Ирина Дегтярева

Химия Ее Величества

Лето 2017 года, г. Москва

В допросной пахло табачным дымом и цветущей липой, которая росла за забором следственного изолятора, затесавшись между тополями. Казалось, духоту можно потрогать, а если подкинуть в воздух шариковую ручку, она повиснет в пространстве, в плотности, порожденной не только смесью запахов, но и рутинным допросом.

Пчелы, ошалевшие от изобилия пыльцы, то и дело залетали через приоткрытую фрамугу, и следователь ФСБ Миронов ожесточенно дубасил кожаной папкой по очередной полосатой любительнице сладкого.

«Он мог бы не усердствовать, — скептически подумал Ермилов. — От его манеры ведения допроса пчелы и так передохнут, совершат харакири с помощью собственного жала».

Полковник Олег Константинович Ермилов расположился около двери на черном офисном стуле, закинув ногу на ногу и откровенно скучая. Стул был жесткий, допрос заунывный, и, кстати, уже не первый допрос, на котором он присутствовал. Напротив Миронова, ссутулившись, сидел экстрадированный из Германии игиловец — Рашид Евкоев.

— Ни в какие тренировочные лагеря «Исламского государства» я не ездил и не воевал против правительственных войск Асада… — твердил он, набычившись.

Его лицо с выступающим подбородком и выпуклым лбом выглядело неприступным и тупым, хотя, как знал Олег, Евкоев имел высшее образование.

Под потолком жужжала очередная пчела, вызывая чувство невнятной тревоги. В такую погоду хотелось ехать в тесной от продуктов и вещей машине на дачу, испытывая удовлетворение, что наконец все загрузили, впихнули, осталось только доехать, разгрузить, поесть… Ермилов усмехнулся и мысленно добавил к своим мечтам: «И ехать обратно, потому что выходные закончились».

Ермилова не уполномочили допрашивать Рашида. Он присутствовал на допросах Евкоева, чтобы пока только присмотреться и послушать, как Рашид ото всего отпирается. Это занятие не приближало Олега к решению поставленной перед ним задачи.

В голове всплыла аналогия из истории Руси о стоянии на реке Угре. Тут, правда, происходило «сидение в Лефортово», но суть почти та же. В 1480 году надо было «стоять крепко за православное христьяньство противу безсерменству», а в данном случае — против терроризма, прикрывающегося фальшивыми благими идеями морального общества и псевдорелигиозностью.

У Ермилова последнее время к месту и не к месту во время работы возникали ассоциации со школьным курсом за пятый класс. «Вот что значит на старости лет обзавестись ребенком, — сочувствовал Олег сам себе, с облегчением думая, что одиннадцатилетняя Наташка хоть и со скрипом, но все-таки перешла в шестой класс, задействовав гуманитарные знания матери, опыт одного из старших братьев в естественных науках и аналитические способности отца-контрразведчика. — Знали бы учителя, кто писал этой свиристелке домашнюю работу и решал за нее задачи! Два кандидата наук, юридических и медицинских, и один засыпавший над тетрадками и учебниками полковник».

Миронов успешно справился с очередной пчелой, изучавшей клавиатуру компьютера, при этом едва не размозжив, правда, уже не слишком новую оргтехнику.

На самом деле Миронов был не так уж плох как следователь. Ермилов придирался по старой памяти. В свою бытность старшим следователем по особо важным делам в Генпрокуратуре Олег лихо и весьма результативно проводил допросы.

В 2000 году Ермилов загорелся идеей перейти работать в ФСБ. За 90-е годы бег с препятствиями в виде вала преступлений и махровой, воинственной коррупции совершенно вымотал его морально, да и финансово — зарплату все время задерживали. Он искал способ, как остаться следователем, поборником закона, но в то же время не маневрировать и не хитрить, добиваясь результатов и обвинительного приговора для высокопоставленных и богатых преступников.

И ему удалось. Упрямство Олега стало притчей во языцех среди его однокашников по юридическому институту еще в студенческие времена. Этот тихоня Ермилов со светло-серыми глазами, высоким лбом и ямочкой на щеке всегда добивался своего, несмотря на то, что выглядел как увалень-медведь. Он и жениться умудрился на самой бойкой и симпатичной девушке курса Люське Коротковой. (Хотя адвокатесса Короткова считала, что это только ее заслуга.)

После института он много лет прослужил в Генпрокуратуре, пока не перевелся в ФСБ. Но там Олег на следственную работу не попал, как планировал. Сперва оказался в английском отделе, а затем его перевели в ДВКР — Департамент военной контрразведки, где он и служил уже пятнадцать лет, а последние два года был начальником отдела.

Посмотрев на часы, Олег Константинович переглянулся с Мироновым. Ермилов так и не услышал на протяжении допроса, длившегося уже почти час, то, ради чего приехал в «Лефортово». Как Миронов ни подводил Евкоева к нужной теме, игиловец настойчиво продолжал гнуть свою линию, игнорируя намеки.

И дело-то было пустячным — пара вопросов, и разбежались бы с миром, если бы Евкоев не пошел в глухой отказ. Дескать, за границу он выезжал вовсе не в Сирию, а в Турцию. Жаждал изучать Коран, но в школу хафизов, где учат Коран наизусть, его не приняли. Тогда он решил не терять времени и начал штудировать турецкий язык в «Баб-и Алем»[1] в Стамбуле. Там же ему помогли устроиться на работу грузчиком в магазине. В этом и состояло его алиби — предоставленные справки от «Баб-и Алем» и от фирмы, где он якобы трудился в поте лица, а этот трудовой пот, как следовало из его показаний, сушило ветерком с Босфора, а не горячими ветрами из пустыни где-нибудь в окрестностях Эр-Ракки или Кафр-Хамры…

Неделю назад Ермилова вызвал руководитель Департамента Петр Анатольевич Плотников и передал ему справку — выжимку из рапорта оперативника Управления по борьбе с терроризмом. На половине странички незнакомый Олегу сотрудник туманно изложил сведения, полученные, вероятно, от их информатора.

По этой справке, естественно, нельзя было вычислить, «откуда дровишки». Вообще мало что удалось из нее понять. Зато от справки отчетливо сквозило проблемами, которые Олег Константинович заполучил вместе с поручением от генерала — разобраться в кратчайшие сроки и доложить.

Плотников терпеливо ждал, пока Олег ознакомится со справкой. Поглядывал поверх узких очков, съехавших на нос, будто взглядом поторапливал.

Петр Анатольевич не изменился за годы, которые Ермилов его знал. Все такие же пронзительные глаза, излучающие одновременно скепсис и иронию, седоватая шевелюра, прореженная на лбу временем и активной мыслительной деятельностью. На новой должности Плотников стал разве что чуть суше и серьезнее. И в отличие от его прежнего кабинета, заваленного кипами газет и книг, теперь на его письменном столе и в кабинете царил образцовый порядок. Справа от его руки на столешнице лежала пара отточенных карандашей, и, когда бы Олег ни заходил к начальству, карандаши располагались строго параллельно, сантиметрах в четырех друг от друга. То ли шеф ими вовсе не пользовался, то ли от большой нервной нагрузки то и дело подправлял их, чтобы не отвлекали своим несоответствием порядку.

Именно Плотников решил, что Ермилов будет начальником отдела, хотя хватало более опытных кандидатур и желающих. Нынешний заместитель Ермилова, Вадим Григорьев, до сих пор дулся и по привычке не скрывать того, что думает, в отношениях с Олегом откровенно ворчал: «На этом месте должен был быть я». Олег тоже отшучивался фразой из фильма: «Напьешься — будешь». Так их препирания и заканчивались.

Если генерал Плотников велел начальнику отдела лично разобраться, то, очевидно, придавал большое значение этой мутной справке.

Ермилов многократно убеждался в особом чутье кадровых фээсбэшников, особенно Плотникова, — в их умении из пустячной зацепки, случайно кем-то сказанных слов, из ничтожных деталей вытянуть перспективное дело. И хотя сам уже давно работал в госбезопасности, считал, что ему этого чутья катастрофически не хватает.

Его мнительность и порой неуверенность в себе тем не менее не мешали ему в работе. Но в том, что касалось знания уголовного кодекса и ведения допросов, он до сих пор чувствовал себя все же гораздо комфортнее.

Вот и сейчас, слушая препирательства Миронова и Евкоева, Олег мысленно набросал планчик, как бы он сам работал с этим типом — ровесником своих сыновей. «Планчик»-то составил, только в нем не значился сам Евкоев.

В «Лефортово» хватало коллег Рашида по ИГ, которых Ермилов и стал бы раскручивать, пытаясь нащупать точки их соприкосновения с Евкоевым там, в Сирии, в учебных лагерях «Исламского государства». А то, что Рашид наверняка с кем-то из уже задержанных пересекался на Ближнем Востоке, у Олега сомнений не возникало.

Парни из бывших республик СССР, с Северного Кавказа, из Татарстана, да и многих вовсе немусульманских городов России, попадали в одни и те же учебные лагеря псевдохалифата, их там распределяли по так называемым «домам» в зависимости от национальности и особенностей подготовки.

Если учесть, что Евкоев из Владикавказа, то с большой долей вероятности он повоевал в составе «Джамаат Имарат Кавказ». Боевиков обкатывали в Сирии в реальных боевых действиях, прежде чем заслать в Россию, Узбекистан, Таджикистан, Казахстан для подпольной террористической деятельности.

Из-за специфики работы военной контрразведки Олег сталкивался с проблемами ИГ и терроризма опосредованно — каналы поставок оружия боевикам, кража оружия, пластита и электродетонаторов с военных складов, попытки новоиспеченных игиловцев пробраться на объекты Минобороны с целью диверсии — вот область приложения энергии его отдела.

Оружие и взрывчатые вещества в магазине не купишь, только на нелегальном рынке — у «черных копателей» и у нечистых на руку военных, приторговывающих со своих складов. Для потенциальных террористов автоматы, пистолеты, гранаты, пластит и электродетонаторы — это орудие производства. Производства ужаса, паники и смятения среди мирных граждан…

Они не столько людей взрывают, сколько политическую ситуацию в стране раскачивают. Что это за государство, которое не может предотвратить и защитить? Вот на эту же мельницу льют воду агитаторы-провокаторы, внедренные в печатные и телевизионные СМИ. Если на руку террористам использовать для связи программное обеспечение «Телеграмм», «Ватсап», «Имо», значит, тут же на телевидении, по радио и в газетах поднимается волна активного манипулирования сознанием, борьба за мнимую возможность конфиденциально и свободно общаться. Пользуются тем, что сотрудники госбезопасности не станут раскрывать секретов оперативных разработок и материалов дел по десяткам террористов, задержанных и уже отбывающих срок, которые беспрепятственно контактировали со своими хозяевами и координаторами в Сирии, в Турции и других странах, с помощью «Телеграмм» и кодированных сообщений по «Скайпу» получали детальные инструкции, вплоть до схем самодельных взрывных устройств. Что же, возможно, конфиденциальность важнее человеческих жизней…

Олег, глядя на Евкоева, вот уже второй день своего безучастного участия в допросах пытался понять, что испытывает по отношению к этому человеку.

Когда Ермилов только начинал работать следователем, он считал, что подследственный — это враг и призвание следователя с ним бороться. Но в действительности борьба становилась приглушенной, словно раскаты отдаленного грома, уходила на задний план, подсознательный уровень, никак не связанный с взаимоотношениями и общением с подследственным. Допросы порой превращались в милую болтовню о том о сем, внезапно оборачивающуюся реальным сроком для собеседника Олега. Вроде посидели, пошутили, посмеялись, один поехал домой на заслуженный отдых, а другой, после суда, — в места не столь отдаленные. Поэтому Ермилова побаивались среди той части населения, что промышляла бандитизмом и мошенничеством, про него ходили слухи — к этому следователю лучше не попадать. Вежливый до дрожи, тихий, культурный, а сроки его подопечные получают самые большие, даже тогда, когда, казалось, можно отделаться условным и штрафом.

Вот и теперь Олег невольно пытался примерить к Евкоеву свою подзабытую методику как к обычному подследственному. Но как ни старался выискать в себе хоть крупицу симпатии, от которой можно было бы отталкиваться в построении линии поведения с Рашидом, так и не нашел.

Евкоев производил впечатление пришельца с другой планеты.

Когда Евкоева увели, Миронов отер круглое лицо клетчатым носовым платком и красноречиво развел руками.

— Кофейку? — он нажал кнопку на электрочайнике, стоящем на столике у окна.

Олегу не хотелось пить быстрорастворимую бурду, но он не стал обижать приунывшего Миронова.

Недавно Ермилов открыл для себя забегаловку-пельменную, где варили пельмени в точности, как в его советской юности, и всей душой и желудком рвался сейчас туда, однако продолжая сидеть на жестком стуле в допросной, разглядывая руки Антона Миронова. Следователь сосредоточенно насыпал в чашки гранулы кофе и сахар. У него на кистях рук отпечатались характерные светло-бежевые округлые следы одуванчика.

Ермилов представил себе следователя пропалывающим на даче грядки, облаченным в перчатки и фартук жены и еле сдержал улыбку.

— Антон Андреич, — Олег отпил обжигающий кофе с привкусом цикория, — мне сказали, что вы ведете несколько аналогичных дел. Вы не пытались поспрашивать других ваших подследственных о Евкоеве?

— В каком смысле? Они из разных групп и никак не связаны.

У Миронова покраснели лоб и шея, оттенив его светлые, выгоревшие на загородном солнце брови. Ермилов догадался, что Антону ситуация не по нутру — нарисовался тут контрразведчик, сидит над душой, лезет под руку да еще поучает. Но Миронов сдержался и добавил:

— Есть пара-тройка боевиков. Полагаете, надо показать им фотографию Евкоева?

Олег кивнул.

— Мне не совсем понятно, что это даст, — робко заметил Миронов. — Родственники его пытаются доказать, какой он честный парень. Через адвоката суют документы, раздобыли даже справку об аренде им квартиры в Стамбуле. Будто он не мог арендовать квартиру и уехать в Сирию. А так, собственно, и было.

Ермилов с начала войны в Сирии и возникновения этой головной боли — ИГ, от которой страдали все спецслужбы мира (конечно, те из них, кто не способствовал созданию ИГИЛ), успел вникнуть в механизм вербовки, обучения боевиков, их отправки на родину с целью ведения диверсионно-террористической деятельности. Он знал, что координаторы «Исламского государства» работают весьма профессионально в том, что касается легендирования нахождения боевиков в Турции.

— У него адвокатесса из правозащитного центра «Мемориал». Достала меня до печенок. Сует справки из «Баб-и Алем», что он обучался турецкому, и из закрывшегося уже агентства «Акросс Груп» тоже, вроде как работал он у них. К делу эту липу я приобщать, разумеется, не стану.

— Его ведь экстрадировали из Германии? Кто-то на него настучал, как я понял?

Миронов уклончиво повел головой.

Ермилова не посвящали в детали задержания Евкоева, но кое-что он знал, а остальное додумал, полагаясь на свой опыт, — Рашид еще не успел вернуться из Турции, когда на него уже завели уголовное дело в России, явно основываясь на чьих-то показаниях. Евкоев уехал из Стамбула в Германию, и там его взяли тепленьким и передали российской спецслужбе.

Сдавший Евкоева человек не фигурирует в деле. Вероятнее всего, сотрудник Управления по борьбе с терроризмом, составляя справку, основывался на донесении агента, общавшегося с Евкоевым в лагере «Шейх Сулейман», расположенного между Хаританом и Атмой в Сирии.

Агент и свидетелем быть вряд ли сможет, не захотят его светить. Вот если бы существовала высшая мера для террористов… А то ведь Евкоев рано или поздно выйдет из тюрьмы и сообщит сотоварищам, кто его сдал. Этого допустить нельзя. А потому следователю надо поставить дело так, чтобы хватило для суда доказательств участия Евкоева в незаконном бандформировании и без показаний агента. Задача не из простых.

Задумчиво и сочувственно глядя на круглолицего следователя, Олег начал догадываться, почему именно ему, Ермилову, Плотников поручил отработать информацию. Тут требовались навыки следователя. Олегу самому придется припереть Евкоева.

За время этих двух допросов Ермилов успел понять для себя главное — Евкоев серьезный противник. Он постоянно контролирует свои эмоции, крепкая нервная система, ясная голова. «Его явно готовили в ИГИЛ для серьезных дел и, возможно, для работы координатором в целом регионе, к примеру, на Кавказе», — решил Олег.

Ермилов по привычке про себя часто называл «Исламское государство» по-старому — ИГИЛ, хотя с конца июня 2014 года, после самопровозглашения халифата, аббревиатуру урезали до ИГ, уже без указания определенного региона, захваченного черной бесовщиной, прикрывающейся маской одной из великих религий мира.

Игиловцы теперь не ограничивались Левантом, странами Средиземноморья — от Турции до Красного моря. Им, наверное, мерещится, что они могут захватит весь мир. Они предпринимают все, чтобы добиться этого. И в Сирии действуют так же, как в Ираке…

Живет себе арабский городок своей жизнью: люди торгуют, учатся, молятся, пекут лепешки, а вдруг оказывается, что по соседству с ними обитает завербованный ИГИЛ человек. Он исподволь, ненавязчиво, но профессионально разговаривает с одним, с другим, внедряет в сознание идеи великого халифата с жесткими, но справедливыми законами, с жизнью моральной, не на западный пошловатый манер, когда абсурд правит миром, когда женщины перестали быть женщинами, мужчины — мужчинами, а вместо религии — прогресс, который удушающим захватом вцепился в горло своим взвинченным темпом жизни.

Игиловцы сами охотно пользуются достижениями прогресса, однако верхушку ИГИЛ устраивает, чтобы рядовые бойцы существовали как мухи, залипшие в сладости их медоточивых обещаний и в ожидании лучшей жизни. В этом прогорклом меду они как зомбированные продвигались от салята до салята, проводили часы в затяжных, монотонных переездах на пикапах с зушками в кузове, с ног до головы в пыли, готовые умереть в любой миг.

Такие соседи-проповедники, вербующие в ИГИЛ, предлагают золотые горы, а на самом деле в качестве альтернативы западным «ценностям» подсовывают средневековые и не менее абсурдные правила новой жизни.

Действуют исподволь, а затем начинается уже военное вторжение, после подготовительного периода. И вдруг в сирийских городах, куда вторглись игиловцы, местные узнавали, что соседи, с которыми они здоровались каждое утро и вместе с которыми ходили в мечеть, давно уже состояли в банде и являются «спящими» боевиками халифата.

Именно они указывали пришедшим в город головорезам, кто алавиты, кто сунниты, кто и вовсе не мусульмане… Убивали, правда, без разбора, но смерть суннитам — детям, женщинам, старикам — «дарила» пуля в лоб, алавитам же отрезали голову.

Постепенное разрастание сети вербовщиков подпольных филиалов ИГ происходит и в европейских городах. Теракты на грузовиках, давящих людей прямо в центре красивых столиц Европы, — это уже не что-то рядовое, а из ряда вон…

Что им старинные дома, скульптуры! Дикари под черными флагами неистово крушили древнейшие памятники культуры и религии в Пальмире и в других городах Сирии. В это же время под шумок руководители этих оголтелых фанатиков прятали и продавали на Запад самое ценное из древностей, едва успевая паковать в ящики и вывозить, как правило, через Турцию. Сбывали коллекционерам со всего мира.

Беженцы, наводнившие Европу, в толпе которых затесались игиловцы, легализовываются и получают пособие, ждут своего часа. Когда-нибудь этот час пробьет, и тогда черный флаг безумия и жестокости захлестнет и Европу. Готова ли она к этому?

Рашида игиловцы отправили в Германию вынужденно. Обучали ведь для диверсий в России, но поскольку его объявили в розыск на родине, то координаторы ИГИЛ поменяли планы в отношении него, рассчитывая, что немцы не выдадут Евкоева. Он мог стать там одним из многочисленных «спящих» боевиков. Они просчитались.

То, что он имеет высшее образование, то, что его игиловцы обеспечили надежным алиби, которое сможет разоблачить лишь предательство других игиловцев, задержанных в России, в том случае, конечно, если так повезет и они, паче чаяния, видели в Сирии Евкоева, — все это указывает на то, что готовили его всерьез и потратили немало денег на обучение и прикрытие.

С Рашидом можно будет поторговаться, если удастся раздобыть доказательства не просто его обучения в Сирии (это один срок — намерение стать террористом, которое карается не так сурово, как участие в боевых действиях в составе ИГ), а того, что он там воевал. В любом случае придется просить у Плотникова больших полномочий. Необходимо изучить детали дела Евкоева, чтобы найти к нему подход.

В справке, полученной Ермиловым от Плотникова, содержалась информация о том, что некий Ахмад сопровождал англичанина по территории учебного центра в Харитане. Вроде как выполнял роль его гида или, может, даже телохранителя.

Англичанин интересовался процессом подготовки, затем уединялся с командирами в штабе. Это происходило неоднократно. После приезда англичанина группы боевиков, еще толком не обкатанные, кидали в бой в разных районах, где возникала опасность прорыва правительственных войск на территории, подконтрольные черному халифату.

С этих выездов многие возвращались в кузове под брезентом бездыханными. А тех, что уцелели, слегка подбадривали финансово, наркотиками, «запрещенными» на территории халифата, и кормили обещаниями райской жизни. Правда, в джаннат они попадут только после героической гибели.

Некоторые из боевиков, осознавшие, что черный халифат замешан на нефти, деньгах, масштабном обмане, грабеже и убийствах, пытались бежать. Но из этого предбанника рая удрать было совсем непросто. Затаскивали обратно силой, казнили демонстративно или держали в темных тесных бетонных камерах, пытали, морили голодом, удовлетворяя свои садистские наклонности.

Иногда после приезда англичанина группы боевиков перебазировались (это, как понял Олег, агент, писавший справку, узнавал по косвенным признакам — сплетничал с другими игиловцами на боевых выездах), а той же ночью или на рассвете место их предыдущей дислокации оказывалось уничтоженным российскими бомбардировщиками.

Автор справки подразумевал, что именно англичанин привозил свежие разведданные руководству учебного центра.

Еще сидя в кабинете Плотникова, под его пронизывающим взглядом читая эту справку, Олег подумал, что дело бесперспективное, догадался, какое будет задание. И не ошибся.

Необходимо установить личность загадочного англичанина, то и дело наведывающегося не только в Харитан, но и, по-видимому, в другие районы, где обосновались боевики ИГ, понять, на каком этапе происходит утечка о наступлениях правительственных войск и авиаударах Российской армии.

Рашид Евкоев — единственный человек на данный момент, который мог дать бесценную информацию об англичанине. Именно Рашид в Сирии фигурировал под псевдонимом Ахмад.

Агент еще особо отметил в справке, что англичанин опасен. Ездит на пикапе, забитом оружием, с пулеметом в кузове. Сопровождает его крепкий парень. «Ему нечего терять, и за ним стоят, по-видимому, серьезные люди», — заключил агент, а делавший для военной контрразведки выжимку из его донесения сотрудник Управления по борьбе с терроризмом посчитал, что эту фразу стоит включить в справку.

* * *

Олег вышел из следственного изолятора «Лефортово», вздохнув с облегчением. На улице было даже прохладно. Вроде собирался дождь, небо серело над верхушками старых тополей, окружающих забор изолятора, словно неумелый художник, не дав просохнуть зеленой акварели, которой прорисовал кроны деревьев, стал рисовать небо, и все смешалось. Но по прогнозу дождь не обещали.

Сегодня Ермилов являлся счастливым обладателем красной «Ауди». Он отбил утром ключи от машины у Люськи, пообещав докрасить террасу в их многострадальном финском дачном домике.

Людмила, как хан Батый, требовала от него этой малярной дани каждый год. Спорадические действия Олега приводили к тому, что, купленные одним летом и не использованные сразу, банки с краской засыхали, на следующий сезон покупались новые, уже слегка другого оттенка, и домик напоминал картины импрессионистов — на его фасаде царили аляповатость и буйство цвета.

Машину Люська приобрела под себя (выбрала и цвет, и модель), на свои адвокатские гонорары, и хотя настаивала, что машина все же семейная, в распоряжение Олега «Ауди» попадала крайне редко. Да он особо не переживал и чаще ездил на метро.

Однако еще на вчерашнем допросе Ермилов запланировал сегодня встретиться со старым другом в связи с делом Евкоева.

Доехав до Лубянки, Олег заглянул в кабинет к своему заму. Тот сидел за массивным письменным столом, уставившись в экран компьютерного монитора воловьими глазами с поволокой.

— Вадим, меня никто не спрашивал?

— Кому ты нужен? — пробурчал флегматичный Вадим машинально, но тут же спохватился: — Из головы вылетело. Тебя разыскивал начальник английского отдела. Просил зайти срочно, как только ты появишься.

Григорьев был помоложе Олега, но выглядел, пожалуй, старше. Пухлые щеки, прядь черных волос, тронутая сединой, то и дело сползавшая на глаза, придавали его лицу выражение человека, который любит поесть и не любит работать. На самом деле подполковник Григорьев отличался аналитическим складом ума, исполнительностью и настойчивостью.

Поглядев на него, Ермилов прикинул, стоит ли подключать Вадима к проверке по англичанину, скрытому завесой расстояния, тайны и времени, отделявших Олега от объекта его разработки.

Все эти факторы, особенно расстояние и время, становились песчаной бурей, крупицами песка, раздражавшего, застилавшего глаза, но не складывающегося пока хоть в какое-то подобие силуэта, какое удается изобразить песочным аниматорам, рисующим песком на подсвеченном стеклянном столе.

«Я буду строить песчаные замки из предположений и надеяться, что, когда дострою, они не рассыплются от одного лишь недоверчивого вздоха Плотникова».

Олег решил все же заглянуть к Тимохину. Тот теперь возглавлял английский отдел, после того как Сорокин (первый начальник Ермилова в ФСБ) ушел на заслуженный отдых.

«Срочно! — мысленно ворчал Ермилов. — Я ему не подчиняюсь. Что Тимохину вдруг приспичило?»

В кабинете Тимохина его ожидал сюрприз. Там сидел Сорокин собственной персоной. Его борода совсем поседела, а карие глаза все так же живо и азартно блестели.

— Сергей Романыч, вот так встреча! — Олег кивнул Тимохину и пожал руку привставшему Сорокину. Тот улыбался, но чуть натянуто. — Всегда вас добрым словом вспоминаю. С вашей же подачи я тут работаю.

— Ладно, чего там, — стушевался Сорокин. — Я ведь, Олег Константиныч, не случайно, что называется, на огонек заглянул. Вот Юрий Ильич меня вызвал, а затем и тебя.

Ермилов сообразил сразу: если дело касается его и Сорокина, значит, речь пойдет о начале 2000-х годов. Именно тогда Олег работал под началом Сергея Романовича. И пожалуй, только два крупных дела могли заслуживать особого внимания — Дедов и Кедров. С Кедровым все было внятно, закончилось тем, что Кедрова посмертно наградили. А вот в деле Дедова оставалось много мутных болотистых мест, в которые Олег не хотел и тогда влезать, да и теперь.

— Речь о Дедове?

— Ты что-то знаешь? — Сорокин и Тимохин переглянулись.

— Обыкновенная логика, — пожал плечами Ермилов. — А что там может быть нового? Дедов — предатель, и он мертв, покончил с собой, и это не вызывает сомнений. Известия о Ричарде Линли? Так мы с ним, к счастью, никак больше не пересекались после дела Кедрова. Я только узнал, что именно Линли от МИ6 выходил на контакт с предателем Петровым в Болгарии.

— Петров — это лейтенант из НИИ Минобороны? — припомнил Юрий Ильич. — Нет речь не о Линли. Тут дело поделикатнее и серьезнее.

Тимохин человек слегка грузный. Крупный мужик, и конституция у него солидная. Ермилов, сдавая положенные спортивные нормативы, не раз наблюдал, как Юрий Ильич страдает на беговой дорожке. И вроде бы надо держать себя в тонусе (Олег спорт уважал), но в их профессии все же главное — мозги и быстрая умственная реакция, а не физическая.

— Тогда остается одно — Кадровик, — вздохнул Ермилов и попал в точку, судя по вздрогнувшему Сорокину и оживившемуся начальнику английского отдела.

Олег несколько лет назад невольно подставил этого самого Кадровика — Виктора Сергеевича Серова, мимолетно упомянутого предателем Дедовым, подозревавшим, что Кадровик тоже завербован МИ6. Серов, как позже догадался Ермилов, наш разведчик. Но еще не зная об этом, Олег в разговоре со своим приятелем Алексеем Руденко, тогда офицером безопасности посольства РФ на Кипре, сказал о Викторе Сергеевиче несколько резких слов, считая, что его надо плотно разрабатывать, а это отчего-то не происходит. А разговор прослушали англичане, их SAS ШКПС — техническая разведка, занимающаяся радиоперехватом.

Российской разведке из-за болтовни Ермилова пришлось тогда осуществлять глубокое прикрытие Серова. Сперва его посадили в тюрьму, осудив по статьям «госизмена» и «шпионаж», а при первом удобном случае обменяли, «отдали» англичанам, на которых Виктор Сергеевич и работал до тюрьмы, с начала 90-х годов, намеренно подставившись под вербовку по заданию российской разведки.

— Ты о нем еще с кем-то говорил? — хмуро спросил Тимохин.

— Никак нет. Мне хватило прошлого раза, да и то по неопытности. И выговор я тогда получил, — «очередной», мысленно добавил Ермилов.

— «Никакнетом» не отделаешься, — грустно пошутил Сорокин. — С нас всех требуют объяснительные. И ты, и я были невольно осведомлены об истинной сущности Серова.

— Его что, там накрыли? — предположил худшее Олег, похолодев.

— Типун тебе на язык! — пожелал Сорокин. — Просто он в очередной шифровке выразил некие опасения за свою безопасность.

— В чем это проявляется? — недоумевал Олег.

— Ну нас в детали не посвящали, — Тимохин поджал пухлые губы, как обиженный мальчишка. — Однако что-то его здорово беспокоит, раз он решился сообщить об этом в Центр. Серов тревожится — не мог ли кто-нибудь его тут слить, как говорится, вольно или невольно.

— Я про него с тех пор ничего не слышал, — развел руками Олег.

— Вот об этом и напиши, не рассусоливая. Кратко. Я уже, — Сорокин постучал ногтем по лежащему перед ним листу бумаги.

— Почему они его не отзовут? Что его там удерживает? Семья?

— Жена у него умерла, и сын не так давно. Дочь в Москве.

* * *

…Ермилов поручил Вадиму оставаться «в лавке» за старшего, а сам, пока шел по пружинящему полу коридора до своего кабинета, набрал знакомый номер на сотовом.

— Богданыч, приезжай на корт, растрясем жирок.

— Твой? — ядовито отреагировал Славка.

Слышались голоса рядом с ним. Наверняка какое-то совещание. Он же теперь в Министерстве внутренних дел, генерал. Успел уйти туда на повышение до того, как УБОПы приказали долго жить. Курирует Северный Кавказ.

— Ну и мой, — покладисто согласился Олег. — Через час сможешь? Я корт забронирую. Да и поболтать надо о том о сем…

— У-у, — протянул Богданов. — О том о сем только по официальному запросу. Твое то и се оборачивается для меня обычно головной болью и беготней. Я уже это проходил… А через час я смогу. Надо же помочь товарищу держать себя хоть в какой-то более-менее подобающей форме. А то, глядишь, уволят за несоответствие. Кроссовки брать для грунта или в зале будем играть?

— На улице, — буркнул Ермилов, понимая, что Богданов воображает себя забронзовевшим. — Кончай хохмить и ракетку не забудь!

* * *

Тополя окружали четыре грунтовых корта плотной любопытной толпой, в их кронах еще и пернатые зрители присутствовали — воробьи и вороны. Они то и дело вылетали из гущи деревьев, отвлекая теннисистов. Взгляд невольно провожал не мяч, а птицу.

Деревья отделяли корты от дороги и создавали камерную обстановку, словно и не в центре города. Но тополя сыпали листья, пух и ветки на грунт…

В ожидании Богданова Олег с удовольствием расчистил линии специальным роликом-щеткой, разровнял грунт волокушей и теперь поливал из шланга слишком сухое покрытие. Предыдущие игроки за собой не убрали.

— Дождь накликаешь! — крикнул от сетчатой калитки Богданов.

Бывший собровец и без того отличался массивной фигурой и широкими плечами, а с возрастом стал еще крупнее и шире, отрастил и небольшой генеральский животик, почти незаметный под широкой сине-серой футболкой под цвет синих шорт до колен.

На плече Вячеслава висела красно-белая спортивная сумка, из которой торчала ракетка с довольно замызганной бежевой обмоткой.

Богданов последние года два отращивал усы, наверное, для солидности, стриг он их небрежно, и правый ус казался чуть длиннее левого. Славка так и не женился. Путался с какой-то официанткой из министерской столовой, но ни с кем ужиться в своей берлоге не мог.

Он присел на металлический стул, скрепленный с двумя такими же в подобие скамьи, на одном из них было мягкое кожаное сиденье. Рядом стоял круглый металлический столик. На него Богданов выставил пару бутылок с водой. Он вытянул длинные ноги, с наслаждением наблюдая, как полковник ФСБ трудится, вооружившись шлангом.

Олег почувствовал, что друг заважничал, и обдал его водой из шланга. До Славки долетели только несколько брызг, он показал здоровенный кулак Ермилову, поднявшись, взял ракету, как биту закинув на плечо, и вразвалочку пошел на свою сторону корта, пообещав:

— Я тебя разделаю под орех.

Следующие полчаса Вячеслав пытался расстрелять верткого полковника теннисными мячами, но тот ухитрялся отбиваться, и Богданов аж рычал.

Наконец он, изможденный, сел передохнуть и выпить воды. Олег встал напротив, постукивая себя ракеткой по ноге. Он в отличие от курильщика Богданова даже не запыхался.

— Славка, ты же на Кавказ часто ездишь?

— Зубы не заговаривай. Выкладывай, в чем дело. Я инспектирую своих, ментов, а не шпионов и не военных, торгующих государственными секретами.

— Шпионов мы сами проинспектируем, — Олег сел рядом и бесцеремонно отобрал бутылку воды у Богданова, отпил немного. — У тебя есть во Владикавказе надежные люди?

— Еще ближе к делу, — вздохнул Богданов, разглаживая усы.

— А у этих твоих людей должны быть информаторы, — намекнул Ермилов.

— У ваших людей они тоже есть. Чем мои лучше?

Олег помялся и все же объяснил:

— Наших я задействую, это само собой. Но у нашего Департамента определенный контингент информаторов, который лишь косвенно, а то и вовсе не сможет мне добыть то, что я ищу. Для получения более детальной информации придется задействовать людей из другого Управления. По борьбе с терроризмом.

— Конкуренция? — догадливо покивал Слава.

— Не совсем. Свою агентуру все берегут как зеницу ока и полученные сведения профильтруют до состояния жиденького супчика, а навар весь себе оставят.

— Оно и понятно. Не захотят, чтобы оставался хоть намек на то, кто их агент, а во-вторых, себе галочку поставить никто не откажется. А тебя, выходит, интересует что-то связанное с терроризмом?

— Ну не так глобально. Давай еще пару геймов. Кто подает?

Богданов проиграл гейм и подошел к сетке. Постучал по ее кромке ребром ракетки:

— Так что нужно-то? Официальное поручение будет от Конторы?

Олег подкинул мяч на ладони, рыжеватый от налипшего на него грунта:

— Формалист ты Славка. «Будет вам и белка, будет и свисток…» К счастью, ты тогда в Чечне не был таким занудой и не требовал у меня заверенной прокурором санкции, чтобы вытащить меня из-под огня. Иначе я бы кровью истек.

— А надо было. Это из-за контузии на меня умопомрачение нашло. Знал бы, что ты за жук, не стал бы, а теперь ездишь на мне, как на муле.

— Жук-наездник? — Ермилов вспомнил очередную информацию из курса пятого класса. — Откладывает яйца в насекомых. А его личинки потом сжирают это насекомое. Кстати, эти наездники полезны для сельского хозяйства, потому что из-за них гибнут вредные насекомые, на которых они паразитируют.

— Тьфу на тебя! — сказал Богданов, брезгливо передернув плечами. — Какие, к лешему, яйца?! Ты мне зубы не заговаривай. Может, ты и полезен для сельского хозяйства, но мне от тебя одна головная боль. Если будет официальный запрос от вас, то где гарантия, что именно мне поручат этим заняться?

— Ты Кавказ курируешь. Я сделаю так, что поручат тебе.

— Это тоже проблема! — продолжал жаловаться Вячеслав. — Пойдут разговоры, дескать, я с твоей Конторой связан, раз мне уже личные поручения дают…

— Вымогатель ты, Славка! Будет тебе в выходные шашлык на даче и к шашлыку… Только спать будешь на чердаке. Ты в прошлый раз диван на первом этаже продавил, лось.

— Это он мне в бок пружиной двинул, до сих пор болит. Давай играть. И можешь в качестве аванса проиграть мне.

— Мечтать не вредно.

Олег сделал два эйса в гейме — подал неберущиеся мячи — и выиграл сет.

Богданов повесил полотенце на шею и снова пробормотал:

— Тьфу на тебя! Зато я — генерал.

Они оба рассмеялись и пошли в раздевалку вдоль кортов по узкой дорожке с серым специальным покрытием, напоминающим наждачную бумагу. Их оплаченное время вышло.

— Будет тебе завтра официальное поручение.

— А конкретно что нужно? — Богданов моргал голубыми глазками богатыря, который вылез из древней сказки и готов выполнять любую просьбу, попутно сокрушив огнедышащего дракона и переломав пару гектаров реликтового леса.

— Есть один тип, он задержан, сидит у нас в «Лефортово». Мне позарез нужны связи этого парня во Владикавказе до его отъезда в Турцию. Одноклассники, соседи, друзья по интересам — спорт…

— Шашки, сбор марок в промышленных масштабах… — ернически подхватил Славка. — Все это без сверхусилий могут узнать и ваши люди. Я тебе на кой сдался?

— Не ты, а ментовские информаторы. Чем шире мы раскинем сеть, тем быстрее выловим необходимое. Он наверняка поддерживал связь с кем-то во Владикавказе из прежних дружков. Звонил, переписывался и так далее, и тому подобное. Этот парень не мог не иметь кого-то, кому доверял самое сокровенное, и это явно не родственники и, может, даже и не школьные друзья, и не институтские. Кто-то из новых приятелей.

Богданов подергал себя за кончик носа, задумавшись.

— У меня есть дела в том районе, самому, что ли, прошвырнуться во Владик в командировку? К тому же там Сеня Костюченко. Помнишь его? Он, правда, был не в моем отделении… Но когда ты лазил по Грозному со своей следовательской папочкой под мышкой, он тоже таскался с тобой пару раз, охранял. Здоровяк такой, с оспинами на лице.

— Смутно, — пожал плечами Олег. — Но надеюсь, твой Сеня оброс там связями? Он давно на Кавказе?

— Он оброс бородой, — хрюкнул Богданов, подавившись смешком. — Выглядит как абрек.

— И ведет партизанско-разбойничий образ жизни? — пошутил Ермилов и, увидев недоумение на лице Вячеслава, добавил: — Я к тому, что он абрек. Ну ладно, шутки шутками, а мне необходимо получить результат как можно быстрее.

— Если я буду понимать, в чем соль, это упростит задачу. Он ведь сидит уже, зачем на него компромат? — Богданов толкнул дверь в раздевалку и бросил сумку на низкую скамью, открыл свой шкафчик и поглядел на друга поверх дверцы.

— Он получит срок в любом случае. Просто сейчас парень отпирается от участия в НВФ[2]. Следователь докажет, что он был в Сирии, это не вопрос. И что готовился к террористической деятельности, возможно. Однако он там воевал, а не только обучался, на его руках кровь сирийцев. Такие люди, как правило, хвастуны. Надо найти, кому он изливал душу, и заставить их говорить. Нет-нет, вряд ли закадычные друзья. Наслаждение от слушателей получаешь тогда, когда они тебе завидуют или сопереживают. В любом случае его слушатели — потенциальные террористы. Но для нас интереснее завистники — они с охотой дадут показания, которыми я его припру и взамен получу информацию.

— Хоть кого-нибудь найти бы… И не забывай про менталитет гордого кавказского народа — своих не выдают.

* * *

После тенниса хотелось спать, но Ермилов поехал обратно на Лубянку, таращась сонными глазами на дорогу, а чаще на стоп-сигналы едущей впереди машины. Спасало от сонливости радио, которое бравурно сообщало о пробках и о том, что снова будет дождь и еще больше похолодает.

Неуловимое московское лето в сером дождевом плаще пронеслось по городу, деловое, надменное, оставляя мокрые следы на асфальте…

К вечеру скапливалась информация от сотрудников отдела. Те, кто выезжал в течение дня по делам, возвращались и докладывали. К тому же Олега тревожило, как Плотников отреагирует на его инициативу с особым поручением Богданову.

Генерал наградил Ермилова отрешенным взглядом поверх очков, когда тот заглянул к нему в кабинет. В стеклах очков отражался свет настольной лампы зеленоватым блеском и ожидающий решения Ермилов с встрепанными после душа и уже высохшими волосами.

— С Евкоевым глухо? — уточнил Плотников.

— Как он может откровенничать про англичанина, если не признает сам факт того, что был в Сирии?

— Хочешь с ним поторговаться? Англичанин взамен смягчения судебного решения? За содействие следствию и все в таком духе? Ладно, — Плотников отпил из большой фарфоровой кружки чай.

Олег смотрел на параллельно лежащие на столе справа от шефа карандаши, вспомнив, что параллельные прямые лежат в одной плоскости и не пересекаются. «Евкоев видел англичанина на Ближнем Востоке. Теперь Евкоев здесь, и мы можем общаться с ним, однако это пока не значит, что я могу узнать от него что-то об англичанине и что Рашид станет связующим звеном. Вот тебе и параллельные прямые!»

— Ты действуешь по трем направлениям. Первое — поручение Богданову. Второе — подключи к делу Григорьева, пусть напряжет наших коллег в североосетинском ФСБ. А третье — это по части следственной работы. Миронов опросит задержанных игиловцев — фигурантов по другим делам. Ты же ему посоветовал это сделать? Ну а как тебе показался Евкоев?

— Такой глотку зубами перегрызет. Он упорный, неглупый, грамотно просчитывает ситуацию. Не особо его пугает то, что происходит. Словно бы его готовили к такому развитию событий. Мне кажется, из Рашидика лепили не простого боевика. Руководителя. Он, как Абу-Бакр аль-Багдади, начнет вербовать сторонников на зоне.

— Это ты махнул. Он не Абу-Бакр. Но, согласен, не мелкая сошка. Засадить бы его лет эдак на …адцать, — Плотников с недовольством покосился на Олега, — но с твоими наполеоновскими планами от срока останется один пшик. Лет шесть.

— Надо чтобы и планы еще реализовались. Вам же понадобился этот англичанин.

Плотников помолчал, что-то прикидывая, и, постучав костяшками пальцев по листку той самой справки, копия которой находилась у Ермилова, сказал:

— Англичанин светился и раньше. Из других источников было известно, что он появляется то тут, то там на позициях игиловцев, в их учебных лагерях. До нас долетало эхо его перемещений. Но никаких деталей. А тут вдруг к нам в руки попал человек, который не только его мельком видел, но и сопровождал. Знает приметы, мог слышать обрывки его разговоров с руководством учебного центра.

— Англичанин из МИ6?

— Вероятнее всего. Но для кадрового разведчика действует слишком топорно, раз уж от его телодвижений такие круги по воде пошли.

— То, что я уловил из справки, так сказать, между строк, — это не топорная работа, а типичная для англичан наглость.

— Этого у них не отнимешь, но их профессиональные разведчики действуют все же тише. Когда я был в Лондоне… — Плотников бросил быстрый взгляд на Ермилова и осекся. — Впрочем, это к делу не относится. Мне тут вдогонку сообщили еще кое-что про англичанина. Приезжал он на машине с эмблемой «Белых касок». Даже если это совпадение… — генерал пожал плечами. — Я уже давно перестал верить в совпадения. Чем немыслимее совпадение, тем железобетоннее закономерность, которая привела к подобному «совпадению». Правда, выясняется это не сразу, порой спустя годы. А поначалу кажется почти чудом, божественным провидением.

Ермилов с любопытством посмотрел на шефа. Шутит тот или углубился в свои персональные переживания и философствования? «О своем, о девичьем»…

— Ну в общем, связь Ле Мезюрье с английской разведкой и раньше не вызывала сомнений… — Олег достал из кармана блокнотик и по привычке стал рисовать там геометрические узоры. Он считал, что это способствует умственной деятельности, хотя ехидная Люська утверждала, что рисование каракулей на салфетках — это признак невроза.

— Ле Мезюрье? — переспросил Плотников, словно пробовал фамилию на вкус. — А ну да. Организатор этой банды в касках. Отставник британской разведки.

— Он организовал ее в Стамбуле. Там всегда гужевались английские шпионы в большом количестве, и Джеймс — не исключение. Но не по своей же инициативе он занялся «гуманитарной» деятельностью. Проснулся утречком рано от криков чаек и муэдзинов под окном дорогого отеля с панорамными окнами, поглядел на Босфор в дымке, почесал пузо и его осенило.

Плотников кивнул с кислой улыбкой. Он с самого начала понял, что переданная в ДВКР справка потянет за собой нечто неудобоваримое, сложное для исполнения, требующее ермиловской недюжинной настырности, дотошности и его энциклопедических знаний.

* * *

Рыжая, как мать, Наташка со светло-серыми отцовскими глазами — та еще штучка. Разбила пластинку и спряталась в детской за аквариумом, опасаясь справедливого гнева пришедшего с работы отца. Ермилов — большой любитель виниловых пластинок. Над уцелевшей коллекцией еще советских дисков он, «как Кощей, над златом чах». Особенно оберегал любимого Высоцкого.

Но по поводу Наташкиного бесчинства Олег только вздохнул, собрал осколки пластинки в совок и понес выбрасывать на кухню, где в предвкушении домашней разборки сидел Петька, уплетая гречку с мясом.

Он для всех оставался Петькой, хотя ему было под тридцать. Петр защитился по детской кардиологии и работал в Морозовской больнице. Завалил полку на кухне, где любил сидеть вечерами под бубнеж телевизора, книгами по медицине — «Анатомия дыхательной системы и сердца», «Заболевания сердца у новорожденных и детей раннего возраста», «Детская кардиоревматология»…

Олег Константинович ворчал, что обедать, глядя на корешки подобных книг, вредно для пищеварения. Однако на аппетит Петра названия книг не влияли, он у него всегда оставался отменным.

Скептически усмехнувшись, Петька указал вилкой на черные осколки пластинки и заметил:

— Все этой свиристелке Наташке с рук сходит. Меня за разбитую пластинку ты наверняка бы выпорол. Кстати, если мне не изменяет память, так и было однажды…

— Тоскуешь по прежним временам? — охладил его Олег. — Женился бы ты, что ли, — он решил спустить пар на сына. — Бери пример с Васьки, — Олег говорил о своем втором сыне. — Того и гляди, дедом меня сделает. А ты все ворчишь, соревнуешься с одиннадцатилетней девчонкой так, словно тебе самому лет десять.

— Ты меня из дома гонишь? — нахмурился Петька.

— Сиди уж! — отмахнулся Ермилов, испытывая жалость к сыну.

Петр и Васька — ровесники, двойняшки. Но Васька, никогда не отличавшийся бойкостью, довольно наивный и добрый парень, быстро создал собственную семью. Пошел по стопам родителей, окончил юридический и работает юристом в крупной компании, купил квартиру, путешествует со своей Леной по миру, привозит сувениры, которые занимают уже целый стеллаж у родителей в коридоре.

Петька же, разгильдяй и хулиган, в натуре которого ничего для Олега не предвещало склонности к научной деятельности, в последних классах школы вдруг взялся за ум и теперь уже собирался защищать докторскую. Однако наука поглотила его настолько, что он стал вести замкнутый и почти аскетичный образ жизни. Помогал родителям с Наташкой, когда не дежурил в больнице, делал с ней уроки, ездил с семьей на дачу.

Олег удовольствовался остывшей гречкой с мясом и заперся в спальне. Ревниво поглядывая на настенные часы, подаренные ему бывшим шефом из английского отдела, Ермилов думал, что Люська слишком уж усердствует в своей адвокатской конторе.

Мысли, как нарочно, пошли в нелицеприятное для жены русло. Воображение рисовало состоятельного клиента Люськи в шикарном костюме с кожаным итальянским портфелем и золотой перьевой ручкой, колпачок которой выглядывает над краем кармана. Он обязательно обольстится ее зелеными глазами и рыжими волосами, бледной мраморной кожей…

Ермилов включил телевизор, стараясь отвлечься от непрошеных мыслей, и наткнулся на актуальную тему, которую муссировали несколько «политологов». Про себя Олег, посмеиваясь, считал этих «экспертов» новой усовершенствованной моделью бабок на лавочке у подъезда. Они, бабки, смогли бы подсветить любую проблему не хуже модных нынче политологов.

В дискуссии упоминали про химические атаки в Сирии, якобы произошедшие нынешней весной — 24, 25 и 30 марта. Про бомбардировку рядом с Эль-Латамной (провинция Хама) боеприпасами с зарином и хлором. Никто не погиб, но семьдесят человек пострадали. Сообщили об инцидентах «Белые каски». Через неделю госсекретарь Рекс Тиллерсон обвинил Россию, что она не контролирует Сирию в вопросах химоружия.

Все было разыграно как по нотам — фальшивые отравления, выступления активистов «Белых касок» с обвинениями сирийских правительственных войск, затем заявления официальных представителей американских властей. Тривиально, даже примитивно, однако подходяще для воздействия на среднестатистическую общественность.

По такой же схеме американцы действовали и в апреле. Сначала 4 апреля в Хан-Шейхуне в Идлибе был нанесен удар авиабомбами с зарином по позициям «Хайат Тахрир аш-Шам». Погибло семьдесят четыре человека, более пятисот пострадали. По всем мировым каналам снова показывали инсценированные «Белыми касками» сюжеты про то, как они отмывают несчастных пострадавших водой от химоружия, не используя костюмы химзащиты и противогазы.

По мнению российских военных специалистов, отравление было, а произошло это потому, что сирийская авиация разбомбила склад террористов с химическим оружием. Но эту версию не приняли во внимание, и 7 апреля американцы сбросили пятьдесят девять ракет на авиабазу «Эш-Шайрат».

Правда, ракеты в большинстве своем заблудились по пути и не долетели до цели. Десяток солдат, раненных осколками, шесть разбомбленных МиГ-23 и девять ангаров. Все. Запугивали? Или вовсе не умеют воевать?

«Чингачгук — зоркий глаз, — подумал Олег с невеселым сарказмом. — Все понятно — чингачгуков они перебили, вьетнамцев выжгли напалмом, Ирак повергли в хаос… Арабы у них вообще вызывают особенную неприязнь, видимо, из-за теплых взаимоотношений с Израилем… Парадокс или закономерность? Многонациональное государство, куда съезжались бродяги, искатели приключений, беглые уголовники из Европы и Азии, оказалось самым нацистским на поверку. Они отсепарировали всех чужих по принципу «не американец». Хотя и в самом «режиме США» существует внутренний враг — чернокожие, «афроамериканцы». Вот лицемерие — не называть негров неграми, зато относиться к ним как к тем самым неграм, которых везли в кандалах через Атлантику, — не услышали афроамериканцы окрик надзирателя-полицейского, пристрелить, и дело с концом».

Ермилов рисовал в блокноте одному ему понятные схемы и почти не смотрел на экран телевизора, но краем уха слышал разгоравшуюся в студии дискуссию о том, как России поступить с обвинениями в ее адрес, дескать, не контролирует она своего прикормленного Асада.

