно записаться к доктору Ребзамену на приём, он хотел бы у него, как и советовала ему Труди, обследоваться с головы до ног, хотя и не думает, что его мучило что-то серьёзное, кроме общей усталости, но лучше, конечно, провериться, «в этом ты совершенно права».

– Ну почему мне нельзя пойти с тобой?

Совершить одну короткую поездку на трамвае самостоятельно – это было бы для него хорошей тренировкой, ведь ему хотелось поскорее вернуться в форму, чтобы потом они могли вместе делать всякие приятные вещи.

– Ты имеешь в виду экскурсию в монастырь Фар? – спросила она, и он ответил ей в своём лучшем дон-жуанском тоне:

– Совсем не обязательно, чтобы это был монастырь, если ты понимаешь, о чём я, Трудэли.

Она блаженно захихикала и почти уже подчинилась. Но – сделала ещё одну последнюю попытку – ведь она чувствует себя в ответе за него, и если он ещё раз потеряет сознание посреди улицы, она себе этого никогда не простит.

– После твоего общеукрепляющего чая я наверняка продержусь, – сказал он, хотя знал – как поётся в старом швейцарском гимне, «не бледнея перед опасностью, в радости и под ударом смерти», – что тем самым приговаривает себя самое меньшее ещё к трём стаканам её домашней ромашково-имбирно-шиповниковой смеси. Он ещё до первого глотка чувствовал, что выйдет у Главного вокзала и сразу же отправится в туалет, хотя они там за «пописать» берут теперь столько, сколько раньше стоил каравай хлеба.

Труди настояла на том, чтобы проводить его хотя бы до трамвайной остановки, и это ему было даже кстати, так он мог попросить её расплатиться её кредиткой в автомате за его суточный проездной; только такие билеты были неперсонифицированными и не позволяли выяснить владельца – иначе как через способ оплаты. У него был свой проездной, действующий с 9 часов утра, но он был с чипом, и он оставил его у себя дома вместе со всем остальным, что отслеживалось электронным способом. От ненужных трат он испытывал досаду, хотя в его ситуации преувеличенная бережливость, разумеется, была абсурдной; у него действительно были проблемы куда более серьёзные.

Трамвай тронулся, и Труди послала ему воздушный поцелуй, сдув его с ладони. Он сделал вид, что не заметил этого китчевого жеста; ответить ей тем же показалось бы ему слишком смехотворным.

Он использовал короткую поездку, чтобы ещё раз мысленно пройтись по своему плану. Если он всё сделал правильно, как он надеялся, то никто не мог знать, что он сидит сейчас в четырнадцатом трамвае, хотя в этой стране стало чрезвычайно сложно находиться где-то в пути и оставаться при этом анонимным. Вчера, в первоначальном воодушевлении, он ещё верил, что ему не составит труда незаметно съездить в город и потом вернуться в Зеебах, но сегодня он уже не был так уверен. Очень многое могло пойти не так, как он рассчитывал, он мог угодить в ту всеобщую проверку личности, их стали часто устраивать без видимых причин – «выслеживание нелегальных иностранцев», так это называлось, – с ним мог произойти несчастный случай, для этого достаточно было споткнуться о бордюрный камень, или… Сотня возможных случайностей – и любой из них довольно, чтобы с его головы слетела шапка-невидимка его анонимности – и он стал видимым. Как лис, думал он, которому приходится покинуть свою нору, не зная, где его подстерегает свора охотничьих собак. Причём «лис» – неудачное сравнение, лисы хитрые звери, а он уже не раз вёл себя как легкомысленный идиот. Правда, тот факт, что у него уже давно не было друзей, мог бы быть преимуществом; такой вынужденный отшельник, как он – раньше это называлось «бобыль», и почему, собственно? – мог не бояться, что встретит по дороге знакомых. В последний момент он ещё и нахлобучил на себя соломенную шляпу второго мужа Труди, надо было как-то защититься от солнца, да и пластырь у него на затылке тоже незачем было показывать всем подряд, но, разумеется, главная задача при этом была другая: камеры видеонаблюдения прикреплялись как правило на высоте метра в три, а под таким углом поля шляпы немного прикрывали его лицо. Только он строго-настрого приказал себе не озираться в поисках приборов электронного наблюдения, ведь сверхосторожность тоже делает человека подозрительным.

Вообще: раз уж он решился на экспедицию в город, нечего без конца размышлять о том, что при этом может произойти непредвиденного. Надо – значит, надо. Сегодня и только сегодня его план имел шанс на успех, сегодня был единственный день, когда он может прийти в офис к своему сыну и гарантированно не встретит его там. Ему нужны ответы, этого не миновать, и он должен для этого задавать вопросы; иначе ему придётся, говоря словами Труди, всю жизнь потом упрекать себя.

Доехав до Главного вокзала, он почувствовал, что отлучка в туалет не только необходима, но даже безотлагательна. Но потом оказалось, что он не может туда попасть, кредитной карты у него при себе не было, а автомат для наличных денег на турникете не работал – видимо, слишком редко использовался. Пришлось ему сунуть монету в руку неизвестно кому, чтобы он открыл ему доступ своей картой. Ну и цены у них тут были, абсолютно ростовщические. После этого, помыв руки, он ещё раз проверил, правильно ли он разместил маленькую фотографию во внутреннем кармане чужого пиджака так, чтобы она сразу оказалась под рукой. Он пару раз повторил перед зеркалом ход своих движений и нашёл, что выглядело это неприметно.

В магазинчике лакомств в торговой галерее он купил красиво запакованную коробочку сливочных конфет и пустился с нею в путь к Казернен-штрассе, на которой Управление правопорядка занимало здание бывшего полицейского управления кантона. Раньше когда-то даже были протесты, почему эта территория не выставлялась на публичные слушания, хотя это было обещано – ради выигрыша в референдуме, – но с тех пор против решения высших инстанций уже давно никто не протестовал.

За стойкой приема на входе, как он и надеялся, никого не оказалось – в день торжественного заседания КД во всех управлениях было некоторое расслабление, – и на лестнице на второй этаж ему тоже никто не встретился.

«Маркус Вайлеман, зам. директора. Приёмная». Бюрократически скромная табличка не подходила к размерам преувеличенного эго его сына; ещё в третьем классе Маркус закрепил на двери своей комнаты листок бумаги, на котором под раскрашенной короной значилось: «Король Маркус, вход подданным воспрещён».

Вайлеман ещё раз проверил, как сидит его галстук, снял соломенную шляпу и постучался.

Фройляйн Шварценбах среагировала на его появление не очень радостно, видимо, неожиданный посетитель помешал ей перейти в компьютерной игре на более высокий уровень.

– Ваш сын сегодня больше не появится у себя, ведь они все на стадионе Халлен.

Но коробочка сливочных конфет – «маленький знак внимания, ведь вы так приветливо принимали меня в мой прошлый приход» – быстро оказала своё действие. Она, наверное, не привыкла получать признание, уж от Маркуса точно не дождёшься, и от благодарности даже смутилась.

– Ну зачем вы, это совсем лишнее, – сказала она, и что ей ужасно жаль, что он пришёл напрасно.

– Это была моя собственная ошибка, – уверял Вайлеман. – Я должен был подумать о партийном съезде. Вы совершенно правы, это было очень глупо с моей стороны – забыть о таком.

– Я не говорила «глупо». – Сама мысль, что она могла бы допустить такую оплошность, была для мышки мучительна.

– Но это было бы справедливо. Иногда я не на шутку удивляюсь, где моя голова. Извините меня, я вам помешал.

Он направился к двери и уже взялся за ручку – этот спектакль действительно давался ему всё легче, – но потом ещё раз остановился и обернулся к ней:

– Пока я не ушёл: вас не затруднит принести мне стакан воды? Погода хотя и прохладнее в последние дни, но всё равно… В мои годы…

Он получил не только свою воду, но ещё и кофе – без спросу. – Как в прошлый раз, двойной эспрессо, без сливок, без сахара? – спросила фройляйн Шварценбах, и когда он многословно нахваливал её за то, что она приметила и запомнила его предпочтения – «в вашем лице мой сын заполучил явно самую лучшую секретаршу во всём учреждении!» – тут она под его непривычными комплиментами преобразилась и зарделась так, будто её приласкали. Будь она не мышка, а кошка, она бы уже опрокинулась на спину и задрала вверх все четыре лапки.

Он настоял на том, чтобы она сделала кофе и для себя – «если у вас не слишком много работы», – и скоро они доверительно сидели у столика неудобного соснового уголка и посасывали сливочные конфеты. Можно было подумать, они старые знакомые, а ведь именно это и было целью его репетиций.

39

После того, как темы погоды – «Надеюсь, и первое августа будет не хуже!» – и партийного съезда – «Вы там когда-нибудь тоже присутствовали?» – были исчерпаны, Вайлеману показалось, что пришло время для его заготовленного текста.

– Вообще-то даже хорошо, что моего сына сегодня нет, – сказал он. – И я могу попросить у вас совершенно секретно совета. Ведь в следующем месяце у него день рождения…

– Шестнадцатого. Он Лев. – Мышка явно гордилась тем, что помнит это наизусть.

– Да, верно. И я до сих пор никак не могу придумать, что ему подарить. Вы как его ближайшая сотрудница наверняка хорошо его знаете, может, давно уже лучше, чем я, и уж точно можете дать мне совет. Женщины в таких вещах куда изобретательнее, чем мы, мужчины.

Фройляйн Шварценбах с удовольствием бы помогла милому господину Вайлеману, но к её великому сожалению она в этой теме так же беспомощна, как и он. К сожалению, сказала она и сделала такое печально заострённое мышиное личико, к сожалению, её шеф никогда не говорит с ней о личном.

Вайлеман кивнул:

– Уж это он умеет: быть сдержанным. Только один пример: я, конечно, знаю, что у него есть подруга, но представьте себе: он мне так и не представил её.

Более неприметно выдвинуть эту тему не первый план было бы невозможно, но его хитроумие не было вознаграждено. О подруге фройляйн Шварценбах ничего никогда не слышала; она покраснела от одной только мысли, что в жизни её начальника может быть что-то личное.

– Он всегда так сосредоточен на работе, знаете.

Вайлеман подтвердил, что Маркус ещё в школе отличался прилежанием.

– Вы, конечно, гордитесь вашим сыном, господин Вайлеман. О да, сказал он, даже очень он им гордится.

– Могу себе представить. Он такой чудесный человек. – Мышка, кажется, была немного влюблена в своего шефа. – Такой деловой и при этом такой скромный.

– Это вы точно подметили, – сказал Вайлеман. – Скромность ещё в детстве была самым важным его качеством.

– Знаете, кого он мне напоминает? – От сильного смущения фройляйн Шварценбах сунула в рот ещё одну сливочную конфетку, не успев дососать предыдущую.

– Можно, я отгадаю? Штефана Волю. – Не нужно было уметь читать чужие мысли, чтобы знать, кого она имела в виду, и не только из-за плаката на стене, вставленного в рамку: Воля в образе Вильгельма Телля, «Сильный сильнее всего в одиночку», с личным посвящением. О том, что господин партийный президент – её идол, она уже поведала ему в прошлую их встречу.

– Значит, вы тоже замечали их внешнее сходство?

Нет, он бы предпочёл здесь не видеть сходства. Хотя он и был не слишком высокого мнения о характере своего сына, но если Воля действительно несёт ответственность за убийство Моро-сани… Ради своей карьеры Маркус пошёл бы на многое, но всё-таки не на такое.

– Вы умная женщина, фройляйн Шварценбах, – уклонился он от ответа. Такое можно сказать женщине всегда, на это ещё ни одна не возразила.

– Они оба такие… такие самоотверженные. Всегда всё только в интересах страны. Вы знаете, что господин Воля вообще не хотел становиться президентом партии?

Он настолько не хотел им становиться, подумал Вайлеман, что ради этого пошёл на убийство.

– Его вынудили занять этот пост! Он не мог отказаться.

Кажется, она прилежно изучила официальную биографию Воли. Там чёрным по белому написано, что он за всю жизнь так и не смог ни от чего отказаться. Какие только посты ему не доставались, а их за его карьеру было много, всякий раз он вступал на них исключительно из чувства долга, которое его вынуждало. Только в Федеральный совет он никогда не выдвигался, из скромности, сказала бы, наверное, фройляйн Шварценбах, тогда как Вайлеман полагал: потому что ему было всё равно, кто там под ним изображает руководство страной.

Но ему не хотелось говорить о Воле, ему хотелось выяснить, что связывает Маркуса и Элизу. Итак, новый заход.

– Ну и как вам это – работать на моего сына?

– Чудесно, в самом деле чудесно. Это так… – Подыскивая подходящее слово, фройляйн Шварценбах бессознательным жестом разглаживала себе волосы, хотя они были подстрижены так коротко, что не могли поменять положение. – …так интересно, – завершила она фразу.

У Вайлемана было впечатление, что она хотела сказать что-то совсем другое.

– Но и вместе с тем и трудно, я полагаю. Много переработок.

Она отрицательно помотала головой:

– Вообще нет, напротив. Ваш сын следит за тем, чтобы я вовремя заканчивала свой рабочий день. Чтобы я успевала на ранний поезд на Устер. Я живу в Устере, знаете.

– И он потом тоже уходит домой?

Фройляйн Шварценбах среагировала так возмущённо, будто он обвинил Маркуса в чём-то неприличном.

– Разумеется, нет! Ведь у него столько работы. Однажды я вернулась после девяти часов, мне пришлось снова возвращаться в Цюрих, потому что я забыла здесь в приёмной портмоне, и в его кабинете всё ещё горел свет. Я тогда постучалась, хотела только спросить, не приготовить ли ему быстренько кофе, так он прямо наорал на меня.

– Бедняжка.

– Нет-нет, – поспешно сказала фройляйн Шварценбах, – это же была моя вина. Потому что я помешала в его концентрации. Кстати: свой кофе ваш сын пьёт совсем иначе, чем вы. Не такой крепкий и всегда с молоком и сахаром. Но вы это наверняка знаете.

Вайлеман этого не знал, но такая слаботочная бурда была в духе Маркуса.

– Ваша работа наверняка требует от вас больших знаний, – продолжал он докапываться.

– Не очень. Ведь я делаю только то, что попроще. Для более сложного… – Она осеклась и покраснела. Кажется, из неё вырвалось то, чего ей нельзя было говорить.

– Да?

– Нет, ничего, – быстро сказала она. – Вообще ничего. Возьмите ещё конфетку! Так мило с вашей стороны, что вы их принесли.

Тогда, когда он делал свои самые первые репортажи, один опытный коллега дал ему совет, который потом не раз подтверждался: «Самые честные ответы ты получишь тогда, когда они думают, что ты уже всё знаешь».

– Хорошо, что вы так деликатны, – сказал он поэтому. – Весьма похвально. Но я, разумеется, знаю, как обстоят дела. У нас с Маркусом нет тайн друг от друга.

Это была пока что самая большая ложь дня.

Фройляйн Шварценбах с облегчением улыбнулась ему.

– Тогда вы ведь знаете, о чём я. Поэтому у него кабинет с двумя дверьми.

– Да, верно, с двумя дверьми, – сказал Вайлеман. Он понятия не имел, что она хотела этим сказать.

– Я ещё удивлялась, почему он принял вас через эту приёмную, а не через ту, другую. Ведь вы же его отец.

Другая приёмная?

– Он тогда не знал, что я приду.

– А, вот в чём дело, – с облегчением сказала она. – А то бы он непременно передал на входной пост, и вас бы направили к госпоже Барандун, а не ко мне.

А это ещё кто такая?

– Все важные люди проходят к нему с её стороны. – Она испуганно поднесла ко рту ладонь: – О, извините, я не хотела этим сказать, что вы не важный человек.

– Я рад, что так получилось, иначе бы я не познакомился с вами, а только с этой… Как там её зовут?

– Госпожа Барандун.

– Нет, я имею в виду её имя. Маркус мне говорил, но я с каждым годом становлюсь всё забывчивее.

– Элизабет.

– Иногда мозг превращается в самое настоящее сито, – он ударил себя по лбу ладонью, но счёл, что жест мог показаться ей преувеличенным, и сделал вид, что просто хотел почесаться. – И как это всё отлажено, с другой приёмной?

– Вам же рассказывал сын.

– Да. Но только в принципе. Мне интересно, как это в деталях. В моё время ничего такого не было.

– Здесь в Управлении такое только у высшего начальства.

– Один вход для важных людей, и второй…

– Это из-за секретности, – объяснила фройляйн Шварценбах. – Здесь много такого, что весьма скрытно.

– Это ясно. Но всё же кое-чего я не понимаю: почему не вы отвечаете за важных людей?

– Потому что… потому что… – Нижняя губа фройляйн Шварценбах задрожала. – Я рада уже одному тому, что вообще могу здесь работать, – отважно сказала она. – Раньше-то я была в отделе контроля жителей.

Он явно задел её больную рану и решил подсыпать на неё ещё немного соли, как предлагала та женщина в камере пыток.

– Тогда мне разумнее будет спросить у госпожи Барандун, нет ли у неё какой идеи насчёт подарка ко дню рождения. Зайду-ка я к ней прямо сейчас.

– Её сегодня нет. – Мышка не могла полностью спрятать свою ревность. – Она тоже на стадионе Халлен.

– А я и не знал, что и секретарше можно туда…

– Мне вот, например, никогда нельзя было туда! – вырвалось у фройляйн Шварценбах. – Хотя я работаю здесь дольше неё. – Казалось, она сейчас расплачется, но она взяла себя в руки и быстро встала: – Но мне сейчас действительно пора вернуться к работе, – сказала она дрожащим голосом. – Дел очень много.

– Разумеется. Я слишком долго отнимал вас от дел. – Вайлеман тоже поднялся. – Не выдавайте моему сыну, что я здесь был. А то он будет надо мной смеяться, что я решил явиться именно сегодня. И с подарком это ведь тоже должен быть сюрприз. Если вам что-то всё-таки придёт в голову, позвоните мне, пожалуйста. Погодите, я оставлю вам мою визитную карточку.

Он стал искать несуществующую визитную карточку:

– Куда же я её засунул! Что-то я становлюсь всё рассеяннее! – и тут сделал вид, будто только сейчас сообразил, что он находится в Управлении правопорядка: – Да у вас ведь наверняка есть мой адрес в вашем компьютере, – и, убирая руку из внутреннего кармана, он прихватил между двумя пальцами маленькую фотографию и выронил её как бы нечаянно.

– Вы что-то уронили, – сказала мышка.

– Правда? Не будете ли вы так любезны поднять? А то моя спина не позволяет…

Фройляйн Шварценбах нагнулась, подняла с пола паспортное фото. Взглянув не него, она сделала такое ошарашенное лицо, что Вайлеман понял: эта часть плана сработала.

– Вы знаете эту даму?

– Разумеется.

– Эту фотографию дал мне сын.

Казалось, это ещё больше поразило фройляйн Шварценбах.

– Вот видите, как важна для него работа, – сказала она. – Свою подругу он вам не представил. А фото госпожи Барандун – пожалуйста.

40

Элиза.

Элизабет Барандун.

Элиза.

«На самом деле меня зовут совсем иначе», – так она сказала. Элиза, которая была секс-терапевтом и секретаршей в Управлении правопорядка. Или ни то и ни другое. Или то и другое вместе. Элиза, которая после крематория поджидала Вайлемана и пригласила его к себе домой. Они вместе пили Сент-Амур, святую любовь. Она была его партнёршей по выяснению правды. И всё это время обманывала его. Элиза, которая знала, как пахнут пачули. У которой был ключ от квартиры Дерендингера, хотя она не посещала клиентов на дому. А как удивлённо она сказала: «Да? У тебя сын в Управлении правопорядка?» И при этом её звали Элизабет Барандун, и она была секретаршей Маркуса. Его секретаршей для важных людей. «Здесь много такого, что весьма скрытно», – сказала фройляйн Шварценбах.

Тут было много такого, что никак не сходилось одно с другим.

Слишком много.

Как только он вернётся в Зеебах, наметил себе Вайлеман, он первым делом погуглит её имя. Барандун. «Мне понадобится твой компьютер», – скажет он Труди, и она не будет иметь ничего против, но сперва спросит у него, как прошёл визит к врачу. «Доктор Ребзамен был мной очень доволен, – скажет он ей. – С моим здоровьем всё в порядке. Надо только дать себе ещё немного покоя». Но Труди очень любопытна, она этим не ограничится, а будет расспрашивать о деталях и пожелает знать во всех подробностях, какие обследования доктор Ребзамен провёл с ним и с каким результатом. Надо будет ещё что-нибудь придумать. Как там это называется, когда тебя сажают на велостанок и замеряют сердцебиение, пока ты крутишь педали? И какое давление крови считается нормальным? Сколько-то там на сколько-то, ему следовало бы действительно подготовиться получше. И про пластырь он забыл, чтобы приклеить его на сгибе локтя и сказать потом, что у него брали кровь из вены.

Он весь был в растерянности, в полной растерянности, ни к какой трезвой мысли не способен. Если всё так, как сказала эта мышиная фройляйн, если это правда…

Она ни на секунду не усомнилась, сразу сказала: «Это госпожа Барандун». Но ведь это была Элиза, это же было фото Элизы, снимок на паспорт, который он нашёл в ночном столике Дерендингера, как он мог там оказаться, если это был снимок кого-то другого – женщины по имени Элизабет Барандун?

Элизабет, а не Элизы.

Хотя: не так уж сильно и различались эти два имени.

Но секс-терапевт и секретарша из Управления правопорядка – тут разница очень большая.

По телевизору – а что ещё делать, когда не можешь заснуть, а для чтения слишком устали глаза? – по телевизору он однажды видел за одну неделю два фильма с одной и той же интригой: близнецы, разлучённые при рождении, встречаются уже взрослыми, и все люди удивляются их сходству. Но в действительности такого не бывает, только в плохих сценариях, когда авторам больше ничего не приходит в голову. Это не могли быть две разные женщины, это была одна и та же, называй её хоть Элиза, хоть Элизабет, хоть Барандун, хоть Незнамокто.

Надо будет зайти в Гугл, задать «Барандун, Элизабет», подождать ноль целых, ноль десятых секунды, и будет десять тысяч результатов, это не столь уж редкая фамилия, но уж он найдёт ту, что нужно. Наверное, будет и фото, теперь всегда есть фото; когда он нагуглил себя самого, из идиотского тщеславия, то в лицо ему ухмылялась его юношеская фотография, ископаемый снимок, который давно перестал быть правдой. С Гугла он бы начал, а потом искал всё дальше, он докопался бы до самой сути, он провёл бы самый основательный поиск, он разгадал бы загадку, хотя пока что даже не представлял себе, как бы он действовал, как бы он узнал, что правда, а что нет, или всё ложь, или…

Почему трамвай ползёт так медленно? Его так и подмывало пройти вперёд к водителю, постучать ему в стекло и крикнуть: поддай же газу, наконец, или как там это называется у трамвая, но от этого было бы мало проку, потому что водители в их униформах давно уже были всего лишь декорацией, трамваи ездили сами, но людей не увольняли только потому, что пассажирам спокойнее было видеть кого-то за рулём. И ещё потому, чтоб не ухудшать статистику по безработице.

С чего он вдруг упёрся в статистику безработицы?

Надо сосредоточиться. Логически проанализировать факты, хотя, казалось, дело было лишено логики, одно с другим никак не сходилось, перепутались два разных паззла, кто-то смешал их вместе, хочешь собрать картинку горы Маттерхорн – и вдруг получаешь половинку Моны Лизы. Мона Лиза. «Как Элиза в Моей прекрасной леди, – сказала она. – Это подходит к моему ремеслу». Она же это сказала, чёрт возьми, и он же это слышал.

Больше он не покинет квартиру Труди, так он решил, пока не найдёт объяснение всему, ведь объяснение всегда есть, просто он сейчас туповат для того, чтобы найти его, мозги у него немного заржавели, подсохли, это от жары, от солнца, самый жаркий июль с тех пор, как ведутся наблюдения, не удивительно, что он угодил в больницу. Впредь он больше никуда с непокрытой головой…

Соломенная шляпа, чёрт, соломенная шляпа покойного мужа Труди, он её в волнении забыл, она осталась висеть где-то на вешалке в приёмной Маркуса – «А что это за шляпа там на вешалке?» – ну ладно, подумаешь, катастрофа, если Маркус её там увидит, нет никаких оснований, почему он должен связать её со своим отцом, а фройляйн Шварценбах не выдаст его посещения, это она ему обещала. Но Труди спросит про шляпу, и ему придётся сказать, что он забыл её в приёмной у врача, и… Нет, так не пойдёт, она захочет её вернуть, зайдёт к врачу и узнает, что он там вообще не был. Надо придумать какую-то другую историю. Ему надо было пройтись по воздуху, да, это убедительно, ему нужен был свежий воздух после всех этих медицинских обследований, и он пошёл по берегу Лиммата, тут порывом ветра и сдуло его соломенную шляпу… Слабовато. Но пока он доберётся до Зеебаха, в голову ему придёт что-нибудь получше.

Почему, чёрт, эта женщина с детской коляской не может выбираться из трамвая порасторопнее? Она задерживает весь трамвай. Они ещё не доехали даже до Шафхаузер-плац, а ему скорее надо к компьютеру, он намерен кое-что предпринять, до что угодно, всё было лучше, чем сидеть здесь, впустую гоняя мысль по кругу.

«Элиза» и «секс-терапевт», два этих слова он уже гуглил однажды, сразу после того, как познакомился с ней, и никаких вразумительных результатов не получил, всё время подворачивалась только какая-то женщина из Австрии, которая предлагала курс «Slow Sex». Тогда его это не озадачило, он думал, в таком деле не размещают объявлений и не организуют профсоюзы, полагаясь только на рекламу из уст в уста. Он даже помнил, что его тогда позабавила собственная формулировка, «из уст в уста», это звучало непристойно применительно к такому делу. То, что поисковик не выдавал никаких результатов, могло корениться в том, что под этим ключевым словом ничего и не было, а на нет и гугла нет.

Но ведь и на запрос Всем боссам босс тоже ничего не находилось.

Элиза с самого начала водила за нос. Но зачем?

Если она не была секс-терапевтом, откуда она тогда знала Дерендингера?

«Час от часу не легче мне, и словно голова в огне». Его рассудок, если он у него ещё оставался, ни на что больше не годился и вместо ответов подсовывал ему лишь цитаты из Гёте.

Правда, он хотя бы ещё помнил, кто такой Гёте. Нынешняя же молодёжь…

Сосредоточься, Вайлеман!

Начать не с Элизы, а с Маркуса. Который знал Элизу, даже очень хорошо знал, он своими глазами видел, как доверительно они обращались друг с другом. Если она, собственно, и была госпожа Барандун, то в этом не было ничего особенного, шеф, имеющий близкие отношения с секретаршей, это уже стало почти нормой, тем более, что она так привлекательна. Вайлеман и сам недавно играл с мыслью…

Маркус.

Если Маркус знал Элизу – почему он думает «если»? Нет никаких «если»! – поскольку Маркус знал Элизу, было вполне возможно, что он и в первый приход Вайлемана в Управление правопорядка уже знал, о чём шла речь; может, фотомонтаж с Авербахом и двумя мужчинами уже был ему знаком, ведь Элиза его отсканировала и могла переслать ему. Маркус не подал виду, но это всегда было ему свойственно, он ещё в детстве любил знать больше, чем взрослые. Как тогда, они все вместе сидели за завтраком, Маркус, Дорис и он; Маркус уже выпил свой стакан, Вайлеман ясно видел перед собой белые «усы» от молока на верхней губе сына, и тот как бы между прочим сказал: «Кстати, я выдержал приёмные испытания в гимназию». Хотя письма из школьной канцелярии ещё не было, оно пришло лишь два дня спустя. Он так и не выдал им, откуда ему это стало известно, и позже не сознался, но по нему было заметно, какое удовольствие доставляет ему это знание. Маркус собирал секреты, как его соученики собирали модели машинок или автографы футболистов, а люди не меняются, не основательно меняются, каким был в детстве, таким и останешься взрослым, в этом Вайлеман убеждался не раз.

Маркус нашёл подходящую работу для своего таланта, уже хотя бы потому, что никто толком не знал, чем они там занимаются в своём Управлении правопорядка. «Какие у вас есть возможности?» – спросил он его, и Маркус ответил: «В принципе любые, какие нам понадобятся». Действительно ли он при этом ухмыльнулся или это только показалось Вайлеману? Нельзя уже доверять собственным воспоминаниям, а таким в особенности.

На Элизе было платье бирюзового цвета, а Маркус был в белом смокинге.

«Управление правопорядка». И это словосочетание надо бы погуглить, посмотреть, что они сами о себе рассказывают, пусть это и неправда или лишь часть правды. Официальные инстанции всегда умели сформулировать свои дела на волосок от правды, раньше он даже коллекционировал их эвфемизмы, «оптимизация поступлений в госбюджет» вместо «повышения налогов» или «парк размещения отходов» вместо «мусорной свалки».

«Высшая мера наказания» вместо «смертной казни».

Управление правопорядка отвечало за порядок, а кто же будет что-то иметь против порядка, тем более в Швейцарии, «порядок – это уже полдела» – эти укоризненные слова первой учительницы он помнил и до сих пор: когда он рылся в своём пенале в тщетном поиске точилки для карандашей или ластика. Но что же это за порядок, о котором шла речь в этом управлении, нигде не говорилось, есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам.

Он это выяснит, решил Вайлеман. Он всё разузнает.

И потом – они как раз доехали до Мильхбука – около него вдруг возник мужчина в джинсах и коричневой кожаной куртке и сказал:

– Контроль. Ваши билеты предъявите, пожалуйста!

41

Вайлеман автоматически сунулся в карман брюк, где обычно всегда лежал мобильник, в футляре которого был проездной, действующий с 9 часов утра. Но в кармане было пусто. Только тут он снова вспомнил, что его проездной вместе со всеми остальными электронно-читаемыми документами лежал у него дома на письменном столе. В голове у него действительно был кавардак, и неудивительно – после всего, что он только что узнал. Он показал контролёру свой суточный билет и только хотел убрать его назад, как мужчина сказал:

– Минуточку! Позвольте!

Он взял у Вайлемана из рук билет и внимательно его разглядывал. Казалось, что-то в билете его озадачило.

– Я купил этот билет сегодня, – сказал Вайлеман.

– Несомненно, – контролёр произнёс претенциозное слово, которое никак не входило в обиходную речь цюрихца.

– Всего два часа назад.

– Несомненно, – ещё раз сказал контролёр.

– А он действителен в течение двадцати четырёх часов.

Мужчина в кожаной куртке, казалось, задумался над этим утверждением.

– Если он действителен, то действителен, – сказал он. – Но если он окажется недействителен…

– Оставьте ваш юмор, пожалуйста, для кого-нибудь другого! – Вайлеман по горькому опыту знал, что это никогда ничего не даёт – грубить людям «при исполнении», но он не для того сел в четырнадцатый номер, чтобы послужить контролёру в качестве развлекательной программы, уж не сегодня точно. Он хотел забрать у него свой билет, но контролёр поднял руку вверх, как на школьном дворе, когда какой-нибудь садист заставлял младшего школьника прыгать за мячом.

– Спокойно, – сказал он. – В спокойствии вся сила.

Казалось, он любил выдавать сентенции.

– Чего вы, собственно, хотите от меня?

– Сейчас это выяснится. Пауль, поди-ка сюда!

Его коллега, который в это время проверял билет у другого пассажира, был кругловатым пожилым господином с плешью и выглядел так уютно, как будто он весь день расхаживал в войлочных домашних тапках.

– Что такое?

– Взгляни-ка своим орлиным глазом на этот билет, – сказал мужчина в кожаной куртке. – Ничего не примечаешь?

Его коллега обстоятельно достал футляр с очками, надел узкие очки и изучал билет.

– Ты думаешь?.. – спросил он.

– Я думаю.

Уютный пожилой господин испытующе потёр этот маленький кусочек плотной бумаги между большим и указательным пальцем, задумчиво покачал головой и сказал:

– Может быть.

– Вот именно.

Вайлеман казался сам себе пациентом больницы, у постели которого врачи обсуждают его диагноз и при этом не обращают на него никакого внимания, как будто его вообще нет в палате.

– Что вам не подходит в моём билете? – спросил он.

– О, мне всё очень подходит. Я им даже залюбовался. Качество класса А. Вы его сами напечатали или у кого-то купили с рук?

– Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Он не понимает, о чём я говорю, – с сарказмом повторил контролёр. И к своему коллеге: – Сколько раз ты уже слышал эту фразу?

– Часто слышу, – сказал толстый.

– Почему они все говорят всегда одно и то же, когда их поймаешь?

– Может, она им кажется волшебным заклинанием.

– Хорошо, – мужчина в кожаной куртке засмеялся. – Волшебное заклинание! Фокус-покус-фидибукс! И вот уж у нас помидоры перед глазами, и мы принимаем чек из магазина за общий проездной билет.

Оба считали себя конферансье, развлекающими публику.

Остальные пассажиры в трамвае даже не старались скрыть свой интерес и наблюдали за этой сценой так внимательно, будто она состоялась для их развлечения. В скучной поездке в отдалённый квартал не каждый день тебе предлагают такое шоу.

Чтобы больше не привлекать к себе внимание, Вайлеман задал следующий вопрос очень тихо:

– Что с моим билетем может быть не в порядке?

– Что-что? – переспросил контролёр и приставил к уху ладонь.

– Вы меня очень хорошо поняли!

– Услышать я вас услышал, но понять я вас не могу. Не можете же вы всерьёз думать, что вам сойдёт с рук эта подделка.

– Подделка?

– Сделано чисто, это я должен признать. Действительно впечатляет, какие возможности есть у нынешних принтеров. Но всё равно подделка, ничем не лучше купюры в девяносто девять франков.

– Девяносто девять девяносто, – сказал толстый, и снова его коллега был в восторге от такой шутки. Оба даже захлопали в ладоши. Ещё немного – и зааплодировали бы пассажиры.

Вайлеман постарался сохранять спокойствие.

– Этот билет я купил сегодня в одном из ваших автоматов.

– Это утверждение не делает ваш билет более настоящим, – сказал контролёр. – Пауль? Ты же недоучившийся юрист.

Его коллега откашлялся, прежде чем ответить, может, потому, что теперь это становилось официальным.

– Использование одного из средств общественного транспорта без действительного проездного документа.

– И сколько это будет?

– Сто двадцать франков.

– Плюс?

– Предъявление поддельного проездного документа.

– И сколько это будет?

– Двести пятьдесят франков.

– Но только в случае?..

– …немедленной оплаты.

Вопросы и ответы следовали друг за другом всё быстрее. Они представляли собой хорошо сыгранный дуэт комиков.

– Минуточку, – сказал Вайлеман и встал, потому что заметил: пока он оставался сидеть, он автоматически казался побеждённым. – Этот билет не фальшивый!

Мужчина в кожаной куртке кивнул, как будто он ожидал такого ответа.

– Значит, вы это оспариваете?

– Ещё бы я это не оспаривал!

– Что не освобождает вас от оплаты. Скажи ему, Пауль, как это регулируется!

Старший вторично откашлялся.

– В случае, если при дополнительной проверке обнаружится, что требование транспортного предприятия было несправедливо, то пассажир имеет право на возмещение произведённой дополнительной платы за перевозку.

– Я и не подумаю о том… – начал было Вайлеман, но их разборку перебил гневный голос одного из пассажиров:

– А вы не могли бы продолжить вашу поганую дискуссию снаружи? Этот поганый трамвай уже целую вечность стоит на этой поганой остановке. У некоторых из нас есть и другие дела!

В пылу разборки Вайлеман и не заметил, но ведь и в самом деле: трамвай уже давно стоял у Звёзд Эрликона. Наверное, позади них уже скопились следующие трамваи.

– Вы готовы с нами выйти?

– Пожалуй, так будет лучше, – прорычал Вайлеман.

– Несомненно, – сказал контролёр.

Пока за ними не закрылась дверь, было слышно, как тот пассажир продолжал ругаться:

– Поганые безбилетники! Всегда одно и то же.

На остановке они привлекали к себе меньше внимания, просто трое мужчин, беседующих между собой.

– Итак, – сказал мужчина в кожаной куртке, – вы собираетесь платить?

Его коллега откашлялся:

– В случае, если при дополнительной проверке обнаружится…

– Ну хорошо, ну хорошо. – Вайлеман решил лучше подчиниться, чем ещё раз становиться объектом всеобщего внимания. – Хотя и совершенно смешно то, что вы утверждаете, но я просто заплачу. Только… Столько денег у меня при себе нет.

– Мы принимаем и кредитные карты.

– Карты у меня тоже при себе нет. Насколько я знаю, это делается и по приходному кассовому ордеру.

– Несомненно. После положенного выяснения личности. Могу я попросить у вас какое-нибудь удостоверение?

– Я оставил его дома.

– Он оставил его дома! – От сарказма контролёр прямо-таки пропел эти слова. – И вот я спрашиваю себя, почему это нисколько меня не удивляет? Сколько раз мы слышали с тобой эту фразу, а, Пауль?

– Слишком часто слышим, – сказал Пауль. – И как правило они называют потом фамилию Майер или Мюллер.

– Моя фамилия Вайлеман.

– Вы можете это чем-то подтвердить?

– Не вижу, почему я это должен. В конце концов, вы же не из полиции.

– И в этом вы тоже правы, – сказал младший контролёр. – Но мы можем в любой момент привлечь полицию, если вам это больше по душе.

– Не устраивайте здесь театр только потому, что вам примерещилось, будто мой билет ненастоящий.