«Им лучше было бы как с Саддамом Хусейном, когда Россия вынужденно пустила все на самотек! — вздохнул Ермилов, постукивая себя по виску блокнотом. — Самотек — это главное слово, которое характеризует наше житье-бытье девяностых. После начала нового тысячелетия стали пытаться приостановить эту инерцию хаоса, нащупать поводья, которые упустили, и они мотались во все стороны, попадали под колеса несущейся в галопе и в неизвестном направлении нашей страны».

Март, апрель… Ситуацию с химоружием целенаправленно взвинчивали, повышали градус напряженности, обвиняя Асада во всех смертных грехах. И продолжают поддавливать в том же направлении.

Олег выключил телевизор, снова взглянув на часы, и взялся за блокнот. Стал рисовать каракули, вернувшись мыслями к справке.

Основное во всей этой истории, что касается непосредственно работы военной контрразведки, и в частности задачи Ермилова, — пресечь утечку военных секретов — информацию о планировании спецопераций российскими ВКС на территории Сирии.

Когда еще только начинались события в Сирии, Олег с довольно утилитарным интересом собирал кое-какие материалы по ближневосточному вопросу. Он и тогда, и сейчас смотрел на ситуацию под определенным углом. Не столько терроризм его волновал как таковой, сколько последствия этой беды, плоды которой Олег пожинал.

Он позвонил Григорьеву с городского:

— Вадим, ты недавно контактировал с кем-то из Управления по борьбе с терроризмом. Ты еще нахваливал этого человека…

— Ну, — сонно откликнулся Вадим, припоминая. Он наверняка уже задремал у телевизора под шорох газеты, которой укрылся, как пледом. — А, — вспомнил он, но по выработавшейся привычке не называть фамилии по телефону и теперь воздержался, — сведущий парень.

— Парень? — поморщился Ермилов. Он испытывал предубеждение к молодым сотрудникам, считая, что нынче учить не умеют во всех высших заведениях. Да и молодые слишком легкомысленные, полагаются на технику, не владеют навыками работы с большим количеством документов и информацией, во всяком случае, не впитывают ее как губка и не умеют оперировать тем, что у них на руках.

— Ему сорок пять, что ли, — Вадим усмехнулся каким-то своим мыслям. — Он своеобразный. Ты с ним хотел по этой справке обсудить? Я уже вспоминал о нем. Он в доме-два, пожалуй, единственный на данный момент, кто так погружен в тему.

— Они разве у нас сидят? — уточнил Ермилов, имея в виду сотрудников Управления. — Организуй мне завтра с ним встречу.

— Если он в Москве, — Вадим посопел в трубку, видимо, записывая в ежедневник указания Олега.

Ермилов услышал женский голос, выговаривавший что-то Вадиму. Олег невольно представил жену Григорьева — красавицу, бывшую спортсменку, гимнастку, старого черного кота, который любил ложиться на тапочки гостям, и трех дочерей Вадима. Олег знал, что его заместитель уже несколько лет страдает при мысли о том, что они выйдут замуж.

Олег быстро свернул разговор, услышав, что вернулась Люська.

— Ермилов, что ты разлегся? — она заглянула в спальню. Стройная, в бордовом деловом костюме. Свежая, в облаке сладких духов и неиссякаемого энтузиазма. — В гости идем.

— Куда еще на ночь глядя?

— Может, изволите подать вам ночной колпак и ночную вазу? — смерила его возмущенным взглядом Люська.

— Omnia mea mecum porto[3].

— О, Ермилов еще что-то помнит из латыни. Не все потеряно, — источала яд Люська. Ну, не может она придержать язык, хоть из жалости к его преклонному возрасту. Шестой десяток разменял все-таки. Олег вспомнил, что они с Коротковой ровесники и осознал, что снисхождения от нее ждать не приходится. Она полна энергии и пышет здоровьем. — Так что бери свой колпак и горшок и воздвигнись с дивана! Игореша с Мананой шашлык в духовке сварганили.

Она лет семь назад оказывала адвокатскую помощь археологам, у которых на раскопках в Турции, в Гёбекли-Тепе, изъяли дорогостоящие приборы и инструменты под предлогом, что они хотели увезти в Россию найденные ценности, принадлежащие Турции.

Там и в самом деле украли стелу с изображением получеловека-полуживотного. Но тощий очкарик Игорь Джейранашвили с густой каштановой шевелюрой, зачесанной назад, сутулый и тщедушный, настаивал, что стелу он и поднять бы не смог, а не то что похитить.

Люська отвоевала археологические инструменты у турок и отстояла честь наших ученых. А в результате подружилась и с Игорем, и с его женой Мананой. Как позже выяснилось, Игорь взял фамилию жены, посчитав свою неблагозвучной.

Ермиловы частенько ходили к ним в гости, и Олег делал это не без удовольствия. Игорь намного моложе Ермилова и напоминал ему студентов его советской молодости, которые в синих спортивных костюмах и белых однотипных футболках с зелеными брезентовыми рюкзаками за плечами ходили в походы и горланили песни у костра.

Олег тоже ходил пару раз, когда пытался ухаживать за Люськой. А она была девицей спортивной, активной, и приходилось соответствовать. От ледяной воды в реке, по которой они сплавлялись на байдарках и в которой Олег искупался не по своей воле, его разбил банальный радикулит.

После чего Людмила Короткова героически осталась с ним в какой-то дикой деревушке рядом с порожистой рекой. Лечила его, не рассчитывая на романтические приключения, потому что хватало приключений медицинских и Олег едва мог двигаться.

Из той деревушки они вернулись оба задумчивыми, словно оказались посвященными в общую тайну. Они запомнили темные старинные срубы этого селения, особенно в вечерние часы, когда небольшие окошки розовели от закатного солнца, а трава под забором узкого двора в россыпях росы источала терпкий пряный запах середины лета, а воздух, свежий и сырой, пронизывал ввинчивающийся стрекот кузнечиков. Птицы кружили высоко, среди пухлых, по-цыплячьи желтых облаков, и выглядели то черными, то становились светящимися серебряными точками, попадая в солнечные лучи там, высоко над землей…

Может, то, что Игорь своим видом ассоциативно будил в Ермилове давно припрятанные в уголке души воспоминания, и притягивало его к семье Джейранашвили, но в большей степени и то, что книжный червь и археолог в одном лице обладал энциклопедическими знаниями и мог часами рассказывать о раскопках и потрясающих находках, сделанных им и его группой не только в Турции, но и в других странах и на Родине. Поэтому, как ни устал Ермилов, он таки воздвигнулся с дивана и даже побрился перед походом в гости, так как к вечеру уже изрядно оброс седоватой щетиной, которая его заметно старила.

В этот раз Игорь, увлеченно поедая шашлык и скаля белоснежные зубы, контрастировавшие с обветренным смуглым лицом, поведал в деталях о процессе мумификации в Египте. О том, какие органы складывали в конопы, как их консервировали и все в таком духе, не замечая, что у Ермиловых это напрочь отбило аппетит.

* * *

— Ты, Ермилов, стал стареть, — Вадим поджидал Олега в коридоре у его кабинета, постукивая себя по бедру свернутой газетой. — Вчера выразил сомнение по поводу Горюнова. Это мы с тобой выходим в тираж помаленьку. А такие, как он, только набирают обороты.

— Я всегда и все ставлю под сомнение. На том и стою, — Ермилов достал ключи и отпирал дверь, но, спохватившись, обернулся и спросил: — Какой Горюнов? Ты о чем вообще?

— Из Управления по борьбе с терроризмом. Говорю же, дряхлеешь, Олег Константинович. Он через полчаса к тебе заглянет. Только не слишком удивляйся. Он парень своеобразный — и внешне, и по характеру. Из «погорельцев». Мы с ним два года назад по Юрасову работали, предателю из военной разведки.

— В семье не без урода, — пожал плечами Олег, вспомнив, что Юрасова ликвидировали пограничники при его попытке с боем перейти государственную границу.

Олег зашел в кабинет, бросил портфель под стол, как нерадивый школьник, и устремился к окну. Открыл пошире, едва не сбив на пол электрочайник.

— И что в нем странного? В Горюнове.

— Поймешь, когда увидишь, — подмигнул Вадим. — Ему бы платок на голову, на верблюда и в пустыню. А он тут, бедный, мается в нашем переменчивом климате.

Через полчаса, когда Вадим, перенявший от своего кота вкрадчивую походку, мягко ступая по ковру, ушел, отчитавшись по другим делам, в дверь решительно постучали.

Олег и сам не знал, что он, собственно, хочет услышать от Горюнова и станет ли тот откровенничать. Но поскольку Евкоев-то уж точно не разоткровенничается без пинка, придется пока просто вникать в тему «Ближний Восток».

В кабинет зашел мужчина в бежевом костюме спортивного покроя, который оттенял его смуглую кожу и выгодно подчеркивал худощавую жилистую фигуру.

Голубые глубоко посаженные глаза казались добродушными, но Олегу от этого рентгеновского взгляда стало не по себе.

Ермилов знал, что они в одном звании, но испытал давно забытое чувство, когда был новичком в ФСБ и все норовили ему напомнить, что он бывший прокурорский работник, не кадровый офицер и взяли его сюда в виде большого исключения.

Нет, Горюнов не смотрел на Олега свысока. Он явно не претендовал на роль бывалого контрразведчика, тем более сам перевелся сюда только два года назад из СВР. Вообще меньше всего Петр походил на оперативника службы госбезопасности. Его можно принять за сотрудника НИИ и одновременно торговца с восточного базара. Разве что костюм слишком хорош для торговца.

Ермилов бы удивился, узнай, что Петр Горюнов много лет работал парикмахером в багдадской цирюльне. (Горюнов и теперь еще машинально замечал, хорошо ли собеседник подстрижен и побрит, посмеиваясь над собой.) И некоторое время он работал в стамбульском порту докером-механизатором.

— Вадим просил к вам зайти, — Горюнов протянул руку. Его теплая сухая ладонь продемонстрировала крепкую нервную систему своего хозяина. Он потоптался, тронул спинку стула, и, когда Олег взмахом руки предложил ему сесть, Петр устроился довольно раскованно. — Мы с вашим замом неплохо общались года два назад. Правда, обстоятельства, которые нас свели, для меня были не слишком приятными — Юрасов мой однокашник по ВИИЯ.

Говорил он с заметным арабским акцентом.

— Вот как, — не слишком удивился Олег. Он помнил обстоятельства того дела. — Петр…

— Просто Петр и можно на ты, — взмахнул рукой Горюнов.

— Ты не просветишь меня по поводу «Белых касок»? Ты же бывал в Сирии.

Горюнов чуть приподнял бровь и улыбнулся:

— Я лично с ними не сталкивался. — Он достал пачку турецких сигарет и жалобно взглянул на Олега.

— На преступление толкаешь, — Ермилов достал из ящика стола пепельницу и указал на окно: — Там кури и пошире открой.

Вадим недооценил Олега. Тот был осведомлен о личности Горюнова. Стал наводить о нем справки сразу же, как только узнал, что придется заниматься игиловцем Евкоевым, а через него разрабатывать разведчика или агента МИ6, действующего в Сирии. Знал и о том, что полковник Горюнов — офицер нелегальной разведки. Он не просто «бывал в Сирии», а внедрялся в ИГИЛ с целью добыть сведения о воюющих в бандах черного халифата гражданах из бывших союзных республик. Знал и о пристрастии к сигаретам, которое Горюнов приобрел, работая под прикрытием много лет в Ираке, и от которого безуспешно пытается избавиться.

— Зачем они тебе здесь понадобились? — Петр присел на подоконник так, что свет из окна не позволял Ермилову разглядеть его лицо. — Ладно, не суть. Лично я с «белокасочниками» не сталкивался. Был там в паре военных учебных лагерей. Сначала и сам в качестве новобранца, — он хмыкнул. — Затем повоевал во славу Аллаха.

Олега поразило спокойствие Горюнова. Петр явно вкладывал в слова больше эмоций, чем отражалось в его голосе и интонациях. Словно говорит вовсе не переживший эти события человек, а кто-то зачитывает текст, не вникая в суть написанного. Хотелось заглянуть под стол и отыскать того, кто говорит на самом деле за Петра.

— И как? Медаль дали? — спросил Ермилов, и ямочка появилась на его щеке, хотя он сдерживал улыбку.

— А мне говорили, что ты зануда, — не остался в долгу Петр, прикуривая от окурка новую сигарету, игнорируя возмущенный взгляд хозяина кабинета. — Как погляжу, все не так уж плохо. Даже иронизируешь… Дали мне там перца, еле ноги унес, а здесь пришлось согласиться на орден, — скромно добавил он. — Так вот, в основном я обретался в Эр-Ракке, изредка совершал вылазки в разные населенные пункты, где боевики обороняли свои позиции от правительственных войск. Я сейчас все это говорю, — Горюнов потер гладко выбритый подбородок, — а сам пытаюсь разогнать свой истощенный никотином мозг и вспомнить, кто мне говорил про эти «Белые каски».

— Может, чаю или кофе? — предложил Олег угоднически, втайне надеясь, что древний напиток отвлечет Петра от пачки с сигаретами, от которой тот и не собирался отрываться.

— Кофе, и покрепче, — кивнул Петр, отставив пепельницу. — «Всякий сброд оседлал коней, потому и мир идет прахом», — вдруг выдал он странную сентенцию в спину Олегу, возившемуся с кофе-машиной.

— Не понял, — поглядел он через плечо. — Кто это сброд?

— В том числе и «Белые каски», и те, кто за ними стоит. Так говорил Аббас. А уж он-то знал. Это его земля, хоть она и не существует де-юре. «И мир идет прахом», — задумчиво повторил он.

— Ты про курдов? — догадался Ермилов, силясь понять, как связь с курдами не помешала Горюнову быть в ИГИЛ. Он тряхнул головой, приходя к выводу, что ему и не надо этого знать, и мысленно соглашаясь с Вадимом — Горюнов в самом деле может вызвать удивление.

— Не будем удаляться от темы, — Петр взял чашку, протянутую Олегом. — Непосредственно с представителями этой организации я не сталкивался, хотя слышал, что они появляются в критические для игиловцев моменты и помогают избежать окружения или уничтожения. И особенный интерес у них к использованию химоружия. Так вышло, что мне пришлось иметь некоторое отношение к химоружию. Однако в моем случае речь не о «Белых касках». Там и без них хватает охотников взбаламутить воду, увязав действия Асада с химией. На них Химического Али нет — дяди Хусейна. Да и Саддама-сайида, как называет его мой приятель, на них бы тоже напустить. Он бы и в самом деле долбанул по ним хлором или зарином, да и дело с концом.

— Ты приверженец Саддама?

— Я сам жил при Саддаме в Ираке и дружу с его большим поклонником и бывшим личным охранником. Кстати, он одно время служил в ССБ и в Мухабарате, твой коллега — военный контрразведчик. И чертовски похож на своего кумира.

У Олега на языке вертелось множество вопросов, которые так и подмывало задать, но спросил он о другом:

— Как кофе, помог вспомнить, что там тебе этот Аббас про «белокасочников» рассказывал? Он с ними как-то контактировал?

Горюнов снова взялся за сигареты, и Ермилову показалось, что у Петра лукавое выражение лица.

— Сдается мне, Олег, что та справочка, что я на днях подготовил и передал в ваш Департамент, попала именно в твои руки. Впрочем, я надеялся на такой расклад. О твоей дотошности ходят легенды, которые и до меня уже дошли.

Они переглянулись и рассмеялись.

— Когда мне утром позвонил твой зам, я сразу подумал о Евкоеве, но ты начал ходить вокруг да около. Ну, думаю, в эту игру мы тоже умеем играть, — он взглянул на часы, — только времени у меня кот наплакал.

— Я человек скромный, — опустил хитрые глаза Ермилов. — Чего же сразу в лоб все свои озабоченности выкладывать.

— «Стыдливый не достигнет желаемого», — наставительно сказал Петр, с хрустом ломая окурок в пепельнице и отрываясь от подоконника, к которому словно прирос за время разговора. Он там же и кофе пил. Оставил чашку на подоконнике. — Курдская народная мудрость. Что, Евкоев пошел в несознанку? Этого следовало ожидать. Я бы и сам занимался этим англичанином, но профиль твой, к тому же мне и без англичан хватает забот. Завтра улетаю в Узбекистан на пару дней. — И пробормотал с усмешкой: — На этот раз легально.

— Ну если вспомнишь детали или тебе твое руководство выдаст санкции на откровенность, звони, — суховато заметил Ермилов.

Петр посмотрел на него долгим взглядом, покусал губы, то ли размышляя, то ли борясь со смехом. Он протянул руку, прощаясь, и заметил:

— Еще бы ты уточнил, какое именно руководство — нынешнее или предыдущее.

— А это актуально? Ну да ладно. Интересно, а источник твой не тот ли самый поклонник Саддама?

— На что ты обижаешься? — удивился Петр. — Еще скажи: «не буду ни хлеб твой есть, ни на волах твоих пахать». Ты же знаешь все наши служебные условности. Терпение, мой друг. Мне эту информацию сбросили с барского, эсвээровского, плеча по старой памяти. Крохи. Из них удалось выжать то, что я передал в ваш Департамент. Я занимаюсь сейчас другими делами, но и это дельце в своих думах не оставляю.

Ермилов несколько секунд смотрел на дверь, за которой скрылся Горюнов, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

— Григорьев — чертов психолог! — пробормотал Олег, осознав, что Петр вызвал одновременно и симпатию, и неприязнь. Причем первое парадоксально перевешивало.

Но разбираться в своих чувствах ему было некогда. Словно прорвавшись сквозь незримую преграду, зазвонили сразу три телефона. Внутренний, городской и мобильный… Обрушились повседневные дела и авралы, когда вдруг начинала появляться информация, долгожданная, но которая, как всегда это бывает, сваливалась как снег на голову, и надо было принимать стремительные решения. Ермилов же любил все хорошенько обдумать, так же тщательно и с не меньшим смаком, как его пес Мартин обсасывал куриные косточки. Собакам нельзя их давать: птичьи кости — трубчатые и, ломаясь на острые осколки, ранят пищевод. Но уж если Мартин достанет какую завалящую кость (из компостной ямы на даче или из веснушчатой руки непослушной Наташки), он наслаждается где-нибудь в уединенном месте, смакуя и вылизывая добычу. В былые щенячьи времена он бы расправился с ней сразу — быстро заметал следы преступления. Но возраст, мудрость и слабые зубы давали о себе знать.

Олег считал, что эта привычка «обсасывать» ситуацию со всех сторон и прогнозировать, предвидеть последствия от принятия решения, появилась у него не оттого, что ослабли зубы и хватка, а от пришедшей с возрастом мудрости. Еще с института Ермилова держали за тугодума, что, однако, не помешало ему стать старшим следователем Генпрокуратуры РФ по особо важным делам, а теперь начальником отдела в ДВКР.

В течение дня мысли об утренней странноватой встрече с Горюновым отошли на второй план. Но что-то тревожило, маячило на краешке сознания. Поскольку не успевал пообедать где-нибудь в городе, он перекусил в столовой, усевшись за столик так, что видел в открытую дверь лестницу, поглядывал туда непроизвольно, словно ждал кого-то или чего-то, сам не отдавая себе отчет в этом. Наверное, из-за недосказанности в разговоре с Горюновым.

Уже вечером, когда в кабинете стало довольно темно (окна выходили на теневую сторону), Олег зажег верхний свет и, усевшись на диван, на котором приходилось ночевать частенько, подумал, что неплохо бы уже выдвинуться домой.

«Химический Али, Химический Али, — повторял он про себя услышанное от Горюнова. — Как же его звали? Али Хасан аль-Маджид. При чем здесь дядя Саддама Хусейна, который усердствовал во время операции «Анфаль», когда потравили химическим оружием курдов? Это было в 1987 и в 1988 годах. Давненько это произошло. Кровожадный, однако, Горюнов. Но если сыплет курдскими поговорками, он знает этих ребят не понаслышке. Хотя все же странные у него ассоциации».

Олег переместился за письменный стол и, «разбудив» компьютер движением мышки, стал искать в интернете, когда была первая химическая атака в Сирии, реальная или имитированная «Белыми касками».

В интернете порой ему удавалось найти то, что и в открытом доступе-то не должно было находиться. Но косвенные упоминания тех или иных событий, намеки, ссылки одной статьи на другую, а главное, умение легко ориентироваться в огромном потоке информации позволяли ему отыскать нужное без запросов в архив, тем паче интересующие его факты иногда не находились в их архиве и требовалось дополнительное время и санкции.

Ермилов не любил доверять чужому субъективному опыту, если не чувствовал в нем правду или опыт этот не был созвучен его внутренним ощущениям. В случае с Горюновым Ермилов осознавал, что Петр многое знает, но не торопится делиться, и злился, не владея тем же объемом информации.

— Тринадцатый год, — прочел он строки на мониторе компьютера. Дальше читал сосредоточенно, нацепив очки.

«Инициировала расследование в ООН Франция, — размышлял Олег, вчитываясь. — Ну понятно, Сирия их бывшая колония. Два случая якобы химатаки. В провинциях Идлиб и Хомс, в октябре и декабре 2012 года соответственно. А письма в ООН французы отправили только в марте 2013 года. Ясное дело, когда уже не осталось следов — прекурсоров[4] отравляющего вещества. ООН не подтвердило атаки. А в декабре 2013 года ООН сообщала уже о шестнадцати случаях применения химоружия, только семь подтвердились. Стало быть, пошло по нарастающей».

Ермилов вздохнул и поднял трубку внутреннего телефона:

— Вадим, зайди, пожалуйста.

Олег весь день избегал обсуждений утреннего визита Горюнова со своим замом, ожидая колких реплик. Григорьев только внешне вечно сонный, с волооким взглядом, а на язык бывает несдержан. Принципиальный правдоруб.

— Если ты по поводу Сергеева, то я еще не подготовил отчет. Мне кажется, он перестраховывается, ему охота выслужиться — молодой, активный, стремится попасть в центральный аппарат. Они там в НИИ чихнут, а он будет писать целый роман, что этот чих — кодированное сообщение для цэрэушников. Перестраховщик. Но проверить придется, куда там этот младший научный сотрудник ходил. Небось налево.

Ермилов не был склонен так уж сомневаться в компетентности капитана Сергеева. Он по своему опыту считал, что лучше перестраховаться, чем потом, лет через двадцать, узнавать, как такой же, как генерал Поляков, все эти годы торговал Родиной у тебя под носом.

— Два раза сходит налево, усыпит нашу бдительность, а на третий пойдет на закладку тайника или личный контакт, скажем, с мистером Маккормаком.

Григорьев покосился на Олега с подозрением и кивнул. Чутью Ермилова он доверял.

— Что ты знаешь о Горюнове? Не поверю, что, когда ты с ним контактировал, не провел разведку. Кто он, что он? Эта справка о Евкоеве пришла к нам от него. Хотелось бы понимать, насколько серьезно стоит воспринимать содержимое справки? Личность ее составителя многое скажет.

— Ты знал об этом, когда попросил договориться о встрече с Горюновым? — вытянулось лицо у Вадима. Он увидел, как Олег покачал головой. — Ничего себе совпаденьице! Ну да, узнавал. Он возглавляет отдельное направление, спец по Ближнему Востоку, полиглот.

— А почему он все время сыплет курдскими поговорками? — Ермилов слушал заинтересованно.

— Бывает, и арабскими, — Вадим, очевидно, не поверил в истинность мотива, обозначенного Ермиловым. — Насколько мне известно, у него сын — курд, — Григорьев изобразил на лице многозначительность. — Наполовину курд. Вообще, у него трое детей.

— Плодовитый, однако, — Олег подергал узел галстука, подумав: «Чья бы корова мычала». — Это что же, он ребенка прижил на нелегальной службе? У них же подобные штучки запрещены.

— Штучки? — с улыбкой переспросил Вадим. — Я бы сказал: «штучки» не приветствуются. Но из песни слов не выкинешь. У них в Управлении о нем легенды ходят. И ему, по-видимому, можно. Мне его зам поведал, Зоров, но ты уж не распространяйся.

— Излишне напоминать, — сухо прокомментировал Ермилов. — И что же, он жену привез в Россию?

— Нет, — Вадима явно распирало от собранных сплетен, но Григорьев сдерживался. — Он на русской женат. А сына с собой сюда привез. Сложная у него жизнь.

— У меня создалось ощущение, что у него выхватили из клювика это дело с англичанином, а он и сам был не прочь заняться. И теперь будет пытаться поучаствовать.

— Так ты же сам его позвал, хотел проконсультироваться, — пожал плечами Вадим. — Я думаю, у него скорее спортивный азарт. Он такой человек — не может сидеть без дела.

— Ладно, поживем — увидим, — Олег взял трубку зазвонившего телефона внутренней связи. И тут же поднял руку в останавливающем жесте — Вадим собирался уйти. — А ты легок на помин.

— Надеюсь, добрым словом поминали? — по телефону голос Горюнова звучал особенно насмешливо.

«Если не представлять его почти безэмоциональное, иссушенное солнцем и нервотрепкой лицо, то вполне себе нормальный парень, — подумал Олег. — Да что он мне, в конце концов?! Детей с ним не крестить! Просто у этих ребят-нелегалов какое-то чертовское обаяние. Он, подлюга, может всю твою подноготную выведать, а ты и сопротивляться не в силах. Гипнотические способности это, что ли?»

— Я тут прикинул, — продолжил Петр, — через пару дней вернусь из командировки и поеду сразу же в Черкесск. Не хочешь со мной прошвырнуться?

— А что я забыл в Карачаево-Черкесии? — насторожился Ермилов, с досадой подумав, что уже направил Богданова на поиски во Владикавказ по следу Евкоева, а Григорьев зарядил региональных товарищей тем же заданием — прошерстить граждан-террористов, приятелей Рашидика. Может, поторопился?

— В столице сего благодатного края у нас в розыске ряд человечков. Были они в Сирии. Повоевали. А теперь нам понадобились. Привлечь бы их к ответу. Братьев Сельмурзаевых, к примеру. Еще Газимагомедова и Чотчаева.

Горюнов говорил вроде по делу, но при этом хохмил. Олег подумал, что перед Петром сидит какой-то благодарный слушатель, на которого он и работает.

— Знакомые имена. И что?

— А вот задержали мы там одного перца. Он с Газимагомедовым в одном военном учебном лагере обретался, в «Сабри», около Табки. Вернулся домой. Рассчитывал, видимо, что никто не узнает о его похождениях в Сирии. А он там руку, кстати, потерял. Еле жив остался.

— А если ближе к сути.

— Да уж ближе-то некуда. По моим сведениям, Евкоев пересекался с нашим задержанным Джумалом Каитовым.

— Где Атма, а где Табка?

— Пересекались они у нас на Кавказе, а не в Сирии, — заговорил строже Горюнов. — В мечети, где их кадрили в ИГИЛ. Каитов ездил во Владикавказ.

— А перевезти его в Москву нельзя? — занудствовал Ермилов.

— Он хороший мальчик. Активно сотрудничает, дает показания. Не стоит его нервировать переездом в «Лефортово». А мы с тобой можем проветриться, тем более у меня в Черкесске и другие дела. Чувствую, пребываешь в нерешительности… Обсуди с Плотниковым. Через пару дней приеду, и вернемся к этому разговору.

— Удачно съездить, — вежливо пожелал Ермилов, хотя на языке вертелось: «Скатертью дорога». Он посмотрел на Григорьева, положив телефонную трубку.

— Я понял, — кивнул Вадим. — Набивается в помощники? И все-таки поставить галочку для него не главное.

— Ты, гляжу, в адвокаты к нему записался? Мы и сами галочки ставить мастаки. От помощи не откажемся, хотя работу в направлении «Владикавказ» тебе никто не отменял.

Олег взглянул на дисплей зазвонившего мобильного. Там высветилось: «Наташка». Ермилов покосился на зама, и тот понимающе поспешил удалиться, услышав уже в дверях:

— Ну чего тебе? Извиняться надумала, безалаберная дщерь моя?

— Ты почему домой не едешь? — совершенно Люськиным тоном поинтересовалась она, пропустив мимо ушей его вопрос. — И когда билеты в цирк купишь?

— Летом цирк на гастролях, — Олег взглянул на часы — начало седьмого. Он догадывался, что пронырливую Наташку, отхватившую от родителей лучшие гены, «снявшую пенки», как любила шутить Людмила, на мякине не проведешь. И не ошибся.

— Пап, ты безнадежно устарел. Ты слышал о такой штуке, как интернет? Так вот там черным по белому написано, что цирк никуда не уехал и клоуны трудятся согласно штатному расписанию. И кстати, касса работает до девятнадцати часов.

— И откуда ты этого набралась? «Штатное расписание», — покрутил головой Олег, понимая, что рыжая Наташка объехала его на той самой кривой козе, лихо пришпоривая козу острыми пятками маленьких ножек. Ермилов начал таять, вспомнив о ее маленьких ступнях, они обе умещались на его ладони. Он тут же подумал, что уже не слишком молод, увидит ли, как Наташка повзрослеет, станет всемирно известной адвокатессой… Его лирические думы были оборваны бесцеремонно и цинично этой будущей адвокатшей:

— Папа, ты уснул там, что ли? Касса закроется!

— Наталья, ты вообще-то должна быть наказана! — попытался рыкнуть старый лев, но его тут же погладили по гриве:

— Папочка, ты же меня любишь. И я тебя. Жду билеты! — и хлоп трубку.

Звонила с городского, и Олег всерьез обеспокоился, не треснул ли пластмассовый корпус телефона от ее энергии.

«Убью ее, — ласково подумал он, заторопившись. — Бабы-Яги на нее нет с ее гастрономическими предпочтениями. А в кассу еще успею».

Звонок Богданова застал его как раз в кассе цирка на Цветном. Он уже расплачивался, и пришлось жонглировать бумажником, мобильным и протянутыми ему кассиршей билетами. (Олег предусмотрительно взял билеты на такой день, когда и у Петьки выходной в больнице. Для подстраховки — горький опыт был, и слезы Наташки он не выносил.)

— Богданыч, ты, как всегда, вовремя, — пропыхтел Ермилов, прижимая ухом сотовый к плечу. — Чего нарыл?

— Да как тебе сказать? — голос у Славки был пьяненький и довольный. — Я тут во Владике зависаю.

— Я уж слышу, — со скепсисом, но порадовался за друга Олег. — Богданыч, а если ближе к насущным проблемам?

— Думаю, тебе стоит приехать. Поговорить тут с человеком, — намекнул Славка, и его голос больше не звучал так уж нетрезво — Богданов секунду назад переигрывал. Чтобы его напоить, а тем более свалить с ног, надо было о-очень постараться.

«Гостеприимный Кавказ надвигается на меня с неумолимостью, — подумал Ермилов, взглянув на билеты. — До конца недели еще время есть. Успею, если подскочить на денек в Северную Осетию. Туда и обратно. Еще не факт, что придется ехать затем и с Горюновым. Большой вопрос, как ко взаимодействию с Горюновым отнесется Плотников».

— Слав, а ты уверен, что мне стоит затеваться с командировкой? Ты серьезного человека нашел?

— Не доверяешь? — забасил Богданов. — Вот я иногда жалею, что пуп надрывал, когда тебя раненого вытаскивал из-под огня.

— Не гуди! Приеду.

— Завтра тебя жду, — уточнил Вячеслав.

— Ты ошалел? Когда я успею? — Олег почесал макушку и махнул рукой: — А леший с тобой! Жди. Только не думай, что мы сможем предаться разгульной жизни и наслаждаться кавказскими застольями.

— Ха! — ответил на это Богданов и прервал связь.

* * *

— А почему Магас? — Олег сонно щурился на огни за окном автомобиля. — Наш Евкоев из Владикавказа.

Богданов сам вел черную «БМВ». Ему, как проверяющему из министерства, тут всячески благоволили.

— Так у него же родственники там и друзей полно, — Славка оборачивался на сидящего на заднем сиденье Олега. — Пригороды Владикавказа ингуши считают своей территорией. Да там их много. Ты же чекист, должен на два метра под землей видеть!

— На дорогу смотри! Тут тебе не Москва. Они тоже на дорогу не смотрят. А потом перестрелка начнется. Ни твоя, ни моя ксивы не спасут. Надеюсь, мы не посреди ночи в Магас отправимся?

— Можем. Тут езды около часа. Но лучше с утречка. Ты же в местном УФСБ должен показаться.

— Вообще-то, стоит, — кивнул Ермилов.

Он всегда трудно адаптировался к новой обстановке. Еще утром был в дождливой Москве, бегал по кабинетам дома-два, оформлял командировку, одобренную Плотниковым, связался с Северо-Кавказским УФСБ, известив о своем прибытии. А теперь уже за окном машины темные силуэты гор Скалистого хребта, жара даже сейчас, ранним южным вечером, порожистый Терек, подсвеченный фонарями вдоль набережной. Усиленный динамиками мелодичный призыв муэдзина к молитве, доносившийся из мечети.

Ермилов успел в Москве только заскочить домой, собрать вещи, благо на служебной машине подвезли, и полчаса отдохнуть, если это можно назвать отдыхом.

— В цирк! Ты же обещал! — прыгала по комнате Наташка, пока он прилег перед дорогой, чтобы собраться с мыслями.

Хвост из рыжих лисьих волос взлетал у нее над головой, когда Наташка оглушительно приземлялась на многострадальный паркет, и оседал на узенькие плечи, когда она снова подскакивала.

Древний, дряхлый Мартин возмущенно крутил головой от производимого девчонкой шума, выглядывая со своего собачьего диванчика, стоящего в спальне между балконной дверью и трюмо.

— Я уже старый для цирка.

— Ну я же не прошу тебя там выступать! — надулась Наташка.

— Сходи с братом, — зевнул Ермилов, пытаясь вспомнить, чем он руководствовался двенадцать лет назад, когда произвел на свет эту рыжую, наглую (похлеще Петьки в его юные годы) бестию.

Ему очень хотелось побыть в тишине, а не вздрагивать под щелчки шлепанцев об острые розовые Наташкины пятки, издающие звук кастаньет. Она все еще скакала на месте от переизбытка энергии.

Потом он мчался в аэропорт, а в ушах все еще звучали эти ритмичные щелчки…

Богданов зарулил на стоянку около здания гостиницы «Владикавказ» с улицы Коцоева. В огромном вестибюле пол в большую бело-зеленую кафельную клетку вызвал у Ермилова чувство подавленности. Слишком уж все монументально. Этажей десять — довольно большая гостиница и плотно заселенная в летний сезон. Номер оказался вполне приличный, немного в советском духе. В темноте вид из окна не впечатлил — редкие огни и словно бы лес, что ли, впереди. Терек только угадывался, давая отблеск от луны и фонарей.

Ермилов разочарованно задернул шторы, собираясь завалиться на просторную кровать и выспаться перед завтрашними делами. К вечеру он должен был вернуться в Москву, как велел Плотников. Петр Анатольевич не любил надолго выпускать сотрудников из своего начальственного поля зрения. Сам всегда динамично работал и того же требовал от подчиненных.

Он вообще уже начал проявлять недовольство, что Ермилов так долго отрабатывает информацию по этой справке.

— Олег! — в номер заглянул Славка с обиженным выражением лица, держа в здоровенной лапище бутылку водки за горлышко. — Ты что, всерьез собрался дать храпака? А еще друг называется.

— Ты ошалел? Предлагаешь мне завтра явиться в Управление, «дыша духами и туманами»? Лучше расскажи, что ты тут добыл для меня?

Богданов с унылым лицом бухнул бутылку на журнальный столик и сел напротив Олега в кресло. Кресло жалобно крякнуло под его массивным генеральским телом.

— Скучно с тобой стало. Подай мне стакан. Я буду пить в одиночку. Если что, мой номер соседний — отнесешь мое бездыханное тело туда.

— С чего это ты собрался так упиться? — Ермилов насмешливо смерил взглядом бутылку водки. — Этой мензурки тебе не хватит. Рассказывай, — он хлопнул ободряюще Богданова по могучему колену. — Если ты меня вызвал сюда только за этим, — Олег звонко щелкнул по горлышку бутылки, — я на тебя Люську натравлю.

— У Евкоева в Магасе есть двоюродный брат. Мне сказали, что он будет с нами откровенен и у него зуб на брата.

Богданов чего-то недоговаривал. Он закурил, к неудовольствию Олега, и с тоской поглядел на бутылку.

— Куражу в тебе нет, Олег Константиныч. В прокуратурке ты был повеселее, попроще.

— Не бухти! Они тут друг друга не закладывают, тем более властям. Почему вдруг брат решил пооткровенничать?

— Завтра поймешь, — отмахнулся Богданов. С зажатой в зубах сигаретой, захватив бутылку, он удалился к себе в номер.

Явление страждущего Богданова согнало сон с Олега. Он достал из сумки ноутбук. Еще в Москве записал несколько файлов на свой компьютер, чтобы почитать в самолете. Но в полете просто-напросто уснул: была сильная турбулентность, и его укачало.

— «Белые каски», — пробормотал он, — как строители гуманного общества, что ли. Все в белом. Только руки по локоть во лжи, хлоре и зарине и видеокамера на боку. Карикатура какая-то. «Белые каски» — как белый флаг, который в данном случае выбрасывают не для того, чтобы вести переговоры или сдаться, а для того, чтобы влезть в зону боевых действий и устроить провокацию.

«Вот и основатель этой гуманитарной конторки. Джеймс ле Мезюрье — бывший офицер британской армии. За его плечами — Босния, Косово, Ирак, Палестина и Ливан. «Оставив» армию, он стал наемником одной из фирм, связанных напрямую с Blackwater Academy. При этом частная военная компания (ЧВК) «Черная вода» была создана тоже бывшим офицером, но американским. В 1997 году. Накануне событий на Ближнем Востоке. Ирак и далее везде.

Став одним из наемников, Мезюрье, вероятно, создавал себе имидж головореза, чтобы привлекать под свои знамена людей беспринципных, намеренных сеять хаос вокруг себя, а Мезюрье, вернее, те, кто за ним стояли, люди из МИ6, возглавили бы этот хаос и грамотно направляли его, в данном случае против правительственных войск Сирии, против сирийцев. Ведь арабов англичане ни во что не ставили, как и все народы Африки и Ближнего Востока.

Ермилов попытался представить себя на месте этого Мезюрье. И в подобном умозрительном допущении возникала нестыковка психологического толка. Окончил Джеймс Королевскую военную академию в Сандхерсте, а затем вдруг, наплевав на годы непростой учебы и службы, стал просто наемником, рискующим головой ежедневно. Только из-за денег? Идеи в такой «работе» нет и быть не может. Психические отклонения? Может, садист он? Искатель приключений?

А вот если предположить, что Мезюрье получил вполне конкретное задание и, как исполнительный британский офицер, последовательно его воплощал в жизнь, то все встает на свои места. И география его перемещений, и работа в ЧВК.

И вот этот тип ставит на рельсы британский гуманизм особого толка. Гуманизм в арабские массы! Ровно в тот момент, когда пробные шары с химоружием уже с грохотом прокатились по страницам мировой прессы. А теперь надо все поставить на поток — съемки — имитацию химатаки или в самом деле устроить химатаку, подорвав самодельный баллон с хлором или баллон из тех запасов, что американцы нашли у иракцев.

Вообще, затевать такое дело, как общественная организация, да еще и в чужой стране, — это надо иметь конкретную цель и средства. И они есть. Цель — свержение Асада, хаос на территории Сирии с возможностью бесконтрольно и безвозмездно качать нефть. Зачем им какие-то арабы, будь то сирийцы или иракцы, мотающиеся под ногами? Пусть они похоронят своих убитых — миллионы мужчин, женщин, детей, стариков, пусть откопают полуистлевшие трупы из-под развалин домов, пусть оставшиеся в живых станут работать, обслуживая американские военные базы, расположенные на их земле, бегут в Европу или пополнят ИГИЛ, порождение «Аль-Каиды», созданной теми же авторами, написавшими сценарий уничтожения части арабского мира.

Средства вкладывают активно. США и Великобритания, Германия и Нидерланды, Катар…

«Ну катарцам оно, конечно, надо», — Олег встал и прошелся по красному ковролину, устилавшему пол. Снял трубку телефона и заказал чай в номер. Спать все еще не хотелось, в голове было до звона чисто и ясно, как бывает в комнате после ремонта и генеральной уборки.

Он выключил верхний свет, оставив тусклое бра над кроватью. Подошел к окну, отодвинув штору. Только сейчас заметил правее освещенные в ночи два минарета мечети. Оттуда вдруг донесся голос муэдзина, усиленный динамиками, и покатился над Тереком.

Постучавшись, в дверь зашел худосочный официант с тележкой. И, переставив на стол чашку, чайник и вазочку с печеньем, собрался было уйти, но Ермилов поинтересовался:

— А какая сейчас молитва?

Официант на секунду замешкался, но ответил:

— Без двадцати десять — это Иша.

— Намазы ведь, насколько я знаю, каждый раз в разное время начинаются. Как вы ориентируетесь? По призыву муэдзина?

— Можно узнать расписание в мечети или по интернету. А мне вот СМС-рассылка приходит с расписанием на следующий день. Приятного аппетита, — дежурно пожелал он и вышел.

Ермилов с удовольствием напился чаю, думая, что можно мирно молиться Аллаху и после этого не идти в толпу, надев пояс шахида. Кому придет в голову предположение, что Бога, сосредоточие вселенской доброты, воплощение доброты, порадует убийство под каким бы соусом его ни подносили? Будь то очищение территории от «не той» расы или от людей «не той» веры.

Он вернулся мыслями к спонсорам «Белых касок». Катарцы кого только не спонсируют! Всесторонние ребята из страны ваххабитской монархии, как и саудиты, богатые нефтью и газом, с более чем достойным доходом на душу немногочисленного своего населения.

Они подкидывали деньги и «Аль-Каиде», и «Братьям-мусульманам», и «Хезбалле», и «Джебхат ан-Нусре», и хамасовцам. Всем сестрам по серьгам. Они затеяли вести катаро-турецкий газопровод из общего с Ираном месторождения в Европу по двум веткам, в том числе и через Сирию и Ирак. В результате отказов двух последних стран Ирак — в руинах, Саддам — в петле, а на Асада натравили ИГИЛ, боевиков всех мастей, и оккупировавшую САР без санкции ООН западную коалицию.

Катарцы вкладывались во множество проектов, в известные мировые бренды, получая нередко контрольный пакет акций. В том числе и в российский бизнес. В аэропорт «Пулково», десять процентов имеют в Роснефти.

Однако и Катар в начале июня поприжали под самым забавным, как казалось Ермилову, предлогом. За дестабилизацию в регионе, вмешательство во внутренние дела стран Ближневосточного региона и спонсирование террористических организаций. До июня 2017 года отчего-то с Катаром никто не пытался порвать дипломатические отношения и уж тем более его изолировать. А тут и Бахрейн, и Египет, и Саудовская Аравия, Эмираты и с запозданием Йемен, Ливия, Мальдивская Республика и Маврикий.

Америка воспитывает Катар, чтобы был сговорчивее. Тут же США заключили сделку с Саудовской Аравией почти на сто десять миллиардов долларов, чтобы модернизировать вооруженные силы саудитов. И еще подготовили для Эр-Рияда поставки вооружения на триста пятьдесят миллиардов.

Катарцы готовы общаться и взаимодействовать со всеми, в том числе и с Ираном, чего им не могут простить. Вот поэтому «воспитывают», вкладывают в клювики червячков более сговорчивым своим птенцам в белых гутрах на макушках, сидящим в гнезде Ближнего Востока.

Ни американцам, ни англичанам не нужно, чтобы один из птенцов стал крупнее других и пухлым задом в пышных перьях выпихнул соседей из гнезда.

Тем более на территории Катара в Эс-Салии расположены командный пункт объединенного центрального командования американских вооруженных сил (отсюда США руководил операцией в Ираке) и база Эль-Удейд неподалеку от Дохи. Есть и еще одна база. И в целом, на территории Кувейта около одиннадцати тысяч американских военнослужащих, во всяком случае, именно столько их «задекларировал» канал CNN, а на самом деле, может, и больше. А это количество сопоставимо со всей численностью кувейтских вооруженных сил. Плюс склады с обмундированием, современным вооружением, аэродром с длинной взлетной полосой на все случаи жизни, самолеты и танки…

«Арабы — народ своеобразный, — Олег подлил чай в чашку и переместился к прикроватной тумбочке, где стоял ноутбук. — К ним ни с нашим, ни с западным менталитетом лучше не соваться. Мы их не поймем, надо поискать того, кто сможет прогнозировать их дальнейшие шаги в том или ином вопросе».

Он вспомнил про Горюнова: «Любопытно, перенял этот странный тип арабский менталитет, когда много лет жил в Ираке, или все же «думал по-русски»?»

— Ну кто-то же должен быть из арабов в этом богоугодном заведении, — пробормотал Олег, щелкая сенсорной мышью в поисках нужного файла. — Хотя бы для имитации патриотической направленности сего гуманизма.

Англичанин-организатор и, очевидно, разведчик МИ6, спонсоры-доброхоты, одни из которых заинтересованы в гибели Сирии как государства, другие хотят использовать ее территорию как свою. Могут ли такие люди преследовать гуманистические устремления по отношению к тем, кого хотят уничтожить? Вопрос риторический.

Ермилов хмыкнул, прочитав, что катарцам принадлежит голливудская киностудия Miramax Films, которую они купили в прошлом году приблизительно за миллиард долларов. Председатель Аль-Хелаифи сказал, что это будет способствовать «росту производства нового контента». Что он имел в виду? Съемки выездной группой Miramax совместно с «Белыми касками» фильмов ужаса про «зверства» Асада и «отравление» мирных граждан? На актерах можно сэкономить, их набирают из местных — либо изголодавшихся детей, либо из авантюристов и боевиков «Ан-Нусры».

«А вот и араб, — оживился Олег, подавшись к монитору ноутбука и поправив очки, которые надевал для чтения. — Айман Фатих. И даже сириец. Он, правда, жил с дипломатами-родителями где угодно, но только не на родной земле. Вырос вдали от нее. А жена его возглавила «Белые каски». Не он сам… — Ермилов побарабанил пальцами по столу и снова наклонился к экрану. — Ему сейчас… — он мысленно прикинул, — пятьдесят девять. Образование получил в США».

Ермилов поморщился, пытаясь понять, почему не в Великобритании, ведь гражданином этой страны он стал, возможно, по рождению. «Хотя нет, для этого кто-то из родителей должен быть гражданином Великобритании или заморских территорий».

«Ну допустим, его отцу дали гражданство за какие-то заслуги. Вопрос, какого плана были эти заслуги?»

Олег выписал в блокнот, лежащий рядом с компьютером: «Айман Фатих, Сосан Фатих». Именно Сосан, жена бизнесмена, возглавила организацию «Белые каски», а по совместительству она сопредседатель исполнительного комитета «США — проекты на Ближнем Востоке».

Ермилов поглядел на выписанные имена, испытывая горячее желание понять, кто такой этот Фатих и каким боком он к Сирии, в которой никогда не жил.

Еще больше его волновала привязка их к англичанину, бродившему в сопровождении Евкоева по военному лагерю ИГИЛ. Где этот Фатих и где англичанин, вероятно, рядовой сотрудник «Белых касок»? Может, машина, на которой он разъезжал, просто трофейная?

Но Ермилов много раз убеждался, что факты, сперва кажущиеся далекими друг от друга и никак не связанными между собой, порой оказываются спаянными намертво. Только эти связи невидимы и тщательно замаскированы опытными людьми, знающими толк в вопросах камуфлирования. Над этим зачастую работают целые отделы в спецслужбах Европы и Запада.

* * *

Утром в вестибюле гостиницы Олег поджидал заспавшегося Богданова. Он купил туристическую брошюрку, ориентированную отчего-то на мусульманских туристов. В ней указывались адреса мечетей, в том числе и той самой, минареты которой Олег видел из окна своего номера, построенной, как следовало из брошюры, в начале прошлого века в египетской архитектурной манере на деньги азербайджанского мецената Мухтарова. Она так и называлась — мечеть Мухтарова, или Суннитская мечеть.

Вдруг в памяти всплыл образ этой мечети, но не в связи с ее культурной и религиозной ценностью. Это было связано с его работой в Генпрокуратуре. Он тогда что-то читал в сводках… Олег прохаживался по вестибюлю, постукивая себя брошюркой по носу и чувствуя острый запах типографской краски. И все-таки вспомнил. В 1996 году у стены мечети сдетонировало взрывное устройство, выбив в стене дыру полтора на два метра.

«Да, тогда еще все только начиналось. Мы впервые после развала Советского Союза стали понимать, что такое открытость миру, к которой так стремились. В распахнутые настежь двери, вернее, даже в выбитые, висящие на одной петле, прорывалось нечто чужеродное, страшное. Невероятная агрессия, которая вылилась в межнациональную рознь — Таджикистан, Азербайджан, Чечня… Наемники участвовали и в первой, и во второй войнах на Кавказе, как позже в Ираке и Сирии… Фактически начавшаяся перманентная террористическая война не прекращается ни на минуту. Она пульсирует терактами по всем странам мира, а периодически обостряется до прямого противостояния. Сложно поверить, что нет центра, организующего эти «вспышки справа, вспышки слева». Это, конечно, не мифический доктор Зло. Террористические группы разрозненны, каждая из них действует по своему алгоритму и преследует свои цели и реализует свою идеологию, однако неведомым образом все они работают словно бы в унисон, пляшут под одну дудку — под звуки волынки, к примеру, или что-нибудь в стиле кантри».

Искоренить веру в людях невозможно, это показали семьдесят лет советской власти, когда такие попытки делались. Умные технологи войны и терроризма смекнули, что можно поиграть на религиозности, и взялись теребить именно эти струны молодых душ, потерявшихся в хаосе современного повального атеизма и пофигизма. Когда молодежь отказывалась идти под знаменем за правое дело? Революционное студенчество во всех странах мира всегда отличалось наибольшей активностью и даже агрессивностью, поскольку обладало безапелляционным максимализмом. «Patria o muerto!»[5] Чего уж там мелочиться! И это правильно, если защищать Отчизну. А если с этими словами, к примеру, бороться игиловцам за свой черный халифат? И другие лозунги мы тоже слышали: Ein Volk, еin Reich, еin Führer![6] — и знаем, к чему они привели Германию.

— Чего ты тут застыл с отрешенным видом? — Богданов подошел незаметно, сердитый, засовывая в барсетку ключ от номера и вытаскивая оттуда ключи от машины. Он злился, что Ермилов отказался составить ему вчера компанию.

Они вышли на залитую почти кипящим солнцем автомобильную площадку и уселись в раскаленную «БМВ». В машине нестерпимо пахло химическим плоским яблоком-ароматизатором, висевшим под зеркалом заднего вида. Кондиционер с надрывом начал продуцировать сначала горячий воздух с запахом пыли, затем все же смилостивился и подал холодный поток, правда, все с тем же привкусом пыли.

— Тебя в Управление на Мордовцева?

— Что? А да, — рассеянно ответил Олег, обмахиваясь туристической брошюрой. Рубашка неумолимо прилипала к спине.

— А ничего, что у тебя генерал в качестве водилы подвизался? — поинтересовался Вячеслав, выруливая со стоянки.

— Слушай, а ты помнишь, как в Чечне орудовали английские и американские шпионы под эгидой Красного Креста и организации «Врачи без границ»? — Олег проигнорировал критику «низов».

Богданов покрутил головой, подивившись, чем у его друга забита голова с утра пораньше.

— «Врачи без лекарств, шпионы без границ» — так их прозвали сами боевики, — все же ответил Слава, — а попавшим в руки Арби Бараеву четверым англичанам в 1996 году отрезали головы. Мы ездили смотреть, как эти головы повесили перед их госпиталем.

— Ты что-то путаешь. В 96-м они расстреляли шестерых сотрудников в госпитале в Новых Атагах. Хотя тех тоже обезглавили. Но то был Джабраилов. Впрочем, неважно. Я не о том, собственно.

— Но у них и в самом деле никогда никаких лекарств не было, не допросишься, — уточнил Вячеслав.

— Просто с «Белыми касками» то же самое. Никаких лекарств для страждущих, да и арабы, воюющие в «Джебхат ан-Нусре», сколько раз проговаривались, что эти отчаянные люди воевали с ними бок о бок. Называли их моджахедами в гражданском. Дескать, они не отличаются от тех, кто воюет в траншеях, и сражаются яростно. Это гуманисты-то! «Белокасочники» засветились и в тех видео «Ан-Нусры», где боевики пытали захваченных в плен сирийских военных. И везде английский нос торчит. Из-под этих «Белых касок» уж точно.

— Старо как мир, — кивнул Вячеслав и улыбнулся: — Смотрю, достала тебя МИ6 до печенок!

Олег мрачно кивнул и подумал, что с арабами у англичан не так все гладко выходит. Они, конечно, «братьев своих меньших», ближневосточных, ни во что не ставят. Да вот незадача — арабы их тоже за людей не считают. И при любом удобном случае охотно кидают, не исполняют взятых на себя обязательств, особенно если им неосмотрительно выдадут аванс за работу — будь то нападение на позиции сирийских войск или актерская игра в постановочных фильмах а-ля «химатака на мирных».

В УФСБ Олег ничего нового для себя не почерпнул. По запросу, сделанному Григорьевым, подходящего свидетеля участия Евкоева в НВФ местные контрразведчики так и не нашли. Пытались снабдить полковника из Москвы сопровождающим-помощником, но Ермилов вежливо отклонил предложение.

В Магасе, куда они с Богдановым доехали быстро, Олега удивила пустоватость маленького города. Как будто тут выбросили все лишнее. Просторные улицы, редкие дома, горы в голубой дымке… Но еще больше удивило, когда они остановились у здания ОМВД.

— Ты же говорил, что твой свидетель не задержан.

— Сейчас все увидишь, — загадочно пообещал Богданов и провел Ермилова прямиком к кабинету одного из сотрудников явно по проторенной дорожке.

— Али Магомедович не будет против? — сказал Вячеслав, заглянув первым в кабинет, и уже затем распахнул дверь перед Олегом: — Вот и обещанный мною гость из Москвы. Ермилов Олег Константинович. А это, — Богданов повел рукой в сторону низенького, лысого хозяина кабинета в белой форменной рубашке с коротким рукавом и погонами майора, — Багрик Чориев. Он двоюродный брат Евкоева.

Багрик протянул руку, продемонстрировав недюжинную растительность на предплечье и даже на первых фалангах пальцев.

— Очень приятно, — он, придерживая Олега за локоть горячей ладонью, довел его до стула и усадил гостеприимно. — Чаю? — увидев, что Ермилов отрицательно покачал головой, майор сел напротив. — Товарищ генерал говорил мне, что вы хотели порасспросить о Рашиде.

— Не то чтобы порасспрашивать, вас хотелось бы послушать. Вы же знаете, что Рашид сейчас задержан. Вернее, экстрадирован к нам из Германии. Так что, сами понимаете, у нас хватает доказательств посадить его, и надолго. Германия не стала бы передавать нам подозреваемого без достаточных оснований. Мне необходимо вести диктофонную запись нашей беседы. И под протокол.

— Пожалуйста. Скрывать мне нечего. Я никогда не одобрял его увлечения радикализмом. Сами понимаете, я на таком посту, где мне и родственники такие ни к чему. Он для нас как прокаженный. Я имею в виду свою семью. Его родители и сестра, напротив, Рашида покрывают.

— Их понять можно, — не стал лезть в бутылку Олег, прикидывая, что движет откровенным Багриком. Только лишь карьерный интерес? Или более личные подводные течения заложены в этой его воинственной искренности?

— Да они и в самом деле мало что знают. Я вот невольно стал его «жилеткой», в которую Рашид плакался, когда оказался в Германии. — Майор лихорадочно порылся в верхнем ящике стола, не вставая со стула, извлек из ящика большой клетчатый носовой платок и отер выпуклый, как у брата, лоб.

— Это были телефонные разговоры? — Ермилов решил подобраться к фактологической сути дела.

— Нет, по «Скайпу». Он рассказывал, как был в Сирии. И что его подставили здесь. Кто-то настучал, где он на самом деле. Его объявили в розыск, и жизнь его покатилась под откос. А не понимает того, сволочь, — процедил сквозь зубы майор, — что подставил всех родных, а у нас ведь много родственников. У меня из-за него проблемы. Звание очередное задержали, присматриваются теперь ко мне, вдруг и я тоже в ИГИЛ намылился. Вот была мне охота бросить хорошую работу, ехать неизвестно куда и бороться неизвестно за что. Денег-то не ахти сколько платят. Рашид говорил, — уточнил он торопливо.

— А детали, фамилии, названия населенных пунктов… — Ермилов спрашивал без особой надежды на память Багрика и тем более на его честность.

Олег уже смекнул, что майор будет активно сетовать по поводу бестолкового брата, чтобы не схлопотать дополнительные проблемы, но понимает, если начнет детализировать, этим неизбежно вызовет подозрения. Только ли со слов Рашида он все это знает?

— «Шейх Сулейман» — да, так назывался военный лагерь, где он обучался военным премудростям. Рашидик сам хвастался. Он проходил тактическую и боевую подготовку, его обучали, как обращаться с разными видами огнестрельного оружия и взрывными устройствами. Он говорил, что еще ездил в другой лагерь, «Адам муаскар» около Атмы и в «Муаскар Сабри» рядом с Табкой. В сентябре прошлого года. Да, в Табке он был весь сентябрь. Я почему запомнил — у него день рождения в сентябре. Рашид сказал, что и отметил там, на позициях, и после этого проторчал в Табке целый месяц. Их там обкатывали в боях. И бывал еще в военном лагере «Джараблюс» — это около Газиантепа.

— Да это вроде в Турции, — Богданов не удержался от того, чтобы не вмешаться.

Ермилов недовольно едва заметно дернул головой, и Славка скукожился на стуле у двери.

— А вы не припомните, когда он вам это рассказывал? Хотя бы месяц, — Олег, стараясь не выдать свой особый интерес к конкретным датам, склонился над листом, куда записывал показания Багрика. Багрик вряд ли был осведомлен о времени приезда брата в Германию и о том, когда точно его экстрадировали.

— Когда? Вроде бы весной. Может, в феврале? Да, кажется, накануне праздника.

— Хорошо, — кивнул Олег, еще ниже опустив голову и пытаясь не подать виду, как он заинтригован. — А фамилии, псевдонимы Рашид не называл?

— Он упоминал, что его теперь зовут Ахмад, — пожал плечами Багрик, не заподозривший подвоха.

У Ермилова возникло стойкое ощущение, что именно Багрик выдал своего брата властям, и того объявили в розыск. И не просто ощущение. В феврале Евкоев находился все еще в Сирии. Это подтверждалось документами, предоставленными немецкой стороной о дате его пересечения границы. И по всему выходило, что связывался с ним новоявленный Ахмад из Сирии все по тому же «Скайпу», а не из Германии, как утверждает майор.

Олег подумал о том, что надо бы изъять у Багрика компьютер, телефон, планшет, в общем, всю технику, какая у майора в наличии. Видимо, намерение отразилось на лице у Олега, потому что Богданов вдруг заерзал на стуле и начал делать какие-то знаки за спиной Багрика.

Ермилова мало занимали его терзания. Он прикинул, что санкцию на изъятие ему никто не даст — слишком хилые основания. Показания самого Багрика и только. Тут же майор «уточнит», что разговор с братом по «Скайпу» состоялся, скажем, в мае, и вообще он не обязан помнить конкретные даты. Тем более Багрик наверняка уже сменил гаджеты. Работая в полиции, он не может не понимать, где слабое звено, как заметать следы. Хуже, если майор все же в сговоре с братом и тоже связан с ИГИЛ.

«Нет, если дает показания против Рашидика, да под запись, должен был просчитать все варианты. Ведь Евкоев, ознакомившись с его показаниями, заложит братца с потрохами, если у того в самом деле рыльце в пушку», — Олег смерил Багрика долгим взглядом, и тот снова начал отирать лоб платком.

Майор безропотно подписал свои показания. Вячеслав на мгновение задержался в кабинете наедине с Багриком, в то время как Олег уже вышел в коридор, разглядывая там на стенде фото лучших сотрудников ОМВД.

Мысль о возможности существования такого же стенда на Лубянке позабавила Ермилова, хотя настроение его нельзя было назвать лучезарным.

Богданов нагнал его у проходной, продавил металлическую вертушку своей массивной фигурой, увидев зеленую стрелку. Лейтенант-дежурный за стеклянной перегородкой отдал ему честь, хотя Богданов и был в гражданке.

Славка, едва вышел, закурил и сердито поглядел в спину Ермилова, направившегося к машине. Олег, почувствовав возмущение друга, обернулся и вопросительно взглянул на него.

— Ты что же? — кипел Славка. — Мне чуть ли не штаны бедному Багрику менять пришлось — так ты его напугал. Он в обморочном состоянии. Сказал, что ты на него смотрел, как волк. Багрик знает этот взгляд, он охотник.

— Тогда ему нечего беспокоиться.

— Я его уговорил дать показания, а ты вознамерился изъять у него комп?

— Как ты догадался?

— Уж больно хищно ты выглядел. Дураку понятно, что наш Багрик заложил Евкоева. Воспользовался служебным положением, изыскал возможность настучать так, чтобы не оставить следов, чтобы родственнички не отомстили. И молчать он не мог — Евкоев рано или поздно попался бы, тогда возник бы закономерный вопрос — неужели брат не знал о его незаконной террористической деятельности? Стали бы копать…

— А вдруг бы что нашли? — спросил Олег, и повисла пауза.

Богданов отмахнулся и пошел к машине, раздраженно смяв окурок в металлической чаше урны. Однако, перед тем как сесть, он вдруг предложил:

— Хочешь за руль? А то Люська тебя совсем ни во что не ставит. У нее машина есть, у Васьки твоего и у Петьки. А что у тебя? Старенькие часы «Orient», которым сто лет в обед, и видавший виды портфель. Она тебе дает порулить на своем авто по большим коммунистическим праздникам.

Богданов недолюбливал жену друга, впрочем, Людмила отвечала ему горячей взаимностью. Но теперь Вячеслав злился, что Олег не повел себя с Багриком деликатно. Хотя, по мнению Ермилова, он был и так слишком мягок с ним. Пока просто не стал углубляться в дознание, поскольку мишень его устремлений — Евкоев, а «яблочко» на этой воображаемой мишени — англичанин.

— Зачем мне машина? На метро гораздо удобнее. А то и на служебной. Чего ты взъелся? Тебя бросила очередная официантка из министерской столовки? — не остался в долгу задетый за живое Ермилов. Он иногда в плохом настроении дома возмущался, что даже старый пес Мартин вытирает о него лапы.

Богданов посопел, сам влез за руль и молчал, наверное, полчаса. Олег сделал вид, что задремал, а сам представлял невеселые перспективы. Как он будет докладывать Плотникову результаты командировки? Само слово «результаты» объемнее, чем то, с чем он придет к шефу.

«Нет, пожалуй, есть кое-что, — попытался он утешить себя. — Первое — псевдоним Евкоева, присвоенный ему в Сирии, это уже немало. Но мы его знали. Зато брат не мог его взять из воздуха. И это уже кирпичик в доказательной базе. — К тому же это натолкнуло Олега на идею: — Под этим именем его могли знать другие, задержанные ранее в России игиловцы. Они давали показания, упоминали боевиков, с которыми проходили обучение в военных лагерях. — Олег вздохнул, понимая, что это колоссальный пласт работы — перелопатить допросы всех игиловцев, задержанных и осужденных, выявить упоминание всех Ахмадов, провести опознание. — Сизифов труд, — подумал он, приоткрыв глаза и поглядев на мрачного Богданова, который так старался угодить другу, а тот не оправдал его надежд и отчего-то не стал ликовать по поводу мелочевки, выловленной в Магасе. — Второе… — Ермилов закрыл глаза и попытался сосредоточиться. — Что еще? Крохи. Информация о том, что его сдал именно брат. Показания Багрика. Ну дам я прослушать эти показания Рашиду. Он скажет, что брат врет, потому что сам имеет отношение к ИГИЛ. Может такое быть? Может. Подобный расклад меня не устраивает. Вот если использовать показания Багрика в качестве дополнения к чему-то весомому. Скажем, фотографиям Рашида с игиловцами, одетыми в камуфляжи, с черными повязками на головах. Третье — упоминание лагерей, где бывал Евкоев: «Адам муаскар», «Муаскар Сабри» и «Джараблюс». Возможно, там же бывал и англичанин. Но это важно, если Рашид все же начнет давать показания или появятся еще чьи-то показания. Такая информация носит характер дополнительной, уточняющей. Но и она пойдет в нашу копилку. Тот лагерь рядом с Газиантепом, это, очевидно, имелась в виду территория Сирии. Газиантеп находится на границе Турции. Там теперь полно сирийских беженцев, среди них маскируются боевики. В Газиантепе уже задерживали некоторых игиловцев. Этот город более религиозный, чем почти светский Стамбул».

— Хочешь посмотреть ингушские знаменитые башни? — вдруг спросил Богданов. — А то уедешь и не поглядишь тут ничего. Это как в Чечне, помнишь? Мы видели только развалины и трупы. Чертова служба, чертова работа! — он шарахнул ладонью по рулю. — Сейчас заедем во Владикавказ, искупаемся. Там есть озеро, где народ купается. У них это называется Водная станция.

— Валяй. Все одно до самолета надо время убить, а в Москве начнут убивать меня…

— Руководство? — понятливо кивнул Богданов. — Охота тебе было в это ФСБ! Уже прокурором бы стал.

Пляж оказался вполне себе цивильным. Местами даже песчаный. Кабинки для переодевания, душевые… Смуглые детишки, словно поджаристые ожившие пряничные человечки, с визгом носились вдоль кромки воды. Это искусственное озеро, чистое и освежающее, набирали весной из родников.

Олег наплавался и прожарился на солнце. Почувствовал, что здорово обгорел, только уже в машине по дороге в Джейрах. От жара, который источала кожа, и в особенности лицо и его высокий лоб, подвергшиеся наиболее активной атаке кавказского солнца, спасал кондиционер.

Горы за окном машины, знакомая природа и… Он точно так же обгорел тогда по приезде в Грозный, в 1996 году. Возили его, правда, либо на уазике, либо на БТРе, переодели в камуфляж, всучили автомат Калашникова, чтобы его гражданский вид и безоружность не бросались в глаза. Кроме того, его в прокуратуре заставили взять с собой и табельный ПМ.

Другой следователь вел то дело, но ехать на войну никто не хотел, а Олег был в составе следственной группы. Правда, Люська утверждала, что эта командировка не входила в его обязанности — он сам напросился.

Уголовное дело тогда было возбуждено по фактам крупных хищений государственных денег членами правительства Доку Завгаева. Подозревали мэра Грозного. Дело передали из прокуратуры Чечни в Генпрокуратуру.

Были ранение, орден Мужества, и остались воспоминания о проведенных на войне неделях как одних из самых значимых в его жизни. Парадоксально. Там все обрело для Олега истинные краски. Тогда он и решил менять свою дальнейшую судьбу. Ему хотелось получить возможность по-настоящему влиять на ситуацию, а не делать вид, не имитировать следствие. Ермилов понимал, что в ФСБ будет сложностей не меньше. Но они другого порядка, когда не придется себя ломать через собственное же колено.

«Я, конечно, карась-идеалист, — подумал он, глядя на холмы вдоль дороги. — Но я просто хочу служить Родине. Вот, наверное, потому и чувствовал себя на войне в своей тарелке».

Он сам не воевал, а то, что попал под страшный обстрел, Олег в расчет не брал. Но проникся ощущением боевого братства, когда жил на пункте временной дислокации собровцев. Его спецназовцы приняли как своего, и до сих пор он с ними общался. В отряде из старичков уже никого не осталось, всех почти ушли. Реорганизация раскидала опытных парней, прошедших две войны, а некоторые застали и Афган, как погибший в 2001 году майор Витя Матвеев.

В редкие моменты, когда Люська решалась вылезти из оболочки деловой адвокатессы и циничной бабы, она гладила Олега по щеке и объясняла его ностальгию и тоску по тем временам чем-то вроде военного синдрома, который ударил по Ермилову как натуре мнительной и впечатлительной.

«Бедный Ермилов, — говорила она. — Ты как черепаха, у которой украли ее панцирь. Все пропускаешь через себя, потому и следователем был хорошим, проникался ситуацией и личностью подследственного. Ты, правда, носишь с собой свой панцирь и иногда прячешься под него или за него. Это как атавизм. Вот и чеченский синдром ухитрился подхватить как особо везучий, хотя и был там всего ничего. Но еще полежал в госпитале, понасмотрелся, понаслушался».

А ему казалось, что Короткова ничего не понимает и недолюбливает Богданова оттого, что считает их дружбу блажью Олега. Однако Люська просто старалась изолировать его от воспоминаний о тех временах, которые неизменно будил своим появлением Богданов, будоража Ермилова, даря ему бессонницу.

Когда она говорила «бедный Ермилов», Олег таял и готов был простить ей все ежедневные подначки и сарказм.

Вокруг расстилались пологие равнины и возвышались холмы, изумрудные от сочной травы, где паслись овцы. Издалека они выглядели бело-желтыми шариками, толстые от шерсти, которую должны были вскорости остричь большими ножницами чабаны, как делали здесь всегда исстари. Появились и древние боевые башни, темно-серые, как маяки мужества здешнего народа. Когда подъехали к ним ближе, Олег взобрался на склон, закинув пиджак на плечо, чувствуя через рубашку солнце совсем рядом на обгоревших плечах и шее. В то же время вокруг струилась необыкновенная свежесть и прохлада горного воздуха. Ермилов приложил ладони к старинным стылым камням.

Они словно бы не вбирали солнце. Они помнили многое, эти камни. И героизм, и измену, и поколения воинов, охранявших свои земли. Междоусобные войны.

Ермилов стоял так довольно долго, и мысли текли в голове легко и в то же время отстраненно. Он думал, почему из этих земель, из среды этого мужественного народа выходит так много приверженцев ИГИЛ. Только ли дело в неумной политике в советское время по отношению к религии и некоторым кавказским народам, озлобившей их против России?

* * *

В аэропорту Ермилов снова вернулся к исследованиям персоны Фатиха. Она вызывала у него все больше подозрений. Вряд ли бизнесмен вникает в дела «Белых касок», так же, как и его жена. Это, очевидно, фигуры прикрытия — необходим был богатый сириец, готовый спонсировать гуманитарную миссию на своей исторической родине, в Сирии. И он нашелся. Как вовремя, какое счастливое совпадение!

Ермилов напомнил себе, что совпадений в природе практически не существует — их кто-то умело организовывает. И тому подтверждением были сведения, находящиеся в открытом доступе, найденные дотошным Ермиловым о том, что Фатиха в 2012 году обвинили в инсайдерской торговле на бирже акциями итальянской компании. Не так давно он попал в оборот Офиса специальных расследований в связи с коррупционными делами. Обвиняют в даче взятки по бизнес-проекту восьмилетней давности.

Однако это скорее связано с тем, что его Petrofac подписал контракт с Газпромом на строительство наземной инфраструктуры по «Турецкому потоку». Этими обвинениями Фатиху указывают, что не стоило иметь дела с Россией.

«Итак, — Олег хрустнул пальцами удовлетворенно и, захлопнув ноутбук, убрал его в портфель. Уже объявили посадку, надо идти. — В 2012 году судебное преследование в Италии. Затем он вскоре стал активным спонсором «Белых касок». Возникла фигура его жены, наверное, для некоей отстраненности самого Фатиха — он над схваткой».

«Кто ищет, тот всегда найдет, — подумал Олег, отдавая посадочный талон. — Вот бы еще понять, что в действительности происходило с Фатихом? Шантаж или нечто большее? Первое понятно — его прижали, сказали: плати, а выбрали для этих целей Фатиха, поскольку сириец. Удобная фигура. Второе — вербовка, сейчас или ранее. Это очень большой жирный вопрос! Хорошо бы понять, что по этому поводу говорят в самом Лондоне. У нас же есть осведомители в околоправительственных кругах и даже в силовых ведомствах. Постараться бы копнуть его прошлое, когда он еще не был миллиардером».

Для подобных целей надо сделать запрос в СВР, а они, в свою очередь, потревожат старого знакомого Олега — Максима Теплова. Он в Лондоне сейчас возглавляет резидентуру. Ермилов с ним поработал много лет назад по проекту «Берег», когда Макс был офицером безопасности посольства РФ в Великобритании, и у Олега осталось от него впечатление как от цепкого и умелого разведчика.

В английском флоте есть такое звание — «умелый моряк», вот Теплов — умелый разведчик.

Ермилов устроился в кресле самолета, обняв по-стариковски портфель с ноутбуком внутри, не рискнув положить его на багажную полку. И к тому же там лежали литровая банка с ингушским медом для Плотникова и лепешки с творогом чапильгаш для домашних. Олег рассчитывал смягчить медком неизбежный гнев шефа.

Ермилов вздохнул и глянул в иллюминатор. Он был бы не против подзадержаться в Северной Осетии и все еще с удовольствием вспоминал аромат бараньего дулха[7], которым накормил его на дорожку Богданов.

2012 год, Италия, г. Рим

Айман Фатих вышел из здания суда, давившего серой римской архитектурой, в угнетенном состоянии в сопровождении двух своих адвокатов и трех телохранителей. Дела у Фатиха шли не слишком хорошо. Обычно на судебных заседаниях не требовалось его присутствие, адвокаты обходились без него. Но сегодня пришлось, и миллиардер испытал давно забытое чувство, когда необходимо проходить унизительные бюрократические процедуры самому — ничего и никакие деньги не дозволяли делегировать кого бы то ни было вместо себя.

Подъехал черный блестящий «Бентли». Водитель поставил машину так, чтобы оттеснить толпу назойливых журналистов. Зачем им брать интервью? Могут написать что им заблагорассудится, как они это регулярно делают.

В общем, обошлось малой кровью. Триста тысяч евро штрафа, и почти на такую же сумму конфискуют недвижимость здесь, в Италии. На год еще, правда, запретили занимать руководящие посты в итальянских компаниях, но Айман не считал это проблемой. В принципе, ничто из происходящего в Италии для него не стало трагедией.

Проблема поджидала его в Лондоне. Оттуда ему как раз во время заседания суда позвонил его доверенный человек и сообщил, что Офис специальных расследований Великобритании взялся за него всерьез. Внешней причиной стала незаконная деятельность Unaoil с головным офисом в Монако. Именно с этой компанией имел дело Petrofac, принадлежащий Фатиху уже одиннадцать лет.

Unaoil сопровождала проекты в Казахстане, и с Астаной был один из самых первых контрактов, когда Айман купил Petrofac. На протяжении семи лет, что реализовывался проект в Казахстане, никому и дела не было до их договоров с Unaoil. А теперь, уже спустя три года после завершения работы с Unaoil, вдруг всплыло — взятки, отмывание денег. И уже историю подхватили СМИ.

Айман начал было думать, что он давно отработал все, в том числе и свои «подъемные», на которые купил Petrofac. Но по-видимому, его хозяевам от него требовалось нечто большее. Хотя они отчего-то и не думали к нему обращаться напрямую. Затеяли эту кампанию-травлю, в особенности в прессе. А они умеют это проворачивать мастерски.

Двое кураторов у Фатиха сменились за эти годы. Сначала был Миллс. Симпатичный, обаятельный дядька, похожий на сотрудника королевской почты. Не той, что теперь, современной, компьютеризированной, а той, в маленьких деревеньках, с почтовыми офисами, обшитыми деревом, с низкими потолками, запахом клея и бумаги, с конторками и чернилами. Подростком Айман еще застал такую почту. Ходил туда за письмами, приходившими из Алеппо, надписанными аккуратным почерком деда по-арабски.

Миллсу не хватало конторских нарукавников, хотя он носил резинки на рукавах, чтобы они не выползали из-под пиджака. Это было довольно трогательно, если не учитывать то, что он скрутил Аймана, как жгут, не дал и пикнуть и возражать.

Их знакомство состоялось, когда Миллс стал приходить на культурные вечера в посольство Сирии под видом английского журналиста. Он вел себя деликатно, заметив юного сына сирийского дипломата, вкрадчиво беседовал с ним. Начало знакомства растянулось на полгода. Айман и сам не смог бы объяснить, как попал под его влияние и обаяние.

С сыном сирийского дипломата Миллс был предельно откровенен, видимо, это и подкупило юношу. Даже порой грубоват в своей искренней непосредственности.

Несмотря на очевидную разницу в возрасте (Миллс годился ему в отцы), их беседы напоминали болтовню парней в раздевалке после напряженного футбольного матча — расслабленно, с нецензурными словечками, школьным сленгом и обо всем.

Поначалу Миллс, конечно, оставался в рамочках политеса, рубахой-парнем он стал чуть позже. И переход этот оказался практически незаметным.

Он почти сразу прокинул идею относительно того, что срок Фатиха-старшего подходит к концу, ему и так продлевали слишком долго. Семья уедет в родной Алеппо. А есть ли там перспективы у Аймана, блестящего ученика Итона?

Айман робко отвечал, что отца наверняка отправят в другую европейскую страну, где удастся получить высшее образование.

— А ты что думаешь, что попал в Итон, да еще стал королевским стипендиатом только лишь за свои способности? Твой отец оказывал нашему государству некоторые услуги.

Во время того разговора они сидели в пабе «The mayflower», почти в домашней обстановке — тут массивные деревянные столы, богатая, под старину, посуда и вкусные сэндвичи по-деревенски. Да и само здание на берегу Темзы уже не вписывалось в динамичный лондонский антураж. Двухэтажное, увешанное огромными кашпо с синей лобелией и сиреневой каскадной петуньей.

По легенде, как раз в этом пабе обсуждалось плавание в Новый свет переселенцев в 1620 году во главе с капитаном Кристофером Джонсом на корабле «Мэйфлауэр», давшем название для пивной.

Потом уже Айман пришел к заключению, что тот разговор в пабе стал не менее судьбоносным, чем события 1620 года для истории переселенцев. Но тогда он ершисто ответил:

— Я вообще-то с восьми лет готовился к поступлению в Итон в подготовительной школе-пансионе. Вы же знаете, как тяжело туда поступить иностранцам.

— Да, но в King’s Scholars[8] ты попал не просто так. А твой отец платит только пять процентов от двадцати пяти тысяч фунтов в год.

— Больше он и не потянет, — помрачнел Айман. — У отца не слишком большая зарплата.

— Так и я о том же. А если у тебя будет возможность уехать в Америку, поступить, скажем, в университет Пенсильвании?

— Может, вы и профессию мне сами выбрали?

Айману хватало сообразительности в его восемнадцать лет, чтобы не задавать лишних вопросов Миллсу, кого тот представляет и насколько безграничны его возможности.

— Не будем ходить вокруг да около. Я интересовался твоей успеваемостью в колледже. Говорил с тамошним психологом, к чему у тебя склонность.

Айман тут же вспомнил, как совсем недавно его приглашал к себе психолог, а в его кабинете в уголке на кожаном диване сидел какой-то незнакомец в костюме-тройке, напомнивший юноше гробовщика. Точно такой же приходил в дом к соседям, когда умерла миссис Кроуфорд. Он был тоже в таком черном костюме и накрахмаленной белой рубашке. Юноше казалось, что он вот-вот достанет из внутреннего кармана пиджака рулетку и примется замерять его.

Теперь Айман догадался, что заключение для Миллса делал не их школьный психолог, а тот «гробовщик».

— Так вот психолог сообщил о твоих успехах по всем направлениям. Ты идешь на отличный результат. Однако несомненны твои успехи в химии и физике. Нефтегазовое строительство, оборудование для буровых и нефтепроводов — вот то генеральное направление, в котором тебе предстоит двигаться.

— Мистер Миллс, а почему вы решили, что я туда стану двигаться? Я имею в виду, в том направлении, которое вы указываете?

— Ты же не хочешь верблюдам в пустыне хвосты крутить до конца жизни? Есть вероятность, что твой отец не сможет больше работать в европейских странах в посольстве.

— Вы устроите эту вероятность? — догадался Айман.

— Мы можем, — кивнул Миллс, и его рысьи рыжие глаза глядели на арабского юношу спокойно и холодно. — А если ты хочешь стать гражданином Великобритании, получить хорошее образование, то ты на правильном пути.

— А взамен? Я не настолько юн и глуп, чтобы не понимать, что за все приходится платить.

— Подпишешь пару бумажек — мы же тоже должны иметь гарантии. Мы вкладываемся финансово в твое будущее, но и отдача нам необходима. Чтобы ты учился старательно.

— А затем?

— Должно пройти время, чтобы понять, как оно будет выглядеть, это «затем». В процессе учебы в Америке ты мог бы выполнять наши небольшие поручения.

Айман распрощался с Миллсом и вышел из паба. Он жадно закурил, подставив лицо дождю, пахнущему Темзой и бензином. Это предложение взбудоражило его и щекотало тщеславие. Его заметили, на него собираются потратить уйму денег.

Но с другой стороны, тревога поселилась в сердце из-за мимоходом сказанных слов о помощи отца правительству или спецслужбам Великобритании. Отец, по-видимому, тоже согласился работать на МИ5, однако, когда их привлекла другая, более ценная персона в лице Аймана, они готовы бросить его отца на произвол судьбы, более того, способны ставить ему палки в колеса в продвижении по дипломатической службе.

С ними шутки плохи. Если дать согласие, то придется угождать, из шкуры вон лезть, чтобы в один «прекрасный» день не превратиться в отработанный материал, как отец.

Айман и в самом деле учился блестяще, и мысль о том, что за его обучение платят спецслужбы в качестве скрытого гонорара для отца-дипломата, заставила юношу сомневаться в своих способностях.

Смятение в душе не помешало ему проанализировать свои перспективы и факторы, привлекавшие Миллса и тех, кто за ним стоит. Во-первых, национальность Аймана, во-вторых, его успешная учеба в Итоне и, в-третьих, стремление зацепиться за цивилизованную Европу во что бы то ни стало, «европейское мышление» (именно на этой формулировке настаивал Миллс, когда нахваливал своего подопечного).

Месторождения нефти и газа — лакомый кусок для бывших колонизаторов, для Великой Британии, сконцентрированы на Ближнем Востоке. Работать там носителю арабского языка, хоть и прожившему большую часть жизни в Европе, но все же понимающему менталитет восточных людей и тамошнего бизнеса, гораздо проще, чем кому бы то ни было.

Джереми Стеттон — второй куратор, сменивший старину Миллса, ушедшего на пенсию, появился уже в Пенсильвании. К тому времени Айман Фатих учился в магистратуре университета Пенсильвании.

Айман довольно продуктивно составлял аналитические отчеты о системе обучения в США, да, собственно, обо всем хоть сколь-нибудь ценном, что ему удавалось узнать. Составлял досье на некоторых профессоров и ученых, с которыми пересекался по учебе.

Стеттон оказался довольно молодым, амбициозным, хотя вуалировал это непреклонностью в мелочах и скучающим видом. Если бы такой человек попался на пути Аймана там, в Лондоне, сириец не согласился бы работать на спецслужбу. Одни бакенбарды Стеттона, подстриженные, как по трафарету, вызывали уныние и отторжение ко всему, что этот человек предлагал. А его маленькие черные глазки напоминали глаза злобного хорька.

Однако именно он разъяснил молодому человеку, чем ему предстоит заниматься. Экономический шпионаж.

Айман, получив степень магистра гражданского и городского строительства, не без подачи своих хозяев отправился в Дубай в качестве инженера-консультанта. Уже в Омане он работал управляющим директором. Карьеру делал быстро и за счет своих способностей, и за счет некоторых манипуляций, осуществленных людьми, которых он не знал, не видел, но чье незримое присутствие и поддержку ощущал постоянно.

В 1991 году он трудился в Petrofac в головном офисе в Техасе. А через десять лет выкупил компанию, став директором Petrofac Ltd., с которой уже через четыре года Айман Фатих вышел на Лондонскую фондовую биржу…

Но все это отошло в прошлое. А теперь после суда из Италии миллиардер Фатих направлялся во Францию. Там его в тихой бухте ожидала красавица яхта «Lammouche». Она тешила его самолюбие своим шикарным дизайном, дороговизной и сейчас в особенности тем, что он облапошил-таки итальяшек. Яхта, построенная на судоверфи «Sanlorenzo», была частью отката, который он получил от них. Стоила она тридцать миллионов долларов.

В этот раз Айман не брал с собой жену и детей. Ему хотелось побыть одному, к тому же он собирался зайти на яхте в Канны на кинофестиваль, где арендовал удобное швартовочное место и запланировал встречу со своим новым куратором — Грегори Макфоленом.

Этот тип был ему куда ближе по характеру, чем Стеттон. Того сменили после настойчивых просьб Аймана в зашифрованных посланиях в Центр, переданных через самого Стеттона.

На фестиваль Аймана пригласил председатель жюри — известный кинорежиссер Нанни Моретти, с которым они познакомились еще в Риме, до судебных разбирательств. Нанни охотно отдыхал на яхте араба, рассчитывая на спонсорскую помощь в съемках очередного фильма. Его странный нос, словно прищемленный дверью, не портил его внешность итальянского ловеласа. Он подбивал Аймана пригласить на яхту девушек, но араб вежливо, но настойчиво отклонил предложение, памятуя об осторожности и о своих обязательствах перед спецслужбой.

Когда яхта Фатиха пришвартовалась, его команда принялась наводить порядок на яхте, подтягивала береговые коммуникации. А сам Айман с охраной пошел прогуляться, с удовольствием ощущая под ногами устойчивый бетон пирса.

В это майское утро уже ощущалась предпраздничная атмосфера. На пирсе торчали журналисты, публика. Как оказалось, известный комик Саша Барон Коэн презентовал свой новый фильм «Диктатор» и разыграл на своей яхте сценку в образе генерал-адмирала Аладина, «убив» фотомодель Каналис.

На набережной в Каннах везде висели плакатики с Мэрилин Монро, задувающей единственную свечку на торте. Эту фотографию актрисы выбрали в нынешнем году для официального фестивального постера.

Предпраздничная суета, ощущение избранности и богатства подействовали на Аймана умиротворяюще. Он добрался до ресторанчика La Table du Chef, где назначил встречу. Эмалированная вывеска покачивалась от ветерка и едва слышно поскрипывала.

Не дожидаясь куратора, проголодавшийся Айман заказал тушеного голубя, морковный суп с креветками, свежего лосося и розовое ливанское вино «Chateau Musar».

Все эти произведения высокой кухни буквально встали у него колом в желудке, когда Макфолен без обиняков объяснил ему, что от него требуется.

— И тогда дело приостановится в Офисе спецрасследований. Впрочем, пока ты будешь сговорчивым. Иначе они возобновят свою бурную деятельность.

— Ну и зачем вам я? Разве я плохо исполняю поручения? Я хорош на своем месте. Война не про меня. Общаться с боевиками… — он поежился.

— Никто не просит тебя общаться с боевиками. Для этого у нас есть люди. Тебе не придется и возглавлять организацию, которую мы создаем. Поставим во главе твою жену. Она будет только рада: женщины любят чувствовать свою значимость в мире мужчин. Это служит им утешением на их подлинном никчемном месте.

Айман заподозрил Грегори в нетрадиционной ориентации, но засомневался, могут ли такие служить в спецслужбах.

«Мир катится в тартарары, так что все может быть», — заключил он, с подозрением поглядывая на слишком ухоженные руки собеседника.

— Напротив, это создаст тебе имидж мецената, душой болеющего за родную Сирию. Можно обставить все так, что ты не желаешь жить при режиме Асада, поэтому остаешься в Великобритании. В Сирии невозможно существовать, делать бизнес. Тиран Асад готов травить химическим оружием собственный народ, — Грегори поднял указательный палец, акцентируясь на сказанном. — Это обязательно будешь оттенять во всех интервью, которые у тебя начнут брать в связи с созданием «Белых касок». Про химоружие тоже. Государство планирует выделить более пяти миллионов для начала на данный проект. Ты же понимаешь, если задействованы такие средства, мы, практичные, добропорядочные британцы, захотим выжать из этой истории выгоду по максимуму.

— Я не сомневаюсь, — Айман подлил вина Грегори. — А что там в Сирии? Иракский вариант?

— Тебе видней, — флегматично ответил Грегори. — Ты же ведешь активную переписку со своими родственниками.

— Разве запрещено? — спросил Фатих с мрачным лицом, понимая, что надо попросить дядю не присылать письма на английский адрес. Корреспонденцию перлюстрируют.

— Ни в коем разе, — Грегори промокнул губы салфеткой. — Просто неплохо было бы от тебя получать отчеты по этой теме.

— По какой? — разозлился бизнесмен. — Как тетушкина подагра и подают ли еще тот самый «правильный» чай у Мохаммеда?

— Ну-ну, — в успокаивающем жесте поднял руку куратор, — я имею в виду взгляд изнутри: атмосферу, разговоры, настроения соседей.

— Не надо впутывать моих близких, — процедил Фатих.

И Грегори отступился. На время. Не информируя бизнесмена, что и пароли от электронных почтовых ящиков Фатиха давно не являются секретом для их службы.

Уже на следующий день Айман прочел во французской газете «Le Dauphine Libere» о том, что его беспокоит гуманитарная ситуация в Сирии — на его исторической родине и что он опасается возвращаться туда из-за возможных преследований со стороны чиновников.

Затем подобные статьи начали появляться с завидной регулярностью в разных мировых изданиях. И в итоге через несколько месяцев была создана «Сирийская гражданская оборона «Белые каски».

Сумма в пять миллионов фунтов, упомянутая Грегори, возросла в три раза. Великобритания расходовала их на обучение добровольцев для организации.

Расследование в отношении Фатиха приостановилось. Заморозилось до лучших времен.

Лето 2017 года, г. Москва

Взъерошенный разговором с бескомпромиссным Плотниковым, запретившим пока выходить с этой «хиленькой» информацией на разговор с Евкоевым, Олег ехал с работы к Джейранашвили по распоряжению неумолимой Люськи, когда зазвонил мобильный.

— Приветик! Я слыхал, ты вернулся из командировки. Что же не сказал, что на Кавказе побывал? Мог бы там остаться, чтобы лишний раз не мотаться. Я ведь тебе туда снова предлагаю съездить, — бодрый голос с арабским акцентом в телефонной трубке, несомненно, принадлежал Горюнову.

— А почему я должен перед тобой отчитываться? Как Узбекистан?

— Стоит. Так как? Завтра сможешь?

— Слушай, у тебя все кавалерийским наскоком. Надо подумать, посоветоваться с руководством, — промямлил Ермилов.

— Так уже. С замом твоего шефа я переговорил. Шеф не против отпустить тебя на денек. Больше и не потребуется. Клиент совсем там дозрел в ожидании серьезного разговора. И мы, я думаю, вполне удовлетворим его ожидания, — Горюнов замолчал, явно что-то прикидывая про себя, и все же решился: — Олег, ты меня извини, а если я к тебе в гости напрошусь? Я сам с самолета, дома шаром покати — Сашка с детьми на юге, да и обсудили бы нашу предстоящую поездку. — Поскольку Олег молчал в ответ, слегка обескураженный, то Петр, вздохнув, заключил: — Понял. Не бери в голову.

— Нет, ты как раз не понял, — больше всего Ермилов не любил разочаровывать людей. — Просто я сам еду не домой, а в гости.

— А туда напроситься нельзя? — продолжал наглеть Горюнов.

— Фиг его знает! — пробормотал Олег. Он злился на Люську, затеявшую поход в гости, когда муж только из командировки. Из самолета — на службу, и творожные лепешки протухли бы уже, если бы он не скормил их Григорьеву. — Сделаем финт ушами, — решился он. — Только тебе придется приложить усилия, чтобы обаять хозяев.

— Ты сомневаешься в моих способностях? — хмыкнул Петр. — Ну-ну.

Ермилов позвонил Игореше и преподнес визит Горюнова в таком ключе, что Петр — его товарищ по работе и давно мечтает познакомиться с настоящим археологом. Польщенный Игорь охотно согласился.

И все же определенную неловкость испытывали все, ожидая приезда Горюнова. Люська сердилась, что Олег не посоветовался с ней и тащит к ее друзьям своего приятеля. Манана волновалась как хозяйка гостеприимного дома, Игорь готовился предстать перед незнакомцем «настоящим археологом».

Однако появившийся с узбекскими сладостями: хаштаком из сушеной дыни, бухарской халвой с кунжутом и грецким орехом и с бутылкой хорошего грузинского вина, Горюнов сразу снял напряжение. Узнав, как зовут хозяйку, сказал:

— Манана в переводе с арабского «милостивая». Вот и вы милостиво разрешили мне посетить ваш гостеприимный дом. Благодарю вас!

В том же спортивного кроя костюме, в котором его видел Олег при первой их встрече, он выглядел элегантным, хоть и слегка небритым с дороги. Перелет из Ташкента был вдвое дольше, чем у Ермилова из Владикавказа, но усталости в Петре словно и не накопилось. Легкость в общении нивелировала его статус незваного гостя.

Он заметил на стене турецкий назарлык от сглаза и карту раскопок в рамке под стеклом. Спросил что-то Игоря по-турецки, тот с небольшим затруднением, но ответил. Тогда Горюнов, воодушевившись, затараторил так, что у Игореши глаза стали больше линз его очков. Из их разговора Олег различил только знакомое «Гёбекли-Тепе». Игорь некоторое время силился поддерживать разговор, но в конце концов, рассмеявшись, перешел на русский:

— Петр, я настолько хорошо не знаю турецкий.

— Да нет, он у вас вполне на уровне, — утешил его Горюнов. — Так что там с раскопками? Я бывал в Шанлыурфе, правда, проездом и не при слишком приятных обстоятельствах. — Он умолчал, что нелегально собирался тогда пересечь границу с Сирией, направляясь в сердце черного халифата — в Эр-Ракку в качестве новобранца ИГИЛ. — Гёбекли-Тепе там неподалеку. Не посчастливилось побывать. А вот в девяностых древние развалины Невали-Кери я видел. Это на дне водохранилища Ататюрка, их возраст примерно такой же, как у построек Гёбекли-Тепе, около десяти с половиной тысяч лет. Как можно было забросить раскопки Гёбекли-Тепе? Начали же еще в 1963 году. Постойте, ваша фамилия Джейранашвили? Уж не про вас ли писали в «Сабахе», дескать, вы там что-то свистнули с раскопок.

— Мы, — сознался Игореша покорно, зачарованно слушавший гостя. — Вот Людмила наши права в суде отстояла и наше оборудование.

— Уважаю, — Горюнов схватил руку Коротковой и сжал в своей лапище. — У турок вырвать что-то из глотки — это надо постараться и обладать недюжинным красноречием. А еще лучше, чтобы в кармане шуршали не только лиры, но и что-нибудь посущественнее.

Ермилов втайне надеялся, что может считать себя эрудитом, но после археологической эскапады сник.

«Ясное дело, он же разведчик. Ему необходимо уметь внедряться в любую компанию», — Олег искоса поглядывал на Петра.

Когда Ермилов рвался работать в ФСБ, он по-мальчишески надеялся, что станет уж если не участвовать, то разрабатывать острые контрразведывательные спецоперации. Просидев на аналитической работе не один год, подрастерял романтический пыл, хотя и участвовал потом во множестве оперативных разработок. И все-таки объективно оценивал свое место в Конторе. Таким, как кадровые офицеры, ему не стать. Но он способен взять другим.

Уже за столом разговор, умело направленный Горюновым в русло археологии (он просто ловко избегал ответов на вопросы: «А что вы делали в Турции?», «А где вы там жили?», «А сколько вы там жили?»), так и витал вокруг древних развалин.

— Особенно интересно, — оживленно размахивал вилкой Игореша, — это Т-образные столбы. Они бесполые. Вы понимаете?

Олегу хотелось погладить его по голове и успокоить: «Понимаем, дорогой».

— Шмидт утверждает, что это самые ранние изображения богов. Безо рта, без глаз, да и вообще без лиц. Зато у них есть руки! Ладони! Вы понимаете, Они творцы! А надписи, а пиктограммы! Все это вместе, и в частности изображения птицеголовых существ, отсылает нас к таким же изображениям на острове Пасхи.

— Понятно, — кивнул Горюнов и пристально посмотрел на Олега, словно на единственного в этой компании способного понять, — поэтому войны идут повсеместно. У Бога просто нет ушей, чтобы хоть что-то услышать, зато слепить клубок из тел, железа, оставшихся после разрыва многотонной бомбы, — запросто. Ведь у него есть ладони.

От воображаемой картины Олега передернуло. И было очевидно, что Горюнов говорит не о гипотетическом взрыве, а о чем-то вполне конкретном, осязаемом и обоняемом — воняющем кипящей кровью, горелым мясом и раскаленным железом. О том, что он видел своими глазами.

— Это не наш Бог, — только и смог выдавить Ермилов, подавляя тошноту.

— Бог один, — холодно уточнил Петр и снова повернулся к Игореше с особым вниманием на лице.

— Такие нравятся женщинам? — заинтересованно спросил Олег, склонившись к самому уху жены, отводя ее рыжие кудряшки, которые щекотали его щеку. Она тщательно накручивала их каждый раз в парикмахерской, когда собиралась в гости. Эта ее дежурная прическа раздражала Ермилова всегда, но он только изредка позволял себе проехаться по ее «макаронной фабрике», когда Люська уж слишком прижимала очередной его больной мозоль, которыми он за годы мнительности оброс в избытке. — Ну скажи, я же вижу, как у тебя глазки загорелись.

— Я его старше лет на десять, это во-первых. А во-вторых, мне больше нравятся другие — с ямочкой и лысинкой. У таких интеллект присутствует уже во внешности.

— С залысинкой, — уязвленно поправил ее Олег, тем не менее польщенный. — Ты хочешь сказать, что он недалекий? По мне так из него интеллект брызжет.

— Ну и женись на нем, — непоследовательно пресекла дальнейшее обсуждение Горюнова Люська и пошла на кухню помочь Манане с посудой.

Горюнов с трудом дотерпел без сигарет — хозяева не курили. И, осыпав комплиментами Манану и Игоря, пообещав ему помочь с переводом сложных текстов с арабского и турецкого, он выскочил на улицу первым, предоставив возможность Ермилову и Коротковой попрощаться с друзьями наедине.

— Вас подвезти? — когда они вышли, спросил Петр, куривший у подъезда, подкидывая ключи от огромного черного джипа, стоящего бесцеремонно на разлинованном для спецтехники парковочном месте.

Ермилов с завистью подумал, что Горюнов человек без комплексов и с хорошей наглостью, которой Олегу всегда недоставало.

Заметив, что Люська сделала жест рукой, отмахиваясь от дыма, Петр тут же метнулся к урне и затушил сигарету. Ермилов с болезненным замиранием в сердце чувствовал, что его Короткова нравится Горюнову и при других обстоятельствах тот мог бы за ней приударить.

— Вы же где-то на Филях живете?

— Ну это уже слишком, — нахмурился Олег.

— Брось, я не узнавал специально. Вадим говорил. Садитесь, — он распахнул обе задние дверцы, а заметив на сиденье два детских кресла, спохватившись, быстро их снял и небрежно бросил в багажник. Галантно подал руку Люське — ей в узкой юбке и на каблуках было затруднительно взбираться на довольно высокий порожек джипа.

Ермилов сел за водительским местом, наткнувшись в темноте ногой на что-то круглое, валявшееся на полике. Когда Горюнов плюхнулся на свое место и зажег свет в салоне на мгновение, перекладывая сигареты и зажигалку в бокс на подлокотнике, Олег разглядел под ногами футбольный мяч и потрепанные небольшие кроссовки, принадлежащие, очевидно, мальчишке-подростку.

— У вас маленькие дети? — спросила Люська.

— Имеется парочка, — как показалось Ермилову, неохотно ответил Горюнов. — Удобно устроились? — он обернулся. — Сашка говорит, что я купил этот танк из-за моего раздутого эго. Ей трудно парковаться, хотя тут есть парктроники.

Ермилов подумал о своем сплющенном эго, раз уж он ездит на маленькой красной машинке, и то когда ему позволят. Но, прислушавшись к себе, понял, что такой расклад его нисколько не задевает.

Во время поездки по полупустым московским улицам, промытым очередным дождем, Люська без умолку щебетала с Горюновым о кухнях мира. Он рассуждал и на эту тему с удивительным знанием дела.

Глядя на улицы через стекла, слегка затонированные и запотевшие от холодного ночного воздуха, обтекавшего джип, Олег думал, как завтра сложится день. Снова командировка, и Люська будет возмущаться, что ей приходится и работать, и справляться с Наташкиной неуемной энергией в его отсутствие.

Краем глаза он замечал, как Горюнов ведет машину — почти не глядя на дорогу, придерживая руль чуть ли не одним пальцем. Чувствовалось, что ему приходилось водить очень много и в не самых благоприятных условиях.

«Почему некоторым все так легко дается? — Ермилов потер лоб, испытывая досаду на себя. Он никогда не завидовал, считая это контрпродуктивным, сетовал лишь, что тугодум и за жизнь не смог выработать легкость и быстрое восприятие. — А мне не дано, — заключил он. — Будем другим брать», — повторил он второй раз за вечер.

* * *

— А ты заметил, что в любой информации о «Белых касках» есть занимательная и знаменательная оговорочка? — Горюнов затащил Олега в курилку перед вылетом в Минеральные Воды. Самолет Аэрофлота вылетал через двадцать минут, в четырнадцать часов, и Петр пытался накуриться, чтобы не слишком страдать в самолете. — Официальная дата создания организации — 2013 год. Однако Британия стала помогать «Белым каскам» в 2012 году. Все на поверхности, они даже не пытаются это замаскировать.

Ермилов кивнул, отворачиваясь от едкого табачного дыма.

— Только русский человек не способен так цинично себя вести, — Олег говорил убежденно, игнорируя снисходительную улыбку Горюнова. — Наговаривать на кого-то, обвинять… Что ты улыбаешься?

— Не был бы я так категоричен. Чего мне только не приходилось делать, чтобы выкрутиться из гиблой ситуации. Хотя в целом я с тобой согласен. Слишком наглые. Надо бы поучить уму-разуму.

— Звучит угрожающе. Да хватит уже дымить! Придется тебя приобщить к игре в теннис. Как ты вообще сдаешь нормативы?

— А я в нарды больше люблю играть. Сидишь в тенечке, где градусов эдак сорок, попиваешь ля-бан… — он зажмурился. — Кайф. Особенно если мимо по улице бегают американские пехотинцы, одетые «по-тяжелому», потеют, боятся…

Олег оценил блаженство, написанное на его лице, и вспомнил, что Вадим рассказывал, будто Горюнов еще до учебы в ВИИЯ занимался тхэквондо, мастер спорта и вроде даже чемпион Европы.

— Опаздываем, — вдруг сказал Горюнов, бросив взгляд на часы.

Им пришлось бежать на посадку по аэропорту «Шереметьево». Курильщик Горюнов даже не запыхался. А покрасневший и отдувающийся Ермилов подумал: «Он же моложе, ему все как с гуся вода».

Горюнов сдал оружие на хранение. Он зачем-то таскал его с собой. А когда наконец пришел в салон самолета и плюхнулся рядом с Олегом в кресло, Ермилов вернулся к разговору о «Белых касках».

— Я отметил некую закономерность в применении химоружия. Это, как правило, апрель — март или конец лета.

— Обострение, — с постным лицом прокомментировал Петр, изучая свежую газету, которую захватил при входе в самолет. Причем начал листать ее отчего-то с конца.