– Мы можем обойтись и без полиции…

– Хотелось бы надеяться!

– …если вы готовы пройти с нами в наше подразделение. Там ваш билет очень быстро проверят на подлинность, и если всё в порядке…

– …то вы передо мной извинитесь.

– Несомненно, – сказал контролёр. – К счастью, наш центральный офис тут неподалёку. Итак, вы готовы?

Они не держали его, просто шли по бокам, слева и справа. Может, он бы и сбежал от них спринтерским рывком – как будто со своим тазобедренным суставом он был в состоянии бегать, – но Вайлеман пришёл к заключению, что будет проще исполнить желание этих двух комиков, чем спорить с ними. С проездным на 24 часа не могло быть никаких проблем, он своими глазами видел, как Труди покупала его в автомате. Но надо же было именно сегодня нарваться на двух этих идиотов!

На Валлизеллен-штрассе им попадалось поразительно много “допопо”, они стояли через каждые несколько метров в своей голубой форме. Они дошагали уже почти до Тургауэр-штрассе, когда Вайлеман сообразил, с чем это было связано: они приближались к стадиону Халлен, а ведь там сегодня собрался весь политический цвет Швейцарии; не удивительно, что меры безопасности были усилены.

– Уж не на стадионе ли Халлен находится ваш центральный офис? – спросил он. Маленькая шутка; никогда не повредит немного приподнять настроение.

– В подвале, – сказал мужчина в кожаной куртке. – В самом низу, в подвале.

42

Он схватил стул за спинку и с размаху ударил им о дверь. Полоска тонкой деревянной облицовки отщепилась, и под ней обнаружилось железо. Вайлеман бросил стул и, тяжело дыша, упёрся в непреодолимое препятствие. Ещё раз подёргал ручку двери, хотя знал, что это бесполезно. Дверь была заперта, закрыта наглухо. В исправительной тюрьме Пёшвис камеры запирались не так основательно.

В Пёшвисе он мог бы по крайней мере поговорить с адвокатом.

Они его арестовали, и самое безумное было то, что он поначалу даже не заметил этого, не услышал, как в скважине повернулся ключ, даже не обратил на это внимания, даже мысли об этом не возникло. Ведь в помещении, куда его привели те двое, не было ничего необычного, несколько стульев у стен в рядок, низенький столик с журналами, поднос со стаканами и графин с водой. На голых стенах – это, может быть, должно было привлечь его внимание – были следы от клейкой ленты, как будто картинки или плакаты, висевшие там, спешно сняли, чтобы переоформить помещение, построить декорацию приёмной, тогда как на самом деле…

Поначалу он ещё уговаривал себя, что дверь просто заклинило, дерево перекосило, или замок закрылся сам невзначай; если уж люди сами по оплошности могут оказаться без ключа снаружи от собственной квартиры, захлопнув дверь, о таких случаях часто приходится читать, то ведь было вполне возможно, что кого-то по недосмотру и заперли в комнате; когда они вернутся, то долго будут извиняться за это.

Он действительно так думал. В мультфильмах герои иногда прыгают через скалу в пустоту и радостно бегут дальше, перебирая по воздуху ногами, пока не глянут вниз и не обнаружат, что внизу пропасть и опоры нет. И только после этого падают.

– Только пять минут, – сказал мужчина в кожаной куртке, и вот прошло уже больше получаса.

Вайлеман снова поставил стул в ряд с другими, даже поправил его, прежде чем сесть, хотя в его ситуации уже ничего не зависело от порядка. Его тазобедренный сустав причинял ему боль, но это теперь тоже не было важным. Когда приставлен к горлу нож, тебя не будут спрашивать, не жмёт ли тебе воротник.

Не имело бы смысла.

Ещё раз всё обдумать. Хотя это уже не поможет. Мышка, будь она умом хоть с Альберта Эйнштейна, не вытащит себя из мышеловки никаким усилием мысли.

Они вошла на стадион Халлен через боковой вход, одну из тех дверей, на которых совсем не обязательно писать «посторонним вход воспрещён», и без того знаешь, что тебя здесь не ждут. Перед дверью стоял полицейский, хотя и в гражданском, но однозначно полицейский, по нему было видно, что в униформе он чувствовал бы себя куда более в своей тарелке. Один из контролёров – в тот момент Вайлеман ещё верил, что действительно имеет дело с сотрудниками Цюрихского общественного транспорта – показал полицейскому корочки, и тот отошёл в сторону, сцепив руки за спиной – неубедительная имитация прохожего, который лишь случайно оказался здесь, прогуливаясь. Чтобы открыть дверь, надо было ввести цифровой код, и пока первый контролёр набирал цифры, его коллега вовлёк Вайлемана в разговор, неожиданно и без всякой связи спросив, не интересуется ли он футболом, и тема тут же отпала сама. Он лишь хотел, чтобы тот повернулся к нему и не увидел комбинацию цифр, так в ресторане официант демонстративно отворачивается, чтобы не видеть пин-код его кредитной карты; через пару сотен лет, когда уже давно не будет никаких кредитных карт, кельнеры по-прежнему будут исполнять это ритуальное движение, и никто не будет знать его природу, как сейчас уже никто не знает, почему кельнер, наливая вино, заводит левую руку за спину; видимо, изначально он должен был показать гостю, что не подсыпает яд в его бокал. Как они находчиво заманила его сюда, в эту ловушку, «только быстро проверить ваш билет на подлинность», и вот уж он на крючке.

Они спустились вниз по узкой лестнице и ещё по одной, мужчина в кожаной куртке впереди, а его благодушный коллега позади, железные ступени, усиливающие гул их шагов, как будто шла целая рота, потом по длинному коридору, лабиринту, в котором Вайлеман скоро потерял ориентацию, толстые связки кабелей тянулись по потолку, и время от времени попадались указатели, цели на которых указывались сокращённо, «ХЦ2» или «ЛР4-6», пока они, наконец, не дошли до двери, которая теперь больше не открывалась, тип в кожаной куртке вежливо отступил в сторону, как директор отеля, пропускающий постояльца вперёд, оставь надежду всяк, сюда входящий.

– Пять минут, не дольше, – сказал он, и потом – к изумлению Вайлемана: – Кофе хотите?

Он отказался, хотя ему очень хотелось эспрессо, но от этих людей он ничего не хотел принимать, даже кофе, да у них тут к тому же наверняка только тёплое фильтрованное пойло, на вкус такое, будто жидкость процедили через старые подштанники.

Стакан воды он выпил, приятно прохладной, и принялся просматривать кипу журналов – не потому, что ему хотелось почитать, а совершенно автоматически, как делаешь в комнатах ожидания, но то оказались никакие не журналы, а лишь десять или двенадцать экземпляров спецвыпуска Вельтвохе к съезду конфедеративных демократов. На одном развороте были портреты членов президиума, а выше над ними в двойном масштабе – портрет Воли, не теперешнее фото, разумеется, без трубочек в носу, а прежнее, с поворотом головы вправо, как на всех его снимках – должно быть, в самом выгодном для него ракурсе. «Воля смотрит за правопорядком, – такая ходила тогда поговорка с продолжением: – а когда он смотрит за правопорядком, он высматривает только левых». Вайлеман ещё подумал: Маркус бы много отдал за то, чтоб попасть в такой спецвыпуск.

И всё ещё продолжал не замечать, что происходит.

Пока не ощутил давление в мочевом пузыре и попытался выйти наружу, чтобы поискать туалет. Тут-то и обнаружил, что дверь заперта.

А до этого момента, как ни стыдно ему было признаться в этом, у него не проклюнулось никаких подозрений. «Проклюнулось»? Странное слово, как будто подозрение зреет в яйце, а потом проклёвывается? Совершенно естественно верил, что контролёры в самом деле контролёры, даже принимал их театральное поведение за обыкновенное важничанье, за маску, которой они изображали свою монотонную работу в виде чего-то интересного, глупо, что именно сегодня я нарвался на этих клоунов, думал он, и ещё удивлялся, что у транспортной службы есть офис на стадионе Халлен. Его рассудок был настолько занят той новостью, которую он узнал в Управлении правопорядка – Элиза-Элизабет правая рука Маркуса, – что все остальные размышления приостановились, великий расследователь Курт Вайлеман задумывался о происходящем не больше, чем стажёр, только что из-за парты. Он даже не попросил их предъявить ему документы, хотя это было самое меньшее, правда, это бы ему не помогло, потому что контролёр, который не являлся контролёром, наверняка имел при себе самые убедительные бумаги. Вайлеман имел дело с людьми, которые продумывают такие вещи.

Он мог бы отбиться, отказаться следовать за ними, но тогда бы они применили силу, и никто бы не пришёл ему на помощь. Безбилетник, который ещё и противится, да остальные пассажиры ещё бы и аплодировали, если бы его выволокли из вагона.

Его арестовали, а он заметил это слишком поздно. «А вы кивните!» – предложил палач обезглавленному. Кто-то знал о его местонахождении, хотя, вообще-то, никто не мог этого знать. Кто-то знал, откуда он едет и куда, все его меры предосторожности не помогли, он мог бы спокойно возить с собой и мобильник, и свой проездной, действующий с 9 часов утра, они и так взяли его след. Поступило сообщение из командного пункта: «Разыскиваемый едет в четырнадцатом трамвае в сторону Зеебаха», и они элегантно сняли его с маршрута, «помеха у «Звёзд Эрликона» устранена, просим пассажиров извинить нас за возникшие опоздания, бип».

И он ничего не заметил. Действительно считал возможным, что они могли принять его билет за поддельный.

Во рту у него был привкус бумаги, причина была в искусственной вентиляции в этом подземном помещении, от неё воздух всегда сухой. Он налил себе ещё один стакан воды, но потом осторожно вылил её обратно в графин.

Вода была драгоценностью.

Если они хотели устранить его, потому что он слишком близко подошёл к их тайне, если они хотели раз и навсегда убрать его из игры, то им больше ничего не надо делать, не придётся изобретать прыжок с Линденхофа и опрокинутый стеллаж с книгами, достаточно будет оставить эту дверь запертой, трёх дней или четырёх будет достаточно, дольше организм не выдержит без воды, он где-то читал об этом. В его случае он протянет немного дольше, в графине ещё добрых пол-литра, но потом… Умирать от голода не больно, так было написано в той же статье, жажда гораздо хуже, почки больше не смогут выполнять свою работу, какой-то там элемент – не то калий, не то кальций – больше не выделяется из организма, и рано или поздно сердце остановится. Если это было их планом, то им придётся выждать несколько дней и потом устранить его труп, возможно, в одном из этих чёрных ящиков, в которых транспортируют колонки усилителей для концертов, здесь, на стадионе Халлен, это никому не показалось бы странным. Когда они потом придут, они обнаружат его тело прямо под дверью. После самой последней попытки кричать, призывая на помощь, но здесь внизу, глубоко во чреве стадиона, он может кричать сколько угодно и как угодно громко, никто его не услышит.

Это абсурдная ситуация, думал Вайлеман, в голове я расписываю себе смерть от жажды, тогда как мой мочевой пузырь требует облегчения. В крайнем случае придётся помочиться в стакан, как на приёме у врача, когда доктор Ребзамен хочет посмотреть его анализы, или…

Какой-то звук. Металлический скрежет. Кто-то подошёл к двери.

Вайлеман вскочил, хотел вскочить, но с трудом поднялся, опираясь на сиденье стула, сустав опять объявил ему тотальную забастовку. Он поднял стул и держал его перед собой ножками вперёд; когда-то в детстве он видел в цирке укротителя львов, который так же направил ножки стула против возможного нападения.

Ручка двери шевельнулась. Дверь открылась.

– Я надеюсь, мы не заставили тебя слишком долго ждать, – сказала Элиза.

43

Это был такой момент, когда Вайлеману следовало бы сказать что-то блестящее, какую-нибудь крутую джеймс-бондовскую фразу, полную самообладания, но он не был Джеймсом Бондом, он был старым человеком, у которого болели кости.

– Мне надо в туалет, – сказал Вайлеман. – Срочно.

Элиза кивнула, как будто ожидала этого.

– Господин Гевилер покажет тебе дорогу.

Господином Гевилером оказался тот второй контролёр из трамвая, более пожилой, недоучившийся юрист. Он что, так и стоял всё это время под дверью? – спросил себя Вайлеман, но тут же заметил, что этого не могло быть, потому что Гевилер к этому времени переоделся. Как контролёр он был одет в удобный разношенный пуловер, теперь же на нём был костюм, очень корректный, галстук в жёлто-зелёно-белую полоску, подобранный по цвету к гербу кантона Тургау на его лацкане.

– Сорри за доставленные неудобства, – сказал он. – Но служба есть служба.

Как будто этим всё объяснялось.

В узком проходе два человека не помещались рядом, поэтому контролёр, который не был контролёром, шёл впереди, ни разу не оглянувшись; он был уверен, что Вайлеман не убежит. Я мог бы попытаться, подумал он в какой-то момент, мог бы просто побежать, но Гевилер с лёгкостью догнал бы его – в костюме он уже не походил на носителя войлочных домашних тапок, – кроме того, Вайлеман наверняка заблудился бы в лабиринте этого подземелья и с поджатым хвостом добровольно бы дался в руки погоне, телёнок, который по пути на бойню попытался сбежать.

Нет, о бойне лучше не думать. «Лиммат-Клуб Цюрих» значилось на парусине, из-под которой во все стороны растекалась кровь. Кровь Дерендингера.

Туалет был этажом выше; без сопровождения Вайлеман не нашёл бы обратной дороги и за тысячу лет. Когда он снова вышел, Гевилер был занят тем, что тыкал пальцами в свой коммуникатор, но без успеха. Он помотал головой и сказал:

– Нет приёма. Здесь внизу ты полностью отрезан от мира. – Безобидное замечание, но его можно было понять и как угрозу.

На обратном пути к комнате ожидания – к тюремной камере Вайлемана – они больше ни словом не обменялись.

Гевилер постучался, прежде чем открыть дверь, но не ждал ответа, а просто впустил Вайлемана и закрыл за ним деверь. Элиза захлопнула косметическое зеркальце и сделала то странное движение губами, которым женщины лучше распределяют свеженанесённую помаду. Краситься ей не шло, по мнению Вайлемана; Элиза всегда казалась ему женщиной из тех, кто превосходно выглядит и ничего для этого не делая. Он даже спрашивал себя раньше, пользуется ли она вообще губной помадой или этот цвет…

– Может быть, присядем?

Вежливо. Хорошо воспитанная дочь из хорошей семьи.

Она взяла себе стул из ряда у стены и поставила его посреди комнаты так, что Вайлеману ничего больше не оставалось, как сесть напротив неё, почти соприкасаясь коленями, помещение было тесное.

При допросах, наверное, так и сидят, с той лишь разницей, что допрашиваемый в наручниках.

На Элизе был брючный костюм, такой «меркель», как эту одежду называли по имени прежней канцлерши Германии. Она выглядела в нём очень молодо – как тинейджер, переодетый во взрослого.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось так долго ждать, – сказала она. – Должно быть, у тебя накопилось много вопросов.

– На которые ты мне не ответишь.

– Но всё же попробуй.

«Кому всё досконально известно об убийстве Моросани?» Такой вопрос он мог бы задать. Или: «Вы уже определились с тем, как устранить меня?» Но Вайлеман спросил совсем о другом:

– Кто ты, собственно говоря, чёрт бы тебя побрал?

– Меня зовут Элизабет Барандун, но ты и так уже выяснил это. Я секретарша у твоего сына.

– А в свободное время секс-терапевт.

Элиза – ему никогда не привыкнуть называть её Элизабет – рассмеялась. Это был симпатичный смех, в который Вайлеман в других обстоятельствах мог бы влюбиться.

– Специализирующийся на пожилых клиентах.

– Извини, что мне пришлось говорить тебе такую чушь, – сказала она. – Но Маркус считал, что я должна придумать что-то такое, о чём тебе было бы стыдно расспрашивать.

– Мне не было стыдно! – Вайлеман сказал это более пылко, чем было необходимо, потому что на самом деле ему было мучительно стыдно.

– Но ты не расспрашивал.

– Ты сказала, что твоя квартира специально обставлена так старомодно, чтобы твои клиенты чувствовали себя как дома.

– Моя квартира обставлена так старомодно, потому что я унаследовала её от матери. У меня просто пока руки не дошли обзавестись другой мебелью.

– И ты знаешь, как пахнут пачули.

Она снова засмеялась:

– Да, я сказала, что знаю. Но поскольку мы оба не имели об этом представления, это прозвучало убедительно.

Она принимала всё это так легко, как будто речь шла об игре, в которую они вместе играли.

И в которой она выиграла.

– Дерендингер не был твоим клиентом.

Элиза – да, тысяча чертей, для него она была Элиза – отрицательно покачала головой. Её рыжие волосы, заметил он, были превосходно причёсаны и всё же выглядели совершенно естественно. Только очень хорошие парикмахеры, как он однажды читал, умеют сделать причёску, чтоб она казалась естественным состоянием волос.

– Нет, – сказала она, – я не знала Феликса Дерендингера.

– Но…

– Я никогда его не встречала.

– Ты знала о нём всё!

Элиза посмотрела на него как добрая учительница, которая не хочет позорить тупого ученика перед всем классом.

– Я же работаю в Управлении правопорядка, – сказала она.

Где стоит лишь скомандовать: «Выяснение личности» – и компьютер выдаст всё, что нужно. И тем не менее…

– В его ночном столике я нашёл твою фотографию!

– Для того она там и лежала. Это делало историю более убедительной.

– А однажды ты даже заплакала, вспомнив о нём.

– Ах, слёзы, – сказала Элиза. – Это чтобы ты сразу поверил.

Каша в башке. Вайлеман всегда использовал это выражение, но это было всего лишь выражение, оно не описывало реальное положение дел. Но теперь… Репортёр в его голове сообщал о землетрясении силой девять целых, девять десятых балла по шкале Рихтера, это не оставляет камня на камне.

– Чему?

– Про меня и Дерендингера. Не могла же я тебе сказать, что пришла на его панихиду только потому, что это был хороший повод заговорить с тобой.

Сильный повторный толчок.

– Фотографию, значит, подложили намеренно…

Элиза кивнула.

– Там всё было подготовлено для тебя. Устранено всё, что не должно было попасть тебе на глаза. Вот только книгу с эндшпилями они проглядели. Сочли её безобидной.

– Они?

– Люди, которые прибирали квартиру Дерендингера.

– И что это были за люди?

– Сотрудники Управления правопорядка. Но Маркус сможет тебе рассказать обо всём лучше, чем я.

Дружелюбно и услужливо. Как если бы она сидела за окошечком справочного бюро универмага. Мужская одежда на втором этаже, товары для дома на третьем, падение со стены Линденхофа на четвёртом.

– Ты никогда не встречалась с Дерендингером?

– Никогда.

– Но ты же мне сама сказала, что он говорил обо мне.