— В каком смысле? — Ермилов понял, что он как привык читать по-арабски справа налево, так и машинально с конца к началу просматривает газету. — А, в смысле, — Олег покрутил пальцем у виска и засмеялся. — В общем, твое предположение вполне подходит, если учесть, что нормальные люди не станут травить других ни хлором, ни зарином.

Олег знал, какие симптомы вызывает воздействующий на центральную нервную систему зарин. Его даже Гитлер, далеко не гуманист, не стал использовать во время Второй мировой. Он на своей шкуре испытал свойства отравляющих газов и… пожалел врагов. Саддама, правда, не останавливали мучения персов, и он использовал зарин в комбинации с другими отравляющими веществами во время восьмилетней войны. Если слишком большая доза, то человек умирает безболезненно и очень быстро. Если нет, то человек задыхается, испытывает сильнейшие боли в голове и глазах, зрачки сужаются до черной точки, начинается рвота, сердце бешено колотится, льется холодный пот и появляются судороги. Атропин и раствор соды — вот первая помощь. Смыть остатки зарина с кожи обычной водой, как это изображают в своих фильмах «Белые каски», практически невозможно. И главное, антидот.

Чтобы имитировать тремор, «белокасочники» впрыскивают «пострадавшим» из ингаляторов противоастматические средства, среди побочных эффектов у которых, один из основных и очень часто возникающий, — это тремор. Поэтому трясущиеся люди, мокрые от водопроводной ледяной воды, дрожат вполне реалистично.

Похожее состояние вызывает и отравление хлором — удушье и отек легких, слезящиеся глаза.

Самое страшное, что эти гуманисты не просто имитируют отравление химоружием, но нередко снимают и тех, кто в самом деле попал в облако отравляющих газов из самодельного баллона, изготовленного в подпольных лабораториях игиловцев.

Курдов пользовали ипритом, они жаловались, что это саддамовские запасы. В июле 2014 года их атаковали боевики с помощью химии, а затем ровно через год снова отравили.

Утром Ермилов до отъезда в «Шереметьево» только успел переговорить с Плотниковым накоротке. Тот был очень занят: проходило большое совещание, он на минутку вышел из кабинета, вызванный через секретаря Олегом.

— Ну что тебе, Олег Константиныч? Если ты по поводу командировки в Черкесск, то я не против.

— Нет, я хотел сделать запрос в СВР, попросить их Теплова в Лондоне подсветить нам ситуацию по Айману Фатиху. Вот моя записка с разъяснениями.

Плотников нацепил на нос очки и пробежал глазами докладную.

— Полагаешь, Теплов в курсе? Ну ладно, оставь Сергею, — он имел в виду своего заместителя. — Я еще обдумаю как нам лучше. — Петр Анатольевич протянул руку на прощание: — Удачно съездить. Надо уже продвинуться по Евкоеву, а то все топчешься вокруг да около, вот и Фатиха приплел. Только нам до него, как до королевы!

* * *

Они еще вчера к вечеру добрались до Черкесска из Минеральных Вод на машине, присланной УФСБ. Встретивший их оперативник болтал о чем угодно — о природе, о достопримечательностях, но не упоминал о Каитове.

Сидевший рядом с Олегом на заднем сиденье Горюнов все больше мрачнел и не разделял воодушевления майора по поводу красот родного края. Только когда уже проезжали Кубанское водохранилище на подъезде к Черкесску, он вдруг спросил:

— А что, Виталий, профукали Каитова? Где он?

Майор подавился очередной заранее заготовленной фразой: «Кубанское водохранилище снабжает водой города-курорты Кавказских Минеральных Вод…» Он молчал минуту и выдавил:

— Его перевели во Владикавказ.

— Кто-то пытается баллы себе на этом заработать? — угрюмо поинтересовался Горюнов, не ожидая ответа. — Я незамедлительно проинформирую свое руководство об этой самодеятельности.

У Олега закралось подозрение, что кто-то из влиятельных родственников Каитова пытается давить на следствие. Вот только возникает вопрос: им выгодно, чтобы его перевели во Владикавказ, или наоборот, чтобы Джумал оставался в Черкесске? В зависимости от этого станет понятно, не имеет ли место коррупционная составляющая. Дело попахивало дурновато.

Остаток вечера Горюнов носился по номеру маленькой гостиницы в Черкесске, как взмыленный конь, улаживая, выясняя обстоятельства перевода во Владикавказ, договариваясь, чтобы им с Ермиловым организовали завтра же встречу с подследственным Каитовым.

К счастью для владикавказских сотрудников, выяснилось, что родственники Каитова пытались его вызволить, устроили чуть ли не манифестацию у следственного изолятора № 1, и ночью, накануне приезда столичных полковников, арестованного тайно вывезли в столицу Северной Осетии, чтобы избежать больших неприятностей и штурма СИЗО-1.

Горюнов ругался то по-арабски, то по-русски, то по-турецки. Он не планировал задерживаться на Кавказе еще на день, а тем более ехать во Владикавказ.

— Почти триста километров трястись на машине. Почему они не могли сказать о переводе Каитова нам еще в Минводах? Хотя бы можно было улететь.

— Оттуда на поезде ездят во Владикавказ, — робко встрял майор, — тоже часов пять в дороге. Прямых рейсов нет, а с пересадкой через Москву — это и вовсе часов семь выйдет.

— Он еще и издевается, — поднял руки в молитвенном жесте Горюнов. — Да оттуда хоть и на машине — все меньше расстояние. А мы сделали крюк по твоей милости. Воистину, если хочешь рассмешить Аллаха, расскажи ему о своих планах.

Когда, подавленный напором Горюнова, Виталий ушел, попрощавшись до завтрашнего утра, решив выехать пораньше, чтобы к обеду скинуть шумных столичных полковников на владикавказских коллег, Ермилов, не удержавшись, спросил у Горюнова:

— А ты мусульманин?

Он опасался, что Петр пошлет его подальше, но тот нисколько не смутился:

— Наполовину.

— Это как?

Горюнов растянулся на скрипучей кровати, сунув руки под голову. В номере пахло сыростью и табачным дымом. Петр засмеялся:

— Снизу мусульманин, сверху православный христианин. — Он вытащил из-под воротника рубашки крестик.

— Как же это может уживаться в одном человеке?

— А это так же, как работать на двух господ. Главное, чтобы один начальник не знал о существовании другого. А то погонят и отсюда, и оттуда. Но, учитывая археологические изыскания твоего Игореши, есть шанс, что Бог слепоглухонемой и меня не поймает, хоть и рукастый.

— Ты сейчас богохульствуешь, — с укором заметил Олег.

— Главное, бегать быстро. — Горюнов закрыл глаза и тут же уснул, не сняв даже ботинки. Так засыпают только маленькие дети.

На следующий день он был бодр и свеж. И даже после почти пятичасовой дороги не укачался и в допросную к Джумалу вошел резко, энергично.

Джумал Каитов произвел на Ермилова впечатление застарелого наркомана. Скорее всего, боевика обкололи обезболивающим. Культя правой руки, выглядывающая из короткого рукава клетчатой рубашки, перевязанная бинтом, пропиталась сукровицей, хотя рана уже должна была давно зажить. Джумал, разговаривая, жестикулировал по старой привычке этой рукой (вторую конвойный приковал наручником к скобе на столе), и выглядело это странно и жутко.

— Он буйный, — сообщил Горюнову и Ермилову перед дверью конвоир, и майор местного УФСБ кивнул, подтверждая.

Черные мутные глаза навыкате, без зрачков, словно его обработали зарином. Белое лицо нездорового анемичного человека, узкое, почти безумное, бритый череп, жидкая пегая бороденка. Рука в наручнике такая тонкая, как у маленького ребенка. Это истощение — и последствия ранения, и из-за стресса, в котором он пребывал в ИГИЛ все эти месяцы. От него исходил неприятный запах, какой бывает в гнойных хирургических отделениях.

Каитов признал Горюнова, но не обрадовался старому знакомому. Он заметно скис, и это не мог не заметить Ермилов, заключив, что Петр общался с ним довольно жестко вопреки его же словам о том, что их прежние «беседы» носили дружеский характер, и о том, как словоохотлив этот парень.

— Привет, Джумал. Что ты поднял переполох? Зачем учинил членовредительство? Хуже станет только тебе. Ты же не можешь не понимать.

Олег знал, что Горюнов утром по дороге во Владикавказ урегулировал перевод Джумала в «Лефортово» со своим шефом генералом Уваровым из опасения потерять Каитова. Джумал совершил попытку покончить с собой, зубами разорвав еще не до конца заживший шов на культе. Вовремя заметили и спасли.

— Этим дело не кончится, — поделился своими опасениями Петр по дороге во Владикавказ. — Его могут попытаться убрать. Он более осведомленный, чем я предположил вначале. Его еще будут раскручивать наши следователи в Москве.

Теперь Каитов сидел перед ними и вовсе не вызывал ни симпатии, ни жалости. Хотя Ермилов привычно пытался разбудить в себе какие-нибудь позитивные чувства, но как-то не выходило.

— А если я осознал и просто-напросто жить не хочу? — спросил Джумал. — Никакие силы, а уж тем более власти не смогут мне указывать в вопросах жизни и смерти, — он гордо вздернул острый подбородок.

— Ты эти свои философствования оставь при себе или прибереги для более наивной публики. — Горюнов присел на край стола, к которому был прикован наручником Джумал, навис над ним и сказал проникновенно: — Мы вообще-то можем… указывать в вопросах долгой жизни… за решеткой, а то и пожизненного наказания.

— Вы же обещали, — пыл у боевика сразу поубавился. Он покосился на Ермилова, пытаясь понять, не от него ли исходит новая опасность.

Но тот прислонился плечом к стене, наблюдал за парнем, отдав бразды правления на данном этапе в руки Горюнова.

— Кто тебе что обещал? Да и какая теперь разница, если ты готов отправиться в мир иной.

— Вот как вы слово держите?!

— Я его держал и буду держать до тех пор, пока и ты ведешь себя согласно договоренностям. Сечешь?

Джумал понуро кивнул.

— Тебя переведут в «Лефортово», тебе нечего там будет опасаться. Спокойно, откровенно будешь сотрудничать со следствием и отсидишь минимальный срок. Для начала ты вспомнишь Евкоева и поговоришь о нем вот с этим человеком, — Петр кивнул на подпиравшего стену Ермилова. — А я понаблюдаю, насколько ты будешь откровенным. А ведь можно и пожить, а не быть рабом у шайки арабов. Ни арабом, ни правоверным мусульманином, в их понимании, ты не станешь. Ты — Джумал Каитов, неплохой парень, запутавшийся, вернее, запутанный их вербовщиками. Все старо как мир. Ты спасся, так благодари Аллаха, он тебе дает шанс. И кстати, Аллаха никто не отменял, никакой ИГИЛ не исказит сияния Всевышнего, даже если ты усомнился или вдруг разуверился. Это лишь твои сложности. Аллах терпит до поры, а потом уничтожает, стирает с лица земли и даже память о тебе не останется. Вспомни о родителях, о сестре и брате и кончай дурить. Ты еще слишком молод.

Джумал слушал опустив голову, и Олегу показалось, что к этим словам он не отнесется как к дешевой патетике.

— Что вы хотели узнать? Я был знаком с Рашидом. Он делился своими планами уехать в Сирию. Говорил, что его вербовщик давал гарантии.

— Гарантии чего?

— Безопасного возвращения. Ему обещали, что предоставят даже чеки покупок в Стамбуле.

— Каким образом? — Олег с самого начала беседы включил диктофон и теперь подвинул его поближе к Джумалу.

— Так и мне обещали. У них есть люди, которые совершают покупки продуктов, одежды и аккуратно складывают чеки в коробочку. Ведут записи. Есть чеки за разные периоды времени. Затем, если на Родине — в России, Таджикистане — возникают подозрения, мы имеем документальное подтверждение, что не воевали в Сирии, а ели турецкие картошку, йогурт и покупали рубашку и джинсы на Гранд-базаре.

— Но чеки сами по себе не являются алиби.

— А есть еще одна тонкость — заводят кредитную карточку здесь, в России, а там эту карту оставляют в Стамбуле или другом городе Турции. С карточки снимают деньги — да они и сами их на нее кладут. А это уже доказательство посерьезнее. Выбирают чаще магазины, где не требуется подпись покупателя на чеке. А если даже и требуется, они здорово наловчились подделывать подписи.

— Так что Евкоев? — вернул их с неба на землю Горюнов. — У тебя есть фотки или переписка с ним?

— Зачем бы он со мной переписывался? — вдруг слишком напрягся Джумал.

— Да? — со странной интонацией переспросил Петр. — Олег, выйдем на минутку.

Каитов скукожился, уже не ожидая ничего хорошего ни от Горюнова, которого мысленно называл «чертов араб», ни от жизни вообще. Когда после его задержания два месяца назад появился Горюнов, зашел в допросную один, молча, у Каитова мелькнула абсурдная мысль, что его и здесь, в России, достали игиловцы. Незнакомец с бородой (тогда Петр отрастил бороду для оперативной работы) так походил на араба и заговорил к тому же с характерным арабским акцентом…

Горюнову пришлось потратить время и приложить недюжинную настойчивость, чтобы убедить испуганного до предобморочного состояния Джумала в своей непричастности к ИГИЛ.

В узком коридоре со стенами жуткого зеленого цвета Петр достал сигареты, собираясь закурить.

— Ты что, на перекур вышел? — нервозно спросил Ермилов, порываясь вернуться в допросную.

— Погоди, — тронул его за локоть Горюнов. — Джумал поначалу рассказывал другое. Убеждал меня, что у него есть компромат на многих его соратников по ИГИЛ.

— Хвастался? — Олег приложил указательные пальцы к вискам. — А если… Мне брат Евкоева поведал, что весь сентябрь 2016 года Рашид провел в Табке. Там воевал. И находился в военном лагере «Сабри». Если мне не изменяет память, ты рассказывал, что Каитов находился в том же лагере.

— Она тебе не изменяет. Я имею в виду — память. Если Джумал знал Евкоева до Сирии, то, находясь с ним в одном лагере, не мог с ним не пересечься. Ах Джумал, ах ты, сукин сын! Да простит меня его достопочтимая мамаша. У тебя есть листок бумаги?

Запасливый Олег достал лист из папки, которую все время беседы с Каитовым держал в руках и в которую убрал диктофон, когда вышел в коридор.

— Сейчас мы ему сделаем козью морду, — пообещал Горюнов и устремился в конец коридора, где за столом сидел дежурный, а рядом конвойные.

Он прогнал дежурного, сам сел к столу и быстро стал писать что-то на листке, причем справа налево. Олег подошел ближе и заглянул в листок через плечо. Увидел арабскую вязь и оценил придумку Горюнова.

— Ты хочешь выдать за показания кого? Вряд ли Евкоев давал бы письменные показания на арабском.

— Зачем Евкоев? Будем считать, что это покаянная писулька от инструктора из лагеря в Табке. Наши бойцы из сил специального назначения взяли в плен некоего, скажем, — Петр почесал ручкой затылок, — Хасана Амира. Он инструктор из «Сабри».

— Но Джумал скажет, что там не было такого инструктора.

— Да они их настоящие имена не знают! Кликухи только.

— Тогда пойдет, — обрадовался Ермилов, выхватывая «письменные показания» Амира из-под горюновского пера.

— Мы разочарованы, — сказал Олег, едва переступив порог. — Я сперва не поверил своим ушам, вот даже вынужден был попросить, чтобы принесли протокол допроса Хасана Амира. Вы ничего не хотите нам сказать? Есть еще шанс быть правдивым.

— А потом что? — с вызовом спросил Джумал, но в глазах мелькнул страх.

Он бросил взгляд на листок в руках Ермилова, благо тот им помахивал почти у него перед носом, и убедился, что там написано по-арабски, по-видимому, собственноручно этим самым Хасаном. «Кто он? — прикидывал Джумал. — Если араб, то или боевик, или кто-то из инструкторов. Будь он боевик или инструктор, был бы предельно откровенен, слил бы все, что знает, оказавшись в руках сирийских военных, крайне озлобленных. Даже если добровольно сдался, все равно».

Война с самого начала приняла характер яростный и бескомпромиссный. Потеряв близких и дом, сирийцы уже не церемонились с пленными боевиками, насмотревшись на ролики казней, выложенные боевиками в интернете. Да и вживую видели…

— А потом все! — почти весело ответил Горюнов, и прозвучало это двусмысленно. — Давай, Джумал, включай мозги или хотя бы инстинкт самосохранения. Чего тебе этот Евкоев? Сдай его нам, и тебе полегчает во всех смыслах. Он же был тогда в Табке, в сентябре прошлого года?

Джумал поерзал.

— Я не знаю никакого Хасана, — попытался он остаться при своем.

— Зато он тебя знает, — кивнул Горюнов. — Этого достаточно. Он был одним из инструкторов. Ты что, знаешь всех инструкторов по имени? Давай уже ближе к делу. Начни просто: «Мы встретились с Евкоевым в военном лагере «Сабри». Давно не виделись, обрадовались встрече и…» — Петр взмахнул рукой, словно дирижировал тем, что сейчас скажет Джумал.

— И… Ну чего там рассказывать? Рашид был в маске, вся их прибывшая к нам группа ходила в масках. Но я-то сразу его признал. И он меня. Когда нас никто не видел, мы перекинулись парой слов. Сфотографировались даже вместе. Тогда он, конечно, маску снимал. Я собирался отправлять свою фотографию дяде и сестре, чтобы они передали родителям, что я жив и на тропе войны во славу Аллаха. — Он сказал это машинально, осекся, быстро зыркнув на Ермилова и на Горюнова, но, увидев их спокойные лица, лишенные ярких эмоций, продолжил: — Рашид узнал и попросил переслать и его сестре.

— Почему не сам?

— Да, я тоже так спросил. Но он замялся, а потом сказал, что его готовят для серьезных дел на Кавказе и за ним плотно приглядывает служба безопасности…

— Игиловская? — уточнил Олег.

Джумал кивнул и добавил:

— Нас всех проверяли, но его проверка уж больно затянулась.

— И ты отправил вашу с ним фотографию твоему дяде и его сестре? — подсказал Горюнов.

— Ну да.

— В твоем телефоне фотка осталась? — спросил Ермилов.

— Он телефон подчистил перед арестом, — вместо Джумала ответил Горюнов.

— Тогда логин и пароль от почты, — попросил Олег, уже испытывая тоскливое чувство, что тонкая паутинка вот-вот оборвется и останется только навязчивое ощущение, что держал ее в руках и упустил.

— Не помню. Правда, не помню. У меня там было несколько ящиков, — довольно искренне ответил Каитов. — Я их в записной книжке телефона держал.

— Ага, — Горюнов склонил голову к плечу и поглядел на Джумала оценивающе, — а телефон ты подчистил. Остаются сестра и дядя. Думаю, твоих показаний, — Петр кивнул на диктофон, — будет достаточно, чтобы обвинить твою сестру в пособничестве. Мы сегодня же задержим ее.

У Джумала округлились глаза.

— Вы не посмеете, — еле слышно прошептал он.

— Ха! — отреагировал Горюнов.

— Есть вариант, — смягчил ситуацию Ермилов, чтобы не доводить до состояния клинча отношения между Петром и подследственным. — Пусть она отдаст нам фотографию. И мы разойдемся с миром.

— Это вы сейчас так говорите, а когда она придет отдать вам фотографию, вы ее все равно задержите, — Каитов, говоря это, глядел только на Горюнова.

Ермилов оглянулся тоже посмотреть на Петра и по выражению его лица понял, что Горюнов в самом деле способен задержать сестру, несмотря на договоренность с Джумалом. Руки у Петра так и чешутся. Он продолжал молчать еще минуту, а потом сказал:

— Тебе не стоит с нами торговаться. Ты лучше подумай, что предпринять, чтобы нас умаслить. Фотография должна попасть к нам в любом случае. И чем быстрее, тем лучше для твоей сестры. Тогда мы, может быть, ее не привлечем.

— Дядя Хамед! Фотография, может быть, сохранилась у него в телефоне. Он, кстати, во Владикавказе живет.

— То есть дядю тебе не жалко, — усмехнулся Горюнов.

Когда они вышли из СИЗО, на проспекте Коста их поджидала машина с шофером. Они успели заехать в Управление перед посещением Каитова в следственном изоляторе и получили в помощь водителя Алексея в комплекте с машиной.

— Вас в гостиницу? — спросил Алексей, обернувшись на пассажиров.

— А давай-ка проедемся в один из ваших спальных районов, — вдруг единолично решил Горюнов и назвал адрес.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Надо съездить в Управление, взять местных оперативников. А еще хорошо бы санкцию. Мне все это не нравится — ни Каитов, ни уж тем более его дядюшка.

— Это Затеречный район, — деликатно заметил Алексей. — Там, бывает, постреливают.

— Вот-вот, — Ермилов подхватил предостережение водителя и добавил негромко, чтобы не слышал Алексей: — Это необдуманно.

Горюнов отмалчивался, глядя в окно. Потом заметил так же тихо и равнодушно:

— Если хочешь получить фотографию, то не надо трезвонить во все колокола, что мы идем к дядюшке. Тихо, быстро. Заскочили, схватили… Боишься, я один схожу, посидишь в машине.

— Чего мне бояться?

— Вот и я о том же. У нас нет достоверных данных, что дядя связан с боевиками.

— А ты проверял?

Горюнов промолчал. Ему надо было быстрее вернуться в Москву. Уваров отпустил его на сутки. Он считал, что сопровождать Ермилова нет необходимости — сам справится. Уже и так дважды помогли. Сначала предоставили информацию об англичанине, затем организовали встречу с Каитовым, проходящим по их ведомству… «Ты что, нянька Ермилову? — возмущался Уваров, напутствуя перед отъездом Горюнова. — Он тебя и сам многому способен научить. Во всяком случае, дисциплинированности. У тебя полно работы».

Шли уже вторые сутки командировки…

Хамед Мамедов жил на третьем этаже старой пятиэтажки. Ермилов посмотрел на табличку над дверью подъезда, прикинув по номерам квартир, куда выходят окна жилища Мамедова. Поглядел на балкон, где одиноко стояли старые лыжи.

Каитов предупредил, что дядя — инвалид. Он потерял ногу в аварии и почти не выходит из дома. Так что они его застанут в любое время.

— Не слишком ли много инвалидов у них в семье? — все еще колебался Ермилов. — Давай хоть с участковым переговорим, что ли?

— Угу. А пока мы вернемся обратно к этому дому, то уже никого не застанем. Уковыляет он после звонка из отделения полиции, даже без протеза. Внезапность — вот наше оружие.

— Я не разделяю ни твоего оптимизма, ни твоей бравады.

— Просто ты стареешь, Ермилов.

Пока Олег думал, что уже второй раз за последнее время слышит упрек в старении, а стало быть, в косности, Горюнов уже проник в подъезд, проигнорировав хлипкий домофон. Он просто энергично дернул дверь, и она распахнулась.

Они поднялись на третий этаж, оказавшись на темноватой лестничной клетке. Окна с грязными стеклами едва пропускали свет и находились этажом ниже и выше на лестничных площадках, где громоздились почтовые ящики, некоторые из которых ощерились сломанными и распахнутыми дверцами.

Петр указал на дальнюю от лестницы дверь, обитую дерматином, наверное, еще в советские времена, он уже и расползся по швам, этот дерматин, как союзные республики. По его молчаливому жесту Олег понял, что Горюнов не так уж беспечен.

Встав слева от двери, в узком простенке, он нажал на кнопку дверного звонка.

— Кто? — раздался довольно молодой и встревоженный мужской голос из квартиры.

— Из социальной службы по уходу за пожилыми людьми и инвалидами. Мне нужен Хамед Мамедов. Это вы?

— Что вам нужно?

— Есть возможность получить новый немецкий протез. Нам оказали спонсорскую помощь из Германии, выделили на город несколько протезов. Сами же немцы будут их подгонять. Приехали специалисты. Если вы согласитесь участвовать в программе, нам нужно ваше письменное согласие и подпись. А то у нас очередь. Все зависит от индивидуальных особенностей вашей травмы.

Горюнов с Ермиловым договорились еще в машине, что им надо под любым предлогом зайти в квартиру, понять, с кем имеют дело, осмотреться, не дать возможности уничтожить телефон и тогда оформить его изъятие.

Но пока их не собирались пускать и на порог. Олег стоял на ступенях, поставив ногу на площадку и опершись одним локтем о колено, а другим о перила. Он излучал скепсис своей позой по отношению к действиям Горюнова, но именно эта поза его и спасла, когда в следующую минуту раздались выстрелы из-за двери, один за другим. Три или четыре. Первая же пуля срикошетила от дверцы электрощитка и чиркнула Ермилова по плечу, вспоров край короткого рукава рубашки, и рассекла кожу. Если бы он стоял ровно, то пуля прилетела бы прямиком в сердце.

Олег схватился правой рукой за левое плечо, уронил папку и отскочил на несколько ступеней вниз, наблюдая за происходящим из партера.

— Надо вызвать поддержку! — крикнул он Горюнову и начал звонить в местное Управление. Они там сами сообразят, какие службы задействовать.

Олег мысленно чертыхался, понимая, что они таки нашли на свою голову приключения и отписываться им теперь придется долго. Обнадеживало, что он здесь по приглашению Горюнова. Тот пусть и отдувается.

Однако Петр и не думал отступать. Он вдруг вытащил пистолет из кобуры и несколько раз выстрелил в дверь, метя в замочную скважину. Затем шарахнул ногой туда же, в район замка. Дверь не просто распахнулась, она слетела с петель и рухнула внутрь квартиры.

Горюнов, не слушая предостережения Олега, заскочил вслед за дверью. Оттуда послышались вскрик, возня, и Петр, слизывая кровь с костяшек на кулаке, вышел из квартиры. Взлохмаченный, он напомнил мангуста Рики-Тики-Тави из книги Киплинга, который только что удавил кобру. Наташка заслушала эту еще советскую пластинку.

— Вызывай только наших. Экспертов и следователя. Полиция тут уже ни к чему. Ты сам как?

Ермилов поднял руку, он как раз дозвонился до оперативного дежурного.

Закончив говорить по телефону, Олег Константинович заглянул в квартиру. В конце коридора лежал мужчина лицом вниз, с руками, связанными за спиной поясом от махрового коричневого халата, который валялся рядом. Брючина у хозяина задралась, и из-под нее торчал розовый протез.

В квартире пахло странно. Вроде ацетоном.

— Он обдолбанный, что ли? — спросил Ермилов. Ему приходилось, работая в прокуратуре, выезжать на квартиры наркоманов. Этот стойкий запах ацетона, который возникает, если готовят в домашних условиях «черный раствор» опиата, был Олегу знаком.

Он склонился над связанным мужчиной, поглядел на сгибы его локтей и подумал, что от употребления «черного» могут и ногу ампутировать. Хотя таким грязным раствором не брезгуют обычно только молодые и уже конченые наркоманы. А этот дожил до солидного возраста. Вены Хамеда были чисты.

— Они иногда колют между пальцев ног, — подсказал Горюнов. — Я видел таких парней в Эр-Ракке. — Он с интересом рассматривал фотографию на стене в бронзовой рамке.

А Хамед, повернув голову вбок, смотрел на Петра с еще большим интересом.

— Вы кто вообще? — сдавленно и с надеждой спросил он.

— Ангелы, прогоняющие джиннов-дьяволов, — непонятно для Ермилова ответил Горюнов. — ФСБ. Лежи спокойно, отдыхай пока. — Петр поманил Ермилова: — Гляди-ка, Олег, наш гостеприимный хозяин в молодые годы с Басаевым в обнимку. Вот откуда ноги растут. Пардон за каламбур.

— О как! — Ермилов достал очки из кармана, на мгновение оторвав руку от раны на плече. — Точно. Так вы ногу в Чечне потеряли?

— Чего вам надо?

— В принципе не так уж много. Твой телефон, — Горюнов взял с тумбочки пистолет Стечкина и с каким-то даже наслаждением на лице понюхал ствол, из которого его только что чуть не застрелили. Ермилов некстати вспомнил Наташку и то, как они с ней штудировали книжку Радари «Чем пахнут ремесла». Ремесло одноногого Хамида пахло смертью. — Но это до тех пор, пока ты не начал по нам палить. Откуда, кстати, «дровишки», еще чеченский ствол и БК к нему или нового игиловского разлива? Ты же понимаешь, что пистолет проверят по нашей и ментовской базам… Или номер спилен? Ага, спилен, — Горюнов повертел ПС в руках: — Знатный пистоль.

Поскольку дверь в квартиру Петр вынес, шаги на лестнице звучали отчетливо. Кто-то бежал, перескакивая сразу через несколько ступеней.

Горюнов достал свой ТТ из кобуры и направил на дверной проем.

— Петр Дмитрич, что у вас тут? — окликнул Алексей, осмотрительно не показываясь в поле зрения.

— Все в порядке. Принеси аптечку из машины.

Водитель все же заглянул в коридор. Увидел кровь на рукаве Ермилова и лежащего ничком мужчину. Присвистнул и так же проворно поскакал вниз.

До приезда группы из Управления Алексей успел перевязать Ермилова. Горюнов, поставив стул около Хамеда, приглядывал за ним и с улыбкой рассматривал свои стильные ботинки. От правого отстала подошва.

— Сашка меня пришибет. Она ругается, что я носки рву без конца, а теперь и башмаки. Земля, понимаешь, под ногами горит.

— А у меня рубашка… И все-таки, слава Богу, обошлось, — Ермилов слабо улыбнулся в ответ, подумав, что от таких стрессов и давление может подскочить. — Надеюсь, у нас не будет как в анекдоте: посчитали — прослезились? Где телефон-то?

Приехавшие следователь и оперативники отыскали на балконе под линолеумом старый автомат Калашникова, а в шкафу за унитазом, за трубами и вентилями, нашли в полиэтиленовом пакете пропагандистскую ваххабитскую литературу: игиловские брошюры с агитками.

Телефонов было сразу три: один кнопочный, два с сенсорной панелью. Несколько сим-карт. Ноутбук.

Ермилов вышел на лестничную клетку, где курил Горюнов. Отмахнулся от дыма и поделился опасениями:

— Как бы нам своих спецов задействовать. Я имею в виду московских. Вдруг какую не ту кнопку нажмут и сотрут фотку?

— Ты небось еще на пишущей машинке сопроводиловки печатал? — ухмыльнулся Петр.

Олег заметил, что Горюнов держит в руке небольшой золотой браслет, составленный из старинных монеток, похожих на иракские динары. Это было, очевидно, женское украшение. Петр перебирал монетки, легонько подбрасывал позвякивающий браслет, словно взвешивал его на ладони или хотел ощутить присутствие той, которая его носила. Когда она ходила, монетки тоже, наверное, позвякивали.

Заметив пристальный взгляд, устремленный на браслет, Петр спрятал его в карман и сказал уже серьезно:

— Думаю, надо забирать.

— Так они нам и отдадут. Им же заниматься этим Хамедом.

— Не факт. Каитова мы переводим в «Лефортово». Дядю увязать с племянником. Одна шайка-лейка, значит, это все в рамках одного дела.

— Все равно Хамеда с его агитками и оружием выделят в отдельное производство.

— Позже, — уточнил Горюнов, подмигнув Олегу, — а пока будем стоять на страже наших трофейных телефонов и симок. Я сейчас свяжусь с Уваровым. Хамед в любом случае пойдет по нашему ведомству. — Горюнов достал из кармана сотовый, покашлял и сообщил мрачно: — Из-за твоей царапины на плече сейчас меня будут кастрировать.

— Любопытно, как это будет происходить дистанционно, — Олег потер ладони в предвкушении, как самоуверенного Горюнова будет пользовать начальство. Но от слишком энергичного потирания ручек у Ермилова отдалось болью плечо. Он скривился.

— Злорадство до добра не доводит, — заметил Горюнов. — А с меня причитается.

— Ладно, оба же сунулись… сдуру, — все же добавил Олег. — Купишь местных лепешек с творогом чапильгаш. А то я в прошлый раз их так до дома и не довез, хотя анонсировал. Вадим слопал.

— Пусть Алексей тебя отвезет в гостиницу. Соберешь вещи, а я подскочу через часик, с лепешками, и провожу тебя в аэропорт.

— А ты?

— Я задержусь.

— Хочешь, чтобы виртуальная кастрация не превратилась в реальную?

— Начальству надо дать остыть, собраться с мыслями, чтобы нечленораздельная и нецензурная речь оформилась в конкретные поручения, лишенные эмоций. Ведь история с Хамидом напоминает рентгенологическую находку. Это, знаешь, когда делают снимок и находят вдруг кисту в кости, о которой не догадывались, а рентген назначили совсем по другому поводу. У нас вышла разведка боем.

«Горюнов явно везунчик, — думал Ермилов по пути в гостиницу. — Сунулся к Хамеду — а это явно было необдуманно. И отхватил джекпот. Даже если нет фотографий, он наверняка зацепил какого-то важного человека. В нашей работе всегда есть место чуду. Копаешь, копаешь, позади уже тонны земли, и вдруг блеснет самородок. Ну а со мной всегда так — я копаю, копаю, а приходит вот такой Горюнов и выхватывает самородок из-под носа. И если пуля срикошетит, то обязательно найдет меня».

Ермилов лукавил. У него был свой и довольно увесистый заветный мешочек самородков. И Ричарду Линли — английскому разведчику, резиденту МИ6 на Кипре — он не единожды сделал козью морду. Вначале даже сам о том не догадываясь. Да и цэрэушникам Олег Константинович не раз ломал их хитромудрые построения.

В гостинице и вещи собирать не пришлось, Ермилов просто достал так и не разобранную сумку из шкафа, бросил ее на кровать, прилег сам на несколько минут и провалился в сон.

Его разбудил Горюнов, сперва побарабанивший бодро в дверь, а затем, не дождавшись разрешения, ввалившийся в номер с пакетом с лепешками.

— Э, да ты скис, полковник, — он заметил мятую со сна физиономию Ермилова с рубчиком на щеке от подушки. Обратил внимание и на промокшую от крови повязку на плече Олега: — Тебе бы врачу показаться. Может, зашить надо?

— Есть новости? — проигнорировал заботу Ермилов, садясь на кровати.

— Уваров поносил меня всяко разно минут десять, но в итоге сообщил, что получит санкцию у начальства на передачу Главку всех электронных носителей Хамеда. Я тебе доложу, как будут новости по содержимому симок. Придется отрабатывать все его связи — работы непочатый край. Зоров «обрадуется». У нас и так хватает командировок, а теперь будет еще больше. Поселимся здесь, как дома, — он обвел взглядом гостиничный номер. — Перед дорожкой не хочешь хряпнуть коньячку, снять стресс?

Горюнов, не получив решительный отпор на сие коварное предложение, сбегал в свой номер и притащил бутылку. Разлил по стаканам коньяк, а Олег пожертвовал одну лепешку на закуску. Когда уговорили полбутылки и пол-лепешки, Петр снова достал из кармана браслет из монеток и стал им позвякивать, перебирая, как четки.

— Чей браслетик? Зазнобы? — Ермилов спросил, но тут же понял, что прозвучало пошловато.

— Она собой закрыла меня от пуль. Ее нет в живых, — без раздражения, спокойно ответил Петр, глядя на браслет. — Нет, предваряя следующий вопрос, это не мать Мансура.

— А где мать Мансура? Ты с ней видишься? — Олег догадался, что речь идет о сыне Горюнова, родившемся от курдянки.

Ермилов переступал границу дозволенного, но все же почувствовал, что Петр не пошлет его подальше за любопытство.

— Только во сне. И эти сны не слишком приятные. Ее убили митовцы, инсценировав это как бандитское нападение. Забили до смерти битами и сбросили в Босфор. Она мне снится такой… ну когда ее вытащили из воды через несколько дней. Хотя не я ее вытаскивал и не я хоронил…

Он помолчал, зажав сигарету губами, но не прикуривая.

— Знаешь, наши погибшие друзья приходят отчего-то, когда нам слишком плохо. Обступают со всех сторон… Начинаешь думать, если бы они были живы, может, все сложилось бы иначе. И от этих мыслей еще хуже…

* * *

В допросной все так же пахло табаком. Монотонный дождь с утра посбивал остававшийся липовый цвет, а пчелы, наверное, спрятались там, где сухо. Сидят себе на своих сотах, заполненных медом, и наслаждаются жизнью.

Ермилов ждал, когда приведут Евкоева, не слишком рассчитывая на то, что тот растает, увидев свою фотографию на фоне Табки, в игиловской черной повязке на лбу с шахадой — символом веры ислама, написанной белыми арабскими буквами. Вдобавок запись допроса Каитова и показания Багрика Чориева. Более того, Горюнов дожал Хамеда, и тот начал давать показания. Оказалось, что именно он организовал выезд Евкоева сначала в Турцию, а затем и в Сирию.

Миронову Олег не предложил участвовать в этой беседе. Тут лучше с глазу на глаз. Он же будет предлагать Рашиду сделку.

Евкоев, увидев в допросной вместо привычной физиономии Миронова другого человека, даже шагнул было обратно в коридор, однако сзади его непреклонно подпирал конвойный.

Рашид все же вспомнил Ермилова, присутствовавшего на паре допросов недели две назад, и кивнул неуверенно, вроде бы поздоровавшись, а может, обреченно согласившись со своими мысленными предположениями, что появление фээсбэшника, который в прошлый раз даже не удосужился представиться, ни к чему хорошему не приведет.

— Добрый день, Рашид Асланович, — бодро поприветствовал Ермилов, излучая оптимизм. — Думаю, что настало время поговорить всерьез. — Он выложил на стол фотографию перед подследственным.

Рашид, не притрагиваясь к фото, скосил на него глаза.

— Фотошоп, — пожал он плечами.

— Вот прочтите заключение экспертизы о том, что это не монтаж, — Олег подготовился к такому повороту.

Евкоев и не думал читать. Он молча ждал продолжения. Но Ермилов решил действовать поэтапно, добиваясь ответов по каждому пункту.

— Ваше участие в незаконном вооруженном формировании на территории Сирии неопровержимо. Стоит ли запираться?

— Эта фотография ни о чем не говорит.

— Фотография не говорит, но зато заговорил ваш двоюродный брат Багрик Чориев. Вот стенограмма с записи показаний Чориева. Прошу ознакомиться.

Усмехнувшись с ненавистью, Евкоев на этот раз не отверг предложение и с брезгливой гримасой прочел.

— Как вы понимаете, — Олег заметил, что Рашид закончил читать, — эти детали придумать не представляется возможным, тем паче они подтверждаются нашими сведениями о структурных подразделениях ИГИЛ и об их учебных военных лагерях.

— А если он сам связан с ИГИЛ? — предсказуемо попытался перевести стрелки Евкоев.

— Возможно. Однако его показания в точности повторил Джумал Каитов относительно вас, более того, именно он сделал эту фотографию под Табкой. Вы ведь знаете Каитова? Вот и его показания. Нет смысла отрицать ваше знакомство еще до поездки в Сирию. Этому есть десяток свидетелей.

Ермилов оценил выражение лица Евкоева, читающего показания Каитова. Олег напомнил сейчас сам себе кондитера. Люська, когда пекла пирог, тонкой деревянной палочкой протыкала тесто, потом ощупывала палочку. Если та была сухой, значит, тесто пропеклось. Вот и Ермилов взглядом, словно деревянной палочкой, проверял, допекся ли его «пирог».

У Олега оставались в загашнике показания Хамеда в качестве контрольного выстрела.

— И что означает вся эта демонстрация? Я, кажется, тут не за красивые глазки нахожусь. И депортировали меня, опираясь на факты.

Ермилов опешил от наглости Рашида:

— Вы же не признавали очевидное до этой минуты.

— Ну вот, признаю. Не для протокола. Я так понимаю, вы хотите не моего чистосердечного признания, тем более имея на руках все эти бумажки, — он приподнял за краешек лист с показаниями Каитова, — оно вам ни к чему.

— Чистосердечное никогда не бывает лишним. Не понимаю вас, вы же умный человек, признание скостит срок.

— Смотря как и в чем признаваться. Скажешь «а» и придется весь алфавит проговорить.

— Опасаетесь, что откровенность принесет пожизненный срок, а не смягчение приговора? — догадался Олег. Сам факт участия в НВФ, по-видимому, не самый жареный факт в биографии Евкоева.

— Вы-то чего добиваетесь от меня? Признания ради признания? Или есть корыстный интерес?

— Можно и так сформулировать. — Ермилов убрал в портфель фотографию и стенограммы допросов. — Если вы сможете просветить меня по одному вопросу про некоего англичанина, мы будем ходатайствовать в суде о смягчении приговора. Вы же хотите увидеть родителей, сестру?

— Я их увижу…

— В этой жизни, — уточнил Ермилов, — а не в загробной.

— А если поконкретнее, — попросил Рашид, и его лицо неуловимо преобразилось.

Тяжелое выражение, которое преобладало на протяжении первых двух допросов, когда его лицезрел Ермилов, сменилось циничным, рассудочным. Это лишний раз убедило Олега, что он имеет дело не с рядовым бойцом.

Ермилов пожалел, что нет сейчас рядом Горюнова. Петр видел в ИГИЛ разных типов и умел их довольно ловко квалифицировать.

— Вы хотите понять, что является предметом торга? — уточнил Олег. Снова решил действовать поэтапно, не торопясь выкладывать все сразу.

— Англичанин? — переспросил Евкоев. Он явно опасался, что расспросы будут лежать в другой плоскости.

Что-то было у него за душой — черное, как флаги ИГИЛ, мутное, как их обещания правоверной жизни в халифате, о чем он боялся рассказывать здесь, перед фээсбэшником.

Олег ждал, когда Евкоев догадается, о ком идет речь, или перестанет прикидываться, что не понимает. Или там было так много англичан?

— Вы не могли бы уточнить?

— Вы сопровождали его по военному учебному лагерю «Шейх Сулейман» под Хаританом.

— Допустим. Припоминаю. И что вы о нем хотите узнать?

— Все. Приметы, с какой целью приезжал к игиловцам, о чем говорил, в качестве кого вы были при нем.

— А взамен?

— Смягчение приговора. В суде сторона обвинения не будет настаивать на предельно большом сроке. По минимуму. Участие в НВФ, без отягчающих.

— Что вам этот англичанин?

Ермилов промолчал, ощущая заинтересованность Рашида в озвученном предложении.

— Мне надо подумать, — твердо сказал Рашид.

Олег смерил его оценивающим взглядом. Евкоев вознамерился прикинуть варианты. Не прогадает ли он, согласившись? Вероятно, пересмотрит свое отношение к англичанину. Раз тот представляет такой интерес для ФСБ, может, и стоит гораздо дороже. А что наиболее вероятно, Евкоев знает или предполагает, с кем имел дело в лице англичанина, и, прежде чем откровенничать с Ермиловым, попытается прощупать, обладает ли теми же знаниями собеседник из компетентных органов или только догадывается.

— Я и так потерял достаточно времени, — Ермилов встал. — Десять минут на раздумья. Конвойный! — позвал он. — Побудьте с подследственным. Я выйду минут на десять.

Олег нашел в коридоре окно с широким подоконником и решил перекусить, благо запасся бутербродом.

Этот перекус на подоконнике напомнил ему годы после института, когда он почти ежедневно проводил по многу часов в следственных изоляторах Москвы и мог пообедать только так, всухомятку, между допросами.

Люська заворачивала в бумажку бутерброды как примерная жена. До тех пор пока не вернулась в адвокатуру.

Сейчас ее могло встревожить только что-то из ряда вон выходящее. Как, например, недавнее ранение Ермилова, которое он наивно пытался скрыть от ее всевидящего ока. Она сразу учуяла, что у него температура, когда он прилетел из Владикавказа с лепешками, распространяя вокруг себя аромат коньяка.

Короткова потрогала его лоб. От ее рук пахло черной смородиной. Люська в его отсутствие ездила с Наташкой на дачу, собирали урожай.

Олег списал подъем температуры на простуду, но Короткова обнаружила недостачу рубашек (он выбросил ту, окровавленную, с порванным рукавом). Подозрения ее усилились.

— Ермилов, признавайся, что ты спроворил? — это была самая мягкая формулировка в допросе, который она ему профессионально учинила.

Когда он все же осмелился показать рану на плече, Люська напустилась на него всерьез, и прежние нападки оказались легкой разминкой. Затем она начала звонить своей подруге Инессе в Склиф.

Эта Инесса, дама почти двухметрового роста, с легкой растительностью на верхней губе, имела явные гормональные проблемы и громовой голос.

Когда она впервые пришла к Ермиловым в гости, Олег потерял дар речи и поздоровался лишь после того, как Люська его как следует ущипнула.

Инесса была еще обладательницей мужа — футбольного болельщика. Он беспрерывно говорил о футболе и… снова о футболе.

В юности Олег увлекался этим видом спорта, играл в студенческой команде голкипером, но в последние годы большой теннис полностью взял верх. И он не разделял восторженных речей Инессиного супруга об «Интере» и «Ювентусе».

— Я лучше в свою поликлинику завтра зайду, — Ермилов попробовал оказать сопротивление. Его не радовала перспектива попасть в крепкие хирургические руки Инессы.

— Инесса дежурит сегодня, — Люська уже успела до нее дозвониться. — А во-вторых, в твоей поликлинике ты только в очереди просидишь, да к тому же тебе в карточку понапишут бог знает чего и спихнут тебя потом, Ермилов, раньше времени на пенсию. А я еще не теряю надежды, что стану женой генерала.

Инесса зашила ему рану на плече и обещала прийти в гости в ближайшее время. Ермилов начал лихорадочно прикидывать, не выпадает ли у него дежурство на этот день и что предпринять, чтобы выпало.

А тут вдруг вчера появился оперативник из Управления по борьбе с терроризмом, по поручению Горюнова, и передал Ермилову ту самую долгожданную фотографию, иллюстрирующую приключения Евкоева в Сирии…

— Олег Константиныч, — конвойный выглянул в коридор, — он вас зовет.

— Я вам расскажу, — сказал Рашид, едва Олег вошел в допросную. — Но у меня есть условие в дополнение к вашему обещанию о смягчении срока. Я не буду больше ничего рассказывать следователю Миронову. И мне не станут вменять в связи с этим отказ от сотрудничества со следствием.

Свой срок Евкоев все равно получит. Годом больше или меньше — особой роли не играет. Олег кивнул, соглашаясь с условием.

— Ну, — Рашид вглядывался в лицо Ермилова, силясь понять, нет ли тут подвоха, — тогда спрашивайте.

— Он приезжал неоднократно? Как его зовут?

— Джимми. Приезжал к нам в лагерь раза три или четыре.

— Как он выглядит?

— Патлатый, черноволосый, долговязый, руки длинные, как у орангутанга, и ходит он как орангутанг, вперевалочку. Ботинки высокие. Не простые берцы, а еще выше, с тяжелыми носками. Нож на боку в кожаных ножнах, здоровенный, напоминающий… — Рашид пощелкал пальцами, припоминая, — как в Африке, в джунглях…

— Мачете, — подсказал Олег.

— Вот-вот. Глаза такие… — Рашид задумался, подбирая слова, — серые, злые и умные. Загнанные какие-то, что ли. Словно он занимается не тем, чем хочет. Из-под палки.

— А какие-то особые приметы? Шрамы, родинки…

— Татуировка на спине, — Евкоев смутился под удивленным взглядом Олега. — Он попал в песчаную бурю по дороге и хотел принять душ. А когда вышел, то футболку не сразу надел, ну я и увидел.

— Почему вам поручили его сопровождать?

Вот тут возникла первая заминка. Евкоев, очевидно, не хотел говорить истинную причину.

— Я хорошо знаю английский. А в тот момент некому было ему переводить.

— Он не знает арабского? — заинтересовался Олег.

— Нет. Причем английский его довольно странный. Я-то язык учил в спецшколе…

Олег поглядел на Евкоева заинтересованно. Ермилов и сам окончил английскую спецшколу и не мог себе представить, что, получив хорошее образование, захотел бы все бросить и уехать воевать в чужую страну за призрачную идею и за такие же призрачные гроши. Нет, Евкоев, очевидно, не идейный террорист. Хотел возвыситься любыми путями. И общение с важным англичанином одна из ступеней к этому возвышению.

— А в чем странность? Это кокни, может быть?

— Нет. Он, правда, слова тоже коверкал и растягивал. Вместо person[9] говорил body. Я не сразу и понял о чем речь.

— Ну это, возможно, жаргон? — Олег вспомнил еще одного человека, который говорил про объект разработки «тело». Плотников любит это словечко.

— Еще было slainte вместо thanks[10]. Или aye вместо yes.

— Вы не могли бы записать транскрипцию этих слов? — Олег подвинул Евкоеву листок бумаги. — Он приезжал один?

— Нет. С каким-то англичанином, а другой раз с арабом. Тот был сам по себе, я имею в виду араба. Возился с мотором, чистил от песка, наши ему помогали. Второй англичанин — громила, блондин с лошадиным лицом. Его, кажется, звали Тим.

— А их машина… Что за марка? — Ермилов потихоньку подбирался к главному.

— Пикап «Тойота» темно-синяя.

— Номер не помните?

— Нет, — вдруг стал лаконичен Евкоев.

— Вооружение в кузове было? — не глядя на Рашида, спросил Олег, записывая ответ в блокнот.

— Крупнокалиберный пулемет.

— И больше никаких особых примет?

— У кого?

— У машины, Евкоев, у машины! Я свое обещание могу и забрать, ведь вы хитрите и недоговариваете.

— А вы меня проверяете, что ли? Если вы и без того знаете какие-то детали, зачем выпытываете, говорите прямо.

— Если я стану вам сам все рассказывать, то не смогу уличить вас во лжи.

— Так это и есть ваша задача? — взвился Евкоев.

— Успокойтесь! Я не посулил бы вам смягчение приговора, если бы планировал выведать что-то вас компрометирующее. Я хочу от вас откровенности только в том, что касается англичанина. Так что там с машиной?

— Эмблема «Белых касок». Вы это хотели услышать?

Ермилов кивнул удовлетворенно и спросил:

— Считаете, эта машина попала к нему не случайно?

— Мне это и в голову не приходило. Нет-нет, его это была машина. Мне так и сказали, что он представитель «Белых касок».

— А что за татуировка у него на спине?

— Чудная, если честно. Цветная. Во всю спину физиономия мужика с ярко-синим носом.

— Алкоголик?

Евкоев хмыкнул, оценив юмор.

— У Джимми был с собой виски, и он выпивал охотно, игнорируя мои предупреждения. Нашли бы у него алкоголь наши, не стали бы церемониться.

— Как вам объяснили, кто он?

— Вы шутите? Кто стал бы передо мной отчитываться? Я — мелкая сошка. Сказали, что из «Белых касок», и все.

«Или хочешь таковой казаться», — подумал Ермилов.

— Может, вы смогли понять из бесед с ним самим, какой он пост занимает в организации? С его помощником — тем, вторым англичанином? Может, слышали обрывок разговора?

— Я не хотел, чтобы мне отрезали уши, — поежился Евкоев. — Там это запросто. Я отводил его в штаб и обратно. Сопровождал в столовую.

— Вы сами сказали, что некому было переводить с английского, тогда возникает вопрос, — Олег постучал карандашом по листку с транскрипцией английских слов. — Вполне закономерный вопрос. Кто ему переводил в штабе, когда вы оставляли его наедине с руководством лагеря?

— Они сами переводили. Но считали ниже своего достоинства таскаться с англичанином по лагерю, по жаре и в пыли с головы до ног. У них-то в штабе кондишн.

— Они ему не доверяли? Приставили вас за ним шпионить? — высказал предположение Ермилов. — Не так ли? Поэтому вы с ним ездили и в другие лагеря. И в места дислокации боевых отрядов ИГИЛ.

— Вы слишком осведомлены о моих передвижениях в Сирии. Любопытно, кто вас информировал?