– Что ты единственный журналист, у кого не отнимешь журналистское удостоверение за бездарность? Маркус сказал, что этому ты непременно поверишь. «И попроси его рассказать про случай Ханджина», – тоже он подсказал, мол, доставишь ему удовольствие. Кстати: я почитала старые газеты. Действительно впечатляет уже одно то, как ты вышел на верный след.

– Это тебе тоже подсказал Маркус? Мол, говори ему комплименты, мой отец достаточно глуп, чтобы быть падким на них?

– Не надо думать о сыне так плохо, – сказала Элиза со всей серьёзностью, как будто это уже не относилось к её весёлой игре. – Он очень много сделал для тебя.

– Маркус??? – Ни у одного наборщика в мире не нашлось бы в кассе столько вопросительных знаков, сколько Вайлеман поставил их после имени сына.

– Мне приходится только сожалеть о том, что вы оба так плохо переносите друг друга. Он просил за него извиниться. Он придёт сюда, как только сможет. Но наверху ещё идёт голосование, он не может отлучиться.

– Арестованному спешить некуда. – Вайлеман не хотел проявлять сарказм, но когда его настроение падало до тёмно-чёрной отметки, такие нотки слетали с языка сами собой.

– Ты не арестован, – сказала Элиза. – Дверь открыта.

– Потому что за ней стоит человек, который меня сторожит.

– Только ради твоей охраны. – Ага, значит, я не под арестом, а под охраной. Превентивное заключение. Знаешь, откуда взялось это определение?

– Да, – сказала Элиза, и теперь это звучало уже немного раздражённо. – Я знаю это очень хорошо. Пару семестров я изучала историю. Но здесь совсем другое. Ты действительно в опасности.

– Со стороны кого исходит эта опасность?

– Маркус тебе это объяснит.

– В опасности, потому что я встречался с Дерендингером?

Она кивнула.

– И потому, что ты ездил к Лойхли.

– Вы же сами меня туда послали! Ты мне объяснила про фотомонтаж, а Маркус дал мне адрес.

– Мы тогда подумали: поможем ему в тех вещах, которые он рано или поздно узнает и без нас. Тогда мы лучше сможем воспрепятствовать тому, что он…

– Что я что?

– Бывает горячее железо, к которому лучше не прикасаться.

– Посетить старика в доме престарелых – это горячее железо? При том, что он полностью выжил из ума.

– Мы тогда рассуждали так: пусть он съездит, и если мы всё хорошо подготовим, на этом дело закончится.

– Если вы что подготовите?

Элиза не ответила. Вместо этого она встала и пошла к двери.

– Я сейчас приведу его, – сказала она. – Иначе ты мне не поверишь.

44

Когда дверь за Элизой закрылась, задвижка не щёлкнула и ключ в замке не повернулся. Видимо, они не считали необходимым всякий раз запирать его, всё равно под дверью стоит Гевилер, тот Гевилер, который внешне похож на президента общества филателистов, но наверняка владеет карате или тай-чи, или как там называются все эти виды боевых искусств. Ну ладно. Чтобы справиться с Вайлеманом, не надо быть дзюдоистом, для нокаута достаточно будет ткнуть его пальцем.

И не тазобедренный сустав его мучил, не страх перед тем, что ещё может с ним случиться – а у него действительно были причины бояться за себя, – нет, его подавляло разочарование в себе, оно отнимало у него последнее мужество; тот факт, что он всё это время не понимал, что на самом деле происходило вокруг него. Они выстроили для него потёмкинскую деревню – на каком там слоге у русских ставится ударение, на первом или на втором? – и он разгуливал по этой деревне как наивный турист, смотри, вон там красивый фасад, прислушайся, как мило журчит деревенский источник. Дурень есть дурень, таблетки от этого не помогают.

То, что он чувствовал себя таким обессиленным, обесточенным и обессоченным, созревшим для дома престарелых, а то и для вызова на выход, было связано и с Элизой, с той Элизой, которая с самого начала была ему симпатична и всё ещё оставалась симпатична, хотя уж теперь-то для этого не было никаких оснований.

Она его обманывала вчёрную, всё время дурила, с самого начала разыграла перед ним театр, грязную комедию, к которой Маркус, судя по всему, сочинил сценарий, и Вайлеман чинно восседал в партере и верил всему, что эти двое наколдовали ему на сцене, доверчивый как мальчик в рождественской сказке. Маркус и в четыре года был умнее, тогда они с Дорис впервые повели его на театральное представление, Красная шапочка, и в самом страшном месте, когда злой волк подкрадывался к бабушке, он на полную громкость в замершем зрительном зале сказал: «Это вообще не волк, это переодетый дядя».

Маркус действовал заодно с Элизабет Барандун, в буквальном смысле под одной крышей и под одним одеялом – нет, это Вайлеман даже представлять себе не хотел. Он видел их вдвоём, когда они не знали, что за ними наблюдают, и поэтому не притворялись, тогда ведь не просто шеф заехал за своей секретаршей, то ведь был совсем не служебный повод, нет, то встретились двое влюблённых, два хорошо сыгранных вместе человека, Маркус распахнул перед Элизой дверцу, и может быть – Вайлеману с его точки наблюдения не было видно, – может быть, усевшись, они поцеловались. Может, все их планы ковались в постели, все их разговоры на подушке, Маркус ей нашёптывал анекдоты про своего отца, а Элиза смеялась, этот особенный смех, на который Вайлеман запал ещё во время их совместной поездки к ней домой после панихиды, смех, похожий на воркованье птицы. Над ним она смеялась, всё это время. Сделала из него идиота.

Нет. Уж это сделал он сам.

Потому что, естественно, он влюбился в Элизу, это, пожалуй, можно назвать старческой эротикой, когда всё происходит в голове и ничего в штанах, и его фантазии затуманили ему мозги, так что он заглатывал всё, что она ему преподносила; скажи она ему тогда, что пачули дистиллируют из старых носков, он бы тоже поверил.

Он был глупее, чем разрешает полиция.

И сегодня, когда ей уже, должно быть, ясно было, что он теперь видит насквозь все её манипуляции, она вошла как ни в чём не бывало, ни на мгновение не дала ему почувствовать, что ей стыдно за своё поведение или что её мучает совесть, ничего подобного, она была абсолютно уверена в себе, будто самое естественное дело на свете – навешивать человеку на шею фальшивых контролёров и потом запирать его в подземелье. «Мне очень жаль, что тебе пришлось ждать», – сказала она так непринуждённо, как будто они условились о встрече, чтобы вместе выпить чаю или ещё для чего-нибудь невинного, и она, к сожалению, к сожалению, чуть-чуть опоздала. А ведь он при этом пережил смертельный страх, даже спрашивал себя, что хуже – умереть от голода или от жажды, он рисовал себе самые жуткие вещи, но ей это, кажется, даже в голову не приходило, а ведь она была в курсе всех событий, Дерендингер под парусиной Лиммат-клуба и Фишлин под своим книжным курганом, ведь ясно же было, что он предполагал стать третьим.

А она? Как будто ничего не случилось. Исключительно дружелюбна при этом, это доконало его в первую очередь, что она вела себя как лучшая секретарша, превосходные манеры. Она даже казалась слегка разочарованной, как будто она и впрямь хотела оказать ему услугу, а он оказался то ли слишком тупым, то ли слишком неблагодарным, чтобы это оценить. Такая поза – «всё было ради твоей же пользы». Слегка укоризненный тон – «а мы так для тебя старались». Она даже извинилась за маленькую ошибку, например, что её люди – или то были люди Маркуса или ещё чьи-нибудь люди – может, Гевилера и его коллеги в кожаной куртке, – что эти люди прозевали учебник по шахматам с препарированной фотографией внутри, при первом же разборе полётов им будет указано на этот промах. Она сама дала ему ключ от квартиры Дерендингера – откуда он, кстати, у неё, если она вообще никогда не знала Дерендингера? – и сама позаботилась о том, чтобы там для него ничего не нашлось. Кроме её фотографии, которую велено было разместить в его ночном столике, как кусочек сыра кладут в мышеловку. И он немедленно клюнул на это. «Мы хотели помочь тебе в тех вещах, которые ты рано или поздно всё равно бы разузнал», – сказала она, добренькая тётя доставила ребёнку радость, позволив ему самому всё открыть. Поэтому Маркус организовал ему адрес Лойхли, «да пусть поговорит с ним», решили они, точно зная, что у того не все дома и от него уже ничего не добьёшься, кроме собачьего лая и ослиного крика. Когда он потом вернулся и рассказал ей о своей неудаче, Элиза ни на миг не задумалась, а сразу сказала: «Тогда дальнейшие розыски бессмысленны, подводим черту, всё». Хотя это совсем не в её характере – так быстро сдаваться. Она даже не потрудилась подождать, когда он сам придёт к мысли всё прекратить. Вероятно, она подумала, что с его поездкой к Лойхли проблема раз и навсегда устранена, старый дурень прекратит свои розыски и просидит остаток своей жизни у себя дома в ожидании, что кто-нибудь закажет ему очередной некролог.

И он на всё это попался, тупой как шахматист, в своей заносчивости прозевавший комбинацию с жертвой фигуры, уже мнивший себя победителем, и вдруг раз – слон, раз – ладья, и вдруг открытый шах и мат. Он вёл себя как последний шахматный «ротозей», да что там, такой идиот, как он, не дотягивал даже до «ротозея».

То, что он потом всё-таки приметил небольшое расхождение в статье Википедии, посвящённой Лаукману, не было его заслугой, не было никаком сыщицким достижением. Чистая случайность навела его на мысль раздобыть все романы Лаукмана, в том числе Всем боссам босс, и только поэтому…

Только поэтому Фишлин был теперь мёртв. Неужто Элиза и к этому имела какое-то отношение? А Маркус?

Есть вопросы, которые задаёшь только потому, что надеешься, вдруг что-нибудь придёт в голову, чтобы можно было ответить на вопрос «нет». Разумеется, оба они были причастны. Тот чужой мужчина в холле Вечерней зари, подумали они, наверное, на сей раз это не мог быть Вайлеман, который сейчас на пути в Женеву, у нас ведь есть данные по его мобильнику. То есть фамилия, указанная на визитной карточке, соответствует. И они послали кого-то, чтобы устранить Фишлина.

Что, естественно, означало, что и его собственная жизнь была в опасности. Считай, этой жизни больше не существовало.

А вы кивните.

Но почему Элиза была с ним так мила? Прямо-таки заботлива, да, именно это слово, причём не с той лживой заботливостью медсестры, не как у человека, который говорит: «Ну как у нас сегодня дела?», в действительности даже не интересуясь этим, а совершенно по-настоящему.

По-настоящему? Как будто он был в состоянии отличить настоящее от фальшивого, как назло именно он, всё время считавший себя суперкритичным журналистом-расследователем, великим раскрывателем тайн, и он же ловился на всё, принимал за чистую монету все её лживые россказни, секс-терапевт для пожилых пациентов и что там ещё, он ей не только верил, но даже размышлял, не станет ли он сам в один прекрасный день…

И тем не менее: он по-прежнему мог бы поклясться, что её дружелюбие не было наигранным. Надо смотреть человеку в глаза, он знал это по опыту, рот может улыбаться деланно, но в глазах это автоматически, человек на это не в силах повлиять. Её глаза улыбались, не так уж он отупел, чтобы не суметь отличить одно от другого.

И не улыбаются человеку, когда замышляют его убить. Или всё же не так? «Мои таблички, – надо записать, что можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом; по крайней мере – в Дании».

Жаль, что цитатами из классиков нельзя выиграть войну.

Сейчас она ушла за Маркусом, а его сын не будет с ним приветлив, он сам не знал, как это всегда получалось, разговор будет коротким, с обеих сторон, Вайлеман покажет ему, что омега, может быть, и не имеет шансов против альфа, но это не помешает омеге восстать, сказать своё мнение, причём с солью и перцем. «Моросани», – только и скажет он, и если Маркус начнёт уворачиваться, как он это всегда делал ещё в детстве, если он начнёт разыгрывать простодушного, тогда Вайлеман…

Да, что тогда? «Я прострекочу этому пауку всё, что я о нём думаю», – сказала муха в паутине.

Раньше – по этому признаку он замечал, что действительно стареет, только старики постоянно обращаются к своему прошлому, – раньше, когда его розыски ни к чему его не приводили, он утешался тем, что даже худой результат он всегда может в итоге красиво расписать, кто пишет последним, тот смеётся лучше всех. Теперь ситуация перевернулась: он выяснил всё, что хотел выяснить, даже больше, гораздо больше, вскрыл настоящий скандал, причина, достаточная для заголовка, набранного сверхжирным шрифтом, во всю ширину первой полосы, причина, достаточная для экстренного выпуска, но написать об этом он не сможет, они ему не дадут. Чтобы удержать всю историю под крышкой, они убили Дерендингера и потом Фишлина, хотя тот вообще не имел никакого отношения к делу, и уж Вайлеману они не станут подсовывать ноутбук со словами: «Как только текст будет готов, можешь сразу выгрузить его в интернет».

Нет, они поступят…

Маркус поступит…

И тут дверь снова открылась.

45

Но вошёл не Маркус.

– “При Филиппи увидимся мы снова”, как сказал у Плутарха Бруту явившийся ему дух.

Лойхли.

Нет, на сей раз это был не Лойхли, на сей раз это был Лаукман, ухоженный пожилой господин в костюме, сшитом по мерке, сидящем на его худом теле так безупречно, будто только что был снят с вешалки в гардеробе.

– Выглядите вы немного по-другому, – Вайлеман не хотел это говорить, само вырвалось.

– Это из-за парика, – ответил Лаукман. – Сегодня это мой собственный. Тот, другой, я одалживал у моего соседа по комнате. Не спросив у него разрешения, надо признаться.

Он сказал это с лёгкой улыбкой, с интеллигентной улыбкой, а не как человек, страдающий неумолимым Алоизом. Так что и к нему Вайлеман попался на удочку розыгрыша.

– Я должен перед вами извиниться, – сказал Лаукман. – Я вас… – Он прервался, достал тщательно сложенный платок и промокнул себе губы. Только снова разместив этот качественный предмет на место, он спросил: – А с вами бывает такое, что вам приходит в голову множество разных слов для обозначения одного и того же, и вы теряетесь, не зная, какое слово выбрать?

Вообще ни малейшего слабоумия.

– Я, например, – продолжал Лаукман, – только что хотел сказать, что я при нашей последней встрече поёрничал. Но потом мне пришло в голову выражение «одурачил». И «обвёл вокруг пальца». И «навешал лапшу на уши». В одной из моих книг я бы написал: «Я вас объегорил». Мои читатели ожидали от своего чтива известного количества крепких выражений, а искусство следует за хлебом. Вы знаете, откуда эта цитата?

– Лессинг, – сказал Вайлеман.

– Вот человек в моём духе. Я стараюсь чтить классиков. В конце концов, я сам один из них. – Чтобы отчётливо дать понять, что это была шутка, Лаукман натянул указательным пальцем одно веко вниз, что выглядело очень странно, потому что именно этот глаз у него и без того не открывался.

Болтливый, подумал Вайлеман, но о безумии не может быть и речи.

– Не хотите ли присесть? У меня проблемы с тазобедренным суставом, поэтому трость.

– У меня то же самое, – сказал Вайлеман. – Только я ещё пока не добрался до палочки.

– Я тоже противился сколько мог. Но в нашем возрасте – простите, в моём возрасте – тщеславие есть роскошь, которую приходится оставить более молодым.

Мужчина был ему симпатичен, с удивлением отметил Вайлеман. Он даже испытал некоторое облегчение оттого, что ему приходится иметь дело с Лаукманом, а не с Маркусом. Хотя он не понимал, откуда здесь вдруг взялся этот старый господин. Должно быть, и это тоже подготовила Элиза.

Они синхронно сели, оба тем осторожным движением, которое делаешь, когда суставы скрипят, и невольно засмеялись, заметив эту одновременность.

– Ды, мы оба уже не балетные танцоры, – сказал Лаукман.

– Хотя балетная пачка была бы нам к лицу.

Можно было подумать, что они старые друзья.

– Как я уже сказал, господин Вайлеман, я вас провёл.

– Объегорил.

– Меня об этом попросили. Сказали: разыграй перед ним дурня, а вы ведь знаете: кормящую руку не надо кусать. Кроме того, мне это доставило удовольствие. Иногда ведь очень скучно становится в таком доме престарелых, где самое большое развлечение – детский хор или учительница фортепьяно, которой иногда хочется побыть солисткой, и она вынуждает беззащитных стариков быть слушателями. Я всегда уклоняюсь от таких принудительных представлений. – Он снова потянул своё опущенное веко ещё ниже. – Вы обратили внимание на игру слов? «Принудительные представления». Я люблю ставить язык с ног на голову. Это происходит из-за писательства.

В точности как у меня, подумал Вайлеман.

– Признаюсь: было занятно разыгрывать перед вами идиота. При этом мой собачий лай я находил убедительнее моего ослиного крика. Что говорит на сей счёт ваш внутренний профессиональный критик?

– И то, и другое было немного преувеличено.

– Мастер виден в преувеличении.

Если бы тут стояла бутылка вина вместо графина с водой, они могли бы и дальше так играть в слова. Но было множество вещей, которые Вайлеман, может быть, мог бы узнать от Лаукмана. Любая информация могла оказаться полезной; он должен был использовать случай и выжать что-то из своего посетителя. Хотя Лаукман в своём новообретённом суверенитете не производил такого впечатления, что из него можно было выманить что-нибудь, с чем он не хотел бы расставаться.

– Кто вам дал это задание?

– Это я вам не могу сказать. Это секрет. Таинство. Загадка.

– Это был мой сын?

– И-аа! – закричал Лаукман по-ослиному. И снова: – И-аа! – Чтобы потом совершенно по-деловому расставить все акценты: – Если вы будете задавать мне вопросы, на которые мне нельзя отвечать, мне, к сожалению, придётся снова изображать дурака.

– Я и из этого смогу сделать некоторые выводы.

– Возможно. Но помните о шекспировском предостережении тем людям, которые слишком много думают. Кому он предоставил это сказать?

– Юлию Цезарю, естественно.

– Нам надо чаще встречаться, – сказал Лаукман. – Кто ещё, кроме нас, старых хрычей, ещё интересуется классиками? Задавайте мне ваш следующий вопрос. Но не заставляйте меня снова имитировать осла. Если только это не из Сна в летнюю ночь.

– Окей, почему вы вообще очутились здесь, на стадионе Халлен?

– Меня приглашают каждый год. В качестве почётного гостя. – Лаукман поправил шёлковый платок в своём нагрудном кармашке, словно орден, которому хотел придать лучший вид. – За мной присылают шофёра, и за мной зарезервировано место в галерее знаменитостей. Для партии я что-то вроде старшего политика.

– Почему?

Лаукман снова промокнул рот платком. Это, наверное, был его специальный приём, чтобы выиграть время для ответа. Наконец он сказал:

– Позвольте мне сформулировать так: если вы предполагаете какую-то причину, то ваше предположение, вероятно, не ложное. Но если у вас нет никакой догадки, то вам придётся остаться с этой неизвестностью. Для вас это лучше, поверьте мне.

– Это ваше предостережение?

– Дружеский совет. Незнание – сила.

– Я читал Всем боссам босс.

– И-аа! – прокричал Лаукман. – И-аа, и-аа! – И переключился на совершенно естественный тон: – Я, кстати, очень рад, что из-за вас меня вызвали с этого сборища. Когда уже пару раз побывал на таком, всё становится таким монотонным. Как при чтении детектива, в котором уже через десять страниц знаешь, кто убийца. Самое скучное – голосования. Потому что результат уже заведомо предопределён.

– Штефан Воля будет подтверждён в качестве президента партии ста процентами голосов.

– Восемьдесят девять процентов. Без демократии никуда. Заранее решается жеребьёвкой, кто воздержится при голосовании.

– То, что вы говорите, это прямо ересь. Вы же почётный гость.

Лаукман засмеялся:

– Начиная с определённого возраста тебя уже не воспринимают всерьёз. Вам ли этого не знать?

Настроение, которое установилось между ними, было теперь настолько интимно, что Вайлеман решился на последний заход.

– Всё-таки вы не хотите мне сказать, кто вам дал задание разыграть передо мной старика в сенильной трясучке?

– И-аа! И-аа!

– Я понял, – смирился Вайлеман. – Если вы не хотите об этом говорить…

– Говорить я бы, может, и хотел, но не осмелюсь себе это позволить. Высказывание не новое, но не устаревшее.

– Тогда я спрошу у вас о другом. Сейчас вы одеты в весьма элегантный костюм…

– Приходится стараться.

– …и Дом Вечерней зари тоже дорогое заведение. Могу я узнать, чем вы всё это финансируете?

– Долей от прибыли, – сказал Лаукман.

– Вы уже много лет не публиковали ни одной книги.

Лаукман кивнул:

– Тут вы правы, но что есть доля от прибыли? Участие в успехе. А успеха у меня никто не может оспорить.

– Политический успех?

– Это была своего рода консультационная деятельность.

– Потому что кто-то воспользовался схемой вашей книги, чтобы воплотить её в жизнь?

– И-аа!

– Почему вы тогда так резко перестали писать?

– Это далось мне без труда, – сказал Лаукман. – Я всегда писал лишь потому, что не умел ничего другого. Идиотические истории для идиотических читателей. Я никогда не принадлежал к тем, кто ночами тайком работает над томом стихов или считает, что в ящике стола у него лежит великий роман. Знаете английское выражение ‘hack writer’? Означает «литературный подёнщик». ‘Hackney’, это было обозначение для лошади, которую можно было нанять, и тогда ей приходилось бежать туда, куда хотел всадник. Такая лошадь с удовольствием остаётся в стойле, если ей за это гарантируют трижды в день мешок овса.

– Или каждую среду вечером блюдо с нарезкой.

– И вы это приняли всерьёз? При том что в Вечерней заре едят по заказу. По-другому и быть не могло, при тамошних-то ценах. Если хотите, я вас как-нибудь приглашу. На вечернюю трапезу в Вечернюю зарю. – Лаукман так самодовольно рассмеялся, будто ему удалась самая блестящая игра слов всех времён.

– А что бы вы ответили, если бы я спросил, не сможете ли вы мне помочь выбраться отсюда?

– Я бы вам посоветовал остаться здесь. Хотя, после всего, что я слышу, вы не из тех, кто следует советам.

– Просто остаться здесь?

– Только до завтра. К тому времени ваша ситуация изменится. До меня дошли кое-какие слухи.

– Что?

Лаукман не ответил. Он поднялся, опершись на свою трость – ну, хотя бы трудности при вставании он тогда в Вечерней заре не разыграл перед Вайлеманом, – и от усилия ему пришлось вытереть пот со лба. Он снова тщательно сложил свой платок и затем сказал:

– Мне уже пора вернуться на своё место. В конце собрания всегда подают шампанское, а такое тебе не каждый день предложат даже в этом дорогом доме престарелых. Для меня было большим удовольствием побеседовать с таким разумным человеком.

Вайлеман был бы рад задержать его ещё немного и вытрясти из него какой-никакой ответ, но пожилой джентльмен выглядел слишком хрупким для этого. Он сделал последнюю попытку воззвать к нему:

– Скажите мне хотя бы, какие слухи до вас дошли. Я вас умоляю!

– И-аа! – сказал Лаукман.

46

Если в зале уже наливают шампанское, то есть если голосования уже завершились и прозвучал национальный гимн, от первой до последней строфы, «в грозовую ночь и на рассвете», то Маркус может, наконец, освободиться, и тогда сейчас наступит момент, которого Вайлеман ждал с таким нетерпением и которого вместе с тем страшился. «Маркус сказал», – всё время говорила Элиза, – «Маркус мне велел, Маркус, Маркус, Маркус». Это означало, что дальнейшую судьбу Вайлемана будет определять один лишь Маркус, он зависит от Маркуса, как никакой отец не хотел бы зависеть от своего сына, так окончательно и абсолютно, как будто суд лишил его дееспособности и передал Маркусу опеку над ним. Только на сей раз это был не суд, а какой-то анонимный орган, который даже и не орган, а организация, тайный союз, причём такой, в котором Маркус играл центральную роль, в этом Вайлеман теперь больше не сомневался. Может, он там был не самый главный, «зам. директора» написано на его двери, но совершенно точно он был одним из тех, кто принимает решения, большой палец вверх, большой палец вниз, и теперь на арене как раз стоял его собственный отец, morituri te salutant.

Но Элиза говорила и вот что: «Ты не должен так плохо о нём думать. Он очень много для тебя сделал».

Что она имела при этом в виду?

Или это была её очередная ложь?

Чтобы ещё раз не чувствовать себя объектом допроса, Вайлеман переставил стулья, расположил свой стул на узкой стороне помещения, у той стены, где напротив двери было бы окно, если бы на такой глубине под землёй были окна. Ромул, так было написано в книге Всем боссам босс, всегда садился в ресторанах так, чтобы за спиной у него была стена, а вход был перед глазами.

Когда потом дверь наконец распахнулась, он на мгновение увидел Гевилера, как тот в позе подчинённого – а может, Вайлеман так истолковал его позу – отступил на шаг назад, пропуская кого-то вперёд, и потом вошёл Маркус, на шее красно-белая ленточка с его бейджиком, который наверняка был VIP, ниже этого Маркус бы не опустился, такой карьерист, как он, определённо имел доступ во все зоны, где действительно принимались решения.

Access All Areas. Это подошло бы в качестве девиза Управлению правопорядка.

Вайлеман намеревался ни в коем случае не произносить ни слова первым, ни приветствия, ни жалобы, просто сидеть и ждать, он расписывал себе разные сценарии, самые разные возможности, как Маркус, возможно, поведёт себя, упрёки, обвинения, нападки. Только не рассчитывал на то, что Маркус действительно сказал.

– Вот, – сказал Маркус. – Твой мобильник. Я полагаю, он тебе ещё пригодится. Он покатался несколько раз туда и сюда между Цюрихом и Женевой и в конце концов очутился в железнодорожном бюро находок.

Когда Вайлеман забирал у него свой мобильник, их пальцы соприкоснулись, и это не было ему приятно.

– Неплохой трюк, – сказал Маркус.

Он развернул свой стул и сел на него верхом, сложив руки на спинке. Непринуждённая поза выглядела по-мальчишески, слишком молодо для человека, который и в четырнадцать лет вёл себя как взрослый.

– Ещё болит? – спросил он.

– Я не знаю, о чём ты.

– Твой ушиб головы. Там, где ты ударился о мостовую.

– Я оставил пластырь только потому, что иначе это выглядит как тонзура. Они мне там выбрили волосы.

Светская болтовня. Тут назревал самый крупный скандал Швейцарии, речь шла, может быть, о жизни и смерти, а они вели тут small talk.

– Я рад, что тебе уже лучше.

Вот так у Маркуса было всегда: по его лицу невозможно было прочитать, что он думал на самом деле.

– Мне худо так, что хуже просто некуда. Я арестован, и…

– Ты задержан, – поправил Макс. – Временно задержан.

– Разумеется, ради моей же собственной пользы.

Маркус пропустил его сарказм мимо ушей.

– Вот именно, – сказал он.

– Вы хотите заставить меня исчезнуть. Это нетрудно сделать с человеком, который живёт совсем один, так вы себе подумали. Но это не сработает. Есть люди, которые меня ждут.

– На этот счёт ты можешь не беспокоиться. Я позвонил госпоже Ванделер и извинился за тебя.

– Что-что ты сделал? – Вайлеман не понял ни слова.

– Я представился ей как твой сын и сказал, что по некоторым непредвиденным семейным обстоятельствам ты задержишься дольше, чем предполагалось.

– Ванделер?

– Я что, перепутал фамилию? – Маркус достал из кармана свой коммуникатор и заглянул в него: – Нет, всё верно. Ванделер, Гертруд, урождённая Хауэнштайн, вдова Дракович, проживает на Глатталь-штрассе 29. Женщина, у которой ты жил в последние дни.

– Но ты вообще не можешь этого знать!

Это была идиотская фраза. Вайлеман осознал это сразу, как только произнёс её, а Маркус лишь сочувственно покачал головой – жест, которым он ещё мальчишкой доводил отца до белого каления.

– Ты же видишь, что я это знаю.

– Но откуда?

– Возможности есть всегда.

– Но не в этом случае! Я познакомился с Труди совершенно случайно, встретил её один-единственный раз, а после твоего визита ко мне в больницу я позвонил ей, и…

– Вот именно, – перебил его Маркус. – Звонок из больницы. Разумеется, они там зафиксировали номер. И даже обязаны были зафиксировать, для оплаты счёта за телефон. Об этом ты не подумал?

Нет, об этом Вайлеман не подумал. А казался себе таким ушлым, перехитрившим всех.

– Поздравляю, кстати. – Маркус, казалось, по-прежнему был настроен на светскую болтовню. – Ты нашёл себе очень подходящую подругу.

– Как ты сказал?

– Она на пару лет младше тебя, в банке у неё есть кое-какие средства, и – согласно данным медстраховки – она для своего возраста вполне в хорошей форме. То есть, если она ещё и приятная…

– А ты спроси об этом у твоего компьютера.

– Так далеко техника ещё не шагнула. Может, лет через несколько. Пока же я знаю только, что… – Маркус опять заглянул в свой коммуникатор. – …что у неё нет судимостей, нет водительских прав, и она получает пенсию вдовы от двух фирм. Оба её мужа были хорошо застрахованы. Чего как раз нельзя сказать про тебя.

С Вайлеманом опять было так, как всегда в общении с сыном: их разговор не успевал как следует начаться, как уже разгонялся на все сто восемьдесят.

– Ты хотя бы понимаешь, насколько омерзительны все эти вынюхивания? Они просто противозаконны.

– И в этом пункте я тоже могу тебя успокоить. Со стороны законности всё гарантировано. ‘В интересах общественной безопасности Управление правопорядка уполномочено…’ И так далее, и тому подобное. Всё это ты можешь прочитать в интернете.

– Типично резиновый параграф…

– Резина бывает очень полезным материалом.

– …который никогда не ставился на голосование.

– О, ещё как ставился. Разумеется, ставился. На уровне Национального совета и совета Кантонов. Без больших дебатов, правда, в этом я должен признаться. Но никто и не поднимал инициативу для постановки вопроса на референдум.

– А как это можно было бы сделать?

– Собрать пятьдесят тысяч подписей. Вообще-то ты как журналист должен бы это знать.

– Которых никогда не собрать с тех пор, как у вашей партии повсюду большинство.

– Почему ты это говоришь так осуждающе? Потому что это большинство не разделяет твоих взглядов? Ты не находишь, что твоя позиция крайне недемократична?

– Демократия не может функционировать…

– …если большинство людей едины? Я-то считаю, что как раз тогда она и функционирует особенно хорошо. Может, не так захватывающе и азартно, как тебе бы хотелось, но ведь государственность – это не развлекательная программа.

– Если бы вы ещё всерьёз воспринимали собственные лозунги о свободе и независимости… – Остаток фразы Вайлеман проглотил. Сам того не желая, он снова ввязался в один из этих политических споров, которые они вели с сыном уже много раз и всегда безрезультатно, а в его ситуации сейчас нельзя было придумать ничего более бессмысленного.

– Если бы мы всерьёз воспринимали?..

– Не важно, – сказал Вайлеман. – Лучше объясни мне: зачем ты поставил меня под наблюдение?

– Промедление было смерти подобно.

– Ты хочешь сказать: для Дерендингера?

Маркус, казалось, впервые утратил часть своей высокомерной самоуверенности.

– Да, – сказал он, – это была неприятная история. Причём ты должен знать: всё это дело было не в зоне моей ответственности. Если бы не Элизабет, я бы даже не узнал об этом.

– Ты имеешь в виду Элизу?

– Или Элиза. Мне бы, пожалуй, тоже следовало начать так называть её. Это имя ей подходит. – Лицо Маркуса стало задумчивым. – Да, оно подходит, – повторил он, улыбнувшись.

Да мой сын влюблён, с удивлением осознал Вайлеман. Есть ещё чудеса и знамения на белом свете.

– И откуда же узнала об этом она?

Маркус снова помотал головой, на сей раз не отрицательно или укоризненно, а так, будто хотел отогнать какие-то мысли – отнюдь не неприятные, это было заметно, – перед тем как снова вернуться к действительности.

– Ты ведь знаешь, как это, – сказал он. – Приходится столько возиться с бумагами, не успеваешь словечком перемолвиться с коллегами. Тогда как секретарши…

– Фройляйн Шварценбах, например?

Маркус засмеялся:

– Нет уж, не она. Она лишь часть фасада. Если нет человека, который помогал бы отделывался от досужих посетителей, работать было бы вообще некогда.

– То есть Элиза услышала некий слух внутри конторы. Что это был за слух?

– Это она пусть сама тебе расскажет. Она скоро должна быть здесь. Я попросил её приготовить тебе эспрессо. Двойной и без всего, не так ли? Такой ты пил всегда.

Вайлеман никогда не замечал, чтобы Маркус интересовался его кофейными привычками, но таков уж его сын был всегда: копил информацию как двадцатники в свинье-копилке.

– Это будет кофе моего последнего желания перед казнью?

– Ты всегда мыслишь негативно, – с укоризной сказал Маркус. – А главного ты всё ещё не понял.

– И что же это за главное?

– Я спас тебе жизнь, – сказал Маркус.

47

Жизнь?..

Маркус спас ему?…

Но не успел Вайлеман рассортировать свои мысли, как вошла Элиза.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Кофе уже не такой горячий, как надо. Очень долгий здесь путь.

Оба смотрели, как он пьёт. Заботливые лица. Два санитара, которые радуются, что тяжёлый пациент уже снова принимает пищу.

– Ну как эспрессо, ничего? – спросила Элиза.

Вайлеман кивнул. Кофе и впрямь был хорош, качество центрального секретариата; уж конечно же она взяла его не в общем пункте подкрепления.

Маркус придвинул свой стул ближе и жестом пригласил Элизу присоединиться к ним.

– Я уже поставил отца в известность… – Ну почему он всегда так вычурно выражается? – …что это ты обратила моё внимание на проблему.

Проблема.

Вайлеман, оказывается, был проблемой.

– Расскажи ему, как ты к этому пришла. Держать всё в секрете больше не требуется.

В книге Всем боссам босс была очень похожая сцена. Ромул – или Рем, не важно – застукал шпиона противоборствующей банды, привязал его в подвале к стулу и сказал ему то, что всегда говорят злодеи в низкопробных романах: «Сейчас я расскажу тебе всё, что ты хотел выведать. Но пользы тебе от этого не будет никакой. Потому что ты уже больше никогда не выйдешь отсюда живым».

Но ведь Маркус, разумеется, не мог иметь в виду нечто такое.

Или всё-таки?

– Мне правда можно всё?..

– Мы только что провели переговоры по другому делу. Теперь всё решено.

– Большой проект?

Маркус кивнул. По реакции Элизы было заметно, что речь шла о действительно важном деле.

– Что ещё за проект? – спросил Вайлеман.

– Всему своё время. – Когда нужно было отдавать команды, Маркус умел быть кратким и решительным. – Давай, Элиза!

– Итак, – сказала она, – дело происходило следующим образом: в Управлении хотя и существуют строгие предписания, что никто ни с кем другим не может обсуждать то, что происходит в его зоне, но, разумеется, среди нас секретарш существует свой маленький служебный канал. Иначе бы в длительной перспективе вообще всё остановилось. Моя коллега рассказала мне про историю лишь потому, что обратила внимание на фамилию. Вайлеман. Ей было забавно, что у человека, попавшего под колпак наблюдения, такая же фамилия, как у моего шефа. О том, что это отец и сын, она совсем не знала.

– Значит, я попал под наблюдение?

– Только в общих чертах, без целенаправленных акций.

– И почему? Только потому, что Дерендингер повстречался со мной?

– Нет, это началось ещё за несколько недель раньше.

– Но я не видел его как минимум год до этого.

– На одной бумажке на его письменном столе значилось твоё имя.

– Вы обыскивали его квартиру?

– Разумеется, – сказал Маркус. Тем же самым тоном, каким ложный контролёр произносил слово «несомненно». – Когда имеются соответствующие основания для подозрений, Управление правопорядка уполномочено…

– Пощади, избавь меня! Что было написано на той бумажке?

– Информировать Вайлемана, с вопросительным знаком. И твой номер телефона. Это, разумеется, подпадает под НиО…

– Что такое НиО?

– Наблюдение и охрана. В прямом ведении руководителя Управления.

– И что они при этом наблюдают и охраняют?

Элиза вопросительно повернулась к Маркусу. Тот смотрел в пространство, как будто всё происходящее его вообще не касалось. Но, кажется, он не имел ничего против того, чтобы она ответила на вопрос.

– Всё, что несёт угрозу безопасности страны.

– Так, как ей грозил Дерендингер?

– Да, – сказала Элиза, – как ей грозил Дерендингер.

– И только из-за того, что он в какой-то связи пометил моё имя…

– То была не абы какая связь, – сказал Маркус, – и ты это знаешь совершенно конкретно.

– Как я уже говорила, – быстро продолжила Элиза, – мне рассказала об этом одна коллега. И я информировала Маркуса.

– К счастью. – Маркус по-прежнему ни на кого не смотрел. Как будто он говорил кому-то совсем другому, подумал Вайлеман. – Я смог, по крайней мере, вовремя подключиться и взять на себя ответственность за тебя.

– Ты – за меня? Взять на себя ответственность? С тех пор, как ты живёшь на свете, ты отвечал только за себя…

– Нет. – Один-единственный слог, произнесённый Элизой, тотчас заставил Вайлемана замолчать. – Ты несправедлив к своему сыну. То, что он для тебя сделал, вовсе не разумелось само собой. Он пошёл ради этого на большой риск.