— Надеетесь передать весточку туда из тюрьмы, чтобы ущучить этого самого информатора? Не тратьте силы и средства. Его там уже нет, — соврал Ермилов, чтобы вывести из-под удара агента. — И все-таки основная цель приездов англичанина… В чем она заключалась?

— Не знаю, — Евкоев опустил голову, упершись локтями в колени и рассматривая бежево-желтый линолеум.

— Ну зачем «белокасочнику» эти визиты к игиловцам? Ведь «Белые каски» позиционируют себя гуманистами. Чем можно мотивировать их общение с террористами?

— А если они не считают ИГИЛ или «Джебхат ан-Нусру» террористами? — намекнул Рашид с полуулыбкой, нахальной такой, снисходительной.

«Джимми, Тим — это похоже на псевдонимы, такие же, как получают бойцы в ИГИЛ, — Ахмад, Абдалла…» — размышлял Ермилов, прикидывая, что он еще сможет выдавить из Евкоева.

— Ну о чем-то он с вами разговаривал? Не молчал же все время?

Снова последовала заминка, не оставшаяся без внимания Олега.

— Ничего он не говорил. Он воспринимал меня как обслугу, мусор. Англичане никого не считают за людей.

Евкоев выдал удобное в данной ситуации клише, с которым большинство согласились бы, но не Ермилов. У Олега это высказывание вызвало еще большие подозрения относительно общения Рашида с англичанином.

Подозрения настолько крепко засели в сознании Олега, что он решился их доложить Плотникову наряду с деталями допроса Евкоева.

— Да, негусто, — Петр Анатольевич уже собирался домой и даже взял в руки портфель и зонтик, но, послушав Олега, стоя в дверях, вернулся к столу и щелкнул кнопкой на настольной лампе. — Ну допустим, его завербовал англичанин. Давай порассуждаем. Что ему от этого и что нам от этого?

— По-моему, очевидно, — самоуверенно заявил Ермилов, вызвав улыбку у шефа. — Англичанин мог преследовать вполне понятную цель — заполучить среди игиловцев своего осведомителя. Тот владеет английским. И явно Евкоев сам набивался ему в помощнички. Я понял этого типа. Он как муха тумбу. Ее еще называют людоед. Она откладывает личинки, а те попадают сквозь тонкий прокол под кожу и питаются тканями человека.

— Тьфу на тебя с твоими мухами! — Плотников отличался брезгливостью и, если ел в столовой, то вытирал вилку или ложку салфеткой.

— Это я к тому, что Евкоев везде «откладывает свои личинки», паразитирует на чьих-то слабостях, демонстрирует религиозность, а сам беспринципен абсолютно. Вернее, есть у него один принцип — получать выгоду из всего.

— Не любишь ты его, — погрозил пальцем Плотников. — Отставим лирику в сторону. Так что нам от этого?

— Переквалифицируем. Пойдет по другой статье. Получит по полной.

— А как же твое обещание? — почти ласково улыбнулся Петр Анатольевич. — Рашидик ждет и надеется.

— Когда выяснится, что он занимался шпионажем в пользу МИ6…

— Если он изменник, то не нашей Родины, ИГИЛ предавал. Хотя хорошо бы посадить его надолго… — Плотников забрал у Олега показания Евкоева. — Это мы, конечно, сообщим нашим в Сирии. Но только вряд ли англичанин ни с того ни с сего заявится, скажем, на базу в Хмеймим. Он ведь по норам прячется, на территории, подконтрольной боевикам. Не высовывается. А может, уже подался на Туманный Альбион. Или, скажем, в Афганистан. Вот если бы у нас была его фамилия и подлинное имя. Джимми — это само собой туфта. Собачье прозвище. А что мы еще имеем, кроме умных серых глаз? Синий пикап с эмблемой «Белых касок», но это не факт, что он продолжает на нем ездить. И сколько у них именно синих машин? Не на всех, возможно, установлены крупнокалиберные пулеметы. Это вообще не вписывается в их гуманистическое амплуа.

— Найти их со спутника, — пожал плечами Олег. — Точечный удар — и нет пикапа.

— Какой ты, однако, кровожадный. Зачем сразу удар. Отследить. Направить людей. Взять его и вывезти к нам на базу.

— Звучит заманчиво. Тогда зачем нам его фамилия?

— Твоя задача установить этого типа, — вдруг посуровел Плотников. — Занимайся. Спутники, группы спецназа — это все, конечно, современно, хорошо, но есть старые надежные методы работы военной контрразведки. Их и будем придерживаться. Если понадобится сориентировать агентов СВР на Ближнем Востоке, то надо их не подставлять приблизительными приметами англичанина. Действовать придется наверняка, — Петр Анатольевич выключил настольную лампу и поднялся из-за стола. — Все, по домам… А забыл совсем! Да уйду я сегодня или нет? — спросил он риторически. Вернулся к столу, снова включил лампу, наклонился к сейфу и забренчал ключами. — На вот, передали для тебя от Теплова. Ничего нового там нет. Разве что… Фатих активно спонсирует британскую партию тори. Его жена пожертвовала им с 2009 года почти миллион фунтов стерлингов.

— Это что, такая форма коррупции? Типа благотворительности? — Олег пробежал глазами документ. В самом деле — ничего нового. Зря только Теплова напряг.

— Отчего же! У них все законно, — Плотников бросил взгляд на окно, покрытое бисером дождя, и снова взял зонт, который до этого бросил на диван. — Они жертвуют на нужды партии, а тех, кто больше остальных платит, соблаговолят приглашать на ужин аж с премьер-министром. Им дают статус «посол бизнеса». Это купленная возможность общаться с членами правительства наедине и с высокопоставленными чиновниками за границей.

— Как пишет Теплов, — генерал вышел в приемную, подталкивая Ермилова, — у компании Фатиха больше тридцати офисов по миру, и большинство их в Африке и на Ближнем Востоке.

— Готовятся делить шкуру неубитого медведя? Нефть и газ?

Перед тем как идти к Плотникову, по дороге из «Лефортово» Олег забежал в тату-салон, чтобы узнать, насколько популярна такая татуировка — рожа с синим носом и что она символизирует.

Может, по привычке до всего докапываться Ермилов надеялся прикупить какую-нибудь книжонку про наколки (наверняка их продают в подобных салонах).

Но книг там не было, а только скучала девица в пирсинге и сплошь в татуировках и в черных латексных перчатках.

«Пыточная какая-то, — подумал Ермилов с оторопью. — Если б моя Наташка так себя разукрасила, на месте бы пришиб».

Увидев представительного Ермилова в строгом темно-синем костюме и при галстуке, мастерица-татуировщица фыркнула, но взяла себя в руки. Поскольку сесть в ее кабинете со стенами, увешанными фото с выполненными работами, кроме как в кресло, похожее на зубоврачебное, было некуда, Олег примостился на краешек.

— Что вы хотели набить? — насмешливо спросила девица.

— Пока только примериваюсь. Хотел у вас узнать. Часто ваши клиенты делают наколки лица?

— На лице? — не поняла девушка. — Я бы вам не советовала…

— Да нет. Я имел в виду изображение лица, скажем, на спине. Хотел просто у вас проконсультироваться. Есть ведь типовые татуировки, которые модно делать? Допустим, мужское лицо с синим носом.

— Вы из полиции? — догадалась она.

Олег кивнул, не собираясь показывать фээсбэшное удостоверение. «Догадалась» — и молодец.

Девушка облегченно выдохнула:

— А я и удивилась. Думаю, может, вы байкер, они вот тоже в деловых костюмах, а снимут рубашку, так весь торс забит от запястий до шеи. Так что там с синим носом? То есть обычное мужское лицо, но с окрашенным в синий цвет носом? Нет, не видела такого никогда, хотя насмотрелась. Могу предположить только, что хозяин татуировки — художник.

— Почему? — опешил Олег.

— Ну синий нос — абстракционизм. Может, он страдал алкоголизмом, завязал, а чтобы не забываться, оставил зарубку на память в виде этой рожи. Или наркоман, и это воплощение его галлюцинации. Хотя все это не противоречит тому, что он художник.

У девушки на щеке был металлический шарик пирсинга, который она то и дело теребила языком с внутренней стороны щеки. Шарик приподнимался и опускался, так что Олега продирал мороз по коже.

— А если не художник…

— Все равно, — девушка посмотрела на широкие плечи Ермилова, профессионально примериваясь. — Вот вам бы я набила кого-нибудь вроде майора Пронина или профиль Шерлока Холмса. Не пугайтесь так! Я же ничего не делаю… И все-таки непонятно. Какой нормальный человек будет рисовать лицо с синим носом? Разве что мастер ошибся, неудачно нарисовал, а чтобы исправить, залил его синей краской. Не знаю.

Рядом с ней на столике лежал огромный альбом с фотографиями, она начала его листать, проглядывая татуировки.

— Это ведь у мужчины такая татуировка?

Ермилов кивнул:

— Верно. Во всю спину. А что вас смущает?

— Похоже, он нетрадиционной ориентации, — она хихикнула. — Ну сами посудите, обычно кого набивают на теле. Любимую женщину, жену, дочь или мать.

— Отца, брата, — подсказал Олег.

— Крайне редко, — помотала головой девушка. — Женщины набивают портреты мужчин. Это да. Хотя, бывает, что набивают своих кумиров — певцов и артистов. Тогда это без скидки на возраст и пол.

* * *

У Олега выскочило из головы о намечавшихся на вечер гостях. Он-то собирался сесть за обеденный стол, покрытый уютной клетчатой оранжево-белой клеенкой, и заняться привычной работой — из ничего сделать нечто. Систематизировать крохи «откровений» Евкоева, постараться отыскать в допросе слабые места и, возможно, передопросить Рашида, сделав подход под другим углом.

Но за кухонным столом уже восседала Инесса в белой блузке с жабо, напоминая надводную часть айсберга, и рядом притулился ее кругленький муж Митя, словно небольшой китенок. Вместо струй воды он выпускал из себя фейерверком различные занимательные факты из истории футбола или информацию о недавно прошедших матчах.

Он полагал, что любой мужчина должен быть в курсе этих баталий. Ермилов придерживался другого мнения на сей счет и предпочитал поговорить о рыбалке или о теннисе. Ну на худой конец, обсудить обстановку на политической арене лишь ради поддержания беседы. Он старался не занимать никакую определенную позицию и, как правило, покладисто соглашался во всем с собеседником, чем быстро сбивал у того желание подискутировать про коммунистов, демократов и либералов. В глубине души Олег считал, что ничего этого не существует в природе в чистом виде. Все идеи мироустройства — миф, теоретические выкладки, неприменимые к реальной жизни. Есть только страна, люди, ее населяющие, интересы государства, а все остальное от лукавого.

Когда Ермилов увидел гостей, вспомнил, что обещал Людмиле прийти пораньше, заметил укор в ее взгляде, то понял, как безнадежно испорчен дождливый вечер. В такую погоду хорошо думается в тишине, в круге света от источающего слабое пыльное тепло абажура…

— Ну это было еще в 1958 году. Ты не поверишь, — Митя все время хватал за руку севшего рядом и пытавшегося поужинать Олега. Тот уже третий раз не мог донести вилку с котлетой до рта. — Инкина мать тогда работала в Склифе, она и зашивала этого нападающего. Представляешь, играли тренировочный матч-двусторонку на стадионе, а на соседней площадке легкоатлеты тренировались. И копье вонзилось в спину футболиста, прилетев от соседей. Он еще бегал несколько секунд, как та курица с отрубленной головой. Потом спохватился, мешает же бегать, — Митя сам рассмеялся над рассказанной байкой.

Ермилов попытался сосредоточиться на котлете и мыслях об англичанине.

«Ну да, есть зацепка с языковыми особенностями его речи. Надо сходить в МГИМО завтра, получить консультацию лингвиста. Определиться с районом Великобритании, где так говорят. Вдруг он вообще австралиец? Было бы чудом установить подлинное имя этого типа. Это практически нереально, если он кадровый разведчик. Утешает лишь то, что разведчики избегают делать наколки. В самом крайнем случае, когда этого требует работа нелегала. И даже тогда вряд ли они пойдут на такие кардинальные преобразования своего тела. Сейчас есть возможность сделать временные татуировки. Этого достаточно для поддержания легенды, к примеру, байкера, наркодилера, крутого парня…»

Сквозь плотную завесу мыслей Ермилова прорвалась фраза Дмитрия, зацепившая слух Олега и вырвавшая его из задумчивости.

— «Синие носы»… — произнес Митя и уже тараторил о чем-то другом.

Теперь за руку его схватил Олег:

— Митя, постой, какие такие носы?

— Что? А так это же болельщики «Рейнджерс», но я не о них.

— А ты о них. Что символизируют эти носы?

Люська оглянулась на мужчин, услышав изменение тональности голоса Ермилова. Она сама обсуждала с Инессой, что в этом году из-за погоды совершенно ничего не растет на огороде, да из-за работы и некогда заниматься садом. Ее настороженность оправдалась: Олег слишком насел на Митю.

— Ермилов, ты бы чайник поставил, — влезла она в разговор.

Но, обычно покладистый, Олег отмахнулся:

— Погоди, Людмила. Тут серьезное дело.

— Про синие носы? — брызнула скепсисом Люська, но больше не приставала.

— Так, Митя, выкладывай все, что знаешь! Какие «Рейнджерс»? Американцы, что ли?

— Ха! Неужели ты не знаешь? Это Глазго «Рейнджерс». Шотландская команда.

— В таком сочетании звучит знакомо. — Олег уже прикидывал с удовлетворением, что странности в английском теперь находят свое объяснение. Надо будет завтра все же убедиться в правильности этой догадки.

— «Селтик» и «Рейнджерс» — две самые крутые шотландские команды. И у каждого клуба есть свои армии болельщиков. Причем делятся они по социальному принципу. Парни из Глазго — это работяги. По «Селтику» фанатеют мальчики-мажоры.

— А нос-то почему синий?

— Фанаты «Рейнджерс» раньше красили синим цветом носы. Во-первых, цвет их формы и эмблемы, во-вторых, они так часто дрались, что ходили все время с синими разбитыми носами.

— То есть синие носы символизировали синяки? — Ермилов испытал облегчение, наконец поняв, что это не галлюцинации, не алкоголизм, а нечто имеющее смысл. Правда, смысл извращенный, попахивающий абсурдом. Чем они гордятся? Разбитыми носами?..

Вечером Олег лег спать и начал ворочаться, одолеваемый думами о болельщиках. Как из тысяч оголтелых фанатов вычленить одного?

Ермилов вспомнил вдруг приезд Руденко весной в отпуск. Полковник Алексей Руденко работал сейчас в Греции, возглавлял там резидентуру.

Когда они с ним поехали на рыбалку, он принялся рассказывать о слишком эмоциональных греках и плавно перешел на жалобы на греческих болельщиков.

Алексей пошел на контакт со своим агентом, договорившись встретиться с ним на стадионе «Олимпиакоса». Особенно оголтелыми были фанатеющие за «ПАОК». Их домашний стадион прозвали «Черный ад». У «Олимпиакоса» — «Красный ад». Руденко попал как раз на игру между этими двумя командами, проходившую в Салониках, стало быть, в «Черном аду». И запомнил на всю оставшуюся жизнь.

— Эти черти завывали, пели, зажигали фаеры, я с трудом нашел агента, мне оттоптали все ноги. Чертовы ультрас! Так называют самых оголтелых болельщиков, — пояснил он Олегу, насаживая червяка на крючок и ловко закидывая спиннинг. — Я едва не потерял то, что мне передал мой человечек. Нет, в этой стране использовать стадионы для проведения контактов не стоит, — он улыбнулся. — Хотя ты, Олег, можешь. Только захвати с собой теннисную ракетку, отмахиваться от ультрас. А мне даже прилетело по голове какой-то палкой. Посчитали меня лазутчиком в стане «Gate 7».

— «Gate» что? — спросил Ермилов, отмахиваясь от дыма костра и комаров одновременно.

— Это у них так команды болельщиков называются по номеру того входа, через который они вваливаются на стадион. Традиция. У них вообще разветвленные организации. Фирмы, как они их именуют сами. Есть и саппортеры[11]. Эти ребята-фанаты — лакомый кусочек для разведки. Ну не то чтобы лакомый, слегка подпорченный кусочек, но очень доступный.

— В каком смысле? Они что, так охотно ведутся на вербовку? — Олег подсолил уху и пересел к Руденко поближе.

— Они охотно ведутся на преступления. А значит, их можно забрать в полицию, а там обработать. Подкинуть наркотики. Так, во всяком случае, нередко поступают англичане, обещают посадить надолго или просят выполнять небольшие поручения. Ну сам понимаешь. У англичан футбол — серьезная тема. А болельщики легко перемещаются по миру, имея надежную легенду. С пивом, кричалками, с размалеванными лицами… Кто их будет внимательно проверять? Фанаты, одним словом.

— Контрразведка, — намекнул Олег.

— Слишком трудоемко. Тысячи болельщиков. Даже если проверять всех, что-то упустишь. Им не требуется особой выучки. Поэтому их сложнее уличить. Побольше наглости, а ее им не занимать. А тех, кто слишком мудрит, пытаясь просчитать на ход вперед, всегда проще вычислить.

Вспомнив этот мастер-класс от эсвээрщика, Олег вдохновился идеей, с чего начать поиск англичанина. Уже было легче оттого, что этот Джимми болельщик не из Америки, не из Бразилии, а из небольшой Шотландии. А еще более вероятно, из Глазго. Значит, полмиллиона шотландцев всего-навсего. Можно отсепарировать еще богатеньких граждан, ведь «Рейнджерс» — команда работяг.

Ермилов вздохнул, понимая, что все его построения весьма эфемерны. «Англичанин» может быть вовсе и не шотландцем. Почему бы австралийцу или американцу не болеть за «Рейнджерс»? Оставалась надежда доработать версию «шотландец» по языковым особенностям.

* * *

В Институте международных отношений Ермилову подтвердили его догадку — шотландец. Олег направился в Контору. Памятуя об интересе разведчиков к этому контингенту, больному футболом, Ермилов решил сделать первую выборку. Стать своего рода саппортером команды «Рейнджерс».

Свой план работы он изложил Вадиму. Тот слушал Ермилова, подперев пухлую щеку ладонью, и снизу вверх смотрел на Олега, прохаживающегося перед его письменным столом.

— Тебе не кажется, что это вилами по воде? Стоит ли нам так копать? Что, так трудно найти англичанина в Сирии без того, чтобы знать, какая у него родинка на заднице или его имя и дату рождения?

— Отставить демагогию! Если мы не в состоянии его установить, то как удастся найти его нашим товарищам? А самое главное, как с ним работать, когда англичанина, то бишь шотландца, найдут? О нем разведчикам надо знать все, чтобы был шанс, скажем, перевербовать или иметь рычаги давления в случае допроса.

— То есть ты в мечтах взял его уже за ту самую задницу с родинкой? — флегматично поинтересовался Вадим. — Не хочется тебя разочаровывать, но это примерно то же самое, что выиграть в лотерею.

— Первыми отработаем тех из болельщиков, кто так или иначе засветился в прессе.

— В драках? — догадался Григорьев. — Ну да, логично предположить, что если кто-то из разведки вышел на него с определенными целями, то он его выискивал по тому же принципу: парень должен был дать гастроль, и не однажды. Крепко насолить властям, чтобы они на него обратили внимание. Им, очевидно, нужен был авантюрист, смелый, крепкий, авторитетный для работы на Ближнем Востоке. Контактировать с боевиками дело тонкое. Правда, в эту картину не слишком вписывается то, что он из работяг. Вряд ли человек образованный, а в этой работе необходима определенная смекалка.

— Что же, по-твоему, если он простой работяга, то для такой работы не подойдет?

— Вряд ли.

— Это и меня смущает. Митя утверждал, что войти в сообщество фанатов «Рейнджерс» могут только простые люди.

* * *

Уже к вечеру Вадим отыскал информацию, что до конца восьмидесятых годов среди болельщиков «Рейнджерс» существовала мода носить с собой топоры и… мачете на матчи. Была мода на длинные волосы и высокие тяжелые ботинки, которыми ультрас крушили ребра и носы своим соперникам.

— Похоже на нашего шотландца. Я думал, Евкоев меня дурит, когда он рассказал о мачете. Это уже карикатура какая-то на боевика. Ан нет! — Олег снял очки, когда Вадим заглянул к нему в кабинет с этой новостью, а теперь покусывал дужку в задумчивости.

— Смущает другое, — Григорьев уперся руками в стол чуть наклонившись, как будто выступал с трибуны. — Возраст. Раз у него такая манера одеваться, в конце семидесятых ему уже должно было быть что-нибудь около двадцати. Выходит, сейчас… — Вадим возвел глаза с поволокой к плафону на потолке, прикинул: — где-нибудь почти шестьдесят. А Евкоев описал довольно молодого мужчину. Откуда замашки старых фанатов?

— Разве что от отца по наследству перешло увлечение футболом? Или от старшего брата. Ну что там по эксцессам, связанным с болельщиками «Рейнджерс»?

— Я еще выяснил, что изначально болельщики «Рейнджерс» были не просто ребята из рабочего класса, но и протестанты. Это одна из причин их драк с католиками «Селтика». Сейчас вроде они отмежевались от религиозной составляющей.

— Мне кажется, мы что-то упускаем. Дело ведь могло происходить и за границей, не в Шотландии, — Олег взял список инцидентов, связанных с болельщиками «Рейнджерс». Пробежал глазами. Вадим расстарался, проштудировал подборку шотландских газет, находящихся в библиотеке иностранной литературы. — Во время выездов шотландской сборной. Насколько я понимаю, болельщики в таких случаях объединяются, забывают временно свои разногласия — их называют «тартановая армия». Тартан — это шотландские клетки — узоры на килтах. У каждого шотландского клана своя расцветка.

— Я проверю, — согласился Вадим. — Ты, как всегда, опасно эрудирован. А вот то, что Горюнову твоему устроили втык, не знаешь. Уваров, говорят, на него так орал по телефону.

— Чего это он мой? И кто говорит? Он что, делал это при свидетелях?

— Рассказываю, значит, знаю, — отрезал Вадим. — Причем накрутил Уварова наш Плотников в таком ключе: он «доверил» Горюнову лучшего сотрудника, а тот его, то есть тебя, чуть не ухайдокал.

Ермилов покрутил головой, с трудом представляя проявление таких эмоций в исполнении Плотникова. Уварова он толком не знал. Встречал на совещаниях.

— Я съезжу в «Лефортово». Уточню у Евкоева насчет возраста нашего шотландца. Намекну, что этот представитель «Белых касок» из заядлых болельщиков. Может, Рашидик что-то вспомнит и подтвердит хотя бы косвенно наши догадки.

Олег начал слегка закапываться в этом деле. Так бывает, когда бьешь копытом слишком энергично. Поднимается пыль, и она мешает видеть ситуацию отстраненно. Что, собственно, они узнали за это время? Вроде добились показаний от Евкоева, а, по сути, воз и ныне там. Топчутся на том же месте, с которого стартовали. Разведали только, что он шотландец, а не англичанин. Негусто. Ермилов опасался показываться на глаза Плотникову.

— Что опять? — первое, что спросил Рашид, когда его привели в допросную. — Я все вам сказал!

— Рашид Асланович, здравствуйте! — Олег привычно старался быть с подследственным доброжелательным, хотя боролся с неистовым желанием хлопнуть Евкоева папкой по голове, встряхнуть его за шкирку и привести наконец в чувство. — Я хотел уточнить возраст англичанина. — Ермилов намеренно продолжал называть его англичанином.

— Около сорока, — успокоился Евкоев. — Чуть за сорок.

— Он ничего не говорил о футболе?

— О чем? — переспросил Рашид, с недоумением наморщив шишковатый лоб. — Я же вам объяснял, что мы с ним практически не разговаривали… — Он потер лоб, будто пытался разгладить морщины. — Единственное, он пару раз говорил присказку, что ли… Я так и не понял к чему это. Что-то вроде «я из королей» или «из королевской семьи».

— Вы не могли бы вспомнить дословно?

Евкоев покачал головой.

— А в связи с чем он произнес эту фразу?

— Кажется, когда пошел в душ. Да, точно. У нас там условия-то спартанские. Для бойцов никто хоромы не готовил. С водой напряг. Загородка из бетона и бетонный пол, мы и стирали в бетонном кубе с одной ребристой наклонной стенкой вместо стиральной доски. Так вот он подошел к нашему душу. А вода из шланга льется слабой струйкой. Тогда Джимми и сказал: «Я из королевского рода, а принимать ванну буду как свинья. Их тоже так на свиноферме из шланга обмывают» — и засмеялся.

Олег Константинович никак не смог привязать это к футбольной теме. Но фраза засела в подкорку. Он ее то и дело повторял, пока возвращался на работу, шагал к метро, укрывшись под зонтом. Снова шел дождь, Олег перепрыгивал через лужи, стараясь не промочить ноги в легких туфлях.

Он уточнил у Евкоева, когда англичанин еще упоминал эту фразу, но Рашид так и не вспомнил, сказал только, что примерно в таком же контексте. Не по душе пришлись условия в учебном лагере англичанину, он кичился каким-то своим эфемерным родством с королями. Однако особого отношения к себе не требовал, просто ворчал.

— В 1972 году в Барселоне играли с нашим «Динамо» финал кубка кубков. Наши проиграли два — три. Пытались опротестовать матч, но результаты утвердили, хотя и дисквалифицировали «Рейнджерс» на год из-за их болельщиков. Те несколько раз выскакивали на поле во время матча, — Вадим оторвал взгляд от папки, где лежал обзор выездных матчей «Рейнджерс» и матчей сборной Шотландии.

— По возрасту не подходит, — отверг Ермилов. — Оставь список, я сам прочту, на слух тяжело воспринимаю, ты же знаешь.

Олег стал читать бурную эпопею деяний болельщиков, отпустив Вадима. Но мысли крутились вокруг фразы о королевском роде. Фамилии, имена участвовавших в инцидентах — столкновениях с полицией и другими болельщиками. Кого задержали, а чаще без фамилий, только описание бесчинств ультрас.

Ермилов написал на клочке бумаги: «Я из королевского рода». Прочитал несколько раз. «Что это может означать? — размышлял он. — Пословица? Присказка? Она напоминает лозунг, что ли».

Олег отложил список «достижений» «тартановой армии» и сперва взял справочник английских пословиц и поговорок. Он собрал довольно обширную библиотечку справочной литературы у себя в кабинете. Ничего не нашел, кроме «Among the blind the one-eyed man is king[12]».

Тогда он воспользовался компьютером и получил сразу же ответ на свой запрос. «Я из королевского рода» — девиз шотландского клана Макгрегоров.

Олег смотрел на монитор экрана, почесывая затылок и пытаясь понять, с какого бока тут клан Макгрегоров? Какое он имеет отношение к Джимми, простому трудяге из пригорода промышленного Глазго, индустриализация которого идет стремительными темпами?

Вообще, что касается Джимми, многое не состыковывалось. Его молодой возраст и приверженность моде конца семидесятых. А теперь еще и этот девиз шотландской элиты. Клан Макгрегоров действительно вел свою родословную от королей. «Но при чем здесь наш Джимми? — ломал голову Олег. — Он произносит девиз просто ради красного словца? Хочет быть знатного рода? Но вряд ли боевики-арабы знают девиз Макгрегоров, и уж тем более им все равно, из какого он клана. Не на ту публику работал. Не оценили бы…»

— Макгрегор, — повторил Олег вслух, — Макгрегор, — снова попробовал он на вкус эту фамилию. — Богатенький мальчик-мажор, который спутался с болельщиками «Рейнджерс» из чувства протеста. Отсюда увлечение всеми традициями болельщиков и теми в особенности, которые были до его рождения. Почему бы и нет?

Ермилов проговаривал свою версию, все больше убеждаясь, что звучит она более чем правдоподобно. И кстати, интерес разведки к его персоне тогда обусловлен тем, что парень наверняка хорошо образован, авантюрного склада характера и таким людям есть что терять. Их есть чем шантажировать. Позор семьи — позор для всего клана.

«Что-то я ушел в дебри, — осадил сам себя Олег и тут же лихорадочно схватил список, оставленный Вадимом. — Макгрегор, Макгрегор», — как мантры повторял он, просматривая снова и снова…

«Эврика!» он не закричал, памятуя, где находится, но ликовал не меньше принимавшего ванну Архимеда.

Он не ошибся, фамилия Макгрегор промелькнула в газетной заметке нидерландской газеты De Telegraf. Имя не написано полностью — только М.Макгрегор. Это было лишь короткое упоминание о неприятном инциденте, произошедшем в Утрехте 27 мая 1994 года, после окончания товарищеского матча между сборными Шотландии и Нидерландов. Шотландцы проиграли три — один. Произошла драка между шотландцами и местными хулиганами. В результате побоища погиб один из голландцев. По подозрению в убийстве задержаны несколько шотландцев (перечислялись фамилии), в том числе и М.Макгрегор.

Ермилов не мог объяснить даже себе, а уж тем более не убедил бы Плотникова, но он уверился, что Макгрегор — тот самый «англичанин», он же шотландец. У Олега мурашки бегали по коже от предчувствия удачи, адреналин гулял в крови.

Следующий час он потратил на поиски информации по клану Макгрегор и современным представителям этого древнейшего рода. Нашел историю клана и ничего более. Ни слова про современных представителей, а уж тем паче никаких фотографии. Ни слова о М.Макгрегоре.

«Нет, ну это не может быть совпадением! — сам себя убеждал Олег. — Макгрегор, футбольный болельщик, девиз клана, арест в Нидерландах…»

Плотников выслушал доводы с кислым выражением лица. Скепсис излучали даже его строго параллельно лежащие карандаши, направленные острием на Ермилова, как стрелы наготове. Первая «стрела» вылетела мгновенно, так как Петр Анатольевич отличался быстрой реакцией:

— Ты же сам говорил, что «Рейнджерс» — команда рабочего класса. Как это соотносится с его происхождением?

— Протест против родственников, к примеру. Да мало ли у него было причин стать фанатом! Если он по Сирии ходил с мачете на боку, наверное, странноватый тип, мягко говоря. Как раз это подтверждает непоследовательность его поступков на жизненном пути.

— Эк ты красиво изъясняешься: «жизненный путь». Ты как его биограф. А это — мусор, шваль, продавшийся разведке футбольный болельщик. Не думаю, что он из какого-то там клана… Хотя — Нидерланды. — Плотников поднял голубые глаза к потолку, будто там искал озарения. И оно, по-видимому, снизошло: — Нидерланды — подходящая в нашем случае страна. Сам посуди, они один из спонсоров «Белых касок» и именно их разведка AIVD снабдила ФБР документами о нашем «вмешательстве» в американские выборы. Помнишь, этот вздор о том, что голландские хакеры на государевой службе в 2014 году взломали сеть МГУ? Обнаружили группировку хакеров «Уютный медведь». И конечно, узнали, что «медведи» из СВР.

— Ну да. А кто у нас еще может быть кроме медведей? И мужики в валенках и телогрейках. А из карманов торчат бутылки водки. Только если все так, как я думаю, вербовало-то его не AIVD, а МИ6.

— Ермилов, ты меня иногда поражаешь своей наивностью. У нас у всех есть контакты с другими спецслужбами. Но контакты контактами, а табачок врозь. Действовать на их территории сисовцы могли легко, а если учесть, что мероприятия проводили не с голландцем, а с шотландцем, то AVID не стал бы вмешиваться. Представь, что будет делать хозяин посудной лавки, когда к нему ворвется слон из той самой пословицы.

— Это фразеологизм, — не удержался от уточнения Олег, наученный школьной Наташкиной программой и уязвленный замечанием начальства о своей наивности.

Плотников смерил его убийственным взглядом и продолжил:

— Спрячется под прилавок. Для AIVD этим слоном является МИ6. Пришли, пошумели, ушли, и слава Богу. Перекрестились и снова начали надувать щеки, какие они крутые. Участвовать в мировой политике, спонсировать «Белые каски».

— А если ближе к нашему шотландцу, — решился прервать излияния шефа Олег. — Я вот думаю, надо дать запрос в СВР. Узнать бы подробности задержания Макгрегора. Там, на месте, можно было бы покопаться в подшивках всех газет за 94-й год. В Москве мы ограничены только центральными изданиями. Это первое. Второе, хорошо бы найти ход в полицию, возможно, у резидента есть оперативные наработки. Нужна фотография Макгрегора, чтобы я мог предъявить Евкоеву для опознания.

— Наполеоновские планы. Поистине. Такая бурная переписка с резидентом затруднительна. Сомневаюсь, что он запасется подшивкой газет и станет их штудировать в свободное время.

— Я не возражаю.

— Против чего?

— Вы же намекаете, что надо съездить в Нидерланды и самому штудировать…

— Ну-ну. Ты, однако, хитер! Закатай губы обратно. Я, может, Вадима отправлю, если вообще будет необходимость, — Петр Анатольевич покрутил головой, изумляясь наглости Ермилова. — Выйди-ка, подожди в приемной, я сделаю пару звонков и тебя позову.

Олег удалился, смекнув, что Плотников будет звонить в СВР, наводить мосты с целью понять, какие существуют перспективы взаимодействия с внешней разведкой по Макгрегору.

Минут через десять Петр Анатольевич выглянул из кабинета и махнул рукой. Олег зашел за ним следом и остался стоять. Плотников присел на край стола.

— Резидента у них там сейчас нет. Какие-то сложности с заменой. Офицер безопасности, сам понимаешь, закошмаренный. Короче, ему хватает заданий своего ведомства, и наше, если и выполнит, то не в первую очередь. А нас время поджимает. Пора давать результат по разработке шотландца. Идея отправить контрразведчика, чтобы сам на месте разбирался, вызвала положительную реакцию в СВР. Главное, чтобы не слишком загружал их сотрудника. Что ты улыбаешься?

Плотников обошел письменный стол и сделал пометки в ежедневнике, явно связанные с предстоящей поездкой в Голландию полковника Ермилова.

— Ты порой напоминаешь мне сокола, — Петр Анатольевич, прищурив глаза, поглядел на Олега. — Паришь над полем в воздушных потоках, высматриваешь добычу… А потом камнем падаешь вниз, и вот уже мышка в клюве.

— По-моему, во мне нет ничего хищного. Хотя, наверное, приятно парить над землей, так сказать, над схваткой, однако хоть и приятно там, в небе, а кушать сильно хочется.

— А долбишь меня, как дятел. Пока своего червячка не сковырнешь из-под коры, не успокоишься.

— Из-под какой коры?

— Головного мозга, — вздохнул Плотников. — Поедешь под дипломатическим прикрытием. Ты же ездил у нас в Болгарию, если память мне не изменяет. Под какой фамилией тебя командировали?

— Турков. Андрей Турков, — напомнил Олег, довольный предстоящей командировкой. Уже несколько лет сотрудники ФСБ любого ранга не могли выезжать за границу, кроме как по служебной надобности. А военные контрразведчики тем более.

— Так вот, Андрей, рой там землю, но добудь мне шотландца.

* * *

Следующие несколько дней Ермилов готовился к отъезду. Оформлял документы. Обновлял дипломатический паспорт на имя Туркова. Требовалось легендировать для министерства иностранных дел Нидерландов, зачем едет внеочередной сотрудник в посольство — решили якобы «усилить» консульский отдел, а потом отправить в Москву «по болезни».

Наконец и билеты у Ермилова были на руках, и все документы. Оставалось собрать вещи и вечером вылететь в Гаагу.

— Что у нас на обед? — поинтересовался Олег, доставая со шкафа сумку и закидывая туда зарядку для телефона и бритвенные принадлежности. Пахло жареной рыбой на всю квартиру.

— Папалтус, — весело откликнулась Наташка.

— Не смешно! Смотри как бы я тебе сейчас не устроил ататалтус.

— Вот это в самом деле не смешно! — обиделась Наташка.

— Просто у нашего немолодого уже папалтуса отсутствует чувство юмора, — вмешалась Люська, появившись в комнате. — И куда это наш папалтус намылился? Снова покорять Кавказ? Может, стоит взять пистоль?

— Я тактично не стану напоминать, что жена папалтуса его ровесница. И отправляюсь я не на Кавказ, а в Нидерланды.

— Надеюсь, не в квартал Красных фонарей? А то лучше на Кавказ!

Когда Наташка выбежала из спальни, Люська все же проявила озабоченность:

— Это не опасно? Тебя там не прихватят цэрэушники или местные спецслужбы?

— Я живым не дамся, — отшутился Олег. — Ты мне рубашки погладишь?

— Куда я денусь? — вздохнула Людмила. — Иди ешь палтуса.

* * *

Аэропорт «Роттердам-Гаага», миниатюрный по сравнению с нашими огромными терминалами «Шереметьево» или «Домодедово», внутри напоминал большое кафе или библиотеку с янтарным паркетным полом или плиткой, имитирующей дерево. Снаружи он походил просто на станцию метро или кафе-стекляшку на Кутузовском.

Встречал Олега сотрудник посольства, молодой атташе, не догадывавшийся об истинной личности Ермилова.

Худой мужчина с разочарованным выражением лица и соломенными жиденькими волосами. Олег встречал таких в посольствах среди молодых сотрудников. Окончили МГИМО, ожидая интересной работы за границей, но оказывались на низшей ступени в начале длинной лестницы, с маленькой зарплатой, на которую сложно прожить, а уж тем более накопить хоть что-то. Они порой садились на жесткую диету, доводя себя до изнеможения и истощения, пока это не замечали другие сотрудники и не отправляли доходягу на Родину. На инструктаже молодых перед выездом за рубеж одним из основных предупреждений было — не голодать, чтобы копить валюту, иначе отправят домой в двадцать четыре часа. Больные и квелые дипломаты никому не нужны.

— Такси встало бы вам в сорок евро только до центра, как минимум, — заявил он занудно, вызвав недоумение у Ермилова. Олегу, грешным делом, показалось, что атташе намекает на гонорар за оказанную услугу — трансфер из аэропорта.

В посольстве на белой вилле «Тотила» в парке «Зорхфлит» Олега встретил Владимир Вырубов — офицер безопасности. Скуластый, кареглазый и предельно сдержанный. Он не делал никаких лишних движений, словно связанный невидимой паутиной. Эта скованность была, по-видимому, от природы, да и профессия наложила отпечаток.

— Извините, что не встретил вас лично. Но так лучше. — Вырубов завел его к себе в кабинет, где царил бы унылый минимализм, если бы не ярко-зеленые пластиковые стулья и фотообои с видом Амстердама — набережная канала в расплывчатых слезливых пятнах фонарей. — Мы разместим вас в служебной квартире. Здесь недалеко. Меня проинформировали, что вас интересует, — у Владимира собрались лесенкой морщины на лбу — больше никаких мимических излишеств он себе не позволял, и Олег уже с некоторой тревогой наблюдал за его каменным лицом. — Но проблема в моей занятости. Я вряд ли смогу уделить вам много времени. Вам, вероятно, захочется поехать в Утрехт. Но сперва придется сообщить о ваших перемещениях местным. У нас в 2013 году избили дипломата, советника, в собственной квартире, на глазах его детей. Причем — полиция. Якобы поступил сигнал, что он плохо обращается со своими детьми.

— А дипломатическая неприкосновенность?

— Ага. Чихали они… Отправили его на ночь в участок, утром отпустили безо всяких извинений. Наши, конечно, ноту им, да это как мертвому припарки.

Ермилов подумал, что идея ехать под дипломатическим прикрытием не так уж удачна, более того, диппаспорт сковывает по рукам и ногам определенными условностями. Необходимо сообщать в МИД Нидерландов о перемещениях по стране, а значит, велика вероятность, что за Олегом могут пристально наблюдать местные контрразведчики. Когда он будет читать газеты в местной библиотеке — это еще полбеды, а если ему придется предпринимать что-то более энергичное…

— Владимир, вы, наверное, поняли, что мне необходим выход на тех, кто задерживал Макгрегора.

— Полиция? — снова наморщил лоб Вырубов. — Ну есть у меня человек… Однако же вас интересует полиция Утрехта. Макгрегора ведь там задерживали, причем в 1994 году, что очень здорово усложняет ситуацию. Ладно, я попробую… А газеты просмотреть вы можете и в Гааге. В Королевской национальной библиотеке. Это на Принца Виллема-Александра. Проблема в том, что вы не знаете нидерландского. Можно попросить посла, чтобы выделил вам сопровождающего.

— Того тоскливого атташе? Чтобы все знали, кто я и что?

— Олег Константиныч, Степан человек толковый, я его проинструктирую, и он вам просто будет переводить, не задавая лишних вопросов. И болтать не станет.

— А если придется встречаться с вашим человечком?.. — улыбнулся Олег. — Тоже Степана позовем переводить?

— Ни в коем случае! Мне бы не хотелось, чтобы вы с ним встречались с человечком, — он поднял к глазам руку с часами. — Ну решим в процессе. Степан отвезет вас сейчас в квартиру. Располагайтесь, отдыхайте. Уже ночь на дворе.

* * *

…Ночная Гаага померещилась декорациями к сказкам Андерсена. Летняя жара под тридцать градусов не вязалась со старинной архитектурой. Здесь бы уместнее был снег, метель, а в окошке под крышей куст красных роз…

В открытое окно машины пахло раскаленным современным чистым городом, с привкусом кофе, копченого угря и картошки фри.

— Завтра утром я отвезу вас в библиотеку. Владимир Иваныч попросил сделать перевод каких-то газет, — Степан передал ключи от квартиры Ермилову. — Я так понимаю, вы не дипломат?

— Владимир Иванович рекомендовал мне вас как человека немногословного, — прозрачно намекнул Олег, испытывая неприязнь и к Степану, и к офицеру безопасности. Он-то ведь не на прогулку сюда приехал.

— Андрей Сергеевич, я ничего и не спрашиваю, — пошел на попятную Степан, называя Олега тем именем, под которым тот приехал в Голландию. — Я с удовольствием вам помогу. Вы знаете, я не так давно здесь… И довольно тяжело.

Он припарковал машину и вышел с Олегом вместе на тротуар у шестиэтажного дома. Стеклянная дверь подъезда светилась изнутри уютно, сбоку от нее была панель кнопок домофонов в каждую квартиру.

— Жена со мной не поехала. Она с нашим маленьким сыном осталась в Москве. Как-то тоскливо. Работа рутинная, не слишком интересная. Вокруг нет никого, с кем бы поговорить…

Ермилов встревоженно на него посмотрел. И Степан, заметив этот взгляд, улыбнулся вымученно:

— Да не берите в голову. Иногда охота кому-нибудь пожаловаться. Ваша квартира на третьем этаже. Девятая. — Он достал из багажника несколько пакетов. — Владимир Иванович распорядился купить вам продукты на первый случай, чтобы не бегать ночью. Вы и города не знаете.

— Спасибо. Хотя я не такой беспомощный, как может показаться на первый взгляд, — улыбнулся Ермилов дружелюбно.

Поднимаясь по лестнице, Олег прикидывал, кому лучше сообщить о состоянии Степана, чтобы не дошло дело до греха. Такие потерянные ребята могут стать легкой добычей для вербовки. Он явно психологически не готов к дипломатической службе, и Ермилов как контрразведчик не мог пройти мимо. Он сталкивался с результатами подобного равнодушия. Ничего, Степану и на Родине найдут место, скажем, в министерстве, поближе к жене и ребенку. Так всем будет спокойнее.

В казенной квартире пахло моющими средствами с лимонной отдушкой. Через большое французское окно до пола в единственной комнате хорошо просматривались окна квартиры напротив с фальшбалконом и такими же огромными окнами. Олег, прежде чем включил свет, успел разглядеть вальяжного господина в махровом халате в доме через дорогу. А когда зажег свет, поторопился задернуть шторы, чтобы самому не стать объектом досужего наблюдения.

Он сел на диван и пожалел, что здесь работает не Руденко, а этот индифферентный Вырубов. Стоит ли от него ждать помощи? Но проявлять инициативу в чужой стране, без знания местных особенностей слишком опасно, даже с дипломатической неприкосновенностью.

Дабы не терять время, Олег взялся изучать карту Утрехта. Он взял ее у Вырубова, предпочитая бумажный вариант электронному. Включив обнаруженный на маленькой кухне электрочайник и сделав себе бутерброд с местным сыром на хрустящем багете из продуктов, купленных Степаном, Олег путешествовал по бумажным улицам, переулкам и каналам.

Ермилов догадывался, что придется прошвырнуться на место преступления 1994 года, если Вырубов выведет на тамошних полицейских и те согласятся помочь, разумеется, не безвозмездно.

Олег так и уснул, укрывшись картой вместо одеяла.

* * *

Внутри Королевская национальная библиотека напоминала то ли космический корабль, то ли внутренности компьютерного процессора, обшитого белыми перфорированными металлическими панелями.

Степан оживился, когда из-за московского гостя пришлось оторваться от ежедневной монотонной жизни посольства и заняться другой деятельностью с флером секретности. Он с энтузиазмом листал газеты за 1994 год. Взяли все издания за период с конца мая по начало июня, искали любые упоминания о представителях «тартановой армии».

Нашли в газете «Аглемейн дахблад» крошечную заметку. Ежедневная газета с почти полумиллионным тиражом написала о крупной драке с местными хулиганами. Корреспондент выражал удивление, куда делись все хулиганы, — задержали только шотландцев. На «поле боя» остался лежать труп голландца. Как узнал дотошный корреспондент, добравшись до санитара морга и получив анонимное интервью, погибший одет был в лохмотья. Больше всего напоминал бомжа. «Почему бездомный примкнул к голландским хулиганам? — задавался вопросом журналист. — Попал под раздачу случайно?» В конце заметки корреспондент обещал продолжить расследование в следующих номерах газеты.

М. Макгрегор обрел более четкие контуры — журналист назвал полное имя — Маркас Макгрегор. Именно его полиция подозревала в убийстве. При нем нашли самодельный нож наподобие мачете. Именно таким оружием зарубили бездомного.

«Любопытно, как он провез через границу мачете, — размышлял Ермилов, глядя на заметку на незнакомом нидерландском языке. — В багаж сдавал, что ли? Все равно странно».

Однако как ни искали «продолжение» Олег и Степан (просмотрели аж до конца года подшивку), ни слова о Макгрегоре. То ли главный редактор издания не счел эту тему интересной для читателей, то ли журналист охладел к теме, то ли его попросили сбавить обороты.

Стоило попытаться найти журналиста и переговорить с ним. Однако Ермилова сковывало незнание нидерландского языка. Задействовать Степана, значит, посвятить его в детали, а это исключено.

— На сегодня все? — догадался Степан, сникнув. — Хотите я вас отвезу на пляж? Сейчас довольно редкая возможность искупаться в Северном море. Жаркая погода стоит уже давно. Водичка градусов девятнадцать. Я позавчера купался. А на пирсе можно и перекусить. Там отличная картошечка фри и селедочка с луком.

— М-м, — воодушевился проголодавшийся Олег. — Поехали.

Схевенинген — курортный район Гааги на берегу Северного моря. Песчаный пляж, несмотря на рабочее время, был заполнен отдыхающими. Жидкое серебро накатывающих волн вызывало сонливость. Ермилов искупался, слегка продрог и, греясь на солнышке, засмотрелся на ажурный, похожий на вокзал гранд-отель «Amrath Kurhaus», стоящий прямо на берегу.

Зазвонил телефон, оставленный в кармане брюк. Дозвонившийся Вырубов попросил вернуться в посольство:

— Возможно, удастся организовать интересную встречу, о которой вы просили. Ну поговорим при встрече.

Подставив лицо солнцу, стоя в шлепающих по ногам освежающих волнах, Ермилов не хотел думать ни о каких болельщиках, боевиках, «Белых касках». Так бы и замер изваянием на берегу Северного моря, но разыгрался нешуточный аппетит. Степан тоже проголодался, и они переместились в небольшое кафе тут же, на берегу. И почти по-студенчески выпили старого женевера, напоминающего джин, и закусили селедкой с луком.

Олег переместился вместе с пластиковым стулом в тень от большого белого зонта и, поглядев на залитое солнцем море, пожалел, что нет рядом Наташки. Она, наплевав на возрастные условности, наверняка сейчас строила бы вместе с пятилетними местными пацанами песчаный замок. Ну и Люська (куда без нее) с удовольствием загорала и купалась бы и женевера хлопнула бы рюмашку за компанию…

* * *

В посольстве Вырубов уединился с Олегом в своем кабинете, отослав куда-то Степана.

— Мой знакомый из местной полиции Джаап де Йонг нашел среди своих связей подходящего человека в Утрехте. Мы поступим так: вы поедете в Утрехт со Степаном, а там уже отправитесь на встречу в одиночестве. Такие дела, как вы знаете, не терпят свидетелей. Возможно, за вами увяжутся местные контрразведчики, надо будет «хвост» скинуть. Я не могу рисковать своими наработками. Тут не так просто с кем-то законтачить. И не слишком много рычагов воздействия. О моральной стороне дела в Голландии и говорить не приходится — шантажировать «порочащими связями» практически бессмысленно, как и наркотиками или алкоголем. Здесь это в порядке вещей. А вот на пристрастии к марихуане — это другое дело. Говорят, не вызывает привыкания… — он хмыкнул. — Еще как вызывает. Так вот, мой приятель — «торчок». Сидит на легких наркотиках, и каждый евро для него особо ценен.

— Полицейский? — Олег присел на подоконник и поглядывал на красивую лужайку перед особняком посольства.

— Как я понял со слов де Йонга, его приятель Пим Баккер тоже любитель травки. У них сейчас в полиции проводится централизация, ну вроде как у нас. Ведется активная работа с населением. Де Йонг, покуривая травку в кофешопе, где мне пришлось с ним встречаться однажды, рассказывал, посмеиваясь, что он вынужден пить чай с пожилыми жителями его района, а еще встречаться с молодежью на безалкогольной вечеринке в рамках программы социализации полиции. Марихуану продают только по пять грамм в сутки. Покупают с паспортом. А де Йонг курит либо weed, либо hashish. На развес, ну и гашиш соответственно. Это уже для опытных пользователей, если можно так выразиться. Потяжелее наркотик. Ему хочется больше, он идет на уловки. Короче, деньги ему нужны. А принципы растворяются вместе с дымом марихуаны под потолком очередного кофешопа.

— Короче, разврат процветает, — заключил Ермилов. — Так я с де Йонгом встречусь или сразу с Баккером?

— С де Йонгом. Он подъедет в Утрехт. Туда добираться минут сорок. Встретитесь там у здания собора. Он самый большой во всей Голландии, не промахнетесь. С огромной готической башней. Если под башней пройти в арку, попадете на берег Аудеграхта. Сядете на прогулочный кораблик. Главное, как я уже говорил, провериться, чтобы за вами не наблюдали.

— А вы где будете?

— Здесь, — даже слегка удивился Вырубов. — Во-первых, у меня катастрофа со временем, а во-вторых, если я высунусь с вами в Утрехт, за нами точно будет «хвост». Оторваться гораздо сложнее. А так, вы едете на экскурсию, на ознакомительную экскурсию. Собираетесь работать в посольстве в консульском отделе, и вполне логично ваше любопытство к местным достопримечательностям.

— Это на случай ареста? — догадался Олег.

— Ну не дай Бог! — Вырубов суеверно постучал три раза по столу. — Джаапу я объяснил в общих чертах, что вы ищете фото М. Макгрегора, задержанного в Утрехте весной 1994 года. Я в большей степени рассчитываю, что он разживется фотографией в архиве полицейского участка, через работающего там Баккера. Во всяком случае, сам Джаап на это рассчитывает.

— Как с ним расплачиваться за услугу?

— Это наши с ним дела, — отмахнулся офицер безопасности. — Купите ему женевер, он любит jong — это молодой джин, большая, надо сказать, гадость — с лимонным или ежевичным привкусом.

— А с Баккером?

— То же самое. Ограничьтесь выпивкой. Об остальном я позабочусь позже сам.

— Условия контакта?