– Это было действительно не просто, – сказал Маркус, – но на тот случай, если Дерендингер всё-таки вовлечёт тебя, я добился того, чтобы ответственность за тебя передали мне. Я за тебя поручился. Дал личную гарантию.

– Не поговорив при этом со мной.

– Вот этого он не мог сделать. – Опять этот тон как с тупым школьником. – Ведь Дерендингер ещё не вышел тогда на контакт с тобой. А когда всё-таки сделал, то уже не было времени для разговоров.

– Потому что в НиО уже было принято решение, – сказал Маркус. – При опасности пролиферации…

– Какие учёные слова ты знаешь!

– …сразу переходить к нейтрализации.

– Нейтрализации? Значит ли это?..

Маркус снова изучал потолок, хотя там не было ничего интересного, кроме пары водопроводных труб, проложенных поверх штукатурки.

Когда он наконец ответил, казалось, то, что он сказал, не имеет отношения к вопросу Вайлемана.

– Дерендингера предупреждали, не раз, и косвенно, и напрямую. Ему даже предлагали журналистскую премию, с хорошим обеспечением, за творческий вклад в целом. С единственным условием, что он больше не прикоснётся к этому делу. Но человек просто впал в фанатизм.

Дерендингер-то впал в фанатизм? Вайлеман его совсем не знал таким. Упорный, да, но ведь хороший журналист и должен быть упорным.

– Его было просто не оторвать, он тупо продолжал ковыряться в этой истории.

– И поэтому?..

– Когда этого требует благо страны, Управление правопорядка уполномочено…

– …нейтрализовать кого угодно, я понимаю. Красивый эвфемизм. А ты знаешь, к каким двум темам на всех языках этого мира существует большинство слов-заменителей? Одна тема – секс и вторая…

– Только в самых крайних случаях.

– …вторая – убийство.

– Благо страны…

– …не отговорка. Ты велел уничтожить Дерендингера!

– Я не имел к этому никакого отношения, я же тебе говорил. Это вообще не касается зоны моей ответственности.

– ‘Зона ответственности’. Тоже хорошенькое слово. В преступной банде наверняка у каждого тоже есть своя зона ответственности. Один шантажирует, второй грабит банки, а третий…

– Мы не преступники!

Они спорили, как они спорили всегда. Только на сей раз не из-за противоположных политических позиций, а потому, что Дерендингер был убит, и…

И…

– И меня тоже должны были устранить?

– Только в случае, если бы он вошёл с тобой в контакт. Но когда он действительно потом позвонил тебе…

– Вы прослушивали наши телефоны?

– Само собой разумеется, – опять сказал Маркус. Очень многие вещи, кажется, разумелись для него сами собой.

– Он пригласил меня сыграть в шахматы. И поэтому?..

– Это был всего лишь внешний предлог. Дерендингер вообще не умел играть в шахматы. Это отчётливо видно из его персонального досье.

– ‘Персональное досье’? Ты всерьёз считаешь, что ты не убийца, только потому, что ты умеешь оперировать этим бюрократическим языком?

Элиза уже давно ничего не говорила, но теперь снова вмешалась:

– Не надо бы тебе так говорить с твоим сыном.

– Потому что это была не его ‘зона ответственности’?

– Потому что он спас тебе жизнь.

– А жизнь Дерендингера?

– Тут я был уже бессилен, – сказал Маркус. – При том что я в принципе противник таких радикальных мер.

– ‘Радикальные меры’!

– Хотя в данном конкретном случае я, разумеется, понимал их необходимость.

Вайлеман заметил, что внутренне он становился всё спокойнее. Это был недобрый знак, насколько он себя знал.

– И как часто уже возникала необходимость кого-нибудь нейтрализовать? – спросил он. – В скольких конкретных случаях?

– Ещё ни разу, – Маркус отвёл взгляд. – Это правда, ещё никогда. Это случилось впервые за все эти годы.

– Поэтому вы и действовали так по-дилетантски? ‘Прыгнул с Линденхофа на улочку Шипфе’! Кто может поверить этому? Я ни на минуту не попался на эту удочку.

– Ты и не должен был. Я очень надеялся, что ты расценишь это как предостережение. Что как хороший журналист ты сразу заметишь, что официальное объяснение не может быть правдой, что здесь присутствует момент насилия и что ты после этого не захочешь иметь к этому делу никакого отношения. Чтобы с тобой не случилось того же. Но ты…

– Да?

– Это не сработало. Но попытаться всё равно стоило.

– И ради этой попытки вы укокошили Дерендингера?

– Какое отвратительное слово.

– Какое отвратительное дело. Вы размозжили старику голову, или как уж там это происходило, и бросили его на улице истекать кровью.

– Ты всё ещё не понял, – сказал Маркус. – Это же была не его кровь.

– Не его?.. А тот труп под парусиной, это был вообще не?..

– Нет, то был он, – сказал Маркус, – Дерендингер. Но крови его там не было.

– Я видел снимки!

– Он умер совершенно безболезненно. Ничего другого наши предписания и не допустили бы.

– У вас есть предписания для убийства?

– Эксцессов следует избегать, – сказал Маркус.

И Элиза:

– Врач установил инфаркт.

– При инфаркте не бывает крови как из зарезанной свиньи.

– То была кровь коровы, – сказал Маркус. – Доставленная с бойни. Чтобы картинка выглядела драматичнее. Ведь её задача состояла в том, чтобы отпугнуть тебя.

В клубе Бойня на Херден-штрассе они всегда собирались поиграть в шахматы. Помнил ли об этом Маркус, когда этот план пришёл ему в голову?

Если план вообще был, если он не врал, как обычно.

48

– Если бы ты меня хоть раз послушал, не перебивая, – сказал Маркус, – то я бы тебе объяснил, почему иначе было нельзя. Воля, – сказал он.

Если хочешь понять взаимосвязи, следует начать с Воли.

– Это я и сам знаю, – сказал Вайлеман.

Остальные двое переглянулись.

Маркус налил себе стакан воды и залпом осушил его.

Он нервничает, подумал Вайлеман.

Маркус налил себе ещё один стакан.

– Воля, – по-суфлёрски подсказала ему Элиза.

Да-да, конечно, сказал Маркус, Штефан Воля, это и был исходный пункт, Воля несомненно важнейшая фигура в стране, и это длится уже годы, каждый должен признать, не важно, признаёт ли он его заслуги перед Конфедерацией или он, как Вайлеман, принципиально не желает считать их заслугами. Швейцария и Воля – это симбиоз, нераздельный, как раньше были Британия и Черчилль, Воля – центральная фигура, которая воплощала всё, что представляла собой страна, все типические свойства, без которых Швейцария не стала бы тем, что она есть сегодня. «Воля народа» – так говорилось не случайно. С тех пор, как Воля вместе с конфедеративными демократами взял на себя руководство, в стране начались улучшения, это Вайлеман не может отрицать, даже если политически он придерживается других взглядов, это было мирное, спокойное время, без внутренних противоречий, и никакая другая страна Европы не могла бы сказать о себе такое, достаточно только взглянуть на то, что творится в Италии и во Франции, не говоря уже о восточно-европейских странах. И всё это благодаря Воле.

– Аллилуйя, – сказал Вайлеман, – и всегда первого числа каждого месяца слетал с неба ангел и нашёптывал ему в ухо благие советы.

– Попытайся хотя бы раз не ёрничать, – сказал Маркус, – и просто выслушай меня.

– Пожалуйста, Курт, – умоляюще сказала Элиза.

Воля, продолжал Маркус, очень важен для страны, прямо-таки незаменим, как может быть незаменима и важна только центральная фигура; и даже тот, кто в том или ином аспекте его политики не согласен с ним, не может оспорить этот факт. Возможно – он, Маркус, в принципе вовсе не хочет это исключать, – было и ошибкой столь долгое время концентрировать всё на одном и том же человеке, об этом можно было бы и подискутировать, но так уж сложилось, что Воля и Швейцария просто неразделимы, он является своего рода краеугольным камнем в стене, этот камень нельзя было вынуть так, чтобы не рухнуло всё строение. Согласен ли Вайлеман признать это, каким бы ни было его личное отношение к Воле?

– Воля уже много лет не в строю, – сказал Вайлеман. – Он лежит в больнице на подсосе и больше ничего не воспринимает. Как он может быть при этом важной фигурой?

Он важен как символ, сказал Маркус, именно это он и пытался сейчас объяснить, каждому обществу необходим символ, тот, кто воплощает в себе характер этого общества, и в Швейцарии это теперь как раз Воля. Так же, как нужен Вильгельм Телль, и совершенно не важно, жил он на самом деле или нет, потому что человек нуждается в примере для подражания, в идеале, по образцу которого он мог бы выстраивать свою жизнь.

– Хорошенький образец.

Разумеется, сказал Маркус, Воля не супермен, хотя кому-то может и показаться таковым, не подлежащим критике объектом поклонения, какое практикует фройляйн Шварценбах, это, разумеется, преувеличение. И у Воли есть свои слабости, как у всех нас, и раньше как-то, будучи молодым человеком, целеустремлённым политиком, он определённо делал то или иное, что при всём желании не назовёшь образцом для подражания. Но…

Отчётливо чувствовалось, что Маркус не впервые развивал этот аргумент, что он его, может быть, уже давно проработал, чтобы убедить самого себя. Но, сказал он, потом, в ходе своей политической карьеры Воля имеет такие заслуги, это должен понимать и Вайлеман, которые с лихвой возмещают его юношеское заблуждение, и поэтому…

Если собеседника удалось разговорить, старая журналистская мудрость, то его лучше не перебивать, но тот покой, который Вайлеман перед этим ощущал в себе, был затишьем перед бурей, и теперь он вообще ничего не мог с этим поделать и раскричался на своего сына.

– Заблуждение? То было не заблуждение, чёрт бы его побрал!

То было хладнокровное убийство.

– Ты имеешь в виду?..

– Да, я имею в виду Моросани.

Маркус и Элиза снова переглянулись.

– И что именно тебе известно об этом? – спросил Маркус после некоторой паузы.

– Вы присвоили вашему Воле совершенно ложный титул. Он должен называться не пожизненным президентом, а боссом всех боссов.

Снова зависла пауза.

Стало слышно, как в одном из трубопроводов на потолке журчит вода.

– Хорошо, – сказал наконец Маркус. – Я бы предпочёл, чтобы это оставалось лишь твоими предположениями, но хорошо. Афера с Моросани.

– Убийство Моросани.

– Хорошо, пусть будет убийство.

– Которое совершил Воля. Символ Швейцарии.

– Он не сам его застрелил, – быстро сказал Маркус. – Я хочу это подчеркнуть.

– А кто же?

– Имя не имеет отношения к делу. Гораздо важнее предыстория. Которая привела к этому. И почему.

– «Почему» – это просто, – сказал Вайлеман. – Воля хотел захватить власть в партии.

– Дело было не в этом, – запротестовал Маркус. – Вообще не в этом. Он хотел спасти партию. Спасти движение.

Моросани, по его словам, хотел вести партию по совершенно ложному пути, по курсу выгоды, при котором конфедеративные демократы потеряли бы собственное лицо: компромиссы тут, компромиссы там, в первую очередь во внешней политике.

– Нас было бы уже не отличить от Радикально-демократической партии. – По его лицу было видно, насколько неприемлема для него была сама эта мысль. – И кто же после этого будет голосовать за партию, которая ничем не отличается от всех остальных?

Моросани был тогда болен, даже тяжело болен, предположительно рак, Маркус не знал этого точно, но в любом случае прогноз не был хорошим, речь могла идти, пожалуй, о нескольких месяцах. Естественно, этот прогноз никуда наружу не выходил, больной партийный вождь, на выборах это было бы контрпродуктивно, но свой круг был в курсе, в том числе и Воля. Болезнь, но это было, конечно, лишь предположение, почему Моросани вдруг стал так склонен к соглашательству. Но это была кухонная психология, и в конечном счёте она не играла роли.

Итак, на повестке дня стояло…

У Вайлемана всегда было предубеждение против людей, которые говорили «повестка дня», это был бюрократический язык, а он терпеть не мог бюрократов.

На повестке дня, сказал Маркус, стоял один вопрос: промедление смерти подобно, для партии и тем самым для страны. Естественно, Моросани можно было бы переизбрать на ближайшем партийном съезде, и небольшой перевес голосов для выборов можно было бы набрать, но это раскололо бы конфедеративных демократов, а такой раскол, это, пожалуй, не надо объяснять Вайлеману, мог стать для партии смертельным.

– А так он стал смертельным только для Моросани?

Он тоже не находил хорошим то, что тогда произошло, сказал Маркус, его отец может этому не верить, он был просто шокирован, когда его в это посвятили. Воле нельзя было делать то, что было сделано, ни в коем случае, но раз уж это произошло и ничего нельзя было изменить, и если подумать о том, что Воля сделал потом как партийный президент, сколько позитивного он совершил для страны, больше, чем Альфред Эшер или генерал Гуисан, принимая во внимание результаты его политики, которые всё-таки следует положить на чашу весов, и прежде всего: если подумать, какие были бы последствия, если бы тогдашние события вышли на поверхность, стали общеизвестными, это могло бы вызвать катастрофу, так точно, национальную катастрофу, и поэтому…

– Поэтому? – спросил Вайлеман, когда его сын вдруг замолчал.

И поэтому, если взвесить все за и против, бесстрастно и лишь с точки зрения блага страны, то было правильно, что в Управлении правопорядка есть подразделение, которое может вмешаться, когда возникает угроза стабильности в государстве, ведь управлять – значит, предвидеть. Такие события, как всеобщая забастовка 1918 года с её убитыми и ранеными, продолжал вещать Маркус, или молодёжные беспорядки восьмидесятых, такие события легко можно было предотвратить, если бы уже тогда существовали такие органы, система раннего обнаружения с возможностью вмешаться до того, как проблема полностью выйдет из-под контроля.

– И Дерендингер был такой проблемой?

– Как я уже говорил: поначалу я ничего об этом не знал. Но в НиО придерживались того мнения…

– Наблюдение и охрана. Какое невинное название.

– …того мнения, что Дерендингер мог послужить спусковым механизмом чего-то опасного, это грозило полной потерей доверия среди населения, государственным кризисом, и всё лишь потому, что упрямый старик…

– Я тоже упрямый старик, – сказал Вайлеман.

– …поскольку такой фанатичный разоблачитель не держал в голове ничего другого, кроме как ещё раз, последний раз в своей жизни создать громкий газетный заголовок, и его невозможно было ничем сбить с этого пути. Ты должен мне поверить, попытки действительно были.

– И после того, как сбить его с пути не удалось…

Быть в ответе за страну, сказал Маркус, это всегда означает сопоставление благ, на свете существует не только белое и чёрное, и иногда тебе приходится, преследуя высшие интересы, принимать решения, которые лично тебе неприятны, но что поделаешь.

– Как это подразделение, преследуя высшие интересы, приняло решение уничтожить Дерендингера. Извини: нейтрализовать его. Дерендингер и я в этом равны.

Маркус встал и принялся соскребать со стен остатки клейкой ленты, так сосредоточенно, будто в этот момент для него не могло быть ничего важнее. Некоторое время не было слышно ничего, кроме царапанья его ногтей.

В конце концов молчание прервала Элиза.

– Да, это правда. Это был план НиО. Но Маркус не допустил этого. Он этому воспрепятствовал. Насчёт Дерендингера он уже никак не мог повлиять, но с тобой…

– Уж не ожидает ли он, что я буду его благодарить за это?

– Это могло стоить мне должности, – сказал Маркус, не поворачиваясь.

– Ах вон оно что, – сказал Вайлеман. – Это, конечно, меняет дело.

49

Он перепробовал всё, чтобы смягчить ситуацию, объяснил Маркус, действительно всё, что только было возможно. Во-первых он, как уже было сказано, поставил всё на то, чтобы отпугнуть Вайлемана, инсценировал зловещую картинку с трупом Дерендингера на улочке Шипфе и силой авторитета Управления правопорядка обязал полицию поддержать нелепую теорию прыжка с Линденхофа, даже организовал свидетеля, который якобы видел падение, то был сценарий с таким множеством очевидных прорех, что такой опытный журналист, как Вайлеман, очень легко усомнился бы, это и являлось целью всего этого упражнения, Вайлеман должен был задуматься о том, что здесь прикрывается убийство, и…

– Это и было убийство, – сказал Вайлеман.

– Нейтрализация, – поправил Маркус.

– Не имеет смысла спорить об этом, – сказала Элиза.

Не важно, как назвать то, что они тогда организовали на Шипфе – «В кратчайшее время!» – сказал Маркус уже во второй раз, было заметно по нему, как он горд эффективностью своих органов, – весь этот кровавый спектакль имел одну совершенно практическую цель. Всякий разумный человек – «Но ты ведь не разумный человек!» – после этого держался бы от этого дела подальше, и всё было бы хорошо.

Но поскольку они не могли знать, действительно ли Вайлеман среагирует именно так, а прежде всего потому, что у них не было информации о том, что конкретно Дерендингер рассказал ему на Линденхофе – «наши люди наблюдали ваш разговор, но не подошли достаточно близко, чтобы подслушать, – потому что они – «в твоих же интересах» – хотели быть уверены, что ситуация под контролем, и они тогда разработали идею, чтобы Элиза под каким-то предлогом вошла с ним в контакт и…

– Момент! – сказал Вайлеман. – Это нелогично. Если Элиза должна была меня всего лишь расспросить о том, что я узнал от Дерендингера, зачем она тогда сподвигла меня продолжать розыски? Ведь это было то самое, чего вы не хотели. Она же просто подтолкнула меня к этому.

Маркус улыбнулся, той самой улыбкой, которая ещё в детстве появлялась у него на лице, когда его родители в какой-нибудь дискуссии опять оказывались в проигрыше.

– Тебе как шахматисту следовало бы знать, что иногда целью хода является совсем не то, что видишь на первый взгляд. В данном случае это была идея Элизы.

То, что Маркус говорил теперь «Элиза», а не «Элизабет», ясно показывало, как он был горд ею.

– Поскольку именно она побуждала тебя к розыскам, – объяснил он далее, – ты рассказывал ей обо всём, что предпринимал, и мы были в курсе относительно степени твоего знания. Всё было в ажуре, на виду.

Он так и сказал «в ажуре», как будто речь шла о бухгалтерской операции, в которой он должен был свести баланс.

– Мы даже смогли провести небольшой тест.

– Что за тест?

– Например, роман Лаукмана у меня на стеллаже, – объяснила Элиза. – Он там был лишь для того, чтобы я могла посмотреть, как ты на него среагируешь.

– И как я среагировал?

– Как человек, который абсолютно ничего не знал про Лаукмана.

– На тот момент так оно и было.

– Мне до сих пор непонятно, как ты до этого дошёл, – сказал Маркус немного обиженно.