— Он будет ждать на причале, в клетчатой коричнево-белой рубашке с коротким рукавом и с синей бейсболкой в руках. Помятый такой тип с жеваным смуглым лицом. Английский он знает. Так что справитесь. Скажете: «Извините, вы не знаете, где можно сесть на экскурсионный кораблик? Я плохо знаю город». Он ответит: «Я и сам собираюсь прокатиться на кораблике, хотя и живу в Утрехте всю жизнь».

* * *

Джаап произнес в ответ парольную фразу в точности, как и обещал Вырубов. И физиономия у него была как печеное яблоко, и бейсболка в руках, и маленькие веселые глазки, как у хомяка.

Но Ермилова никак не отпускало напряжение. Он поставил велосипед около кирпичной стены дома, покрытой зеленым налетом от сырости вблизи канала. Здесь чуть обдувало ветерком, и Олег только сейчас почувствовал насколько вспотел. Гонки на велосипедах — это явно не его конек. А пришлось…

В центр проезд на автомобиле в Утрехте закрыт. Этот университетский городок скорее велосипедно-пешеходный, принадлежавший когда-то Римской империи и такой же древний, как она. Но Римская империя пала, а городок остался.

Уже от Гааги за ними увязалась синяя «БМВ». С полдороги ее сменило красное «Пежо». И оно вело их до пригорода Утрехта, затем снова появилась синяя «БМВ».

Ермилов не говорил о преследователях Степану, сам наблюдал за ними через боковое зеркало заднего вида. Он порадовался, что дальновидно изучил карту Утрехта и, когда подъехали к условной границе центра, попросил атташе:

— Степа, ты подожди тут. А мне надо пройтись. Зайди в кафе, посиди, не маячь в машине. Веди себя естественно, отдыхай. А я позвоню, когда буду на подходе.

У атташе хватило ума не задавать лишних вопросов.

Ермилов взял напрокат велосипед и несколько минут ехал восьмеркой, «весело рулем крутя», вспоминая, как на этом звере кататься.

В итоге он справился с техникой и покатил по улицам старого города, представляя не без ехидства, что преследователям придется тоже пересесть на двухколесный транспорт, не бежать же на своих двоих за велосипедом. Да и заметить легче велосипедиста, увязавшегося следом. Ермилов ехал, одновременно восстанавливая карту города в памяти и сетуя на местную дороговизну. Десять евро за прокат велосипеда и пятьдесят залог — это уже слишком. Но пришлось раскошеливаться, не слишком рассчитывая на возврат залога, вернее, на то, что удастся его забрать. Олег не знал, как сложатся сегодняшняя встреча и маршрут перемещений по городу. Пока ему предстояло оторваться от преследователей. Когда ему удалось уехать от одного, возник другой — они-то город знали прекрасно, но не ожидали таких же познаний в картографии от Олега, в итоге он финишировал в гордом одиночестве.

Джаап панибратски схватил Олега за локоть и потащил к небольшому кораблику, покачивающемуся на зеленоватой воде канала, шлепающему бортом о кранцы причала. Вездесущие туристы-китайцы уже заполнили палубу и почти все пластиковые сиденья заняли. Ермилов и де Йонг прошли на корму, цепляясь за разноцветные зонтики китайских дамочек в однотипных брючках и блузках наподобие детских распашонок.

По виду Джаапа было ясно, что он не намерен разговаривать на корабле и выжидает чего-то. Ермилов не стал форсировать события. Именно сейчас пришла в голову непрошеная мыслишка: «А что скажет Плотников по поводу нынешней самодеятельности?» В надежде все же заполучить фото шотландца Олег решил сообщить в Москву уже после встречи в Утрехте. И в конце концов, от Вырубова помощи, по большому счету, — ноль. Выпихнул из лодки — выплывешь, твое счастье, нет, говори, что поехал на экскурсию. И смех и грех.

— Мы долго будем кататься? — Олег чуть склонился к де Йонгу, ощутив исходивший от него чуть сладковатый запах марихуаны.

— Скоро будем на месте, — уверенно заявил полицейский.

Минут через десять лодка втянулась в ту часть старого канала, куда выходили в старину складские помещения торговцев под их же домами, стоящими выше складов на целый уровень, метра на три. Каналы в Утрехте копали ниже улиц, чтобы избежать подтопления.

— Пошли, — вдруг поднялся со своего места Джаап и двинулся к рулевой рубке. Так целенаправленно, что Олег еле поспевал за ним, испытывая легкое неприятное головокружение от покачивания кораблика на волнах, которые порождал сам кораблик, а они отражались от зеленоватых стен складов.

Неожиданно кораблик сбавил ход, китайцы загомонили взволнованно, а де Йонг сделал жест следовать за ним.

Пришлось сходить, хотя кораблик даже не пришвартовался, только притерся на малом ходу к стенке с кранцами. Вошли сразу в арку бывшего склада — последние годы стало модным делать квартиры в помещениях складов или кафе. Это на ходу рассказал де Йонг.

Сырость охватила их, запах гнили и плесени. «Что за удовольствие жить в таких условиях?» — Олег тронул стену, проходя мимо, на пальцах остались холодные даже в такой жаркий день капли. Камень под ногами перешел в ярко орнаментированный кафель с тюльпанами по центру каждой плитки. Ермилов был напряжен и невольно отмечал все детали обстановки и происходящего.

Они уткнулись в стеклянные раздвижные двери, какие устанавливают на балконах. Никаких замков, никаких опознавательных знаков — номера квартиры, дверного звонка. В глубокой тени горели голубоватые круглые светильники. По-видимому, это все же была квартира, но Олег засомневался, что это владения де Йонга или Пима Баккера. Он не исключал, что это полицейская конспиративная квартира. И значит, тут могут быть и записывающие устройства — видео и аудио. А ему не надо ни видео, ни аудио. Тревожно забилось сердце. Олег остановился.

— Мистер де Йонг, давайте на минутку переведем дух, и вы мне растолкуете, куда мы движемся и где ваш приятель?

— Баккер, что ли? Так за этой стекляшкой. Где ему еще быть? Сидит и вискарь небось посасывает. Если вы опасаетесь, напрасно. Это наша служебная квартира, мы обставили все как встречу с агентом. Нас тут никто не потревожит.

— А вы должны будете отчитаться об этой встрече? — намекнул Ермилов.

— Только на бумаге. Никаких записей не ведем. Наши агенты — народ нервный. Если только прижать хотим, перед дружками стукачом выставить, тогда видео снять можно. Не беспокойтесь. Мы с вашим другом давно общаемся, нет резона мне его подводить.

Де Йонг по-хозяйски потянул дверь вбок, и она с мягким шуршанием отъехала, выпустив изнутри запахи сигаретного дыма и перегара.

Квартира-студия — новомодное нынче изобретение либо для одиноких, либо для людей без комплексов, разве что туалет сообразили сделать отдельно. Впрочем, им есть куда стремиться…

В центре большой комнаты стоял круглый красный кожаный диван, на котором полулежал мужчина средних лет с пшеничными встрепанными волосами. В одной руке он держал стакан с виски, в другой сигарету.

— Джаап, ты вечно опаздываешь! Сегодня меня ждет Клазина. Она будет визжать на весь квартал, если я задержусь. Глаза выцарапает. Ты же знаешь, какая она ревнивая, — говорил он по-голландски.

Разумеется, Ермилов ничего не понял и занервничал. Но де Йонг тут же заговорил с Баккером по-английски:

— Слезь с дивана и плесни нам с господином своего пойла.

— Кстати, — спохватился Олег и достал из пакета бутылку женевера. Он поставил ее на белую барную стойку, айсбергом торчавшую посредине студии. Над ней висели вверх тормашками рюмки, отражая свет круглых желтых светильников, часто покрывающих потолок.

— Вы хотели узнать о том шотландце? — вдруг сразу, не мешкая, приступил к делу Баккер. Он сел на диване, поставив стакан на пол. Его близко посаженные синие глаза смотрели трезво и внимательно. — Я помню эту историю. Да. Не удивляйтесь. Она в самом деле не могла не запомниться.

— Чем же так запала в душу? — с усмешкой спросил его де Йонг.

— Думаю, он не убивал того бомжа. Труп подсунули. Он был не свежий, дня два уже как его зарезали. Это показало вскрытие. Но я бы вообще не хотел влезать в эту историю.

— Да мне всего-то и нужна его фотография. Шотландца ведь фотографировали, когда привезли в участок?

— Разумеется. Вот только все материалы дела тю-тю.

— В каком смысле? — Ермилов не совсем понял жаргон полицейского.

— Увели, забрали, изъяли — понимайте как хотите.

— Кто? — Олег испытал волнение, понимая, что теперь уже не просто напал на след, но и впереди замаячила фигура шотландца, то и дело вполне четко показываясь из тумана то одной частью тела, то другой. Ермилов нервно усмехнулся, подумав, что его сравнение не слишком удачное. То, что он ищейка — да, но видеть некоторые части тела Макгрегора он вовсе не жаждал.

— Думаю, что это тот же джентельмен, который ходил в участок, как к себе домой, и, как нежная мамка, навещал шотландца.

— На каком основании вы его пускали?

— Ха! — сказал Баккер. — Кто англичанам что-то запретит? Тем более он сказал, что из посольства. Обязаны пустить.

— Так он же англичанин, а не шотландец, — резонно заметил Олег.

Баккер махнул рукой с тем выражением лица, что Ермилов не стал уточнять, что он имел в виду.

— И что он делал, этот англичанин? Разговаривал с вашим руководством?

— Нет, только с болельщиком. И довольно подолгу. Этакий хлыщ. Весь из себя франт! С перстнем, как лорд какой-нибудь.

— С каким перстнем? — насторожился Олег.

— С белым камнем. Как огромный жемчуг, что ли. Наверняка педик, раз цацки нацепил. У нас их тут развелось немерено последнее время. Нет на них наших прадедов… То ли дело моя Клазина.

— Мистер Баккер, а вы можете описать его внешность? Англичанина, — у Олега возникло ощущение, что его собственный кадык провалился к нему в горло и застрял. Неужели?..

— Высокий, моложавый, да и не старый в самом деле. Со светлыми глазами, неприятными, надо сказать. Смазливенький, бабы таких любят. Руки такие крепкие, с длинными пальцами. Я почему их и запомнил — из-за перстня, он в глаза бросался.

«Моложавый? — удивленно подумал Олег. И тут же сообразил: — Был же 94-й год! Сейчас он постарше меня, ему уже около шестидесяти. Черт возьми! Это же Линли! Вездесущий Ричард Линли — разведчик из МИ6. Вот это поворот! И фото именно он забрал — это факт, так как обработал Макгрегора и тот стал агентом МИ6».

Уже попрощавшись с полицейскими и выйдя на поверхность из сырого подвала на солнечные улицы Утрехта, Олег продолжил размышлять в надежде различить сквозь дымку времени события более чем двадцатилетней давности.

Велосипед Ермилов брать не стал, догадываясь, что в Москве не получит материальное возмещение за эти оперативные траты, а получит очередной выговор за самодеятельность. Пришлось идти пешком до того места, куда смог бы подъехать Степан, чтобы его забрать.

Олег возвращался вдоль канала — так хоть чуть было прохладнее. Ветерок охлаждал его разгоряченный лоб.

«Линли уже должен выйти в тираж, — с раздражением думал он. — В крайнем случае, остаётся на службе в качестве многоопытного консультанта. Он был связным у нашего предателя старлея Иванова в Болгарии в конце семидесятых, он вербовал Дедова и Серова, — Олег даже остановился. — Или вербовал Линли другой, а Линли выступал одно время в качестве куратора? А нет ли связи с тем, чем я занимаюсь теперь, и тем, что с меня потребовали объяснительную относительно Кадровика? Макгрегора вербовал также Линли. Да нет, прямой связи тут нет и быть не может, — успокоил себя Ермилов. — Просто этот черт Линли очень продуктивный товарищ. И удачливый. Жаль нельзя поделиться с Плотниковым соображениями насчет Кадровика Серова. Хотя для дела Макгрегора это ничего не дает. Нужно фото».

Ермилова не оставляло ощущение, что истории с Кадровиком и с шотландцем как-то незримо соединены — и дело не только в связующем звене «Линли» — их, если так можно выразиться, «молочной мамке» (окармливал и того и другого, и кстати, примерно в один и тот же период времени). В любом случае понять это можно, лишь добравшись до Макгрегора.

Степан весь извелся, ожидаючи. «Все глазоньки проглядел», — увидев взволнованного атташе, Олег вспомнил фразу из древнерусской литературы, которую штудировали с Наташкой.

Однако, несмотря на волнение, Степан купил для полковника сэндвич с ветчиной и сыром и крокеты с телятиной — типичный местный перекус. Олег вдруг понял, что и в самом деле проголодался.

Вернувшись в Гаагу, он решил проявить инициативу, не ту, которая наказуема, а боевую, контрразведывательную. Он подрядил Степана отыскать в адресном справочнике координаты журналиста, писавшего о Макгрегоре и обещавшего продолжение журналистского расследования — Гирда Хаанка. И атташе нашел. По счастью, жил Гирд в Гааге.

Из местного кафе Ермилов позвонил ему, убедившись сперва, что никто не притащился за ним в кафе и не станет проверять, куда звонил «дипломат».

— Мистер Хаанк, я ваш коллега из болгарской газеты «Болгарский экспресс», — Олег имел уже опыт и несколько лет назад изображал журналиста, военкора. — У меня задание от редакции. Мы делаем любопытное исследование о фанатском движении. Собираем во многих европейских странах факты — положительные эпизоды и отрицательные. После Голландии я еду в Великобританию и так далее… Вы не могли бы со мной встретиться? Я читал вашу статью 94-го года и хотел бы просить у вас разрешения использовать некоторые материалы. Извините, забыл представиться: Димитар Бойчев — обозреватель.

— Мистер Бойчев, да я в принципе не против, только это уже давно было. И есть некоторые обстоятельства…

— Ну пожалуйста, не отказывайте, мне не к кому обратиться. По этой проблематике я ничего больше не нашел.

— Почему же… у нас тема болельщиков востребована, футбол мы любим, — мялся Гирд. — Хорошо. Встретимся в кафе, — он назвал адрес. — Я подберу материалы. Но просьба — на меня при написании статьи не ссылаться и на издание, где я работаю, «Аглемейн дахблад», тоже.

— Без проблем, выполню все ваши пожелания. Только вот хорошо бы и фотографии с того матча, но не те, что вы уже публиковали, чтобы у меня не было проблем с авторскими правами.

Журналист Хаанк оказался румяным здоровяком, приветливым и охочим до пива, в футболке с надписью «Я люблю жизнь». Уж в этом, глядя на его цветущий вид, не оставалось сомнений. Ермилов заказал ему (за свой счет, разумеется) две кружки пива, светлого и темного, и Гирд их смешал в собственном желудке минут за пятнадцать, пока они общались. Ермилов было достал блокнот и ручку, вознамерившись записывать, но Хаанк выложил на барную стойку флэшку и щедро разрешил:

— Забирай и не заморачивайся. Это дела давнишние. Сейчас не актуально ни для меня, ни для газеты. А тогда мне даже пытались угрожать. Приходил какой-то тип, верткий такой голубоглазый проходимец, и пытался угрожать, хотел отобрать все наработки по Макгрегору. Но я умудренный жизнью. Спрятал у Марджи. Не впервой. И как показали дальнейшие события, я не зря суетился. Квартиру мою ограбили, забрали все материалы без разбора. А потом этот проходимец каким-то немыслимым образом повлиял на моего шефа, и тот уже велел мне отдать все материалы. Я сказал, что уничтожил их. Отвязались. А шотландец исчез. Мне мой источник из полиции сообщил: ни суда не было, ничего.

— Думаешь, откупился? — с пониманием спросил Ермилов, пряча флэшку в карман.

— Учитывая появление того типа, думаю, задействовал связи. Макгрегор — он же из какого-то именитого рода или клана. Я не слишком разбираюсь в их дворянских титулах. Но помогали ему активно, и дело тут не только в деньгах.

В посольстве Олег устремился в секретную часть и открыл флэшку на компьютере, не имеющем выхода на просторы интернета. Он сразу стал отсматривать фотографии — их тут оказалось предостаточно. Ермилов испытал некоторое разочарование. Придется показывать Евкоеву их все.

Правда, на одной из фотографий был болельщик, похожий по описанию на шотландца.

Ермилов отправил полученные материалы в Москву диппочтой, не исключая, что после его ухода от слежки в Утрехте (хоть и деликатного, не должного вызвать подозрения) на границе его могут притормозить и, наплевав на конвенции (а последнее время они для европейцев и американцев все больше становятся пустыми условностями), обыскать. Пускай потом русские шлют ноты и возмущаются сколько угодно, а дело-то будет сделано.

Олег сообщил шифрограммой Плотникову, не детализируя, что отправил фотоматериалы вализой и сам вылетает первым же рейсом.

* * *

Евкоев опознал Макгрегора без промедления и сомнений.

— Вот этот Джимми, — указал он на длинноволосого, запечатленного кричащим в мегафон что-то, стоящего среди толпы. — Только тут он моложе намного.

Рашид с подозрением и уважением поглядел на полковника Ермилова.

— Может, он ваш человек на самом деле? — спросил Евкоев. — Как вы раздобыли его фотографию?

Олег промолчал, а сам подумал: «Хотел бы я, чтобы он был нашим человеком, будучи агентом МИ6. Вот Линли «обрадовался» бы».

Ермилов рассказал Плотникову о том, что Линли буквально преследует его, то и дело сводит их судьба то очно, то заочно, и это удивительно.

— Разве так бывает? — риторически спросил Олег.

— Вы примерно ровесники, работаете в русле противодействия друг другу. Что тут, в общем, удивительного? Я думаю, с твоей персоной у него связаны не менее волнительные и неприятные впечатления, — привычно, как он умел, разложил по полочкам Петр Анатольевич. — Но ты мне зубы не заговаривай! Твои действия в Голландии бессистемны, бессмысленны и просто банально рискованны, — Плотников потряс перед носом Олега его же рапортом. — Если бы не результат… Между прочим, когда ты уехал, я тоже подсел на тему о твоем болельщике и добавил, так сказать, лыко в строку. Вычитал, что был такой футболист шотландской сборной — Джимми Мюррей. Он в 1958 году забил первый гол за сборную на их первом чемпионате мира. Думаю, наш Макгрегор в честь него псевдонимчик взял. Ладно, домыслы в сторону. Теперь по делу. Надо бы обработать Горюнова. С его-то связями на месте бывшей службы ему не составит большого труда заполучить шотландца. Горюнов, кстати, успешно реализовался по тому абреку, который тебя едва не укокошил. Так что Петр Дмитрич теперь твой должник.

Ермилову не нравилась перспектива упрашивать Горюнова о помощи, но глодало любопытство, как он «реализовался» и нельзя ли с его реализации поиметь галочку и для их Департамента. Все-таки Ермилов причастен к успешному задержанию Хамеда.

Горюнов сам охотно откликнулся и наведался в дом-два. Поразглядывал добытую фотографию Макгрегора и заключил:

— А ты упертый тип, Ермилов.

— Ты выражаешься, как моя жена, — усмехнулся Олег. — Кого ты там прищучил в мое отсутствие?

— Подручных Хамеда. Двоих в сельской местности уничтожили под Владикавказом, одного в самом городе. Есть у меня человек в Сирии. Любопытный дядька. Жаль, нельзя вас познакомить. Хотя… — Петр мечтательно заложил руки за голову, откинулся на спинку стула, словно лежал на шезлонге и пялился на безоблачное небо. — Давай свою фотку и описание Макгрегора.

— А официальный запрос в СВР?

— Можешь и официальный. Так даже лучше, но и я лично кое-кого попрошу.

90-е годы, Шотландия — Голландия

Его звали Котом даже близкие. Диким шотландским котом. Особенно после того как он года два назад подобрал на дороге пятинедельного котенка. Мать его то ли погибла, то ли котенок потерялся. Дикие кошки приносили по шесть-восемь котят. Этот был явно последышем. Слабый, еле стоящий на лапах, с уже желтыми, а не голубыми глазами, какие у них бывают первые недели. Его назвали Максом, отчасти из-за созвучия с именем хозяина…

Маркас ходил из комнаты в комнату своей квартиры в Глазго, собирая вещи и кидая в спортивную сумку. Он собирался съездить в Голландию вместе с болельщиками сборной, планируя оставить Макса соседке.

Было холодно. Здесь, как и в большинстве квартир в Шотландии, традиционно устанавливали батареи не у окон, а в коридоре и у центральных стен.

И Макс бродил по квартире в тоске, предчувствуя отъезд хозяина. Он-то привык шляться по окрестностям замка вместе с Маркасом. Воспринимал его как вожака их тандема. Бегал за ним как собачонка. А теперь тосковал безгранично. Скреб когтями стену у батареи, наверное, от скуки или искал там спрятанное от него живое солнце…

Разругавшись с отцом окончательно, Маркас уехал в город и слышать не хотел о будущей работе в правительстве. Тоска зеленая. И волосы он стричь не намеревался, желая походить на своих кумиров — болельщиков «Рейнджерс» конца семидесятых.

Макгрегор только отрастил волосы прежней длины, как до армии. Это была его инициатива пойти служить, после того как бросил юридический факультет университета. И такое решение слегка смягчило гнев отца. Он даже поспособствовал Маркасу попасть в шотландский гвардейский полк британской армии, в 1-й батальон, базирующийся в Каттерике в Северном Йоркшире.

Маркас с легкостью прошел отборочный и подготовительный курсы и стал красоваться в берете цвета хаки на сине-красной подкладке и с эмблемой шотландского полка. Он прыгал с парашютом, стрелял, бегал, и все это ему нравилось до тех пор, пока к нему не начали подкатывать странные люди в штатском. Его вызывали в штаб 2-й роты и там то один, то другой англичанин расспрашивали его о семье, об интересах, о причинах поступления на контрактную службу и причинах, почему бросил университет.

Маркас как-то сразу заподозрил неладное, отвечал односложно, не увлекаясь деталями своей биографии. Ему шепнули сослуживцы, что такие подходы делают обычно люди из разведки, и предостерегли от опрометчивых шагов. «Ты же не хочешь стать предателем своей родины?» — было сказано ему.

Он не хотел, особенно памятуя о клане Кэмпбеллов. Они продались англичанам еще в XVII веке и предали Макдональдов, у которых ели, пили, гостили, а потом перерезали всех, кто оказывал им внимание и чудеса гостеприимства. Шотландцы помнят. И до сих пор в Гленко, где произошла резня, в отелях и пабах висят таблички с предупреждением: «No Campbells».

«В конце концов, я не в рабстве», — решил Маркас и позвонил отцу, попросив сделать все, чтобы удалось безболезненно разорвать контракт.

Тогда Маркас еще терпимо общался с отцом, хотя Руэридх уже пытался потихоньку закручивать гайки в отношении своего отпрыска. Брошенный университет вызвал разочарование у Руэридха. А теперь и армия… Хотя в данном случае он в глубине души был даже доволен, что сын возвращается домой. Сам попросил о помощи, наверное, присмирел.

И в самом деле, сбежав из армии, Маркас либо сидел в своей комнате в замке или шлялся по горам и пустошам вместе с котом. Эта его пришибленность радовала родителя.

Маркас стрелял по тарелкам, то со свистом вылетавшим из машинки вверх, то катившимся по земле, имитируя улепетывающего зайца.

В такие моменты Макс садился позади хозяина, умывался лапами и снисходительно поглядывал из-под большой лапы за улетающими тарелками.

Затишье длилось недолго. Маркас стал все чаще уезжать из дома, отсутствовал по нескольку дней, отпустил волосы до плеч, стал одеваться как бандит из подворотни, обзавелся тяжелыми высокими ботинками, какие любят носить неформалы и нацисты.

Он долго скрывал от своих друзей из группировки болельщиков, что он Макгрегор.

Называл себя Джимми Мюррей в честь великого футболиста, и никто не задавал лишних вопросов, пока в журнале не напечатали его фотографию с отцом в кабинете Макгрегора-старшего в их родовом замке. Маркас с прилизанными волосами, собранными на затылке в хвостик (компромисс с отцом), в пиджаке и килте, сшитом их портным из родового тартана «охота». Он так ему шел. И прислуга охала и восторгалась молодым графом Макгрегором.

Впрочем, страшное не случилось. Парни из их группировки фанатов кормились из его рук, и никто не хотел отказываться от подачек графа, наплевав на идейные нестыковки. Ну не рабочий он! А пьет как докер из Абердина, дерется как самый отъявленный хулиган из рабочих районов Глазго с пивного завода «Scottish Courage». Хотя до того, как все вскрылось, Маркас пытался зондировать почву наводящими вопросами, как бы они приняли представителя шотландской элиты в своих рядах, и они утверждали, что скорее Клайд изменит направление течения своих вод, чем это произойдет. Однако произошло: приняли, смирились, более того, он у них стал одним из главных забойщиков, заводил. Дирижировал речевками, которые кричали на трибунах, подзуживал толпу, изрыгал ругательства в адрес команды соперников и их фанатов.

В Утрехте он и сам не мог понять, что произошло, когда вдруг на них на улице навалились какие-то громилы, экипированные не хуже шотландцев — битами, ножами и арматурой. А потом вдруг крик, вой, и хруст костей сменился гробовой тишиной. И все куда-то делись, а остались только несколько шотландцев около трупа синего незнакомца, напоминающего видом татуировку человека с синим носом, сделанную на спине Маркаса.

Тут же, пока никто не успел опомниться, налетела полиция. Скрутили шотландцев так, что сопротивляться не удалось, даже если бы они оборзели совсем. Но они растерялись.

Маркас обмяк и совсем не сопротивлялся. Все его существо вопило, что надо бежать, но умом он понимал — от неумолимой действительности, какая на него надвинулась, не убежишь так просто.

Несколько дней прошли как во сне. Его не допрашивали. Забрали личные вещи, ремень и шнурки и посадили в отдельную камеру. Своих друзей он уже больше не увидел и даже не догадывался, что их всех отпустили в первые же два часа после задержания, а он остался один, запертый в участке, подозреваемый в убийстве.

К нему не пришли ни адвокат, ни представитель из посольства. Маркас чувствовал себя мертвецом, шлаком. Он многое передумал за три дня, пытаясь понять, кто он есть в этой жизни? Не убийца — это то, что он знал о себе наверняка.

Рано потерявший мать, воспитанный авторитарным, грубым отцом, требовавшим от него неординарности, но вовсе не той неординарности, какую ему на деле предложил в итоге Маркас — кульбит с брошенным университетом и служба в армии, увлечение фанатским движением, теперь тюрьма в Голландии.

Он никогда не испытывал чувство голода и не нуждался в деньгах. Да и, в общем, не зависел уже от отца. Заработал и в армии, и дед оставил ему часть капиталов и земель. Но тоска Маркаса грызла все эти годы — неприкаянность, пустота царапала изнутри, как Макс, оставшийся у соседки по дому в Глазго.

Вспоминая о коте, Маркас чувствовал себя совершенно несчастным. Если посадят здесь в Голландии, он уже Макса не увидит. У кошек век короткий. А ближе дикого кота никого у Маркаса, по сути, не было.

Когда он дозревал потихоньку до осознания полной бессмысленности своего существования, появился незнакомец в его камере. Лощеный англичанин, красавчик с умными глазами и вычурным перстнем со странным белым камнем на одном из длинных музыкальных пальцев.

— Будем считать, что я ваш адвокат — мистер Трэмпл. Но можете называть меня Джек. Нам стоит познакомиться и даже подружиться.

— С какой радости? — угрюмо спросил Маркас. Его мышцы угрожающе перекатывались на руках и груди — он сидел в душной камере в одной майке и выглядел устрашающе с растрепанными грязными патлами и лихорадочным блеском в глазах, какой бывает у человека, находящегося либо на грани срыва, либо на краю безумия.

— Вы хотите выйти отсюда? — «адвокат» обвел взглядом крохотную камеру с унитазом за невысокой перегородкой и подвесной койкой у квадратика оконного проема. Это окно вовсе и не давало света, а словно бы, наоборот, вытягивало его из камеры. — Впрочем, что я? — сам на себя махнул рукой Джек. — Конечно, хотите. И без последствий, чтобы вашему отцу не пришлось краснеть в очередной раз за сына. Ему уже все поперек горла. Ваши выходки… Вы неутомимы и изобретательны, Маркас. Ваши бы усилия направить в созидательное русло. И потому я здесь.

— Вы из себя не стройте мессию! Говорите прямо, иначе я вовсе не стану с вами трепать языком, — грубо потребовал Маркас.

— Ну я бы на вашем месте не ерепенился, — не меняя интонацию, не поднимая голос ни на полтона, заметил Джек. — Подумайте, хотите ли вы в самом деле выйти? Если это чувство в вас сильно настолько, что вы согласитесь на все ради воплощения его в жизнь, тогда мы и поговорим, — Джек оттолкнулся от стены, которую подпирал в течение всего короткого разговора, и двинулся было к двери.

— У меня дежавю, — остановил его Маркас. — Мне ваши слова чертовски напоминают то, как меня обхаживали в армии, по-видимому, ваши коллеги. Я и тогда не собирался предавать родину, так и теперь не держу в планах.

— Значит, будете сидеть лет двадцать. По худшему сценарию. Никто вас не вытащит, и все апелляции отклонят — это я вам гарантирую. — Джек уже взялся за ручку двери. — И все же подумайте. Речь не идет о предательстве в вашем старомодном восприятии.

Он ушел, не дожидаясь реакции Маркаса. Оставшись один, шотландец схватился за голову — не от отчаяния, а от желания собрать мысли в кулак.

Ощущение дежавю сформировалось в уверенность, что это в самом деле повторилось — к нему снова подкатываются сисовцы. Но только теперь у него нет путей отхода. Когда полностью нарисовалась картина его перспектив в качестве агента МИ6, он захотел узнать детально, каких свершений от него ждут.

Маркас встретил следующий приход Джека с мрачным решительным видом. И Ричард Линли, завербовавший к тому времени не одного агента, скрывавшийся под псевдонимом Джек, понял, что Макгрегор готов к конструктивной беседе. Линли ожидал, что шотландский дворянчик будет истерить гораздо дольше. И то, что парень оказался собраннее и умнее, вызывало у Линли глухое раздражение. Однако он оставался приветливым и спокойно-доброжелательным.

— Я вижу, вы сегодня настроены пообщаться, — весело сказал он. — Представьте, и я тоже. — Он позволил себе сдержанно посмеяться, ровно столько, чтобы его смех не вызвал у собеседника ощущения, что «адвокат» заискивает. — Обсудим вашу линию защиты? — снова усмехнулся Линли. — Ваша задача — только подписать согласие. А дальше дело за нами. Вы выйдете в ближайшие несколько дней, как только мы уладим бумажную волокиту.

— Что я должен буду делать взамен?

— Просто жить, как жили. Ездить со своими сумасшедшими дружками на матчи, драться, но не забывать при этом, что не стоит рисковать своей жизнью, теперь она принадлежит Ее Величеству и Великобритании. Может, придется выполнять мелкие поручения, если команда Шотландии будет выезжать на международные турниры. А также писать кое-какие мелкие отчеты о друзьях вашего отца. — Линли увидел, как скривилось лицо Маркаса. — Ничего компрометирующего и сверхординарного. Простые характеристики на людей — что они любят, чем живут и дышат. Заметки на полях, так сказать. Для вас это пустяк, а нам любопытно.

— Допустим. А дальше? Что дальше? Что я буду с этого иметь? Может, стану сэром?

— Может, — кивнул Линли. — Однако вы получаете главное сейчас — свободу. Для вас было бы выгоднее согласиться на наши условия тогда, в армии. Вы бы находились теперь в более выгодной позиции.

— Да какая тут позиция? Выкрутили руки… Одного не пойму, чего я вам дался? — Он догадывался, что их привлекает его положение в обществе, вернее, Руэридха.

— Мы не интересуемся людьми заурядными. Нас впечатлили ваши показатели тестирования. Причем это касается всех тестов. Особенно нас прельстила устойчивость вашей психики и быстрота реакции, а также успехи в стрелковом деле.

— И где вы хотите, чтобы я их применял? — Маркас чувствовал себя польщенным, хотя понимал, что это очередной финт из обширного набора по охмурению наивных богатых дурачков из высшего общества, к коим Маркаса причислили, но он таковым не являлся.

— Пока это только планы. А на данном этапе нам необходимо, чтобы вы помирились с отцом и восстановились в университете. Окончили его.

— Не знал, что вы улаживаете семейные проблемы, — Маркас снял резинку с волос, огладил себя ладонями по голове и снова затянул в хвост свои сальные патлы. — Почем берете за услуги?

— Натурой расплатитесь, — отшутился Линли, осознавая, что с парнем все не будет беззаботной прогулкой. Выйдя из полицейского участка и вернувшись в Шотландию, он попробует соскочить и, возможно, пойдет на откровенность с отцом, чтобы задействовать его связи, дабы отпрыска оставили в покое. Это может возыметь нежелательное действие для Линли. Он ведь поручится за нового агента. Два-три таких неудачных ручательства — и на карьере можно ставить крест.

Правда, Линли и сам из знатной семьи. Неизвестно, чьи связи окажутся весомее. Но неудачи тяготят его, как слепни коня, ожидающего стартового выстрела и начала скачки.

Он давно нашел средство от такого рода слепней и умел обезопасить себя почти всегда.

— Только вам, Маркас, стоит осознать, прежде чем подписывать, что прикрыться Руэридхом не удастся. Вы же не хотите стать своего рода Кэмпбеллом современности, когда везде в Шотландии станут писать «No MacGregors». Ваш клан — это разбойники, мародеры и авантюристы, но вы нередко преступаете грань, за которой забвение. У вас наверняка в генетической памяти, в крови те времена, когда вы не то что не могли выкрикнуть: «Я из королевского рода», но и не имели права на собственную фамилию.

Он намекал на исторический факт, когда в 1603 году после ссоры с Колкахунами Макгрегоры и Грегоры оказались вне закона, а верхушку клана казнили. Почти двести лет Макгрегоры жили под чужими фамилиями.

— Соскочить не удастся, — уже совсем прямо, без обиняков, заявил Линли. — Если думаете юлить, то не стоит. Со мной точно не стоит. Будет предана гласности история с убийством в Утрехте, возможно, возобновится расследование, и вас могут снова арестовать. Через Интерпол, — уточнил Линли, увидев сомнение на лице шотландца. Проблем будет больше, чем теперь. Но тогда к вам в камеру уже не придет такой джентльмен, как я. Все будет грубее, суровее, и, вероятнее всего, вы до суда не доживете.

— Даже так? — Маркас боролся с желанием пришибить этого охотника за головами и душами. Но тогда уж он сядет наверняка, да еще и экстрадируют из Голландии в Великобританию.

— Нет смысла, как я понимаю, предлагать вам деньги, — Линли прошелся от двери к окну мимо сидящего на койке шотландца. — У вас в них нет недостатка. Предложить могу только то, что вы ищете для себя в этой жизни. Это несложно понять из ваших метаний между учебой, службой и желанием подраться и покричать на трибунах. Бесцельность — вот ваша основная проблема. Мы укажем вам цель и организуем вашу жизнь. Вы пройдете спецподготовку.

2012 год, Шотландия, замок Макгрегоров

Маркас приехал к отцу на несколько дней из Глазго, где работал в собственной юридической конторе. Руэридх купил ему эту фирму, радуясь, что сын остепенился, хоть так и носил длинные волосы и одевался в деловой костюм, только когда отправлялся в офис, либо на переговоры. Во все остальное время таскал потертые армейские ботинки, кожаную куртку и ездил на мотоцикле. Руэридх считал, что это неплохой компромисс. Пусть лучше эти чудачества, чем полная апатия и безделье, какие он видел у сына лет десять назад.

С Макгрегором встречались люди из разведки, но это уже был не Джек, шотландца передали другому куратору. Линли выполнил свою черную миссию, прижал Маркаса к стене, остальное было делом техники.

Шотландца отпустили из полиции на следующий же день. В сопровождении Джека он вылетел в Лондон. Оттуда его отвезли за город, на базу подготовки МИ6, где Маркас проходил тестирование: его учили работать со спецтехникой, он получил навыки диверсионной деятельности.

Потом Маркас смог вернуться домой. Как и велел Джек, восстановился в университете и пошел на поклон к отцу, чтобы примириться.

Из разведки Макгрегора особо не беспокоили. В самом деле, поручали только мелкие дела изредка.

И вдруг, когда Маркас уже стал подумывать о том, что его оставили в покое, он увидел Джека на подъездной дорожке к замку. Маркас как раз вышел во двор, собираясь ехать на гольф с двоюродным братом. Он погрузил сумку с клюшками на заднее сиденье кабриолета, поднял глаза и увидел его.

Линли, заметно повзрослевший (про него язык не поворачивался сказать «постаревший»), шел по гравиевой дорожке со стороны огромной теплицы, стеклянная крыша которой виднелась из-за живой изгороди из можжевельника.

Как умел подавать себя этот человек! Он даже шел так, что Маркас невольно залюбовался его уверенной и чуть вальяжной походкой. Но несмотря на эту его внешнюю расслабленность, Макгрегор понял — дело серьезное и малоприятное для него. Необъяснимо тревожно вдруг стало, и прохладный, но солнечный летний день вдруг стал душным и безрадостным.

— Бакстер! — позвал слугу Маркас. — Занеси клюшки в дом и позвони Грегору. Скажи, что я не смогу сегодня приехать.

— Приветствую, юный Макгрегор! — весело сказал Джек, протягивая руку.

Маркас словно лягушку за лапу потрогал, такое омерзение невольно проскользнуло на его лице, когда он пожал руку разведчику.

— Это нарушение конспирации, — напомнил он Джеку, оглянувшись на дом.

— Не волнуйся, дорогой! Я твой педагог по университету, если ты подзабыл — мистер Кирстон. Был проездом в этих местах и заехал навестить.

— Думаете, отец не поймет, что вы англичанин?

— Что же, у вас в университете не мог работать приглашенный из Лондона профессор права? И сделай рожу поприветливее, я же твой любимый учитель.

Маркас изобразил улыбку, не собираясь уточнять, насколько сведущ в правовых вопросах сисовец.

— Пройдемте в дом, мистер Кирстон, — сделал приглашающий жест Макгрегор.

Глядя на коротко и аккуратно подстриженный затылок Джека с проседью, Маркас неожиданно понял, что не так уж ему неприятен внезапный приезд этого человека. Любопытство пересиливало. Что-то намечалось из ряд вон выходящее.

Усевшись в охотничьей гостиной в кресло, Линли огляделся, задержав взгляд на кабаньей голове, висевшей над камином.

— Приятная физиономия, — пошутил Линли. — Всех бы врагов вот так приделать на дощечку и над камином вывешивать. И любоваться холодными зимними вечерами.

Линли вспомнил свой камин на кипрской вилле. Он бы с гораздо большим удовольствием сидел бы сейчас там, на веранде, глядя на море. Однако его вызвали в срочном порядке, велев оставить резидентуру на заместителя. Он сам был причастен к плану, который сейчас активно разрабатывал Центр, задействовав все резервы и в тесном контакте с МИ5. План требовал больших капиталовложений. Деньги выбивали из правительства и бизнесменов.

Линли предложил задействовать Фатиха с его миллионами. «Товар не должен залеживаться, — охарактеризовал он ситуацию с Фатихом. — Пусть работает».

Необходимость дискредитировать Башара Асада любыми путями привела к однозначному выводу: химоружие — самый короткий и действенный путь. Испытанный, старый способ, неизменно вызывающий активное возмущение в обществе. А мнение общественности — это больше чем полдела.

— Тебе придется поехать в Сирию. Мы создаем гуманитарную организацию. Действовать она будет на территориях боевиков, оказывать им всемерное содействие и оправдывать любые действия, выдавая за действия правительственных войск химические атаки, якобы проведенные по указанию Асада. Или самостоятельно имитировать подобные атаки.

— Одних слов недостаточно для достижения нужного эффекта.

— Иногда бывает и слов достаточно, если знать что говорить и когда. Однако замечание конструктивное. Разумеется, мы не ограничимся болтовней. Будете на месте инцидентов или, вероятнее всего, загодя снимать постановочные видео с участием местных. Актеров, как ты понимаешь, туда не заманишь, придется обходиться тамошними ресурсами.

— А что от меня необходимо? Гримировать, монтировать фильмы? — Макгрегор налил виски себе и гостю.

— Твоя задача довольно заковыристая. Ты будешь своего рода нашим форпостом. Единственным, — оттеняя смысл сказанного, Линли поднял палец. — Ты возглавишь одно из подразделений этой организации, мы тебя наделим неограниченными полномочиями. Вся организация принадлежит нам — наше детище, однако нужен координатор там, на месте, теневой лидер, информатор, способный выполнять важные поручения. Как, например, контакты с командирами групп боевиков, разведка, информирование, аналитика, диверсии, — последнее слово Линли произнес с усилением в голосе и вкладывая особый смысл. — Там соберется разношерстная компания, и тянуть каждый будет на себя одеяло, как водится. Кого-то придется банально ликвидировать физически. — Он поднял руку в успокаивающем жесте: — Не волнуйся, для этих целей мы тебе придадим Стива Роули. Он с этим справится. Твое дело только руководить и направлять. Кстати, на Роули возложены функции твоего телохранителя. Ты нам дорог, и нет смысла потерять тебя от случайной пули или ножа фанатика — религиозного или из рядов Асада. Стив — профи, доверься ему и, если он будет настаивать на переносе поездки или встречи с кем-либо, доверься его опыту. Плохо, что ты не владеешь арабским в достаточной мере, а с другой стороны, пусть все считают, что ты англичанин. Надеюсь, ты справишься со своим шотландским диалектом… Будешь понимать, о чем лопочут арабы, чтобы избежать ловушки и неприятностей в переговорах. От них можно ожидать всего. И это «все» обычно дурно пахнет. Ну, думаю, детали мы еще сегодня обсудим, а пока ты мог бы проявить гостеприимство, угостить старого учителя, скажем, кокки лики и шотландскими пирогами, куда вы запихиваете столько мяса и эля, что можно и насытиться, и опьянеть разом.

2013–2017 гг., Сирийская Арабская Республика

Составляющими «работы» Маркаса стали «стукачество и стояние на стрёме» — так он сам это охарактеризовал. Он пересылал донесения в Центр о том, как тут в Сирии все варится, кипит и булькает в котле под названием «Белые каски», и передавал боевикам всех мастей, действующим под разными личинами, информацию, полученную союзниками натовской коалиции от российских военных об их перемещениях, боевых вылетах и координатах, по которым ВКС будут работать в ближайшее время. За исключением «свободной охоты», когда налеты авиации происходили спонтанно, по решению летчиков, согласованному с командным центром в последнюю минуту.

Макгрегор оберегал таким образом покой боевиков. И сохранял популяцию. Как он решил для себя, хищники необходимы в природе, чтобы не размножались кролики. Арабы не представляли для Маркаса никакой ценности. Кто кого перестреляет, не имеет значения. Он не испытывал ни малейшей симпатии ни к игиловцам, ни к джебхатаннусровцам, ни к войскам Асада.

Шотландец, привыкший к прохладному климату, старался минимизировать поездки и действовать дистанционно, отсиживаясь в доме, где расположился штаб «Белых касок». Маркас являлся обладателем просторной комнаты и кондиционера, работающего от дизеля. Нехватки в топливе не наблюдалось. Им его поставляли боевики со своих самодельных нефтяных заводиков, взамен они получали либо деньги, либо наркотики. Особенным подспорьем в этом бартере стали частные жертвователи, поставлявшие медицинские препараты. А на войне самый ходовой товар — обезболивающие. Вот этими наркотиками и расплачивался Маркас.

Он общался с главарями банд по интернету, используя «Скайп» и зашифрованные сообщения по различным мессенджерам. И эти осмотрительность и «домоседство» вызывали одобрение у Роули.

Громила Роули только выглядел пугающе. На самом деле парень быстро соображал, и весьма неординарно это делал. А главное, стрелял отменно. У Маркаса было время и возможность убедиться в этом за четыре года, что они вместе провели в Сирии. Попадали в разные заварушки и благодаря Роули выходили сухими из воды.

Стив Роули отличался жесткостью, непримиримостью. И последнее время все чаще его упрямство раздражало Маркаса. Видно, сказывались усталость и бесперспективность действий их организации. Хотя внешне все выглядело более чем успешно, даже сняли документальный фильм о деятельности «Белых касок», который в феврале 2017 года получил «Оскар» за лучший короткометражный документальный фильм.

Когда фильм снимали, Маркасу пришлось приложить немало усилий, чтобы не попали в кадр те, кто не должен. И без того по арабской безалаберности многие из «Белых касок» оказались на фотографиях с боевиками в обнимку и с оружием на позициях ИГИЛ. Фото проскользнули в интернет. Маркас бесился от мысли, что каждая сволочь из игиловской братии и из «белокасочников» обзавелась мобильным телефоном с фотокамерой и запечатлевается по любому поводу и без оного. Он не мог за всем уследить, а из этих мелочей — фотографий, переписки, пустой болтовни — строилась история будущего провала всей затеи с «гуманитарной» организацией и постоянного шлейфа недоверия. Но пока ужас от факта химатаки, хоть и выдуманной или подстроенной боевиками, затмевал доводы логики. На это и рассчитывали. Однако казавшийся слабым голос России, то и дело ставившей под сомнение реальность химатак и подлинность видео с мест происшествия, как китайская капельная пытка, сводил потихоньку на нет старания Маркаса. И порой ему казалось, что эти «капельки» гулко падают на крышку его гроба.

Четыре года угрохать на эту работу, а по большому счету — восторженные отклики Запада и части Европы, собственно, спонсоров «гуманитарной» организации, и более ничего. Он не в состоянии был уследить за всеми нюансами и киноляпами на смонтированном видео. А дотошные зрители с подачи русских все замечали и выкладывали в интернет. Велась ответная активная информационная война. И Россия в этот раз не проигрывала всухую, а держалась на равных, готовая вот-вот на полкорпуса вырваться вперед и финишировать, растоптав «Белые каски».

Его хозяева уже начали подумывать о том, как организовать вывод части контингента «Белых касок» из Сирии, а главное, не людей, конечно, а документации, бракованной пленки, грима и тому подобного, что свидетельствовало бы против и подлило бы масла в огонь.

Несколько раз Маркас выезжал к границе с Израилем, где проводил накоротке переговоры с представителями их спецслужб, выдававших себя то за общественных деятелей, то за коллег из гуманитарных организаций, то за цахаловцев.

Их интерес для него не составлял тайны — получение информации, возможная вербовка сотрудников «Белых касок» или перевербовка (они не могли не знать о том, кто стоит за организацией), их связи с игиловцами. Попав в руки израильских спецслужб, «белокасочники» подвергнутся многочисленным допросам и часть из них дополнительной, уже ненавязчивой обработке, когда их формально отпустят из временного лагеря.

Как ни любил выезжать Маркас, но иногда все же приходилось…

Лето 2017 года, г. Стамбул

Ясем Тарек не собирался сбривать свои саддамовские усы, но в парикмахерскую в Фенере зашел.

В этом полузаброшенном греческом квартале Стамбула, когда-то процветавшем и богатом, теперь царило запустение. Но люди все же жили и вели даже небольшой бизнес, как, например, Эмре Дамла — парикмахер, державший цирюльню на паях со старым греком. Эмре одно время уходил работать в салон красоты, расположенный на набережной Босфора, но недавно вернулся обратно, в цирюльню, стиснутую старыми домами в начале Фенера.

Уходить ему пришлось по вине Горюнова, которого он знал под псевдонимами Марек Брожек и Кабир Салим.

«Провал» Горюнова, организованный российским же Центром в качестве прикрытия для другого разведчика, повлек за собой череду перестановок в стамбульской агентурной сети. Но сейчас все улеглось, и Эмре снова воцарился в привычной обстановке. Так же хлопал по окрашенной синей краской стене картонный портрет Ататюрка, из магнитофона доносился голос Пиаф…

Тарек работал в схожей цирюльне в Багдаде под началом Горюнова, известного ему под именем Кабир.

Там его Горюнов и завербовал. Их знаменательный разговор состоялся в задней комнате цирюльни под аккомпанемент ветра и шуршание песка, принесенного в Багдад из пустыни.

Теперь и Эмре, дождавшись, когда уйдет последний клиент, пригласил Тарека в подсобную комнату, отодвинув шторку перед коренастым арабом, внешне похожим на Саддама Хусейна.

— Что за спешка, хабиби? — Тарек вальяжно расположился в плетеном кресле около металлического шкафчика, какие ставят в спортивных раздевалках.

Одет он был в серебристый дорогой костюм, черную рубашку и темно-серый галстук. Явно за последнее время его ставки выросли и в ИГИЛ, и в MIT, куда его «делегировал» Кабир Салим. Турки хотели контролировать игиловцев и использовать их в своих целях против ненавистных им курдов, а русские через Тарека были в курсе их сношений. Но приоритетом для России все же оставались ИГИЛ и выявление боевиков с территории бывшего Союза.

Тарек сам себе напоминал сторожевого пса на Ближнем Востоке.

— Если я скажу вам, что действую по просьбе уважаемого вами Кабира Салима, вы сбавите обороты? — Эмре пригладил тонкие усики а-ля Пуаро, довольный, что может осадить спесивого араба.

— Если бы он сейчас появился здесь, вылез бы вот из этого шкафчика, — мечтательно постучал костяшками пальцев по металлической дверце Тарек, — может, я бы и поутих. Но ты, хабиби, не уважаемый мной Кабир-сайид, так что захлопнись и давай по делу.

Недовольный Эмре взял себя в руки и сообщил:

— Вам передано поручение. Центр особо оттенил, что Кабир лично вас просит «выполнить это задание как можно оперативнее и подойти к нему деликатно и творчески» — это цитата, — пояснил Эмре со скепсисом. Он достал из кармана сложенный вчетверо листок. — Вот тут все, что необходимо для этого задания. Запоминайте и верните мне.

Тарек окинул связного таким уничижительным взглядом, что тот пожалел о последней фразе.

Ясем прочел записку, написанную по-арабски почерком «тахрири». Не было сомнений, что писал Кабир. Только он мог использовать появившуюся в ненавистном для Тарека Иране каллиграфию, чтобы поддразнить араба, воевавшего в ирано-иракской войне и даже побывавшего в плену у персов.

— Передай Кабиру, что я оценил тахрири и жду с ним встречи. С меня аналогичный ответ. Дословно передай, — строго настаивал Тарек.

Эмре показалось, что запомнить записку араб не смог бы — он взглянул-то на нее мельком, но Тарек уже протянул записку обратно, утратив к ней интерес.

— Да, и фотография, — вспомнил связной и передал ее Тареку. — Это скан с газеты, качество оставляет желать лучшего.

Фотографию Тарек разглядывал чуть дольше, прикидывая, где и как искать Маркаса Макгрегора из «Белых касок».

«Ну найти я его смогу, — подумал он, не сомневаясь в своих способностях и опыте контрразведчика. — Но Кабир явно намекает, что надо постараться перевербовать шотландца. Эта задачка посложнее, однако и она выполнима».

Он уже предвкушал начало охоты.

Конец 2017 года, Сирия

Тарек испытывал постоянный цейтнот. Все усложнилось. Со всей очевидностью война в Сирии вошла в завершающую фазу. Активно велись переговоры с местными не из числа непримиримых. По принципу — имеющий уши да услышит, а если нет, то уж не взыщите. Большинство группировок слышали, приподняв край гутры над сторожким ухом, и складывали оружие.

Но Тарек-то находился по большей части в стане непримиримых. Турки, на которых он «работал», требовали его присутствия именно среди игиловцев, верхушки черного халифата, чтобы пытался напоследок половить рыбку в мутной воде.

А это вынужденное присутствие Тарека в таких местах, которые бомбят то русские, то коалиция… Он уже был под бомбежками американцев в своем родном Багдаде. Тогда же потерял сына капрала Наджиба Ахмеда Тарека. Жетон Наджиба носил все время на шее как напоминание, как защиту…

Из-за сложностей в перемещении по Сирии поиски Макгрегора затянулись. Проще всего было воспользоваться ресурсами ИГИЛ, а Тарек занимал неплохой пост, возглавляя группу и участвуя в обкатке молодых бойцов в боевых условиях. Он даже было попытался попросить встречи у Джимми через третьих лиц (благо псевдоним Макгрегора он знал). Якобы намеревался сообщить ему нечто чрезвычайно важное.

Но Тареку передали, что Джимми отклонил его просьбу. Когда араб попробовал выведать у этих «третьих» лиц местонахождение шотландца, ему объяснили, что у этого парня из «белокасочников» достойная охрана в лице громилы-англичанина. Именно этот англичанин запретил Джимми встречаться с незнакомым игиловцем, и именно он довольно часто заставляет Джимми переезжать с места на место. Они вдвоем, как правило, живут в стороне от баз «Белых касок». Известно, что у них «Тойота»-пикап с логотипом организации и крепким вооружением в кузове — голыми руками их не возьмешь.

Чтобы шотландца убили в бою во время попытки его захватить — такой расклад не устраивал Тарека. Усилить натиск с просьбой о встрече со стороны ИГИЛ (он подумывал об этом) Тарек не решился, посчитал слишком рискованным — как будут развиваться события, неизвестно, а он фактически оставит вероятным преследователям собственную визитную карточку своими действиями. Дойдет до МИТ, что он искал шотландца, а затем Маркас, скажем, исчезнет и начнутся подозрения и расспросы. Будет поставлена под удар работа с турками, чего допустить он не имеет права, так же, как утраты доверия со стороны игиловского руководства. Надо действовать тоньше, учитывая, кто стоит за фигурой шотландца. Еще по работе в иракской контрразведке, а затем в ССБ Тарек сталкивался с английской разведкой. Эти ребята свой кусок всегда урвут от любого пирога, даже тухлого. Они всеядные.

В плане более тонкой работы мог пригодиться Моссад, и в частности Муса Руби, завербованный Тареком в Ираке много лет назад. Сначала для иракского Мухабарата, а чуть позже перевербованный для работы на Россию. С его помощью не так давно Тарек смог документально подтвердить контакты ЦАХАЛ с полевыми командирами ИГИЛ.

Но теперь Руби имел собственный канал связи с новым Центром, и никто не предлагал Тареку из Центра задействовать израильтянина. Ясем, как и в большинстве случаев в своей долгой карьере, планировал работать на свой страх и риск.

Он вознамерился реанимировать старый канал связи — Джанаха, прозванного Хапи, — собственного тестя, одного из верхушки ХАМАС. Хапи выгодно пристроил свою дочь Хануф за Тарека и даже уже стал дедом (у Тарека родилась дочь два года назад). Хапи, так же, как и Руби, — агент Тарека, перекочевал на службу в российские спецслужбы и, судя по отзывам, долетавшим до Тарека через связного в Турции, действовал более чем успешно. Хапи умел угождать. Связаться с ним Тарек мог только через своего давнего подчиненного — Алима. Тот и теперь, в ИГИЛ, оставался самым надежным порученцем Тарека. Алим отправился в Египет, откуда пробрался в сектор Газа подземным тоннелем, уцелевшим после активной борьбы Ас-Сиси с «Братьями-мусульманами».

Оказалось, что Хапи уехал во Францию навестить сына, и Алиму пришлось дожидаться толстяка в Джабалии. А Тарек терял время и терпение. Никому другому он не мог перепоручить выйти на контакт с глубоко законспирированным агентом в Моссад.

Наконец Хапи соизволил явиться. Под понукания долговязого, бандитского вида Алима с ворчанием Джанах все же выдвинулся в сторону КПП «Эрез». При этом он грозно пообещал доложить в Центр о самодеятельности Тарека и о том, что вынужден действовать по принуждению, под давлением и угрозой физической расправы от бывшего офицера иракской армии, а ныне бандитского отродья, которого он не знает и знать не хочет.

При этом «бандитское отродье» выслушал всю эту тираду с наглой ухмылкой, с наслаждением представляя, что сделает с тестем Тарек, который славился и в Мухабарате, и в ССБ как один из самых изощренных при допросах врагов Саддама-сайида. Алим присутствовал при некоторых допросах.

Хапи передал записку офицеру на «Эрезе». Для отвода глаз Руби официально его оформил осведомителем, и не вызывало вопросов, почему Хапи оставляет записки для сотрудника Моссада. Да и сам Джанах был заинтересован. В случае облавы его дом обошли бы стороной. Оставался немалый риск, что свои узнают и отомстят. Но Хапи настолько поднаторел в интригах, что выходил и из более щекотливых ситуаций с выгодой для себя.

Было бы гораздо проще, чтобы сам Хапи передал просьбу Руби детализировано. Однако Тарек не слишком доверял тестю.

Получив сообщение, Руби сразу смекнул, что Тарек действует в обход Центра и затеял нечто авантюрное. Руби не заторопился сообщить в Центр об этом.

Он знал, что просьбы от бывшего полковника, допрашивавшего в свое время Руби с пристрастием и выбившего согласие работать на иракскую разведку, — это словно обоюдоострый меч. С одной стороны, рискованно отказываться (Тарек ничего и никому не прощает), а с другой — всегда можно получить любопытную информацию и выгоду, помогая Тареку.

Но как организовать встречу? Тарек ведь в Сирии. Руби знал, что некоторые из сотрудников Моссада участвуют в программе «Белый щит». Формально она предусматривает общение с боевиками ИГИЛ с целью предотвратить их проникновение на территорию Израиля, но на деле это желание контролировать процесс, использовать боевиков для провокаций. Скажем, необходимо атаковать тот или иной объект на территории Сирии. В большинстве случаев это происходит без повода, однако гораздо лучше, когда он есть, — тогда боевики имитируют обстрел «правительственными войсками» территории Израиля. А ни в чем неповинная Сирия получает ответ.

Однако Руби воспринимал любую самую сложную задачу как личный вызов. Он жил решением таких задач. И в итоге путем различных ухищрений оказался в группе «Белого щита» взамен одного из сотрудников. Ему и нужен-то был один выезд на встречу с игиловцами. А уже задача Тарека, получившего координаты рандеву, время и фамилии боевиков, добиться того, чтобы попасть в группу игиловцев, удостоенных общения с израильтянами.

И он попал. Пустынная местность в нескольких километрах от границы. Никто особо и не пытался скрываться. Пара израильских джипов, и столько же со стороны игиловцев.

Тарек пошел на хитрость. Надавил на своего куратора-турка. Убедил его в необходимости участия в этой встрече. Во-первых, он сообщил о ней и этим уже получил одобрение митовцев, во-вторых, вынудил турок делегировать его на эту встречу. Тарек не узнал бы там ничего нового. О сношениях израильтян с игиловцами он разведал уже давно, еще до того, как в войну вступили русские, призванные на подмогу Башаром Асадом. Но турок он планировал, как и раньше, кормить дозированной, деликатной дезинформацией, не способной навредить русским.

Через затонированные стекла с заднего сиденья джипа Тарек увидел Руби. Элегантный, со смуглым меланхоличным лицом и белозубой улыбкой, Муса и здесь себе не изменил — светло-голубой костюм и в тон мокасины на босу ногу. Это среди спутников в песочных камуфляжах, вылезших из машин и разминавших ноги! Единственный компромисс, на который он пошел в своем повседневном облачении, — поясная облегченная кобура с «Jericho», выглядывающая из-под полы расстегнутого пиджака. При этом Руби не выглядел сугубо гражданским человеком, нацепившим кобуру. Даже издали было понятно, что этот тип в голубом костюмчике умеет управляться с оружием. Руби достал из машины кожаную куртку и накинул на плечи. Солнце торчало на небе, но было прохладно по-зимнему.

Тарек не спешил выходить, чтобы понять диспозицию и выбрать нужный момент для сближения с Руби, не вызвав подозрений. И ему удалось.

Командир группы боевиков уединился с одним из моссадовцев в джипе. Охрана того и другого толклась снаружи. Курили и обменивались репликами в основном на английском по поводу погоды и марок машин, предпочтительных в местности с песчаными и пыльными бурями.

Прячась в тень, Руби зашел за один из джипов, где и встретился с Тареком.

— Ну что, старый, говори быстро. Головой рискую, — по-арабски сказал Руби.

— Я тоже рад тебя видеть, — кивнул Тарек. — Ты имеешь дело с «Белыми касками» или твоя контора? Мне нужен один из их парней. Здесь его зовут Джимми, на самом деле это Маркас Макгрегор — шотландец, — он описал внешность Маркаса, назвал примерный возраст, сообщил и о существовании телохранителя-англичанина. — Мне он нужен позарез. Живым… — уточнил Тарек. — Мы сами его возьмем, нужен только адрес его норы. Парень из МИ6. Это тебе к сведению.

— Меня это не удивляет. Сейчас ходят разговоры, как и куда их эвакуировать в ближайшее время. Их же не отдадут русским. Скорее всего, будут переправлять через нас, я уже сообщал об этом в Центр. Я мог бы его тогда и взять.

— Да, но, во-первых, я больше в Израиль не сунусь, с меня хватило прошлого раза, когда меня чуть не замордовали ваши парни в Центре дознания. А во-вторых, будет уже поздно. Его эвакуируют наверняка раньше через район дислокации коалиционных сил и переправят в Великобританию через третью страну, скажем, Германию или Францию. Он мне нужен здесь. И чем быстрее, тем лучше. Муса, только адрес, координаты его местонахождения. Дальше я сам. Ты сможешь?

— Попробую, — Руби глянул поверх плеча Тарека. — Сюда идут. Возьми у меня сигареты. Скажешь, что просил закурить. Сообщу через Хапи.

Один из подошедших бойцов хлопнул Тарека по плечу, другой, заметив пачку сигарет, тоже угостился сигареткой, украдкой оглянувшись на командира. Тот вылезал из джипа и прятал пухлый конверт во внутренний карман куртки. Краем глаза Тарек конверт заметил и подумал, что, скорее всего, это не на регулярной основе. Для подкормки всей группы маловато. Вероятно, в качестве гонорара за полезную информацию.

«Что же, все работают как умеют, — подумал Тарек, усаживаясь в машину и глядя вслед пылившим по дороге удаляющимся машинам моссадовцев. — Но не каждый может щедро разбрасываться гонорарами. Надо уметь добыть информацию так, чтобы тебе ее с охотой на ушко шепнули, да еще тебе бы и приплатили».

Тарек испытывал облегчение, что хоть и ненадолго, но спихнул проблему на Руби. Он ненавидел израильтян и турок разве что чуть меньше, чем персов. И испытывал особое наслаждение, когда дурил их, да еще и с пользой для себя и для дела.

Он в жизни испытал слишком много, взлетал высоко, грелся в лучах славы уважаемого им Саддама Хусейна, имел все — и власть, и деньги. И потерял все в одночасье: и семью, и дом. Стал нищим и гонимым. Теперь он чувствовал стабильность (насколько это возможно при его профессии) и удовлетворение. И радовался этому малому сдержанно, без юношеского азарта.

…Руби уже через неделю сообщил координаты шотландца. И Тарек стал прикидывать варианты. Все его выкладки сводились к тому, что уязвимым шотландец будет вне дома. Дом — это чаще всего крепость, и не фигурально выражаясь. Здесь, в воюющей Сирии, как и в принципе на Востоке, дома каменные, крепкие, да и нахождение среди игиловцев подразумевает, что кругом вооруженные до зубов боевики и стоит только поднять шум, как сметут, не посмотрят, что Алим и Тарек вроде как свои.

Тогда Тарек затеял довольно авантюрную многоходовку, чтобы и шотландца схватить, и сделать явной систему оповещения группировок боевиков посредством «Белых касок». Он предложил эту идею Центру, опасаясь лишь одного — опоздать. Пока Центр будет обдумывать, взвешивать за и против, Маркас, чего доброго, сменит адрес. Однако в данном случае Центр ответил оперативно, оценив идею Тарека по достоинству.

По наводке араба выбрали группу боевиков, которую запланировали разбомбить. Представитель ВКС сообщил представителю натовской коалиции дату, время и координаты, где будет работать военная авиация.

А Тарек с Алимом выдвинулись в заданный район, чтобы не упустить выезд Макгрегора из его норы. Брать его собирались на обратном пути из лагеря боевиков. Спутник из космоса должен был заснять эти передвижения и машину с эмблемой «Белых касок», а также запись велась с помощью беспилотников. Фиксировался номер машины, сняли вышедших из пикапа Макгрегора и Роули.

У боевиков они пробыли недолго. После чего, как зафиксировали со спутника, группа игиловцев начала спешно собираться — пылили грузовики, в них загружали оружие, тюки с вещами. Когда они почти собрались, по ним успешно отбомбились…

Устроив засаду, Тарек и Алим разделились. Со снайперской винтовкой Алим засел в стороне от дороги, перед этим установив радиоуправляемые фугасы на обочинах. Он привел в действие взрыватели дистанционно, одновременно впереди и позади машины Макгрегора.

С Тареком они переговаривались по рации. В наушнике Тарек услышал голос Алима, слегка приподнятый от волнения:

— Держу его в прицеле.

Речь шла о Роули.

— Давай! — распорядился Тарек, глядя в бинокль.

Сначала Роули упал, а затем до Тарека донесся звук выстрела. Наповал. Алим знал свое дело. Теперь предстояло поймать Макгрегора и не нарваться на пулю. Шотландец несколько раз выстрелил, когда ему показалось, что кто-то приближается сквозь облако оседавшей пыли.

— По колесам, — распорядился Тарек. — Поаккуратнее, в бензобак не попади. Ты его видишь? Он с твоей стороны?

— Пыль мешает, — проворчал Алим и несколько раз выстрелил. Тарек поморщился, отведя наушник от уха. — Может, его ранить, чтобы наверняка?..

— Отставить! Я выдвигаюсь, пока не начали подваливать случайные зрители. Если кто сунется, отпугни предупредительными. В крайнем случае — по колесам. Не допускай, чтобы приближались, пока он не сядет ко мне в машину.

— Самонадеянный! — восхищенно заметил Алим.

Тарек рассчитал, чтобы к моменту его появления Макгрегор немного остыл и не начал палить в белый свет как в монетку, но и не настолько успокоился, чтобы адреналин перестал ему туманить мозг.

Араб ехал медленно, вглядываясь сквозь оседающую пыль. Сперва посигналил, затем выглянул из окна, крикнув по-английски:

— Есть кто живой? Нужна помощь?

Макгрегор не торопился выбегать на открытое пространство. По-английски Тарек заговорил не без причины — он якобы увидел эмблему «Белых касок» на борту машины. Да и на арабском привлекать к себе внимание было опасно. В том состоянии, в каком сейчас находился Маркас, он мог палить на голос. Однако выстрел не последовал. Тогда Тарек повторил попытку:

— Эй! Я выхожу, не стреляйте! У меня есть аптечка, если кто ранен.

Подняв руки, он вылез из джипа и сделал несколько шагов в сторону пикапа Макгрегора. Тарек не опасался внезапного нападения, зная, что шотландец на мушке у Алима, надежного, как скала, и монументального, как «Мечи Кадисии». Тем более что за спиной за пояс был заткнут иракский ТТ.

Тарек сделал еще несколько шагов и услышал хриплый голос откуда-то из-под колеса. Хитрый Маркас прикрывался трупом убитого телохранителя.

— Что вам? — спросил он так, словно Тарек не вовремя постучал к нему в кабинку туалета. Этот человек был настолько хладнокровен, что перед лицом смерти вел себя, пожалуй, даже фривольно.

Такое мог себе позволить только очень спокойный и уверенный в себе человек. И Тарек заколебался, не просчитался ли он, не зря ли не послушал совет Алима «схватить этого янки и оторвать ему…». Во время обсуждения Алим (для него все англоговорящие — янки) каждый раз предлагал оторвать новую часть тела, но все определенно чувствительные. Зная Алима, Тарек не сомневался, что это не фигуральные обещания.

— Я услышал взрывы издалека. Ведь это вас я видел на нашей базе два часа назад? Бойцы эвакуируются. Чем вам помочь? Вы целы?

— Мой приятель, — Маркас наконец стал вылезать из-под машины, однако не выпуская из рук «Беретту». — Он убит. Его нельзя оставлять здесь.

— Согласен, у наших хватит ума прибрать труп и торговать его родственникам, — хмуро заметил Тарек, ударив носком ботинка по заднему колесу пикапа. — Есть запаска? Осколками пробило?

— Меня обстреляли. Это не случайно. Фугасы радиоуправляемые. Возможно, нападавшие за нами сейчас наблюдают.

— Вряд ли. Иначе уже бы стреляли. Жаль вашу игрушку оставлять, — Тарек глазами показал на пулемет в кузове пикапа. — Я могу вам предложить забрать вас и… вашего друга. Ствол придется оставить. Можно попробовать вернуться за ним позже, но от него уже через час здесь останется только масляное пятно на дороге, так же, как и от вашей машины. Такие добротные вещи бесхозными не остаются в Сирии.

Оглядываясь, Маркас достал с заднего сиденья сумку и винтовку «Rifle».

— Подвезете? — скорее утвердительно спросил он.

Тарек гостеприимно показал рукой на свою машину. А когда уже они погрузили мертвого телохранителя в багажник и сели в прохладный салон, Тарек объехал пикап, осевший на все четыре колеса, закурил и сказал так, словно ему это внезапно пришло в голову:

— А ведь вам небезопасно возвращаться на свою базу. Если в самом деле это нападение, а не случайный фугас, то вас могут поджидать там эти нехорошие люди.

Маркас молча смотрел перед собой. Тарек больше не поддавливал. И через минуту шотландец спросил:

— А есть варианты?

— Так это я и хотел спросить, куда отвезти, если вас ждет засада?

— До моей родины далековато… — криво усмехнулся Макгрегор. — Мне бы перекантоваться до завтра где-нибудь, а затем я разберусь, куда ехать и что произошло.

— Могу отвезти вас к себе. Правда, добираться часа два, — нехотя предложил Тарек. — Но как-то это все непредвиденно, неудобно…

— В обиде не останетесь, — намекнул Маркас, поглядывая искоса на немолодого игиловца, внешне смутно напоминающего Саддама Хусейна.

— Ну если так, — кивнул Тарек.

Он решил без лишнего шума довезти Макгрегора до своего логова. Тарек прикинул, что шотландец слишком здоровый парень. Попытайся его скрутить сейчас, так Маркас, чего доброго, ребра ему переломает. А если обучен еще спецприемам… Все-таки и разница в возрасте…. Хотя под сиденьем слева у араба и был закреплен шприц с транквилизатором, но он предпочитал на данном этапе действовать мирно.

Он ехал нарочно медленно, чтобы Алим успел их обогнать и встретить. К тому же быстрая езда вызвала бы подозрения у Маркаса. Они почти ни о чем не говорили. Вынужденный довериться случайному человеку, Макгрегор испытывал растерянность и досаду, хотя виду не показывал.

Маркас остался без защиты, не понимал, кто на него напал и с чем это связано. К концу поездки он стал сомневаться в правильности принятого решения. Убранную в кобуру «Беретту» незаметно для араба снял с предохранителя.

Когда они вошли в дом уже в темноте в неизвестном населенном пункте, робко освещенном отдельными окнами домов, последнее, что услышал Макгрегор, — равномерный стук дизеля во дворе каменного дома. В лицо ему ударила струя, вызвав мгновенную потерю сознания.

Тарек отстал, чтобы не надышаться, а затем, быстро вернувшись в машину, вытащил из бардачка английский противогаз S10 с ночными линзами. В узком коридоре он столкнулся с Алимом в таком же противогазе. Алим гнусаво сказал, что уже оттащил янки в комнату и связал, предварительно раздев его до трусов, чтобы тот не смог себе навредить, если в одежде зашит яд.

— Упаковал как надо, Тарек-сайид, — прогудел в противогаз Алим, — можешь обрадовать своего любезного Кабира.

— Верблюд тем и ценен, что жует и молчит, — Тарек осадил Алима арабской поговоркой, которых знал бесчисленное множество, а порой и придумывал сам, как в данном случае. — Проследи лучше, чтобы никто не шастал снаружи. Когда твое зелье перестанет действовать?

— На него? Ну еще час минимум. Все зависит от того, как хорошо он вдохнул.

— Главное, нам не надышаться. Не хватало только прибалдеть от газа.

— Минут через десять выветрится, — оптимистично пообещал Алим.

Когда Маркас очнулся, перед ним все плыло: и полутемная комната со слабым светом, и сидящий перед ним араб, тот самый, что пришел на помощь, повез к себе, а потом… Как Макгрегор ни силился, так и не смог вспомнить, что было потом. Обнаружив себя раздетым и примотанным к стулу, он догадался о примерном развитии событий.

Похищение, но с какой целью? Выкуп? Тогда это полбеды. Деньги заплатят. А что если похитители каким-то невероятным образом узнали, кто он на самом деле? Тогда они не рядовые вымогатели, а либо из сирийской спецслужбы, либо разведка другого государства.

— Маркас, поговорим? — приветливо спросил араб.

Это обращение по имени объяснило Макгрегору многое, если не все. Он улыбнулся грустно. Уж больно все это напомнило ему ситуацию в утрехтском полицейском участке. «Планида у меня, что ли, такая — привлекать к себе всех проходимцев?» — подумал он, внутренне готовясь к худшему.

Здесь не будет обещания посадить в тюрьму на несколько лет, хоть и в довольно-таки комфортную голландскую. Тут, в условиях войны, люди пропадают без вести. Местных убивают бессчетно, иностранцам внимания поболее, но только потому, что труп можно продать родственникам.

Маркас живо представил себе отца, приезжающего в аэропорт получать цинковый ящик с останками сына. Заплачет ли сдержанный обычно отец?

Эти его размышления прервал Тарек очередным вопросом:

— Так будем разговаривать?

— А есть выбор? Если есть, развяжите меня и отвезите на базу. И забудем об этом недоразумении, — будь у Макгрегора развязаны руки, он бы их миролюбиво развел после этих слов. Но шотландец только изобразил подобие улыбки.

— Думаю, не стоит ничего забывать. Пока я не собираюсь вам вредить — ни вашему психическому, ни физическому здоровью. Но могу пересмотреть это решение. Так сказать, оставляю за собой такое право.

— Конечно, вы только прыснули мне в лицо какой-то дрянью и связали, а так никакого вреда…

— Вы крепкий молодой мужчина, — Тарек закурил. — А я старый дряхлый человек. Мне надо с вами поговорить, но добровольно вы вряд ли пошли бы на контакт.

— Ну не прибедняйтесь! У вас есть как минимум один напарник, обстрелявший мою машину и убивший Роули. Да, и кто-то привел в действие фугасы… Ладно, выкладывайте, что у вас ко мне?

— Не столько у меня, сколько у страны, чьи интересы я представляю. Имеется ряд серьезных обвинений и в противовес им — ряд предложений. Не хочется ходить вокруг да около. У меня есть все основания полагать, что вы человек опытный.

— Давайте начнем с обвинений, чтобы мне понимать, насколько велика вероятность, что я все же соглашусь на ваше предложение.

— Вы человек увлекающийся, азартный, — сказал Тарек, прикуривая новую сигарету от предыдущей. — Вот и футболом увлекались, одеваетесь до сих пор как болельщик «Рейнджерс» конца семидесятых. Это может стать подспорьем в нашей беседе и склонить чашу весов в нашу пользу. Мы, конечно, не одобряем убийства, но тот синюшный труп бомжа в Утрехте, который подкинули во время драки в 1994 году, — это же не ваших рук дело.

— Так-так, — понимающе произнес Маркас, чувствуя обреченность. Его не обрадовало воскресшее чувство, которое он давил в себе все эти годы. Вместе с тем он с замиранием подумал, что есть шанс избавиться от власти англичан и наставить им рога. У него сильно затекли плечи, онемели пальцы. — Это все, что у вас есть? Негусто.

— Ну что вы! Это лишь легкая увертюра.

— Развяжите меня. Я не стану сопротивляться. Просто руки очень онемели.

Тарек сомневался секунду и, продемонстрировав уверенность в себе, разрезал веревки.

— И что же у вас еще в кармане про запас? — Маркас разминал запястья, не пытаясь встать, чтобы не нервировать араба. К тому же он чувствовал слабость в ногах и легкое головокружение.

— Ну например, сегодня вы получили от ваших хозяев информацию о готовящейся бомбардировке базы игиловцев, спешно выехали туда. Все это зафиксировано спутником и с помощью беспилотников. Номер вашей машины, ваши с телохранителем доброжелательные лица. Как вы прибыли в расположение базы, разговаривали с командиром. После вашего отъезда тут же начались лихорадочные сборы и попытка бегства. Повторяю: попытка. Она не удалась, их разбомбили, когда вы отъехали на порядочное расстояние.

— Это была провокация?

— Разумеется. Кому, как не вам, знать, что такое провокация. Вы поднаторели изрядно в этом деле. Доказательств вашей деятельности в Сирии в составе организации у нас хватает. Мы отдадим вас сирийцам, пускай судят. Хотя по законам военного времени… Я бы не рассчитывал на снисхождение. Боюсь, вы не доедете в целости и сохранности до Дамаска. А если и доедете, то не доживете до суда. Местные тюрьмы не такие комфортные, как в Голландии. Здесь на Востоке все сложнее и проще одновременно.

— Мой приезд к боевикам мог совпасть с эвакуацией.

— У нас есть аудиозапись. Я заранее попросил одного человечка из того лагеря сделать запись в кабинете командира.

— Их же разбомбили…

— Так ведь он не дожидался бомбежки и не стал складывать вещички со всеми вместе. Удрал и передал флэшку с записью моим людям.

— Два варианта — Сирия или Россия, — вслух прикинул Макгрегор, понимая, что арабу в самом деле есть чем его прижать. «Как бы и в самом деле не поставили к стенке. Или повесят?» — Впрочем, что я? Спутник, беспилотники… Конечно, Россия. И в чем прок от меня, когда у вас задействованы такие силы и средства?

— Люди выполняют гораздо более тонкие и существенные вещи, чем даже самая суперсовременная техника. Ваш вопрос позволяет мне надеяться, что вы даете согласие работать на нас. Вы же не любите англичан, не так ли? — мягко спросил Тарек.

— Вас смущает мое быстрое согласие или я должен для вида поломаться, поистерить?

— Ни в коем случае! Это лишний раз убеждает меня, что мы имеем дело с человеком умным, практичным и в хорошем смысле слова циничным. Вы из клана Макгрегоров, славившихся своей авантюрной жилкой и так насоливших своим соотечественникам, что их, то есть вас, предали забвению на пару веков всего-навсего. Вы богаты, знатны. Вас не прельщают деньги. Интерес — вот ваш хлеб насущный. Так мы готовы его дать в избытке. Двойной агент — это гораздо больше адреналина, чем просто «химичить» на благо враждебной для вас Великобритании и ее величества под видом гуманитарной миссии.

— Не знаю, чем смогу быть полезен, ведь эту «химию», как вы изволили выразиться, вскорости свернут, а меня эвакуируют, возможно, через Израиль.

— Даже наверняка. Уже есть договоренности, — блеснул знаниями Тарек. — Но вы не забывайте, у англичан брексит. Это грозит принятием многих непопулистских законов и мер и воплощением их в жизнь. Надо же правительству хоть где-то проявить себя. Почему бы не во внешней политике? В маленькой победоносной войне с химическим оттенком. Перевести стрелки внимания собственных граждан на злобного теневого диктатора в лице России, которая «позволила» Асаду утаить часть химоружия, а он, безобразник, применяет его против собственного народа.

Макгрегор испытывал незначительное, но облегчение оттого, что разговор перешел от угроз в конструктивное русло.

— Что вы хотите от меня на данном этапе?

— Весь пласт информации, каким вы обладаете по работе организации. И необходимо сообщать нам о планирующихся акциях, все детали подготовки. Дата, время, место акции. Участники из приглашенных местных. Как вы с ними расплачиваетесь?

— Когда как. Взрослые чаще требуют доллары. Реже продуктами. С детьми — сладостями, хлебом. Ну или платим их родителям, когда покупаем этих живых кукол для съемок.

Тарек дернул плечом, но промолчал.

— Кстати, я не против гонораров, — Маркас протянул руку к сигаретам Тарека, лежащим на табурете между ними. — Можно? — закурив, он выжидающе поглядел на араба. — Как мы будем осуществлять связь?

— Что, Руэридх снял вас с довольствия? Будет гонорар, не сомневайтесь. Наличными — так в вашем случае проще и безопаснее.

Когда араб произнес имя отца, Маркас затаил дыхание. Сомнений не оставалось — он перед ними как на ладони.

Тарек так построил разговор, что, не обладая полными данными о биографии и судьбе агента, он дал ему понять, что знает о нем все. Про Руэридха разузнал Теплов — резидент в Лондоне, обнаружив журнал, где на обложке Маркас с отцом. А из интервью извлек много полезного.

— Роули мертв. Мы преподнесем это англичанам как нападение бедуинов. Те, что не перекочевали от войны подальше, рьяно лупят игиловцев и тех, кто им помогает.

— Они же сунниты…

— У них были стычки с игиловцами, теперь они враги. Мы дадим вам нового телохранителя. Он и будет связным, — Тарек имел в виду Алима.

— Вероятнее всего, мне пришлют другого охранника из Англии. А меня еще, чего доброго, заподозрят в убийстве Роули.

— С чего? У вас был конфликт? — напрягся Тарек.

— Да не особо. Капали друг на друга в Центр. Он мне никуда не давал ездить, остерегал от любых встреч. А я не послушался, — Маркас грустно опустил глаза.

— Вот в таком ключе и оформите шифровку в Центр. Какой вы болван, не прислушивались к Роули, а он оказался прав и сложил лихую голову из-за вашей беспечности. Займитесь самобичеванием. И чем качественнее вы станете это делать, тем лучше. Напишите, что нашли временного охранника из числа бойцов организации.

— У нас сотрудники, а не бойцы.

— А когда помогают отражать натиск правительственных войск с оружием на стороне боевиков, они тоже всего лишь «сотрудники»? Будет вам, Маркас.

— Сдаюсь, — вскинул руки Макгрегор. — Надеюсь, ваша гремучая смесь, которой вы меня опрыскали, не сделает меня импотентом.

— Напротив, взбодрит, — отшутился Тарек. — Вам осталось подписать пару бумажек и составить собственноручно…

— Завещание?

— Ну это никогда не поздно. Я имел в виду биографию, — не выпуская из поля зрения шотландца, Тарек встал и взял со стола папку с чистой бумагой и подготовленным согласием на сотрудничество с российской разведкой.

— Также опишите детали вашей вербовки и всех, кто с вами контактировал с 1994 года из спецслужб. Внешность, имена, предположительный возраст. Поподробнее. Да и вот еще что, — добавил Тарек, когда Маркас подписал согласие и взялся составлять свою биографию. — Мой приятель, который будет вас охранять, профессионал. Не стоит с ним шутить. Он и в самом деле сохранит вам жизнь в случае опасности, но с легкостью и отнимет ее, если почувствует, что вы вознамерились нас надуть. Если вы решите сразу же по возвращении на базу «Белых касок» заявить о произошедшем, вместе с вашим согласием мы опубликуем все данные, о которых я говорил, связанные с деятельностью организации. За вами станут охотиться и сирийцы, и мы. А самое главное, вам не поверят ваши кураторы из МИ6, так как только что вы подписали согласие, датированное первым числом прошлого месяца.

Макгрегор усмехнулся. «Что я, собственно, ждал? — он поглядел на хитрого араба, напоминающего Саддама Хусейна. — Джентльменского отношения? Да и кто придумал это понятие «джентльмен»? Англичане. Чопорный и невозмутимый аристократ — это и обо мне. Только настоящие англичане-джентльмены расстреливали из пушек людей в Индии и создали первые концлагеря во время англо-бурской войны, еще до немцев, которым приписали это изобретение».

Маркас сел к столу и написал: «Маркас Руэридх Макгрегор, граф…»

Конец 2017 года, Чехия, г. Прага

Виктор Сергеевич Серов выбрался в Чехию уже не первый раз за этот год. По поручению МИ6 он находил бывших сотрудников органов госбезопасности ЧССР и старался выудить из них сведения, остававшиеся по сей день актуальными. Его работе способствовало то, что некоторых он знал еще по советским временам. Личные контакты ускоряли дело, а посещение стран Варшавского Договора позволяло передать накопленные за несколько месяцев сведения в Центр, в Россию.

В этих же странах он встречался с дочерью, приезжавшей из Москвы, когда ездил в Румынию и Болгарию. Он объяснял подобные встречи на нейтральной территории своим кураторам из МИ6 тем, что Марине так проще — меньше внимания со стороны российской контрразведки. На самом деле Серова тяготило внимание к дочери английских спецслужб во время ее приездов в Лондон.

В конце августа они встречались в Венгрии, там помянули Алексея. Сорок дней прошло — Виктор все еще не верил в смерть сына, хотя и предвидел ее.

Поддакивая кураторам, что это происки российских спецслужб, он тем не менее знал, что Алешка пил чрезмерно. Когда сын жил с женой поблизости от отца в Великобритании, Виктор заставил его пообследоваться, и врачи остерегли от выпивки — слишком в плохом состоянии печень. А еще этот его развод. И вроде бы расстались с женой довольно мирно, но внутренне Алексей, конечно, переживал. Вот от всего этого вместе и произошел словно взрыв, как гром среди ясного неба. И умер-то он на Родине, в Питере. Поехал отдохнуть, а там наверняка снова злоупотреблял.

Серова сначала заставили упросить родственников в России переправить тело сына в Лондон под предлогом похоронить его рядом с матерью. А затем распотрошили его в спецлаборатории, в поисках ядов русских спецслужб.

«Эх Алексей, Алексей, жил бы да жил», — думал Серов. Подняв воротник, пробирался по улочкам старой Праги к маленькому ресторанчику «U Medvidku», где договорился встретиться со связным. Он проверялся тщательно и вроде бы сосредоточился на этом процессе, но возвращался снова и снова мыслями к сыну. Еще и полгода не прошло после его смерти. «Я им всем жизнь поломал. На Родине я предатель, здесь — эмигрант».

Уже прошло семь лет с тех пор, как Серова, освободив из тюрьмы, в числе других предателей обменяли на разоблаченную ФБР группу российских нелегалов из США. Но только последние два года Виктор стал испытывать по отношению к себе какое-то особое напряженное внимание и со стороны куратора, и, по-видимому, английской контрразведки. Он не мог понять, чем это обусловлено. Вроде не предпринимал никаких необдуманных поступков. Все шло спокойно, размеренно.

Виктор выжидал, наблюдал несколько месяцев, полагая, что ошибся и нервы стали сдавать за долгие годы работы. Но подозрений стало еще больше.

Внеочередное прохождение полиграфа, внеочередная беседа с психологом… А центр успокаивал. Возможно, речь идет о новом задании для него или повышении, и англичане взвешивают все за и против. Насколько он готов, не изменился ли в последние годы, не колеблется ли, хочет ли все так же действовать во славу Великобритании и Ее Величества? В общем, Центр жадно поглощал полученную от Серова информацию, но особо не вникал в его опасения. Столько лет успешной работы, да что там могло измениться?

Однако Серова подозревали, он чувствовал это всеми фибрами души и начал бояться, чего раньше за собой не замечал. Он ограничил приезды Марины из страха, что ее могут использовать, если попытаются его разоблачить.

Связной ждал в ресторане. Сутулый, высокий мужчина в сером свитере толстой домашней вязки, в очках в круглой оправе и с книжкой Карела Чапека, лежащей на столе рядом с чашкой горячего шоколада. Он выглядел местным чудаком-интеллигентом. При взгляде на него туристы улыбались, но, кроме мимолетного взгляда, он внимания к себе не привлекал.

Серов сел напротив, заказав пустой чай. От всей нервотрепки последних месяцев у него обострился диабет, о котором Виктор почти забыл, подлечившись в Англии после тюрьмы в России, где ему пришлось сидеть для осуществления глубокого прикрытия, дабы снять даже малейшие подозрения МИ6.

А они возникли у SIS, когда был перехвачен неосмотрительный разговор Ермилова с Руденко. Ермилов в той беседе удивился, отчего проходившего по делу Дедова Кадровика (а ведь он даже не назвал его по имени) до сих пор не разрабатывают и не посадили.

Однако все сложилось так, как сложилось. И диабет — это не приговор. С помощью английской медицины можно жить и с более тяжелыми заболеваниями. А вместо сахара использовать заменители. Серов, как человек дисциплинированный, привык себе во многом отказывать ради большой цели.

Он помешивал ксилит ложечкой, поглядывал на Цдислава, дожидаясь, когда тот дочитает последнюю строчку.

— Я уже передавал, — негромко произнес Виктор, — что меня взяли в оборот. Откуда ноги растут у этих подозрений, мне непонятно. — Он взял книжку в руки, пролистал и незаметно вложил между страниц шифровку для Центра, где сообщал детали, в том числе и нынешней командировки в Чехию. С кем встречался, о чем говорили.

— Что тот следователь, который меня тогда заложил?

Связной не знал деталей, но ему велели передать Серову, что тот человек нигде ни словом больше о Викторе Сергеевиче не обмолвился, о чем собственноручно написал в объяснительной.

— Допустим. Но где-то течет. Я же не сумасшедший. Донесите до Центра о необходимости расследования в этом направлении и о том, что нужно принять меры в отношении меня.

— Вы подразумеваете эвакуацию?

— Во всяком случае, я ее не исключаю, — Серов вздохнул, и его полноватое апоплексическое лицо выражало лишь усталость.

Он с трудом себе представлял, как в ситуации, когда его держат под строгим контролем, удастся удрать. Он испытывал унылое чувство, что все зашло слишком далеко. А любая его попытка уехать лишь подтвердит их подозрения.

Январь 2018 года, г. Лондон

Из Чехии Серов вернулся с робкой надеждой, что все обойдется. В феврале ему надо будет ехать снова в Болгарию, тогда и очередная встреча со связным. И Центр к тому времени наконец раскачается и дозреет до какого-нибудь удобоваримого решения. И не из таких передряг вытаскивали своих разведчиков. Впрочем, Серов слишком хорошо знал и другие случаи, гораздо менее оптимистичные.

Надежды его не оправдались, когда однажды вечером позвонили в дверь его небольшого дома, купленного на деньги МИ6 в предместье Лондона. А на пороге стоял Джек — стародавний куратор Серова, его вербовщик. Они общались и на Кипре, и в Испании…

Виктор знал уже подлинное имя этого человека — Ричард Линли, но никак не ожидал его увидеть, бодрого, все еще моложавого, словно время над ним не властно. Серов ощутил себя старым и беспомощным, будто перед лицом самого дьявола. Он считал, что Линли уже давно осел где-нибудь на Багамах на собственной вилле и отошел от дел. Может, так оно и было. Тем паче его появление сулило… Да ничего хорошего оно не сулило.

Серов отодвинул ногой любопытствующего кота и пропустил Линли в узкий коридорчик, на английский манер оклеенный белыми в розовый цветочек обоями.

— Честно сказать, не ожидал тебя увидеть, Джек.

В небольшой гостиной с чуть закопченным камином Виктор указал на одно из двух кресел, обитое тканью тоже в дурацкий цветочек. Их покупала еще жена, Серову они не нравились, но он теперь не решался сменить мебель, словно тем самым предавал ее память.

— Не рад? — уточнил Линли, согласно кивнув, когда Серов приподнял бутылку виски с сервировочного столика: — Немного. У меня еще сегодня дела. А ты квелый какой-то. Я думал, ты счастлив. Что еще надо? Есть работа, уважение. Ты наконец в безопасности. Или тебе нравилось сидеть в русской тюрьме?

— Ну конечно! Я и вспоминать-то об этом не хочу. Прошло и будто не было вовсе, не со мной, — Серов провел рукой по лицу, пытаясь взбодрить себя. — С тобой лучше работалось. Конструктивнее, спокойнее. Разве должен куратор создавать нервную обстановку? Наоборот, необходимо поддерживать подопечного.

— Чего, не заладилось? Могу похлопотать. Только какой он тебе куратор? Ты же уже не на вражеской территории. Так, скорее консультант. Или что-то вроде.

— А твой визит по велению души?

— Приезжал в Лондон для обсуждения одной занимательной спецоперации. Потребовалась моя консультация. Я ведь всего-навсего консультант теперь.

Он потягивал виски, крутил перстень на пальце и выглядел как человек, который пришел на поминки к не очень важному для него приятелю, просто посчитал неудобным не прийти. Линли в самом деле посидел минут десять, допил виски, перебросился с Серовым парой ничего не значащих фраз из разряда: «А помнишь?» И удалился.

А Серов неожиданно для себя впал в панику. Лихорадочно побросал в сумку вещи, фотографии жены и детей, с жалостью взглянул на кота и поспешил к машине.

Была сырая, стылая ночь. На кустах перед домом висели холодные капли от вечернего дождя, они намочили брючины и ветровку, пока Виктор добрался до машины.

Он выехал на дорогу, фары встречной машины ослепили его. В тихом районе вечером обычно ездило мало машин, и появление встречной насторожило.

Серов и сам вряд ли смог бы объяснить, куда он устремился. Прорваться через границу? У него Шенгенская виза, может, удастся проскочить? Но он не исключал, что на границе на него поставили «сторожевики». «Если я сунусь, это утвердит их в принятом решении», — вспыхнула в мозгу мысль вместе с красным озлобленным глазом светофора на перекрестке.

— Утвердит? — вслух переспросил Серов сам себя, поглядев по сторонам и в зеркало заднего вида, — он оказался на перекрестке совершенно один. У него на машине GPS-трекер от угона, и следить за ним не представляет труда дистанционно.

Загорелся зеленый свет, а Серов все так же стоял на перекрестке. «Утвердит их в решении», — еще раз повторил он, осознавая то, в чем не хотел себе признаться. Появление Линли потому так и напугало Виктора, что продемонстрировало — решение принято. «Но в чем же я прокололся? Или мне просто второй раз не повезло и это случайность? Скорее всего, накопилось у них по мелочам, по крохам, по сумме признаков».

Только когда второй раз загорелся зеленый, Виктор развернулся на перекрестке и поехал домой. Серов понимал — ему не выбраться.

* * *

Линли приехал в Лондон действительно в качестве консультанта. Его успехи в вербовке русских могли помочь в той спецоперации, какую затеяли англичане. Они выбирали жертву. Ее надо было выбрать с умом, кого не слишком жалко, кого выработали как старую алмазную шахту и кто, возможно, работает на два фронта или хотя бы подозревается в двурушничестве.

По поводу Серова уже не раз звучали сигналы, звоночки. А теперь и Линли выдвинул именно кандидатуру Серова.

— Он потух, сдулся, — заявил Линли на совещании в большом кабинете, обитом старомодно деревянными панелями из мореного дуба, и с современным длинным столом со стеклянной столешницей, в которой отражались череда круглых матовых плафонов и расплывчатые лица высокопоставленных сотрудников МИ6. — И эта его потерянность сделает Серова малоэффективным. Он иссяк, — повторил Линли. — К тому же слова чеха. У него нет конкретных доказательств двойной игры Серова, но он уверен, что Кадровик никогда не был честен с нами.

— Чех просто выслуживается, — возразил один из сидящих за столом. Кроме его смутного отражения на столешнице отражалась его паркеровская ручка, которую он вертел в пальцах. — Он нам удобен для общения с прощелыгами из стран Варшавского Договора, такими, как этот чех.

— А история с прослушкой кипрской резидентуры и последующая отсидка в тюрьме? Это же классическое глубокое прикрытие, — не отступался Линли. — Нет, он не просто не полезен, господа, он опасен…

Конец февраля — начало марта 2018 года, г. Москва — Сирия

— Ты собираешься?

Ермилов поглядел на трубку телефона, которую держал в руке и откуда прозвучал этот странный вопрос, не предваренный приветствием. И представиться звонивший не пожелал.

— Это кто? — робко поинтересовался Олег.

— Все-таки есть надежда на богатство, — вздохнули на том конце провода. — Горюнов это, Петр.

— А куда я должен собираться? Что ты опять затеял?

— Тебе еще не сказали? Не я затеял, а твое руководство. Я буду в качестве силовой поддержки и в роли проводника. Ну и свои там у меня делишки. Ладно, созвонимся, когда тебе начальство указивку спустит. Салют!

Он бросил трубку так быстро, что Ермилов ничего не успел спросить.

За окном в темноте шел снег, освещенный светом из окна кабинета, и до звонка этого заполошного Горюнова Олег подумывал в выходные покататься на лыжах с Наташкой и Петькой, благо и ездить никуда не надо, перешел дорогу и сразу попал в парк. Может, и Богданов подъедет. А после прогулки по морозцу хорошо вернуться домой с волчьим аппетитом и обонять запах кислых щей и пирогов. Но это если Люське не надо готовиться к очередному процессу. Иначе будут вместо кислых щей банальные сосиски с картошкой в мундире. Правда, как шутит Богданыч, под водочку все сойдет.

Теперь возникло смутное подозрение, что выходные накроются медным тазом вместе с лыжами, Богданычем и кислыми щами. Ермилов раскрыл блокнот и начал чертить привычные каракули. Олега распирало любопытство. Куда это его сватает Горюнов? По террористической линии? Кого-то он снова прищучил наподобие Евкоева?

Пока Ермилов предавался размышлениям, в его кабинет заглянул Григорьев.

— Олег, тебя Плотников вызывает. Чего трубку не берешь?

Ермилов поглядел на телефон.

— Трубку плохо положил. Ты с Горюновым последнее время не общался?

— Да нет. А что? Мы как по тому шотландцу работали, так после этого и тишина. У меня и без Горюнова забот хватает.

Плотников огорошил Ермилова, едва тот зашел к нему в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь:

— Тебе придется съездить в Сирию.

— А что там случилось?

Петр Анатольевич засмеялся:

— Да все по-прежнему. Тебя вот только там и не хватает. Шотландца ведь нашли. — Он сделал паузу, чтобы оценить эффект, произведенный этим сообщением.

Он столько лет знал Ермилова и не переставал удивляться невозмутимости Олега. Тот молчал несколько секунд и выдал:

— Неужели удалось его перевербовать и я встречусь с ним лично?

— С тобой скучно, Ермилов, — вздохнул Плотников картинно. — Шотландца нам только сейчас отдали. Наша разработка, но поскольку его поиски организовал агент СВР, то они и сливки снимали. Передали его нам, но Управление по борьбе с терроризмом крайне заинтересовано. Они, по сути, изначально были главными закоперщиками.

— Ага, — скептически согласился Ермилов, считавший, что он проделал основную работу, вычислив личность шотландца.

— Ну-ну, — в примиряющем жесте поднял руку Плотников, — на всех хватит шотландца. Прокачаем его по полной. Нас сейчас заботит противодействие «Белым каскам». Надо выжать из ситуации по максимуму. Горюнов поедет с тобой по своим делам, но окажет содействие в качестве проводника и переводчика. Он там как рыба в воде. Однако тебе надо с ним поосторожнее. Петр Дмитрич, насколько мне известно, человек авантюрного склада. Он только и ждет, когда вырвется на оперативный простор. Он — «погорелец», нелегал, такие жить не могут без адреналина. Гляди, как бы не втянул тебя в историю. Встретишься с шотландцем и бегом домой.

— У меня большие сомнения, что Макгрегор, оторвавшись от участия в злодейских комбинациях МИ6 и иже с ними, сможет подскочить на часок в Хмеймим, перекинуться парой слов с контрразведчиком.

— Ничего слышать не хочу! Крутись как хочешь, но не суйся там никуда.

Ермилов обиженно промолчал. Он и сам уж не слишком молодой человек, чтобы лезть на рожон, только вот как организовать встречу, чтобы и новообретенного агента не подвести под монастырь, и самому не угодить в эпицентр псевдохалифата?

* * *

Сборы в командировку подогревал Люськин праведный гнев.

Сперва Ермилов сообщил ей, что едет в Узбекистан и поэтому не набирает с собой теплых вещей. Он узнал, какая погода в Хмеймиме — днем около пятнадцати градусов тепла, ночью, конечно, гораздо прохладнее, но решил не набирать вещей, предполагая, что там не задержится.

Сообщения, начавшие поступать через СВР от шотландца, говорили о том, что затевается новая провокация от «Белых касок», необходимо выяснить детали, а кроме того, нужен несколько иной подход к работе с шотландцем — контрразведывательный, чтобы сориентировать Маркаса в добывании определенной информации, необходимой их Департаменту.

Но позвонил Горюнов, а оставленный на мгновение без присмотра сотовый телефон попал в лапки Людмилы. Горюнов с ней галантно поговорил, посоветовал мужу в сумку положить средство от москитов, так как они в это время там уже появляются и очень яростные. Естественно, Люська полюбопытствовала, разве в Узбекистане есть проблемы с москитами, после чего Горюнов торопливо свернул разговор, сказав, что у него звонок от начальника на другой линии.

Люська насела на Ермилова весьма пылко и выбила признание, что командировка-то в Сирию. Дальше пошли ахи-охи. Угроза, если с Ермиловым там что-нибудь случится, то пусть лучше не возвращается, особенно если сложит там буйную плешивую головушку.

Олег шутливо пообещал в таком «несвежем» виде домой не являться, и за это схлопотал ладошкой по лбу.

Отправляясь на следующий день в «Чкаловский», Ермилов думал, что ругань с Коротковой накануне отъезда в командировку стала за годы совместной жизни традиционной — как обычай присесть на дорожку.

По пути на аэродром Олег обмозговывал посетившую его мысль, что Фатих, учившийся в Америке, мог быть еще тогда завербован ЦРУ. Отчасти этим можно объяснить, что американцы так активно подключились к проекту «Белые каски». Возможно, англичане догадываются о его тесных отношениях с цэрэушниками и именно с этим связано то, что, несмотря на финансирование «Белых касок», Фатих опять попал в разработку Офиса спецрасследований Великобритании и его обвиняют в мошенничестве, а не взяли под защиту кураторы из спецслужб.

Олег прикинул, что неплохо бы выяснить это через шотландца. Финансирование организаций, подобных «Белым каскам», западными спецслужбами вопрос актуальный.

В здании аэродрома толпились ожидающие вылета борта в Хмеймим. Народ собрался в основном военный, но и гражданских хватало. Среди них журналисты с рюкзаками и с зачехленной фото— и видеотехникой, артисты с музыкальными инструментами и такие вроде Ермилова «командировочные», налегке, с сумкой или небольшим чемоданчиком, в гражданке. Еще перед входом под елью, отяжелевшей от снега, Олег, как новогодний подарочек, обнаружил курившего Горюнова и зашел вместе с ним.

— Да-а, — улыбнулся Петр, — контингент пестрый. Вон там один знакомый полковник, но мы сделаем вид, что друг друга не знаем. Для конспирации.

Олег в это время приглядывался к смутно знакомой фигуре, пристроившейся на пухлом рюкзаке. На голову была нахлобучена то ли шляпка, то ли панама, но, очевидно, зимнего образца, что-то ужасно нелепое. Ермилов узнал ее по неуемному аппетиту, которым она славилась и в былые годы их знакомства, потрясая воображение Олега. Как в такое тщедушное тело столько влезает? Она и сейчас поедала огромный бутерброд. Олеся Меркулова — журналистка, с которой он познакомился, когда занимался Кедровым, а затем Олеся невольно попала в эпицентр дела предателя, старшего лейтенанта Петрова.

В ней, казалось, немногое изменилось с момента их первой встречи, произошедшей шестнадцать лет назад в забегаловке неподалеку от Останкино. Такая же тощая, разве что не в длинной хипповатой юбке, а в джинсах, но расклешенных и потертых и даже прорванных местами.

Олег почувствовал себя старомодным. Он не любил такую одежду. Когда видел рваную вещь, рука тянулась к иголке с ниткой. А за порванные штаны в детстве мать взгрела бы как следует.