– Всё по порядку. – Вайлеман не собирался подражать тону своего сына, но теперь, когда получилось именно так, он обрадовался его раздосадованной реакции. – То есть вы всё это время мной манипулировали?

– В твоих интересах. Пока мы наперёд знали о твоих следующих шагах, мы могли позаботиться о том, чтобы ты ничего не нашёл. Так мы тебя контролировали.

– И ты, Элиза, меня всё это время обманывала.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Ты отправила меня в квартиру Дерендингера…

– …потому что у нас было достаточно времени, чтобы подготовить её, да. К сожалению, недостаточно основательно. Промашка с учебником по шахматам и фотомонтажом не должна была иметь место. Наши люди не сообразили, что в ней спрятано послание. Тут Дерендингер оказался хитроумнее нас.

– А мужчина на лестнице?

– Всё для того, чтобы отпугнуть тебя.

Вайлеман подумал и потом помотал головой, не соглашаясь.

– Всё равно до меня не доходит, – сказал он. – Без твоей помощи я бы даже не догадался, что фотография Авербаха смонтирована.

– О фотографии я до этого ничего не знала, – сказала Элиза. – Мне пришлось импровизировать.

– И ты сделала это превосходно!

Для Вайлемана всё ещё было удивительно, как внезапно Маркус из важного шефа отдела смог превратиться в восторженного влюблённого.

– Но ты могла бы просто промолчать. Тогда бы я продолжал считать фото подлинным и в какой-то момент просто забыл про него.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть, – сказала Элиза. – Ты хороший журналист. Немного, может, старомодный, но основательный. Рано или поздно ты бы заметил, что в этой картинке кроется нечто большее, чем просто память о каком-то сеансе одновременной игры. Ты бы и без меня пришёл к мысли, что есть такие программы, как Face Match. И было всё же лучше, чтобы мы сами послали тебя к Лойхли. Так мы могли подготовить его к твоему посещению.

– И потом сказать мне, что больше не имеет смысла продолжать расследование. Потому что он так убедительно разыграл передо мной сенильного придурка.

– Да, именно.

– Какого чёрта ты потом всё равно продолжал вынюхивать? – В таком тоне Маркус, должно быть, распекает своих подчинённых, которые выполнили задание не в точности по его инструкциям. – Зачем ты опять поехал к Лойхли? Чисто из упрямства?

– Потому что я получил новую информацию.

– Какую такую информацию?

– Такую, что тринадцать – это не двенадцать. – Даже в своей безрадостной ситуации Вайлеман не мог лишить себя удовольствия торжества. Потому что Маркус и Элиза сделали именно такие лица, полные недоумения, каких он и ожидал.

Он не отказал себе в удовольствии – как он делал это всякий раз, когда рассказывал кому-нибудь про случай Ханджина – выдержать искусственную паузу перед тем, как объяснить им, как расхождение в статье Википедии навело его на новый след.

– Да уж, нехило облажались они там, в НиО, – гневно фыркнул Маркус.

Как при помощи Фишлина он пришёл к романам Цезаря Ла-укмана, в том числе и к тому, которого больше вообще не должно было существовать в природе, и какое совпадение с действительностью он обнаружил в книге Всем боссам босс.

Маркус, всегда всё контролирующий Маркус, от которого он ещё никогда не слышал ни одного крепкого слова, сказал:

– Ах ты ж паскудство! – И тут же пожелал знать, где сейчас находится эта книга. – У тебя дома её нет.

– Я надеюсь, вы навели порядок в моей квартире после того, как всё перерыли.

– Где книга?

Они ничего не знали о его вылазке в кафе Кирпичный завод. Может быть, подумал Вайлеман с внезапном порывом надежды, может, в этом был его шанс.

– Я разместил книгу у одного доверенного человека.

– У кого?

– Не полагаешь же ты всерьёз, что я тебе это скажу.

– Когда ты мог это сделать, – недоверчиво спросил Маркус. – Согласно сводке о твоих перемещениях у тебя вообще не было возможности…

– За исключением того времени, когда ты думал, что я еду в Женеву.

Маркус старался не подать виду, но Вайлеман слишком хорошо знал своего сына. Об этом тот не подумал.

– Я позаботился о том, – сказал Вайлеман, – чтоб история была опубликована в том случае, если со мной что-то случится.

Он не знал, возымеет ли действие эта угроза. Но в его положении он должен был испробовать всё.

– Я полагаю, ты блефуешь, – сказал Маркус.

– Ты сможешь пойти на риск, чтобы проверить это на деле?

Маркус не ответил.

Пат, подумал Вайлеман. Ни один ход больше не возможен.

Долгая пауза.

Может быть, я только что спас себе жизнь, подумал Вайлеман.

Все трое смотрели друг на друга, как поглядывают друг на друга в переговорах о перемирии после проигранной войны враждебные друг другу силы.

Элиза снова заговорила первой.

– С тобой ничего не случится. Для нас это главное. Мы здесь для того, чтобы помочь тебе.

– Так, как вы помогли Фишлину?

– Это был досадный промах. – Маркус сделал несчастное лицо человека, который не любит совершать ошибки и ещё меньше любит признавать их. – За это время мне, разумеется, стало ясно, что ты сам был тем человеком, который без звонка явился в Вечернюю зарю и там выдал себя за доктора Вернера Фишлина. Но поскольку, с одной стороны, было известно, что ты едешь в Женеву, а с другой стороны, мы были информированы о твоём посещении магазина подержанных товаров Брокенхаус…

– Об этом вы тоже знали?

– Маршрут твоих передвижений, – сказал Маркус снова таким тоном, как будто это была волшебная формула, которой можно было всё объяснить. – На основании двух этих фактов…

– Якобы фактов.

– Если бы ты не подкинул свой мобильник в поезд…

– Если бы ты не выслеживал меня как какого-нибудь преступника…

– Это же ничего не даст, – остановила их пикировку Элиза, и Вайлеман с удивлением обнаружил, что его обычно столь упрямый сын при ней становится совсем ручным. – Недоразумение уже произошло…

– …и Фишлин уже убит.

– Я обязан был передать информацию дальше в НиО, – сказал Маркус. – Это был мой долг. Из данных, которые у нас были, следовал лишь один логический вывод: что ты по каким-то причинам решил посвятить в дело Фишлина, и он по твоему поручению поехал к Лойхли, чтобы осторожно его порасспросить. Мне его очень жаль, но ведь в конечном счёте он сам был виноват в своей смерти.

И самое худшее было то, что Вайлеману нечего было возразить ему в этом пункте.

50

– Одного я всё ещё не понимаю, – сказала Элиза. – Когда ты узнал о смерти Фишлина, ты ведь ещё не знал, что я работаю в Управлении правопорядка.

– Я понятия об этом не имел.

– Итак, я для тебя всё ещё была партнёршей по розыскам. И, значит, можно было ожидать, что ты сразу поставишь меня в известность о такой важной новости. Почему ты этого не сделал?

– Я уже направлялся к тебе. Но меня кое-что отвлекло.

Непонимающие лица. Так иногда смотрят на противника, когда он сделал ход, цель которого со стороны не ясна.

– Что тебя отвлекло?

– Белый смокинг, – сказал Вайлеман.

Маркус вскинул голову.

– Немного слишком элегантно для тебя, Маркус. Но он очень хорошо гармонировал с зелёным платьем Элизы. Вы оказались красивой парой.

Маркус уставился на своего отца.

– Откуда тебе это…

– Я случайно угодил на тот момент, когда ты заехал за Элизой. Кстати, очень впечатляющий автомобиль. Как я предположил, вы были приглашены на какую-то вечеринку. Или ты всё же «весь вечер смотрел телевизор»?

Маркус вертел в пальцах красно-белую ленточку своего бейджика. Люди, которые много и успешно врут, думал Вайлеман, не знают, как им себя вести, когда их застукали.

– Значит, ты с того самого вечера знаешь?.. – Когда Элиза краснела, то становилось заметно, что у неё есть веснушки – лёгкие, едва различимые.

– Увидев вас вместе, можно было отмести все сомнения. У тебя хороший вкус, Маркус.

Молчание. В трубе на потолке опять журчала вода. Вероятно, кто-то этажом выше сходил в туалет.

– И что теперь? – спросила наконец Элиза.

– Теперь, – сказал Вайлеман, – у нас сложная ситуация. С одной стороны, вы мне подтвердили, что Воля несёт ответственность за смерть Моросани. Что пожизненный президент вашей партии – убийца.

– Стрелял вовсе не он, – быстро поправил Маркус.

– Это не меняет дела. Не важно, в конце концов, кто нажал на спуск, вину несёт он. Теоретически у меня на руках материал для самой сенсационной статьи всей моей журналистской карьеры. С одной стороны. С другой стороны, вы ни в коем случае не дадите мне даже написать эту статью.

– Нет, – сказал Маркус, – ты её не напишешь.

– Вопрос лишь в том, как ты собираешься этого добиться. Ты распорядишься устранить меня ещё до того – или меня просто будут держать взаперти? Может быть, в хорошо охраняемом доме престарелых, как Лойхли?

– Не понадобятся никакие принудительные меры. – Момент замешательства Маркуса продлился недолго, он уже снова говорил на своём привычном бюрократическом языке, как будто зачитывал вслух служебный бюллетень. – Ты сам по себе придёшь к выводу, что было бы ошибочно публиковать эту информацию.

– И почему?

– Потому что ты не глупый человек. Ты увидишь, что такая публикация просто была бы слишком опасна.

– Для страны? Потому что Швейцарии нужен незапятнанный Воля? Потому что это национальный святой, который в одиночку держит в единстве всю Конфедерацию?

– Нет, – сказал Маркус. – Слишком опасно для тебя.

– Ты мне обещал… – Элиза простёрла руки, будто желая удержать Маркуса. Или молить его о чём-то.

– Обещал не угрожать мне? Не обращай внимания, Элиза. В интересах общего блага Управление правопорядка уполномочено и солгать. – Когда уже нечего терять, это давало огромную свободу. – Правда, убивать собственного отца не входит в зону его ответственности. Но для чего-то же существует НиО? Ему достаточно всего лишь делегировать проблему туда.

– После всего, что я предпринял ради тебя? – возмущённо сказал Маркус. – На карту было поставлено моё положение в Управлении. Я мог полностью выйти из доверия.

На сей раз – в порядке исключения – это было честно, подумал Вайлеман.

– Если ты не хочешь поручить убить меня или держать взаперти… – это было странное чувство, говорить нечто такое собственному сыну, – то как ты сможешь помешать мне исполнить мой журналистский долг?

– Я помешаю тебе здесь только сегодня. Завтра в этом уже не будет необходимости. Ты сам от этого полностью откажешься. Потому что такую статью ты бы не пережил.

– Маркус!

– Не бойся, Элизабет. Я ничего не стал бы предпринимать. Но кроме меня есть множество других людей. Они бы все ополчились против него.

– Какие такие люди?

– Знакомые. Соседи. Совсем незнакомые люди. Они бы тебе этого не простили.

– Того, что я открыл бы им правду?

– Того, что ты оскверняешь память о герое.

– Ты говоришь о Воле?

– Да, – сказал Маркус. – Завтра он умрёт.

На саунд-треке какого-нибудь фильма после этой фразы взметнулись бы трубы. Прозвучала бы барабанная дробь. Здесь же было слышно лишь бульканье воды в трубах.

«Завтра он умрёт», – сказал Маркус. Не «может умереть». Не «есть опасения, что он…». Он умрёт. В изъявительном наклонении. Состояние здоровья Воли, должно быть, драматически ухудшилось.

Видимо, Вайлеман, сам того не заметив, не только подумал, но и произнёс эту фразу вслух.

– Нет, – сказал Маркус, – состояние его здоровья неизменно. Или состояние его болезни. Пока он остаётся подключённым к этим аппаратам жизнеобеспечения, его жизнь можно поддерживать хоть годы напролёт, как говорят врачи. Но завтра утром в четыре часа…

– Уже завтра? – жалобно пискнула Элиза.

– Да. Ровно в четыре часа все аппараты будут отключены.

То есть это был большой проект, о котором уже все договорились. И пришли к решению, что Воля больше не нужен, и поэтому…

– Это было единогласное решение.

– И что будет потом? – спросил Вайлеман. – После четырёх часов утра?

– Тогда ты сможешь поехать домой. А до тех пор я вынужден всё же просить тебя побыть здесь. В интересах сохранения секретности. Ты поймёшь, что было бы контрпродуктивно, если бы кто-то узнал об этом до времени.

Контрпродуктивно. Нейтрализовать. Во избежание пролиферации. Он не только говорит так, понял Вайлеман, он так и мыслит.

Они все так мыслят.

Должно быть, Маркус неправильно истолковал выражение его лица, потому что сказал, извиняясь:

– Организовать тебе здесь кровать я, к сожалению, не смог. Но тарелку сэндвичей – да. И господин Гевилер составит тебе компанию, если ты пожелаешь. Вы наверняка найдёте общий язык. Мне сказали, что он лучший шахматист во всём Управлении правопорядка.

– Ты очень заботлив. – Вайлеман заметил, как дрожит у него голос. – И что ты предпримешь, если я, вернувшись домой, всё-таки сяду и напишу статью?

– Она нигде не будет опубликована. И даже если бы и была – подумай, какие последствия это имело бы для тебя самого. В день после смерти Штефана Воли.

Торжественное погребение, подумал Вайлеман. Все газеты в с траурными рамками. Некрологи на всех сайтах. Приспущенные флаги. Государственный траур. Многочасовая очередь, чтобы сделать запись в книге соболезнований. Совершенно чужие люди, всхлипывая, бросаются в безутешные объятия друг другу. И тут статья со всей правдой о Воле? Да ни один шеф-редактор не опубликует ни строчки. Конечно, в интернете можно вывесить всё. Но там ты будешь лишь одним чудаком среди прочих безумцев. Высадки на Луну никогда не было, Элвис Пресли всё ещё жив, а Штефан Воля, которого оплакивает вся страна, вовсе не светлый образ, а убийца. Маркус был прав: да его за такое линчуют. Или ещё хуже: поднимут на смех. Скажут: ну вот и до Вайлемана добрался неумолимый Алоиз.

И только поверить ему – никто не поверит.

Шах и мат.

– Почему именно завтра? – спросил он.

– Первое августа всем видится подходящей датой.

Разумеется. Национальные герои умирают в национальный праздник, это хорошо для легенды.

– И кто принял такое решение?

– Люди, которые уполномочены принимать такие решения.

Тем самым Воля сослужит своей стране последнюю службу.

– Тем, что отдаст концы.

– Тем, что умрёт в подходящий момент. У Лойхли была идея…

– Лойхли!

– К сожалению, об этом аспекте решения я пока не могу говорить. Но если завтра ты включишь телевизор, ты увидишь, что я имею в виду.

– И кто станет преемником Воли?

– Это мы обсудим в текущем году. А пока страна должна иметь время для траура.

И для введения смертной казни, подумал Вайлеман.

Маркус посмотрел на часы.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но у нас ещё одно совещание. Я думаю, мы всё обговорили.

– Да, – сказал Вайлеман, – мы всё обговорили.

– И ты со всем согласен?

– А у меня есть выбор?

Его сын на мгновение задумался – как будто тут было о чём думать! – и ответил:

– Нет, папа, выбора у тебя нет.

Папой он не называл Вайлемана уже очень давно.

И, стоя уже в дверях, он нетерпеливо сказал:

– Ты идёшь, Элизабет?

– «Элиза» мне нравится больше.

– Ты права, – сказал Маркус. – Элиза – лучше. Знаешь что, Элиза? Я считаю, ты должна поцеловать моего отца.

– С удовольствием. – Она обняла Вайлемана и поцеловала его в щёку.

– Ты можешь спокойно ответить на этот поцелуй, – сказал Маркус. – Элиза скоро станет твоей снохой.

51

Поначалу-то Вайлеман сказал: нет, спасибо, он не нуждается в обществе, и если они хотят держать его взаперти, пусть запирают, у них есть на это власть, но пусть хотя бы не изображают из себя гостеприимных хозяев. Дескать, что бы мы могли ещё предложить тебе к сэндвичам? Чашечку чая? Пар – тейку в шахматы?

Но когда он остался в подземелье один и компанию ему составляли только часы, то в голову полезли всякие мысли. «Сноха», – сказал Маркус, и Вайлеман послушно поцеловал Элизу, не в губы, как он об этом мечтал всё это время, а в щёку – поцелуем свёкра, и потом оба они удалились, Маркус – обняв Элизу за плечи. Оба с видом явного облегчения. Завтра мы выдернем у Воли штекер, и мир снова будет в порядке.

Когда-нибудь, и это была та естественная самоочевидность, которая и добивала Вайлемана, состоится свадьба, где ему, отцу жениха, будет отведено место за почётным столом, а среди гостей будут коллеги Маркуса, в том числе и из отдела НиО, убийцы Дерендингера и убийцы Фишлина, они будут вежливо пожимать ему руку и говорить: «Как приятно наконец-то познакомиться с вами лично, господин Вайлеман». И потом кто-нибудь провозгласит тост за молодую пару и ещё один за Волю, великий образец, которого, к сожалению, к великому сожалению, больше нет с нами, и на минуту все сделают серьёзные лица, а потом откупорят следующую бутылку шампанского, и ему придётся с ними чокаться.

Эти мысли ничем нельзя было прогнать, и тогда он всё-таки открыл дверь – она и в самом деле оказалась незапертой – и сказал:

– Как вы думаете, господин Гевилер, не сыграть ли нам партию?

Гевилер оказался из тех игроков, которые делают десять-пятнадцать отличных ходов, после которых совершают самую идиотскую ошибку. Может, потому, что во время игры он так охотно болтал. Или, может, он – хорошие хозяева подумают обо всём – получил задание уж пожалуйста проиграть Вайлеману.

За что он любит шахматы, сказал Гевилер, надкусывая свой второй сэндвич, так это за то, что в них есть твёрдые правила. Но поэтому он и не фанатик, который всегда и всюду таскает за собой шахматную доску, вот сегодня ему это поручили, и теперь он точно знает, почему. То, что они должны здесь оставаться до раннего утра, наверняка имеет под собой вескую причину, о которой он не спрашивает, кто бы спрашивал, только не он.

– Знаете, – сказал он, – я предпочитаю, чтоб мне кто-то говорил, что я должен делать и что должен думать. Тогда и ошибок не будет. Как говаривал мой отец, пусть коровы думают, у них голова побольше нашей.

– А вы член партии? – спросил Вайлеман.

Политикой он не очень заморачивается, сказал Гевилер, пока всё исправно функционирует, так не нужны никакие политики, а когда всё идет не так, то и политики с этим ничего не могут сделать. Записан-то он в партию конфедеративных демократов, как и все в Управлении, не то чтобы это было обязательно, вовсе нет, но ведь с широкой дороги не собьёшься, если господин Вайлеман понимает, о чём это.

Работа в Управлении правопорядка? Не всегда так весело, как сегодня, пусть он не обижается на него, что он так говорит, но это было хотя бы какое-то развлечение в однообразии – разыграть контролёра билетов и всё такое, такие задания получаешь не каждый день. В большинстве же случаев приходится выполнять рутинные дела, ему нельзя это разглашать, но господин Вайлеман может ему поверить: неделями вести наблюдение бывает очень скучно. Но работа есть работа, а в наши дни, когда в экономике дела идут со скрипом, приходится быть благодарным за любое стабильное место. Его сын, например, закончив учёбу, так и не устроился никуда, раньше было по-другому, он не хочет никого в этом упрекать, они там, в Берне, в правительстве наверняка много делают для рынка труда, и в странах вокруг тоже ведь не лучше. По крайней мере, в Швейцарии ты ни от кого не зависишь, а ведь это, в конце концов, главное, и если ночью идёшь по городу, тебе не приходится бояться ни задиру, ни наркомана. Для этого хорошо, что кругом висят эти камеры. В Германии, он только что читал в Вельтвохе, женщины уже вообще не выходят на улицу без сопровождения, разве что только днём.

У него нет предубеждений, сказал господин Гевилер, и пусть господин Вайлеман поймёт его правильно, он уже дважды ездил в отпуск в Испанию и один раз в Хорватию, и всюду люди очень милые, только в Сплите один человек вполне серьёзно сказал, что столица Швейцарии – Стокгольм, так что с образованием дела обстоят не везде так хорошо, как у нас.

И – опля! – вот он и в самом деле подставил ладью.

Нет, с господином Вайлеманом, то есть с господином Вайлеманом-сыном, как бы Вайлеманом-младшим, он напрямую дела не имеет, чином не вышел и не входит в число людей, которые путают козыри с рядовыми картами, ни «в дурака», ни в работе.

Но слышно о господине Вайлемане-младшем только хорошее, строг, но справедлив, так говорят в Управлении, и чувство юмора ему не чуждо, иначе бы сегодня он не учинил такую шутку со своим отцом, с билетным контролем и всё такое. Ах да, вот же ваш проездной билет на 24 часа, он чуть не забыл, ведь билет ещё годный, хотя утром в четыре часа трамваи ещё не ходят, но господин Вайлеман пусть не беспокоится, он, Гевилер, отвезёт его, само собой разумеется, домой на машине, они ему сегодня в порядке исключения предоставили служебную машину, а Швамендинген так и так ему по дороге, он живёт в Нюренсдорфе, квартиру в городе он на свою зарплату позволить себе не может.

И да, спасибо, он с удовольствием возьмёт ещё один сэндвич.

Госпожа Барандун? Она очень милая, так все говорят, к тому же очень толковая. Он сам имел случай убедиться в этом однажды, они играли в шахматы в дежурном помещении, а при ожидании задания нет ничего лучшего, и тут зашла она, случайно, посмотрела на доску, совсем недолго, только взглянула – и дружелюбно так говорит: «Мат в три хода». И так оно и вышло, кто бы мог подумать. С одного взгляда. Секретарша высшего ранга, такая, что может всё продумать и наперёд спланировать. Да к тому же красавица. Хорошо ли знает её господин Вайлеман?

А фройляйн Шварценбах – та наоборот, она настаивает на том, чтоб её называли «фройляйн», хотя это ведь и в самом деле уже не современно, фройляйн Шварценбах, над ней только подшучивают. У неё даже прозвище есть, только пусть господин Вайлеман не выдаст его своему сыну. Её называют «Фройляйн Пишмаш», пишущая машинка, это за её старомодность, как бывают люди, которые даже не заметили, что уже существуют компьютеры.

Извините, да, конечно, ведь его очередь ходить. Его жена тоже всегда говорит, что он забывает про всё, когда начинает болтать.

Ладья на е8.

Целых три хода Гевилер промолчал, потом снова принялся болтать.

Как уже было сказано, это было интересное задание, сегодня в трамвае, но вместе с тем и немного жаль, что он не мог сегодня нести службу наверху, в зале, это всегда так торжественно, и все выступления, и знамёна, и вообще, поневоле испытываешь гордость за свою страну. Каждый год всё проходит в одном и том же порядке, это ему особенно нравится, в этом постоянстве есть какая-то надёжность. И то, что они каждый год выбирают господина Волю, хотя он давно лежит в больнице и вообще больше ничего не может, в этом тоже есть образцовая стабильность, не то что в других странах, где сегодня правит один, а завтра другой, по телевизору в ежедневных обзорах наглядно можно видеть, к чему это приводит.

Эту партию он, пожалуй, проиграл – господин Гевилер опрокинул своего короля, – и не желает ли господин Вайлеман сыграть ещё одну партию?

Вот такая вот шахматная доска, говорил он, снова расставляя фигуры, она всегда казалась ему символом Швейцарии, каждый на своём месте, и всё по твёрдым правилам, тут ладья не побежит ни с того ни с сего по всему полю, а слон не пойдёт прямиком. И пусть только кто-нибудь попробует, тут же явится судья и свистнет. Вот ещё и поэтому он гордится тем, что работает в Управлении правопорядка.

Гамбит королевы, ну-ну. Это тоже видится ему символичным, что пешки, то есть как бы простые люди, в начале могут сделать вперёд два шага, так сказать, с полным воодушевлением ринуться в дело, но потом воодушевление быстро спадает, и можно делать только осторожные шажки, если ещё до этого тебе не срубили голову. Но что ни говори, а пешка может выйти и в ферзи, в этом тоже есть нечто швейцарское, это случается не часто, разумеется, но это возможно, так же, как в этой стране не обязательно быть миллионером, чтобы стать государственным советником или попасть в правительство, как Воля, например, он ведь совсем из простых.

И то, что вы сейчас сыграли, эта замена с-пешки на d-пешку, это ведь тоже нечто традиционное, именно этот ход делали ещё наши отцы и наши деды, это напоминает и швейцарскую политику, в которой так же мало неожиданностей, в итоге всегда разменивают пешки, и это хорошо.

Собственно, это даже странно, считал господин Гевилер, что ещё никогда швейцарец не выходил в чемпионы мира по шахматам, только Корчной чуть не стал им, но он ведь, собственно, был русский, хотя потом всё-таки получил красный паспорт.

Может, сказал господин Гевилер, швейцарцам недостаёт фантазии, а в шахматах это необходимо, здесь же люди всегда слишком послушны и слишком корректны, порой даже немного скучноваты, но это ведь тоже имеет свою положительную сторону. Или может ли себе представить господин Вайлеман, чтобы в нашей стране произошло что-то действительно плохое, убийство, как тогда с Кеннеди, такое ведь немыслимо в Швейцарии.

А если это когда и случится, то, к счастью, хотя бы прекратится эта прежняя ибалованность, ведь господин Вайлеман, если можно так сказать, достаточно стар для того, чтобы помнить, как это было, ещё бы чуть-чуть – и в тюрьмах предлагали бы каждый день три разных меню на выбор, а то и для каждого арестанта завели бы отдельного повара. Хорошо, когда всё так мило, но это хорошо в семье, а в государстве этому не место. Ведь не скажешь же: «Я этого слона не стану убивать, у него наверняка было трудное детство». Для чего тогда законы, если постоянно делать из них исключения? К счастью, в этом подходе в последние годы многое заметно улучшилось, и теперь эта новая инициатива, которую сегодня решали, ну, насчёт смертной казни, это тоже хорошее дело.

«Высшая мера наказания», это определение нравилось ему с самого начала, потому что это последовательно, никаких полумер. Ты бьёшь моего слона, я бью твоего слона. Конечно, бывают различия, несчастный случай на дороге со смертельным исходом, когда человек после лишнего стакана сел за руль, такое хотя и наказуемо, но по-человечески понятно, а с самостоятельно движущимися автомобилями такого и вовсе больше не может случиться. Но когда один убивает другого умышленно и по плану, то посадить его в заключение – недостаточно, даже пожизненного заключения недостаточно, ведь убитый от этого не воскреснет.

Он вообще одобряет, сказал господин Гевилер, что конфедеративные демократы снова и снова выходят с такими идеями, потому что есть люди, которые чувствуют запросы народа, и он, Гевилер, при голосовании на референдуме однозначно выступит за. А какого мнения на сей счёт придерживается господин Вайлеман?

Извините, господин Вайлеман хочет полностью сконцентрироваться на игре.

Слон на g5.

Пешка на h6.

Слон назад на h4.

Хочет ли он доиграть партию до конца или всё-таки лучше остановить её? Ведь уже четыре часа утра, и они могут ехать по домам.

52

Вайлеман был твёрдо уверен, что не сможет уснуть после того, что произошло и что он узнал. Но потом усталость всё-таки оказалась сильнее. Когда он проснулся, был уже почти полдень.

Ему даже сны снились, хотя теперь он и не мог вспомнить, что именно, а настоящим кошмаром была как раз действительность.

Они действительно это сделали.

По телевизору непрерывно показывали Волю, снизу вверх и вдоль и поперёк, историю его жизни и воспоминания его соратников. Отрывками показывали посольства Швейцарии по всему свету, как там развевались приспущенные национальные флаги. Или не развевались. Главное – приспущенные.

Диктор новостного обозрения в чёрном галстуке то и дело сообщал известие о смерти. «После продолжительной, стоической борьбы с недугом…»

Пока не выдернули штекер.

Телеграммы соболезнования со всего мира. В администрациях правительств, подумал Вайлеман, должно быть, есть особые отделы, которые не производят больше ничего, кроме этих пустых слов; журналист, который уже нигде не находит себе применения, мог бы туда устроиться.

Президент Швейцарской Конфедерации – исполняющий обязанности президента, если быть точным, ибо в установленном порядке теперь была очередь социалдемократа, который не мог вступить в должность, – президент зачитывал своё обращение с телесуфлёра, это было отчётливо видно: его глаза так и бегали из стороны в сторону. Несколько фраз для него записали и на других государственных языках страны, французским он владел превосходно, а итальянским так себе, а вот его ретороманский они там у себя в верхнем Домлешге едва ли могли понять. Он казался скорее рассеянным, чем скорбящим, может быть, он, исполняя свой поминальный долг, уже обдумывал, стоит ли ему питать надежду на то, чтоб стать преемником Воли.

Эти же мысли сегодня наверняка витали и во многих других головах.

Представители других партий в один голос заявляли, что Воля был великим швейцарцем и что в момент скорби все разногласия должны молчать. То есть существовали и другие партии, хотя иногда про это можно было и забыть.

Официальные выступления прерывались репортажами с улиц, люди говорили в микрофоны репортёров, как они потрясены и что они не могут себе представить Швейцарию без Воли. Иногда они пускали слезу, а ведь к их глазам уж точно никто не подносил луковицу. Если людям регулярно внушать, что они кого-то любят, с какого-то момента они и впрямь начинают его любить.

Даже если он убийца.

– Несмотря на самоотверженный уход за больным… – сказал диктор новостного блока и что как только в больнице начнётся пресс-конференция, он сразу же переключится туда.

Вайлеман нажал на кнопку, чтобы кровать аккуратно поставила его на ноги, и побрёл на кухню. Не осталось ли в бутылке с выпивкой хоть несколько капель. Когда тебя начинает сильно тошнить, алкоголь прямо показан. К его изумлению пустая бутылка из-под кальвадоса была заменена на полную, причём не какой-нибудь подделки из Тургау, а настоящего Vieille Réserve. При этом никакой записочки, но Вайлеман и так знал, что могло быть там написано: «С благодарностью за то, что мы смогли обыскать твою квартиру. Твой любящий сын».

Нет, не так. Такая светлая мысль никогда бы не пришла в голову Маркусу. Должно быть, это сделала Элиза.

С открытой бутылкой в руке Вайлеман вернулся в спальню. Если и был подходящий момент, чтобы напиться, то именно сегодня.

– Прощание с телом усопшего в ближайшую субботу состоится не в Гроссмюнстере Цюриха, как было объявлено ранее, – как раз говорил диктор новостей, – а на стадионе Халлен.

Где теперь им, по окончании конгресса, достаточно было лишь заменить длинные столы на ряды стульев. Знамёна можно будет просто приспустить. Как в Гамлете, «жаркое, оставшееся от поминального обеда, пошло в холодном виде на свадебные столы».

Это сообщение навело кого-то в студии на мысль показать отрывок с панихиды по Моросани. Воля – какой он юный тогда был! – держит у гроба, украшенного цветами, поминальную речь, то и дело одолеваемый слезами.

Вайлеман отхлебнул большой глоток.

В бюллетене партийного руководства конфедеративных демократов был призыв ко всем руководителям общин провести все запланированные на Первое августа торжества, несмотря на трагические события. Это, дескать, будет самым идеальным мероприятием, чтобы достойно проститься с Волей. Вайлеман живо мог вообразить себе, как все ведущие празднества сидят теперь у своих компьютеров и лихорадочно переписывают свои сценарии.

В студии собрались за круглым столом шеф-редакторы основных изданий, состязаясь друг с другом в восхвалении Воли. Отточенные формулировки; все передовицы, скорее всего, уже давно были написаны. Такие заготовки раньше назывались «шпеком».

Ещё один глоток. Но телевизионная картинка не смывалась.

Перед входом в больницу гора из букетов.

Военный оркестр с траурным маршем Шопена.

Женщина, со всхлипами целующая фотографию Воли.

Но кальвадос был хорош.

– Теперь мы переключаемся в прямом эфире на пресс-конференцию лечащих врачей.

Трое мужчин и одна женщина в белых халатах. Женщина с чёрной повязкой на руке.

Вайлеман ожидал медицинского пустословия, но седовласый главный врач дрожащим голосом возвестил нечто совсем другое.

– …к сожалению, усиливается подозрение, что неизвестное лицо манипулировало аппаратурой, которая поддерживала физические функции господина Воли. Мы прерываем нашу пресс-конференцию и ждём результатов полицейского расследования.

Камера застыла на картинке пустого стола с микрофонами. За кадром были слышны взволнованные разговоры собравшихся журналистов. Потом картинка пропала, и вместо неё возникла дежурная заставка с надписью: «Мы прилагаем все усилия для устранения возникших помех».

Возникшие помехи.

Люди из НиО – или какой там отдел отвечал у них за умерщвление национального героя – должно быть, в чём-то облажались. Оставили какие-то следы там, где нельзя было оставлять следов. Теперь им достанется по ушам за весь их сговор.

«Коварный» – хорошее слово, подумал Вайлеман. Кова-а-арный! Кова-а-арный. Алкоголь уже начал оказывать своё благотворное действие.

Генеральный секретарь конфедеративных демократов, женщина – их алиби-женщина, большой титул, маленькие полномочия – оглашала подробности запланированной траурной церемонии. В тексте, который она зачитывала, Воля ещё значился умершим естественной смертью. «Перестало биться великое сердце». На стене позади неё – большой плакат с гильотиной, дополненной швейцарским крестом.

Гора букетов перед входом в больницу стала ещё выше.

Скорбящие лица.

Шопен.

И вдруг – посреди оборванного такта – снова включается диктор новостей.

– В связи с убийством Штефана Воли… – Это что же, они уже совершенно официально говорят об убийстве? – …полиция вышла на первый след. Задержан неизвестный с североафриканскими чертами лица.

Наспех изготовленный фоторобот мужчины с тёмным цветом кожи. Низкий лоб. Маленькие глаза. Свирепое лицо.

Мужчина, которого в реальности, разумеется, не было. Не настолько уж Вайлеман опьянел, чтобы не заметить этого. Они и не скрывали свои манипуляции, а наоборот позаботились о том, чтобы эти манипуляции были обнаружены. Придумали злоумышленника, чтобы людям было кого ненавидеть. Убитый Воля послал им превосходный аргумент для возобновления смертной казни. То есть сослужил последнюю службу своей партии, о которой и говорил Маркус. Идея Лойхли.

На сей раз им никого не пришлось пристрелить, как тогда в случае с Хабешей. Пока мужчина с фоторобота существовал в головах людей, он выполнял свою задачу.

Интервью с полицейским составителем фотороботов. Конечно, мол, такой эскиз не является точным изображением. По словам сотрудников больницы, которые видели на том этаже, где находился Воля, как по коридору крался неизвестный, не имеющий легального допуска на этот этаж…

«Нелегальный неизвестный». Это выражение было выбрано отнюдь не случайно. Тогда, с Хабешей, говорилось о преступнике, документально подтверждённом.

Завтра или послезавтра, в этом Вайлеман не сомневался, последуют записи с видеокамер наблюдения, на которых этот «нелегальный неизвестный» будет виден в общих чертах. В Управлении правопорядка знают, как изготовить такие записи.

– После продолжительной, стоической борьбы с недугом… – опять произнёс диктор новостного выпуска. Вайлеман швырнул пульт управления в экран, но добился лишь того, что аппарат переключился на другую программу. Какая-то женщина с приклеенной улыбкой рекламировала украшения. Почти натуральные драгоценные камни. Мигающая надпись призывала позвонить ПРЯМО СЕЙЧАС!

Тоже не более лживо, чем инсценировка смерти Воли.

И Вайлеман, единственный журналист, который знал всю подоплёку, единственный, кто мог бы написать правду, причём с солью и перцем, Вайлеман лежал в своей отвратительно удобной старческой кровати и утешался своим кальвадосом, как младенец утешается бутылочкой молока, без малейшего шанса когда-либо опубликовать самую большую историю в своей жизни.

Шах и мат.

ПОЗВОНИТЕ ПРЯМО СЕЙЧАС!

Случай Ханджина – это было совсем другое. Но тогда ещё можно было написать то, что ты выведал.

Теперь снаружи зазвонили колокола.

Долго мне не протянуть, слезливо подумал Вайлеман. Максимум тысяча знаков для некролога. Если вообще найдётся человек, который ещё помнил, кто такой этот Киловатт Вайлеман. Мне надо бы переехать к Лойхли в Вечернюю зарю.

Или…

СЕЙЧАС!

Почему нет? Каталог IKEA всё интереснее, чем выступление детского хора.

Он расскажет Труди, что его сын – «Представь себе!» – совершенно неожиданно обручился, поэтому он не смог вернуться вчера вечером, такие вещи всё-таки полагается отмечать. Он спросит её, захочет ли она пойти вместе с ним на свадьбу. И он совершит с ней обещанную экскурсию в монастырь Фар. Почему нет? Делать что-то более важное в этой жизни ему уже не придётся.

К своему удивлению он помнил телефон Труди наизусть.

«В ходе общей модернизации, – сказал в трубку механический женский голос, – и в интересах лучшего обслуживания наших дорогих клиентов мы прекращаем с 31 июля по всей Швейцарии действие стационарной телефонной сети. Пожалуйста, впредь используйте для телефонной связи переносные аппараты. В остальном для вас ничего не изменится».

Бип. Бип. Бип.

Примечания

1

В этом «противозаконном» слове сочетаются «кофеин» + «инсайдер». (Прим. переводчика).

2

Что-то вроде Луковый (прим. перев.)

Content

Шарль Левински
Воля народа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Примечания