Ермилов подошел ближе, чтобы очутиться в поле ее зрения и чтобы бутерброд не закрывал его.

— Пути господни неисповедимы, — с набитым ртом сообщила Олеся, кажется, ничуть не удивившись.

— Вы что, подались в военные корреспонденты? — спросил Олег, опустив от смущения «сколько лет, сколько зим… как я рад» и так далее. Он всегда испытывал при виде этой девушки некое стеснение, грозящее перерасти в увлечение, но так и закапсулировавшееся в зачаточном состоянии с помощью силы воли и из страха остаться без глаз — Люська их выцарапает, и без волос — жена выщиплет их по волоску и не потратит на это слишком много времени, поскольку они и так уже поредели.

— Я всегда отличалась повышенной воинственностью, — отшутилась Олеся. — Выходит, я удачно попала именно на этот борт. — Она отряхнула ладони от крошек, хотя это выглядело так, словно она их потерла от предвкушения. — Где вы — там мне перепадает эксклюзивный материалец. Не так ли?

— Не так ли! — передразнил Ермилов, нахмурясь и жалея, что вообще подошел. Надо было поднять воротник, надвинуть на глаза кепку и постараться оставаться инкогнито. Теперь эта журналистская короста не отцепится. Будет весь перелет вымазживать этот самый эксклюзив.

— Я из-за вас теперь могу поехать за границу только в Сирию, — заметила она с легкой угрозой в голосе. — Где гарантия, что после тех моих материалов мне не подсунут что-нибудь на таможне и их спецслужбы не начнут допрашивать меня в застенках?

— Вы преувеличиваете, — промямлил Ермилов.

— Тогда, может, мне стоит после командировки в Сирию прошвырнуться в Лондон? Проверить, преувеличиваю или нет?

— Лучше не стоит, — слишком поспешно посоветовал Ермилов и увидел скептическую улыбочку.

Тут и Горюнов подошел. «А познакомь с девушкой, а мы с прессой тоже дружить хотим…» — и все в таком же духе.

Ермилова мгновенно оттерли на задний план, и его фигура уныло возвышалась на фоне большого, в пол, окна, за которым слепяще-белый снег и взлетное поле.

«Этот чертов нелегал включил свое профессиональное обаяние», — пыхтел в стороне Ермилов, испытывая укол ревности. Его «окормленная» пресса млела от шуток смуглого красавчика и хихикала, пытаясь, однако, между делом выведать, кто такой этот Петр, не пожелавший назвать даже свое отчество.

Олеся понимала, что он работает вместе с Ермиловым, но ее интересовали должность, звание, чтобы использовать его положение и знания для своих будущих материалов. Ее черные глазки блестели, крашеные светлые волосы распушились, топорщились из-под нелепой панамы.

Олег сменил гнев на милость и развеселился, смекнув, что Меркулову на мякине, слепленной из природного шарма и остроумия, не проведешь. Она сама такого горбатого слепит, что не заметишь, как вытянет все тайны, в том числе и гостайны, не дай бог.

Через несколько минут непонятных окружающим словесных пируэтов между этими двумя они с некоторым разочарованием отошли друг от друга. Горюнов убежал на улицу покурить, а Меркулова достала из рюкзака очередной бутерброд. Ермилов вышел вслед за Петром.

— Что, облом? — сдерживая улыбку, поинтересовался Олег. — С ней надо держать ухо востро. Я уж ее лет пятнадцать знаю. Да ведь ты женат. Не думал, что ты ходок.

— А тебе и не надо думать по этому поводу, — огрызнулся Горюнов. — Она замужем?

Олег покраснел, думая, как лучше ответить. Он знал, что Меркулова одинока. Периодически следил за ее судьбой, так, из досужего любопытства. Но говорить об этом Горюнову надо ли? Ермилов только пожал плечами.

Через полчаса прошли таможенный и пограничный контроль. Горюнов снова вез с собой ТТ иракского производства и сдал оружие перед полетом.

На Ил-76МД летели больше шести часов, избегая воздушных пространств, где не стоило показываться.

Всунувшись между бортами и коробами с грузом, принайтованным сетью к крюкам и кольцам в полу воздушного судна, со своими чемоданами и сумками, они расселись кое-как вдоль бортов — кто уложил ноги на свою сумку, кто задрал их прямо на груз, всунув в петли сетки, — устраивались как могли.

Меркулова, благо дама миниатюрная, сидела между двумя журналистами, с которыми она ехала. Один — пожилой оператор, седой, пухлощекий, с мешками под глазами, одетый в жилет с набитыми всякой всячиной карманами, топорщащийся на плотном животике. Второй — жилистый, тощий, он тащил на себе всю аппаратуру, и вид у него был решительный. Ермилов подумал, что этот обязательно влезет туда, куда нельзя, и дурынду Меркулову потащит.

Она то и дело переглядывалась с Горюновым, и они перемигивались, улыбались, и Ермилов разочарованно решил, что, несмотря на профессиональные разногласия, эта парочка все же спелась.

Многие из Департамента военной контрразведки уже не единожды побывали в Сирии. База в Хмеймиме — один из объектов, который они курировали. Однако Ермилову еще не доводилось туда летать.

…Синие и белые контейнеры-модули для личного состава, столовая в огромной белой палатке, из которой разносился запах гречки и сосисок по взлетному полю. Все это под ярким голубым небом, в которое взлетали «сушки» и вертолеты.

Ермилова встретил знакомый подполковник из Департамента, который здесь находился в длительной командировке. Он не знал о цели прилета Олега Константиновича, с подозрением покосился на Горюнова, представившись ему:

— Сливенко Сергей.

— Петр, очень приятно, — коротко ответил Горюнов, перекинув сумку на другое плечо и протянув руку. Он явно не собирался никого посвящать в свои дела.

Сливенко проводил их в один из контейнеров с двумя двухъярусными койками и металлическими запирающимися шкафчиками. Олег невольно вспомнил собровские кубрики в Подмосковье на базе отряда. Казарма, одним словом. Очень похоже, только там койки обычные и на некоторых лежат фото погибших — там уже никто не спит.

А Горюнову обстановка напомнила лагерь РПК в горах Кандиль в Северном Ираке, где он несколько лет назад был с еще живой Зарифой, чей браслет таскал в кармане.

— Олег Константиныч, — Сливенко придержал Ермилова за руку у входа, — вам сейчас принесут оружие и камуфляж, бронежилеты и каски. Просили из Москвы вас этим обеспечить и вообще по мере сил способствовать. Какие планы? Чем могу помочь?

Ермилов поглядел в спину Горюнова. Тот, словно почувствовав взгляд или скорее услышав вопрос, обернулся и сообщил:

— У нас своя программа. Произвольная. Мне нужна только местная тачка с какими-нибудь надежными номерами и что-то в кузов машинки посущественнее «калашей». Плюс гранаты и БК.

— Вы поедете штурмовать Эр-Ракку малыми силами? — пошутил Сливенко, не восприняв всерьез эту просьбу.

— Только захватим Абу-Бакра аль-Багдади, во имя Аллаха милостивого и справедливого, — отшутился Петр. — А без шуток если, то завтра к утру, часам к пяти, чтобы все это у нас было. И никаб для девушки.

Сливенко скривился, но противоречить ему не стал. Лишь кивнул и, не прощаясь, вышел.

— Хамоватый ты, Петр, — с укором взглянул на него Ермилов. — И куда ты собрался с утра пораньше? Да еще и с девушкой. — Он бросил сумку на правую нижнюю койку под кондиционером и вдруг испуганно поглядел на Петра: — Уж не Меркулова ли эта девушка?

— Мы тебя в никаб оденем, — Горюнов улегся на левую нижнюю койку и уснул сразу же.

Он спал часа четыре. Ермилов успел сходить поужинать, погулять по территории, по-военному прибранной, засаженной цветами и пальмами, с гравиевой отсыпкой вокруг клумб, с лавочками в тени и оборудованными курилками.

День клонился к вечеру, но выдался довольно теплым, с ровным мягким ветерком, приносившим незнакомые запахи, смешанные с привычным ароматом полевой кухни. Если бы не пальмы и чужое небо — обычная воинская часть.

Когда Олег вернулся, Горюнов так и лежал носом к стенке, но уже, кажется, не спал. Через минуту он сел и достал из кармана сумки пачку сигарет.

— Только не здесь, — строго воспротивился Ермилов. — Ты можешь хоть в общих чертах посвятить меня в суть нашей завтрашней вылазки? Или так и будешь шифроваться?

— Никаких секретов, — Горюнов зажал сигарету зубами, но не прикуривал. — Поедем к курдам. Туда подскочит наш шотландец. Он и с ними встречается то и дело. Пытается вести переговоры, но они и слышать ничего не хотят, кроме шуршания купюр.

— А мы сможем проехать в Рожаву через Идлиб? — поморщился Ермилов. Он натер ногу и приклеивал пластырь на палец. — Насколько мне известно, там сейчас активные бои. Сирийская армия сражается, наши бомбят.

— Местные уже отбили у боевиков авиабазу «Абу-эд-Духур». По краешку провинции аккуратненько проскочим. Тем более с нами поедет Абдулбари из Мухабарата. Он ситуацией владеет.

Ермилов с блаженством вытянулся на кровати, чувствуя, что все-таки он не так молод, как Горюнов. Тот четыре часа подремал и бодрый. А Олег после тряски в самолете, двух взлетов и двух посадок (когда самолет делал дозаправку, садились еще на юге России) чувствовал, что и ночи для отдыха мало. Да еще вставать чуть свет.

— Послушай, но эти курды настроены проамерикански. Ты похож на араба, твой приятель, как там его, тоже. Они нас не того?..

— Абдулбари, — подсказал Горюнов. — Они сами выглядят как арабы. Не бойся. Бабки берут отовсюду, откуда их можно взять, а поскольку они тесно связаны с РПК, а я, если так можно выразиться, друг семьи, — Горюнов усмехнулся, — общался с самим Карайыланом, проблем не должно возникнуть. Тамошние арабы, живущие на их территории, тоже встали на сторону курдов. Их устраивает положение автономии.

— Особенно в условиях войны, — кивнул Олег.

— И армян, и ассирийцев. Да, в условиях войны все хотят понимать, куда и когда стрелять и за что борются. Причем не только в смысле оплаты за участие в боевых действиях. Ну как тебе база? — Горюнов перескочил на другую тему, явно озабоченный какими-то своими проблемами. У него был отсутствующий вид.

— А ты разве сюда приезжал?

— Несколько раз. В военторг заходил?

— Заглянул. Вот печенье нам с тобой к чаю купил. Там и сигареты есть. Ты же без табака не можешь.

— Ну уж нет! Завтра местные куплю, — Горюнов накинул на плечи куртку. — Ты отсыпайся. Рано поедем. Только вот это не надевай, — Петр ткнул в стопку форменной песочной одежды, лежащей в изножье койки Ермилова. Ее принесли, пока Олег гулял по базе. Рядом громоздились бронежилет и каска, обтянутая тканью под цвет формы.

— В чем же? — Ермилов приподнялся на локте.

— Как есть. В гражданской одежде. Если что, будешь изображать англичанина. У тебя английский на высоте. Никаких документов с собой. Одежда у тебя не российская? Все проверь. Никаких крестиков и лучше без обручального кольца.

— Ну да, чтобы затруднить опознание трупа, — мрачно пошутил Олег. — Ты что, всерьез все это? Плотников предупреждал…

Однако Горюнов уже не слушал, выйдя из модуля под звездное небо. Ночь наполнилась прохладой, стрекотом цикад и ревом взлетающих истребителей.

Вопреки опасениям Ермилова, проводившего тревожным взглядом Горюнова, Петр не собирался сейчас встречаться с Меркуловой. Выкурив пару сигарет, поглядев задумчиво на улетающие самолеты, он вернулся в модуль и открыл «переговорный пункт».

Петр разговаривал по телефону негромко, но Олег не мог уснуть, невольно прислушиваясь. Хрипловатым голосом Петр говорил то по-арабски, то еще на каком-то незнакомом языке. Ермилов сквозь сон догадался, что это курдский — курманджи. Горюнов улаживал детали их завтрашней поездки.

Олег пытался нащупать в себе зачатки страха или волнения от предстоящего мероприятия. Но рядом с Горюновым не испытывал ничего подобного. Он слышал его спокойный голос, смех, покашливание и преисполнялся ощущения, что Петр знает свое дело туго.

* * *

Однако утром его уверенность в Горюнове сильно поколебалась, когда он увидел в потрепанном бежевом джипе на заднем сиденье сонную Меркулову. За рулем сидел араб с мятым, морщинистым лицом. Он дремал с открытыми зеленоватыми глазами.

— Какого лешего? — Олег дернул Горюнова за руку, остановив в нескольких метрах от машины. — Ты в своем уме брать ее с собой?! Во-первых, мы направляемся на встречу с агентом, во-вторых, это не прогулка, а поедем мы по территории, где идут боевые действия…

— А в-третьих, нам нужна женщина, — подхватил Петр. — Знаешь, когда в машине женщина, это резко снижает количество вопросов. Три мужика — повод досмотреть или обстрелять. Когда среди нас женщина — это почти семья. Я выдам ее за свою жену. Абдулбари выправил документы, что она законная, по мусульманским законам, супруга, ей ничего не грозит. К тому же она говорила, что сотрудничает с ФСБ, давно и плодотворно.

— У нее нет допуска… Она тебе просто заморочила голову.

Это сообщение нисколько не смутило Горюнова, из чего Ермилов пришел к неутешительному выводу: Петр все прекрасно понимает, но сделает по-своему, задействовав Меркулову фактически втемную, воспользовавшись ее природным и профессиональным любопытством и тем, что она не робкого десятка.

— Неужели ты не понимаешь, она захочет сфотографировать, снять на камеру, сделать запись на диктофон? Она подставит нас! — буквально застонал Ермилов. — Я сейчас пойду в штаб и доложу в Москву своему руководству о твоем самоуправстве.

— Ты ведь хочешь встретиться с шотландцем? Я предлагаю самый безопасный вариант. Олеся едет с нами добровольно. Мы с ней договорились, она наберется впечатлений, писать будет о чем угодно из увиденного, кроме, — Петр поднял палец, — наших с тобой дел.

— Чушь, вздор! Она не преминет сунуть нос во все. Как отнеслись ее оператор и фотограф к поездке?

— Они не знают. Она от них удрала. Ну что ты хватаешься за голову? Олеся оставила им записку. А я предупредил твоего Сливенко.

— Я считаю это безумием. Не хочу и не могу брать на себя такую ответственность.

— О Господи! Ну я беру эту ответственность. И за тебя, кстати, тоже, — Горюнов закатил глаза. — Да и Меркулова твоя — взрослая девочка. Как я ей запрещу ехать?

— В таких операциях не могут участвовать люди гражданские и непосвященные. Нас с тобой снимут с должности, а то и уволят… А может, и под суд.

— Ну ты паникер! Вот читай, — он нехотя вытащил листок из нагрудного кармана куртки, напоминающей стройотрядовскую штормовку советских времен.

Ермилов прочел расписку Меркуловой в том, что она полностью отдает себе отчет в происходящем.

— Это напоминает: «Прошу в моей смерти никого не винить». Связался черт с младенцем. Эту бумаженцию нам мой Плотников и твой Уваров прибьют на крышку гроба вместо государственного флага.

— Ладно, — признался Горюнов, — я посулил ребятам из JPG привезти русского журналиста. Им не нравится, что их идеи в нашей прессе в последнее время искажают. Ну дескать, продались они американцам, и все в таком духе.

— Разве это не так? А главное, — Ермилов почувствовал, что краснеет помимо воли, — ты не мог найти на базе любую… любого другого журналиста? Их тут всегда пруд пруди.

— Она вроде как доверенное лицо. Не понапишет, не посоветовавшись. Мы убьем двух зайцев — ублажим курдов, они не станут препятствовать встрече с «белокасочником», а во-вторых, я же объяснял, женщина в машине — это более умиротворяющее зрелище, чем трое угрюмых мужиков. Да и что она тебе? Это личное, что ли?

— Иди ты! — вспыхнул Ермилов. — Не меряй по себе!

У него чуть было с языка не сорвалось то, о чем бы он впоследствии пожалел, насчет прижитого от курдянки Горюновым сына и его отношений с телохранительницей, погибшей в Северном Ираке. Вовремя встряла Меркулова, высунувшись из окна машины и спросив:

— Ну мы едем? Олег Константинович, сделайте лицо попроще. Я наперед знаю все ваши возражения. Не стоит сотрясать этот чудесный свежий средиземноморский воздух. Из машины меня можно выволочь только силой. Вы же не будете драться со слабой женщиной и отбирать у меня мой журналистский хлеб?

— Делайте что хотите, — устало отмахнулся Олег. Он сел на переднее сиденье, поставив автомат между ног, и протянул руку сирийскому разведчику. — Я вообще англичанин, если что.

Горюнов вернулся в модуль оставить расписку Олеси в металлическом шкафчике, запирающемся на ключ. Затем он заставил Меркулову переодеться в никаб прямо поверх джинсов-клеш и синей джинсовой рубашки и велел молчать, если их остановят, и покорно уставиться в пол, ни в коем случае не зыркать по сторонам и не смотреть в глаза мужчинам.

В городе они купили сигарет для Горюнова, приличный запас питьевой воды и несколько пачек сухого печенья. Все время, пока Горюнов с Ермиловым продолжали доругиваться, Абдулбари молчал, не вмешиваясь. Только когда в машине стихли жаркие споры, а Меркулова, кажется, уснула под своим никабом, он спросил на сносном русском языке:

— Ну что, успокоились горячие финские парни?

Горюнов с Ермиловым переглянулись и рассмеялись, не ожидая подобной остроты от араба.

— Надо думать, как не нарваться на нехороших дяденек в черных повязках, — продолжал шутить Абдулбари, но в его голосе сквозила серьезная озабоченность. — Надеюсь, ваша девушка умеет стрелять, я для нее тоже автомат захватил. А то она из нашей веселой компании окажется самой легкой жертвой…

— Умею, — раздалась суровая реплика из-под никаба потенциальной «легкой жертвы». Она не спала.

Да и как уснешь тут? Вокруг местность становилась все более мрачной и все более явственнее проступали последствия войны. Воронки вдоль дороги, разрушенные дома. Джип давно проехал последние КПП, и потянулась ничейная земля — местные давно отсюда сбежали, а боевики откатились, исчерпав тут все ресурсы: воды, еды и боезапаса. Прятаться в развалинах было небезопасно, а правительственные войска еще не успели разминировать остовы домов.

— Средств и сил не хватает на разминирование, — словно услышав мысли Олега, сказал Абдулбари с горечью. — Какую страну развалили! Петр знает, он видел, какая она была.

— Да, — кивнул Горюнов, — приезжал сюда до вторжения в Ирак американцев, в Дамаске купил отличные нарды. — Он поглядел сбоку на Ермилова, обращаясь к нему, так как только Олег из присутствующих знал про то, что Петр «погорелец» в недавнем прошлом. — Только их и привез в Москву.

Меркулова не полезла с вопросами, хотя Олег физически чувствовал исходящие от нее флюиды любопытства. Но по-видимому, сейчас превалировал страх. Он перехватывал горло и у самого Ермилова, некстати подумавшего, что будет с Люськой и как она одна поднимет Наташку. Хотя уж Петька и Васька взрослые… Он отмахнулся от этих мыслей и крепче ухватился за ствол АК. Последний раз он стрелял из автомата в Чечне. Последние годы больше практиковался в стрельбе из пистолета, сдавая ежегодные нормативы, но сейчас не было под рукой короткого ствола, как называл пистолет по убоповской привычке Богданов.

Почти с нежностью Олег вспомнил о преданном Богданыче, получившем тяжелое ранение, но вытащившем раненого столичного следователя с линии огня при подрыве в Чечне.

Ту часть провинции Идлиб, по которой сейчас ехал пыльный джип с тремя мужчинами и одной женщиной в никабе, формально контролировали правительственные войска. Но боевики еще тут шастали, вспыхивали периодически перестрелки, а то и бои. С разведчиком Мухабарата КПП правительственных войск им не страшны, но можно влететь в спонтанную перестрелку, или, перегородив дорогу, их могут встретить бойцы «Джебхат ан-Нусры» и подобной им мрази, прикрывающейся святым знаменем ислама.

Им удалось проскочить Идлиб через несколько часов напряженной дороги, краем, путями, известными Абдулбари, с остановками, когда сириец кому-то звонил и вел то веселые, то нервные переговоры.

Горюнов не вмешивался и не комментировал, сделав для себя вывод, что местные ребята, которые в войсках и властных структурах в это смутное время вспомнили старые племенные связи, традиционные междоусобицы, негласно, но настойчиво требовали денег за проезд, а то они, дескать, не гарантируют, что игиловцы не нападут. Абдулбари чувствовал себя неловко перед коллегой из Москвы.

Ермилов, щурясь от солнца, глядел в окно на разрушения, понимая, что здесь неподалеку, в Хан-Шейхуне в провинции Идлиб, как раз весной шуровал шотландец со своими подручными из «Белых касок».

— Кстати, когда вернемся, можем слетать в Эш-Шайрат, я договорился с ребятами. Хочешь посмотреть на последствия авиаудара? — Горюнов в отличие от Олега уже оптимистично строил планы на ближайшее будущее.

— Я тоже хочу, — подала голос из-под никаба Меркулова. — Но туда можно и с фотографом, и с оператором. Они мне и так не простят сегодняшнюю поездку.

— А ты меньше болтай, — посоветовал Петр не то в шутку, не то всерьез.

* * *

План Горюнова удался. Он представился курдам иракским арабом, но другом Карайылана и, естественно, имел тому доказательства. По поводу его приезда им звонили надежные люди. Он называл себя Кабир Салим, сохранив еще иракский паспорт. (Курды не преминули его проверить, и Ермилов мельком увидел ксиву еще саддамовских времен, где на фото Горюнов был совсем молоденький.)

Он также сказал, что его сын, — курд Мансур, тоже жаждет воевать за Великий Курдистан. Эти слова Петр произносил словно бы через силу, по чьей-то настоятельной просьбе, а не по своей воле и испытывал при этом моральные терзания.

Ермилов удивился бы, услышав, что Горюнов «сватает» курдам на войну сына. Олег различил только в беглой арабской речи Петра несколько раз произнесенное имя Мансур и догадался, что речь о сыне Горюнова.

Затем Петр охотно и без затруднений перешел на курдский по просьбе хозяина, усатого, подражающего Оджалану, старше средних лет, одному из командиров JPG.

Принимали гостей в здании школы. В большой комнате стоял стол для совещаний, а в противоположной стороне, подальше от закрытых ставнями-жалюзи окон, на подиуме, на ковре сидели курдские бойцы и обедали, привычно используя вместо столовых приборов правую руку.

Гостям тоже предложили поесть, и Меркулова, следуя указаниям Горюнова, полученным еще на подъезде к курдскому поселению, и тогда же снявшая никаб, ела только правой рукой.

И Ермилова представили тут как журналиста. Абдулбари выступал в рядовой роли шофера и проводника.

Хозяин начал давать интервью русской журналистке, что, по словам Горюнова, одобрил Карайылан, считая, что нападки на JPG влияют на имидж курдов в целом.

Олег ждал появления шотландца, оговоренного еще несколько недель назад. По плану встреча с ним должна выглядеть случайной, а беседа-«интервью» — спонтанной. Глядя на раскрасневшуюся от волнения Меркулову и на переводившего ей Горюнова, Олег начал думать, что трюк с журналистом Петр придумал еще в Москве и взял бы любую…

«Любую? — мысленно переспросил себя Ермилов, сидя как на иголках, то и дело поглядывая на дверь и в щели между жалюзи на залитый солнцем двор с одинокой пальмой в центре. Терпко пахло крепко заваренным чаем и табаком. — А я еще удивился, чего это Меркулова поехала в Сирию, оказавшись в непривычной роли военной журналистки. Что, если, узнав о нашем с ней знакомстве и сотрудничестве, Петр организовал негласно ее поездку с нами? Вот и Абдулбари подготовил липовое свидетельство о браке Горюнова и Меркуловой. Не за ночь же он его сварганил. А может, Петр и предупредил ее в Москве? Нет, их знакомство выглядело естественным…»

Ермилова терзали подозрения, но от них отвлек помощник хозяина, зашедший вдруг в комнату и негромко что-то сообщивший Петру.

Незаметно для других Горюнов кивнул Олегу, подавая знак: приехали «белокасочники» и тот, кого они, собственно, и ждали — Маркас Макгрегор.

Еще несколько томительных минут ожидания, и шотландец зашел в комнату собственной персоной. С разбросанными по плечам не слишком чистыми черными волосами. Бледный — загар его, северянина, не брал. Ворот камуфлированной куртки MultiCam был поднят, словно Маркас озяб. Ермилов поедал его глазами не в силах оторваться. Чуть больше полугода прошло с тех пор, как Олег пошел по следу этого человека, и вот теперь оказался с ним лицом к лицу.

Слово за слово, и Горюнов ненавязчиво дал понять англичанину (для всех остальных Маркас оставался англичанином) и курду, что журналистам хотелось бы составить мнение и о сотрудниках организации «Белые каски».

Курд ревниво пожал плечами, не отказывая, но и соглашаясь без энтузиазма. Он прекрасно знал, что из себя представляют «белокасочники», но поскольку через Макгрегора американцы передавали порой наличные, то и ссориться с Маркасом он не желал. Курд заметил, как тщеславно загорелись глаза у Джимми (его здесь знали под этим именем).

Ермилову с шотландцем позволили уединиться в комнате, однако Олег смекнул, что тут могут прослушивать или банально подслушивать.

— Джеймс, давайте пойдем в наш джип, там у меня диктофон, — попросил Олег.

А когда они вышли, Ермилов произнес парольную фразу:

— Вы ведь болеете за «Рейнджерс»? А я за греческий «ПАОК».

— Странный выбор. Вы же не грек, — ответил условленной фразой Маркас, с интересом разглядывая контрразведчика, о приезде которого предупреждал Алим. — Я вас ждал. Хотя теряюсь, чем могу еще помочь, — сказал он, облокотившись о капот джипа. — О себе все написал, передал вашим.

— Меня интересуют вполне конкретные вещи. Источник информации о планах ВКС России только ли штаб коалиции или есть еще кто-то? Планы «Белых касок» на ближайшее время и Джек. Вы же не только в Утрехте с ним встречались?

— Вы удивительно информированы, — поморщился Маркас. Он достал из кармана резинку для волос и стянул волосы в хвост. — Да, только через штаб мне сообщают. Ну это насколько я знаю. Может, английская разведка работает с каким-то информатором. И дело тут не в официальных каналах. Планы у «Белых касок» есть, и Джек… Он ведь прилетал ко мне буквально на днях, и это связано именно с реализацией этих новых планов. Так что ваши вопросы в яблочко. Вы ведь записываете наш разговор?.. Это хорошо. Много деталей, вы можете не все запомнить. Или не понять. Когда я тороплюсь, то не слишком забочусь о моем английском, говорю, как привык дома, а хоть у вас и хороший английский, всё же наши шотландские словечки не все понимают. Самое главное, что я понял из встречи с куратором из МИ6, планы по эвакуации «Белых касок» есть. Война идет к определенной отметке. Это пока еще не конец, но репетиция конца, что ли… — Он задумчиво потер подбородок, глядя за спину Ермилову и сосредотачиваясь, чтобы коротко изложить суть. — При эвакуации все равно останется как бы костяк, боевая группа. Она продолжит свою деятельность. Все те же провокации, имитация химатак. В этом году уже был в январе хлор в Восточной Гуте и в начале этого месяца бомбардировка Саракиба хлором. Но сейчас идет подготовка чего-то более серьезного, раз приезжал сам Джек. Его вытащили из нафталина в качестве консультанта. И вообще, наращивание частоты проведения акций говорит о возможности развязать руки коалиции для более решительных действий. И сейчас они будут направлены на расширение их зоны влияния в Сирии. Своего рода демонстрация того, что американцы и иже с ними будут хозяйничать и на территориях, которые формально подконтрольны России. Именно тогда, когда Россия их успешно освободила. Но у вас тоже есть в этой ситуации козырь — на подконтрольной территории вам легче будет собрать доказательства, что атаки липовые, а я укажу тех людей, каких мы будем использовать для съемок псевдоотравления. Ну это в том случае, если вам не удастся предотвратить и мне не дадут отбой после того, как вы поднимете шумиху о готовящейся провокации. Я вам сейчас скажу главное — с третьего по шестое апреля это состоится в Думе. Именно эти даты оговорены с Джеком. Жестко англичане давят, требуют ни в коем случае не затягивать, не откладывать подготовку создания очередного киношедевра.

— Почему именно эти даты?

Ермилов пытался понять, пристально глядя на шотландца, насколько тот искренен. Но видел усталость в лице этого человека и внутреннюю усмешку над суетой, над происходящим. Словно он давно и во всем безмерно разочаровался.

— Не могу сказать, — пожал он плечами. — Одно очевидно. Джек выполз из своей комфортной норки, приперся с риском в Сирию не просто так. Они хотят быть уверенными, что все произойдет в срок. С моим контингентом, — Маркас усмехнулся, — с арабами о дисциплине не приходится говорить. Для них сроки — понятие растяжимое. А у англичан к этим дням есть привязки, как я понял, к чему-то происходящему в самой Англии.

— Почему так решили? — вцепился в эти слова Олег.

— Не знаю, создалось ощущение…

— Нет, но ведь оно не могло возникнуть на пустом месте, — не отставал Ермилов.

— В общем, конечно, — Маркас задумался. — А ну да. Он сказал что-то вроде: «Девчонка приедет в Лондон, ловушка захлопнется, и все завертится. А кадровик готов к приему гостей, хоть уже и несвежий». Маркас помолчал, припоминая. — Да, примерно в этом роде. Вот я и подумал: где Сирия, а где Лондон… Значит, и там что-то затеяли, что к апрелю должно докатиться сюда и рвануть в Думе.

— Как он назвал этого человека? Того, кто готов к приему гостей.

— Personnel officer, — повторил Маркас.

«Кадровик, — мысленно перевел Ермилов, пытаясь сообразить, что ему это напоминает. — Может, Линли имел в виду Фатиха? Но тот не кадровик, а финансист. А при чем здесь девчонка? Кто она? Кадровик…»

Вдруг Ермилова осенило: ведь так называли Серова. А главное, Линли вполне мог его так назвать. Но что это означает? Участие Серова в предстоящем мероприятии? Тогда об этом должно быть известно в СВР из донесений Виктора Сергеевича. А если нет? Контекст не слишком лицеприятный: «ловушка захлопнется», «несвежий». И что за девчонка?

Ермилов ломал голову над этим ребусом, опасаясь, что просто-напросто не все понял из странноватой речи Маркаса, нашпигованной шотландскими словечками.

Макгрегор вызвал у него симпатию и доверие. Сомнений не было — Маркас не преувеличил. Он и сам выглядел недоумевающим.

— Джек мне никогда не нравился, — признался он. — Знаете ли, не слишком приятно, когда тебя зажимают в угол и держат за горло.

— Но по счастью, вы нашли лазейку, — улыбнулся Олег, и ямочка появилась у него на щеке.

— Ну да. Нечто вроде мышиной норки, — улыбнулся Макгрегор в ответ. Во время разговора у него возникло ощущение уверенности в правильности сделанного выбора. Тарек в большей степени Маркаса напугал, но все же не отпугнул. С этим же контрразведчиком шотландцу хотелось общаться и не только решая деловые вопросы и контрразведывательные задачи, но и в обычной жизни.

— Мы будем держать связь по-прежнему, — сказал Ермилов. — Только просьба информировать как можно чаще при любых, даже малейших изменениях ситуации.

— А с вами я больше не встречусь? — с сожалением спросил Макгрегор.

— В ближайшее время вряд ли. Это для вас рискованно. А тот связной, с кем вы общались, он находится на той же территории, что и вы. Ему проще.

Из школы вышли Горюнов и Меркулова, чуть поодаль шел Абдулбари.

— Я все, — сообщила Меркулова, жадно вперив взгляд в Маркаса.

— Сюда и не гляди, — сердито шикнул на нее Олег, впервые за столько лет перейдя на ты. — Забудь его лицо.

— Я вообще не видела этого долговязого типа с длинными волосами в этих огромных ботинках, — зыркнула Олеся и отвернулась.

«Несвежий, — повторил Олег про себя, все еще прокручивая фразы Линли. — Не свежий… Больной, что ли?.. Труп тоже может быть не свежий… Что за бред в голову лезет? А если труп…»

— Что с тобой? — негромко спросил Горюнов, улучив момент, когда рядом никого не было. — На тебе лица нет.

Макгрегор ушел вместе с курдом в здание школы. Абдулбари доставал из багажника бутылку воды для Меркуловой.

— Мне надо срочно связаться с Центром. Очень срочно!

— Это невозможно, — весело сказал Петр. — Нам придется здесь переночевать. Иначе мы попадем… Но не на базу, а в переплет.

— Надо ехать, Петр, — строго, как он обычно разговаривал с сыном Петькой, настаивал Ермилов.

— Мы не только собой будем рисковать, но и ею, — Горюнов кивнул в сторону Олеси.

— А не надо было ее сюда тащить! — процедил сквозь зубы Олег Константинович. — И не только сюда. Но и в Сирию! Думаешь, я не разгадал твои маневры?

— Девчонка проболталась? — вздохнул Петр. — Ну-ну.

— Девчонка? — переспросил Ермилов и подумал о другой: «Кто может быть та «девчонка»? Дочь Серова. Ну да! У него же дочь в Москве, Тимохин же говорил. Был и сын, но тот умер недавно и жена скончалась. Осталась только дочь…»

Ермилов все больше мрачнел.

— Надо ехать, — заключил он безапелляционно.

— Абдулбари не советует. С утра лучше. Что мы выгадываем? Несколько часов? Что головой качаешь? Ну хорошо. Попробуем.

Уже темнело, Абдулбари молчал и словно окаменел за рулем, очень недовольный Петром, что тот не смог уговорить полковника не ехать. Потом Абдулбари куда-то звонил и нервно разговаривал. Он поехал другой дорогой, чаще останавливался. Включил сперва фары, но довольно быстро их выключил, ориентируясь, как рысь, в темноте.

Они не проехали и полдороги, как их обстреляли. А может, и не по ним стреляли, но Абдулбари съехал резко с шоссе и юркнул в первую попавшуюся улицу, рискуя налететь на заминированный участок.

Надевшая снова никаб Меркулова молчала, словно даже не дышала. Горюнов перешел на арабский то ли по привычке, то ли чтобы не пугать Олесю, и тихо разговаривал с Абдулбари. Ермилов предпочитал не вмешиваться, чувствуя себя виноватым и поражаясь спокойствию Горюнова.

«Я их втянул в это! — ругал себя Олег. — Что заторопился? Даже толком не понял что к чему. А теперь и вовсе не доедем и не сообщим… У Кадровика провал — это очевидно. Его хотят увязать с предстоящей химической провокацией в Думе. Но каким образом? И при чем его дочь? Одно ясно — ей грозит опасность. Смертельная опасность. Она слабое звено, не посвященная и беспомощная».

— Что? — спросил он наконец у Горюнова, когда тот замолчал и вместе с сирийским разведчиком прислушивался к тревожной тишине, опустив стекла джипа.

Вместо ответа Горюнов оглушительно в тишине щелкнул предохранителем АК. Петр на обратной дороге сел на переднее сиденье и сейчас переглядывался с Абдулбари, будто продолжал разговор.

Они услышали что-то, после чего велели быстро выйти из машины и укрыться в ближайшем подъезде, черным провалом засасывающим чуть более светлую улицу. Едва скрылись в доме, появились вспышки на небе, как от весенней грозы, а затем долетел звук, ударивший по перепонкам и по нервам.

Абдулбари сбегал обратно к машине и достал из тайника в багажнике спутниковый телефон, передал его Горюнову. Тот с укором взглянул на сирийца:

— А раньше ты не мог сказать, что у тебя спутниковый тут запрятан?

— Свяжешься с базой? — спросил Ермилов. — Если бы знали, что такая техника с собой…

— Ты все равно не стал бы говорить открытым текстом, — Горюнов понял, о чем он, и уточнил у Абдулбари: — Наши координаты.

Они склонились над картой, подсвечивая экранчиком обычного мобильного телефона, который не ловил здесь сигнал. Мертвенный свет осветил их лица снизу.

— Ты как? — Олег обернулся к Меркуловой, замершей черной тенью у стены. — А я предупреждал… Вечно ты суешься куда не следует.

— Да вот стою размышляю, записалось ли интервью с этим курдом. Занимательный дядька. Материал — бомба, — как ни в чем не бывало откликнулась журналистка. И голос ровный и насмешливый.

Ермилов обиженно умолк. «Выходит, я один тут самый трусливый, — подумал он. — Или она рассчитывает на самонадеянного Горюнова?»

Петр в это время начал говорить по телефону по-арабски. А связался он с Тареком с просьбой узнать, кто сейчас шурует в этом квадрате из боевиков и что делать? С базы за ними сюда если и выдвинутся, то лишь утром.

Полчаса прошло в нервном ожидании. Осмотрев подъезд, не увидели растяжек, только побелевшие от времени кучки собачьих фекалий. Воняло тут… трупами. Ермилов, да и остальные не пытались отыскать источник запаха, особенно в темноте, со слабым светом от экрана телефона. Увидеть в таком неверном освещении, что скрывал дом, не хотелось никому.

— Машина посреди дороги, — покачал головой Петр. — Как маяк. По нему нас и найдут.

— Кто найдет? — всполошилась Олеся, и ее голос впервые прозвучал испуганно.

— Главное, не кто найдет, а кто первый… Нам бронежилет «Ратник» не помешал бы. Говорят, выдерживает попадание с десяти метров бронебойными пулями из снайперской винтовки.

— А рыцарей называли «подушечка с иголками» после боя — стрелы в большом количестве застревали между пластинами доспехов, — не к месту выдал Ермилов из прочитанного с Наташкой в детской энциклопедии.

Спутниковый телефон издал сигнал, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.

Горюнов заговорил, а затем рассмеялся. Олег в этот момент готов был его прибить за такое спокойствие, потому что ему самому хотелось сейчас броситься бежать куда глаза глядят в темноту или забиться в щель, хоть и рядом с трупом, вонявшим на всю улицу.

— Мой приятель только об одном сожалеет, что не успеет подскочить сюда и поприветствовать меня, — Горюнов еще что-то объяснил по-арабски Абдулбари, и тот сдержанно улыбнулся. В темноте белки его глаз поблескивали загадочно.

— Ждем еще полчаса и выдвигаемся. Вроде не по нашу душу, — Горюнов пояснил это Ермилову и Меркуловой, но, как заметил Олег, на предохранитель автомат Петр так и не поставил.

Ситуация все же оставалась тревожной, несмотря на браваду Петра.

Выехали снова на дорогу, сопровождаемые тишиной. Двигались в темноте, опустив стекла и прислушиваясь.

Не доехали до безопасного района несколько километров. Уже начинался пасмурный рассвет. Небо посветлело, но еще окрестности не обрели четкие контуры, расплывались, как неумелая акварель.

Проезжали небольшой брошенный поселок. Местные стремились, как птицы, сбиться в стаи и либо «улетали» (бежали) за границу, либо перебирались в крупные города, туда, где оставалась государственная власть. В города, захваченные ИГИЛ и другими головорезами, никто не стремился.

Ермилов дремал вполглаза, Олеся крепко спала, положив под голову свой рюкзачок и откинув с лица ткань никаба. Бодрствовали только Горюнов и Абдулбари. Они оба и среагировали, увидев вспышку в тени одного из строений поселка. Абдулбари ударил по тормозам, Петр закричал:

— Из машины! В укрытие!

Благо они проезжали мимо бетонного заборчика, огораживающего когда-то уютный садик при доме.

Горюнов справедливо ожидал следующего выстрела из гранатомета. И он последовал… Выстрел прилетел перед машиной в землю. Олег единственный еще не успел забежать в укрытие. Он сидел за водителем, да еще замешкался, зацепившись ремешком автомата за рельс на полике, на котором сиденье водителя сдвигается назад.

Он выскочил практически под взрыв, как раз когда Горюнов толкнул запутавшуюся в никабе Меркулову за забор.

Взрывной волной Олега швырнуло на середину дороги.

Петр успел до очередного выстрела. Он схватил оглушенного и потерявшего сознание Ермилова и, несмотря на то, что тот крупнее, с такой силой за руки потащил его к заборчику с линии огня, что вывихнул ему локоть.

Олег в себя не приходил. Меркулова с распустившимися, разлохмаченными волосами склонилась над ним и трясла за плечо:

— Олег Константинович! Олег! Да очнись же ты!

Ее настырность сделала свое дело. Ермилов приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать зрение:

— Ты из меня остатки жизни вытрясешь.

Абдулбари добежал до машины, пригнувшись, и вытащил из бардачка спутниковый телефон.

Петр связался с базой и, сообщив координаты, сказал, что требуется помощь. Он велел Меркуловой лечь на землю головой к бетонному забору, а сам стрелял одиночными через дорогу… Он видел перебегающие от дома к дому фигуры. Оставалось ждать и не подпускать их ближе.

2 марта 2018 года, г. Лондон

— Я думаю, есть смысл развить историю Серова в интересах британской короны, — Линли излагал руководству свой план. — Это благодатная почва. Разработанная операция скомпрометирует русскую разведку и Россию в вопросах применения химоружия. Можно поразить сразу несколько целей. Первая — доказать, что русские поощряют Асада использовать химоружие против собственного народа, потому что сами не прочь использовать химию, да не где-нибудь, а в центре Европы. Вторая — привлечь максимальное внимание общества к факту применения боевых веществ в пригороде Лондона. Третья — разобраться с предателем. Поднимется шумиха, забудут о брексите. Русская мафия — это словосочетание всегда действует неизменно эффективно. Не зря столько лет в наших фильмах все злодеи — косноязычные русские. Мы же тратим огромные деньги на создание подобных сценариев. Пора получать дивиденды.

— Да, у нашего премьера проблем хватает, — покивал шеф. — Но не повредит ли ей эта шумиха?

— Я уверен в целесообразности подобной операции. Есть оперативная информация, что парламент готовит на очередных слушаниях обструкцию премьеру. Все эти разбирательства в связи с ее работой в министерстве внутренних дел… Косвенно это ударит и по спецслужбам. Эти недоумки полагают, что она сама тормозит брексит, а все не так!

— Русская мафия, — повторил шеф. — Тебе не кажется, что в наше время такие трюки выглядят, мягко говоря, гротескно?

— Пожалуй, — согласился Линли покладисто. — Однако это все еще работает.

* * *

Серова внезапный звонок от куратора застал дома. Он несколько секунд смотрел на экранчик сотового телефона, словно телепатически пытался понять причину, в общем, неурочного звонка. Он ожидал приезда дочери, собирался провести несколько дней в расслабляющей семейной обстановке, и никаких встреч и командировок вроде не планировалось.

Он ответил, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Виктор, ты не мог бы заехать? Это ненадолго. По тому адресу, где мы встречались в прошлый раз. — Куратор имел в виду конспиративную квартиру на набережной Темзы в тихом Барнсе, в доме послевоенной постройки.

— А в чем, собственно, дело? Я же тебе говорил, мне хотелось бы хоть неделю покоя, побыть с дочерью. Надо купить продукты, то да се, семейные хлопоты… Дело житейское.

— Я все понимаю, мой дорогой. Но это не займет много времени, — голос куратора звучал мягче бархата. — Предстоит командировка, обсудим детали…

— Погоди, ты же говорил, что в ближайший месяц не будет командировок. Я ведь специально подгадал приезд дочери к этому периоду затишья.

— Речь идет о следующем месяце.

— Так к чему спешка? — улыбнулся Серов, хотя в висках словно в набат била кровь, несущая с каждой каплей ощущение тревоги и опасности. — Побуду с дочерью, приеду через несколько дней, и потолкуем о деле.

— И все-таки приезжай, — настаивал куратор. — Мне необходимо планировать твою предстоящую командировку и обсудить вопросы, которые ты будешь решать в поездке. Я не стал бы тревожить по пустякам.

Серов не мог знать, что его куратору сегодня утром позвонил руководитель отдела внутренней безопасности МИ6 и сказал, что по «этому русскому консультанту» у них все еще много вопросов, которые он хотел бы снять. И чем быстрее, тем лучше.

«По результатам встречи мы примем решение», — он уже собирался завершить разговор, велев куратору организовать встречу с Кадровиком, не вызвав у того подозрений, но куратор сообщил, что к Серову завтра приезжает дочь. После недолгой паузы руководитель отдела заключил: «Если разыграется плохой сценарий, то мы и с ней поговорим, продумайте, как это организовать».

Виктор Сергеевич ходил по комнате с мобильным в руке, уже закончив разговор. От окна к креслу, от кресла к камину. Он пытался отогнать от себя недобрые предчувствия, делавшие его слабым и безвольным. Ноги ватные, и голова кружится. Все-таки здоровье уже никуда не годится. От волнений то сахар в крови повысится, то артериальное давление.

Нынешнее настойчивое приглашение от куратора слишком напоминало приглашение на казнь. Если бы Серов хотел задержать ненадежного агента, он именно так и поступил бы, как его куратор, — вызвал бы двурушника на конспиративную квартиру. Добровольно, без лишнего шума и суеты… А что будет потом? И будет ли для него, Виктора Сергеевича Серова, это «потом»?

Он пробежал взглядом по книжным полкам, по картинам на стенах. «Нет, в доме ничего нет, что подтвердит их версию относительно меня», — решил он. Была одна книжица с начинкой, но Виктор уже избавился и от книжицы, и от ее содержимого. Однако не поехать он не мог, это только подтвердило бы их подозрения.

У знакомого дома, серо-коричневого, мрачного, где на втором этаже располагалась конспиративная квартира, Серов замешкался. Его состояние было сродни тому, когда он ночью в панике хотел бежать и даже отъехал несколько кварталов от дома, но благоразумно вернулся.

Пахло близкой рекой, и от набережной тянуло сыростью. Там уже подернулись зеленой дымкой медные буки и плакучие ивы, склонившиеся над мутной водой Темзы. Умиротворяющая картинка казалась такой же лицемерной, как и всё, что окружало Серова эти годы, с тех пор как он начал жить в Великобритании.

Виктор все же решился зайти в подъезд. Больше его никто не видел.

Март 2018 года, г. Москва

Плотников бродил по своему кабинету, встревоженный сообщением Сливенко о попавших в засаду Ермилове с Горюновым. Смущало, что вместе с ними кроме офицера местного Мухабарата оказалась журналистка, знакомая Плотникову по делу старлея Петрова.

Минуты и часы тянулись невыносимо медленно. После сообщения дежурного Плотников вылез из постели на рассвете (за ним прислали машину) и по пустой Москве домчался до Лубянки. Теперь мерял шагами кабинет в ожидании звонка.

Он ругал на чем свет стоит и Ермилова, и особенно Горюнова, втайне надеясь, что сработает примета, как на экзамене, — надо ругать того, кто сдает экзамен, чтобы облегчить ему сдачу.

Олег и Петр сдавали сейчас самый главный экзамен, а результата может быть всего два — жизнь или смерть.

Когда зазвонил телефон закрытой связи типа «Корсар», Плотников нервно шагнул к приставному столику с телефонами.

— Что? — коротко бросил он в трубку.

Сливенко доложил, что они на базе, все живы. На двух «Рысях» их вывезли с места боя. Подоспели, когда уже опустели магазины их автоматов.

— Правда, Ермилов ранен, — неохотно признал Сливенко, раздосадованный, что вынужден докладывать руководителю Департамента о таком провале на подведомственной ему территории. — Ничего серьезного — легкая контузия и небольшой осколок под лопаткой. Его осматривает хирург. Олег Константинович просил вам передать кое-что. Дословно.

Сливенко зачитал по бумажке слова Линли о Кадровике, изложил догадки и выводы Олега насчет того, о ком идет речь.

— Необходимо доложить начальнику английского отдела Тимохину. Как сказал Олег Константинович, Тимохин поймет и примет меры. Он сказал: «Необходимо остановить Марину, предотвратить ее вылет в Англию к отцу».

— А он не помешался от контузии? Я могу с ним поговорить?

— Одну минутку, Петр Анатольевич. Сейчас узнаю. — После паузы голос Сливенко снова раздался в трубке: — Его сейчас оперируют. Осколок трогать не стали, но у него еще вывих. Ему вправляют.

— Вот я так и понял, — вздохнул Плотников, имея в виду, что у Ермилова вывих в мозгах, но обсуждать это со Сливенко не собирался. — Чего он вывихнул?

— Локоть. Как только сможет, Олег Константинович с вами свяжется.

Плотников потер с силой лицо ладонями, испытав облегчение, что все живы и одновременно досадуя. Без последствий все же не обошлось. Он взглянул на часы — вряд ли в шесть утра Тимохин на работе. Мешкал Петр Анатольевич недолго, через минуту он попросил дежурного связать его с начальником английского отдела. Плотников доверял Ермилову. Тот не стал бы передавать информацию через Сливенко, если бы не был так взволнован и смущен.

Услышав слово «кадровик», Тимохин не дал Плотникову договорить и пообещал тут же приехать. Прибыл он не один, а с сотрудником из разведки, курирующим работу Серова. Тот был взбешен, что сведения о Викторе Сергеевиче расползлись как утренний туман.

Удалось связать его с Ермиловым, который после наркоза и контузии еле говорил. Однако главное он сказал: «Необходимо предотвратить отъезд Марины Серовой в Лондон».

Потребовалось меньше часа, чтобы выяснить, где сейчас Марина Серова. В шесть сорок пять утра она вылетела в Лондон к отцу.

3 марта 2018 года, г. Лондон

Марину в аэропорту «Хитроу» никто не встретил. Впрочем, это ее нисколько не удивило. Отец человек занятой. Наверное, на важных переговорах. У нее есть свои ключи от дома. Марина даже не стала звонить — раз не смог, значит, и мобильный не возьмет.

Она поймала такси-кэб и подъехала к их дому в пригороде, не заметив слежки.

Отперев дверь, Марина зашла в узкий коридорчик. Прислушалась. Нет, в доме тихо. Раздавшийся телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Отчего-то стало не по себе. Но она засмеялась — испуг просто от внезапности. Марина помнила, где в отцовском доме телефон — на столике у двери на кухню, но не сразу нашла аппарат, потому что сверху лежала вчерашняя газета.

— Пап, это ты? — спросила она в трубку по-русски.

Но в ответ услышала английскую речь и знакомый голос Джеральда. Отец как-то ей представлял его как своего коллегу.

— Марина, здравствуйте, это Джеральд. Вы меня помните? Виктор попросил вам позвонить. Он не успел в аэропорт и сейчас на совещании. А меня делегировал вас подвезти в отель, где проходит совещание. Освободится, и в ресторане отеля хотел с вами пообедать. А потом совещание продолжится до самого вечера. Вы как? Готовы сразу с дороги ехать?

— В общем, да, — растерялась от его напора Марина.

— Отлично. Я буду у вас минут через двадцать.

Она села к нему в машину, и, пока они ехали по дождливым английским улицам, ее радостное настроение от предвкушения встречи с отцом неожиданно сменилось удушающей тоской. Джеральд рассказывал что-то веселое, но у нее создалось ощущение, что ее хотят заболтать, заморочить ей голову, а уже случилось что-то нехорошее.

В отцовский дом она уже больше не вернулась…

* * *

Олег гулял по полю, направляясь к небольшому лесному озеру с Мартином. Низкие тучи, предгрозовое небо. С метелок травы сыплется пыльца, как в замедленной съемке. Взгляд фокусируется на всем, это наподобие стоп-кадров — большой кузнечик, сантиметров шесть, еле шевелит усиками…

Ермилов проснулся все в том же модуле в Хмеймиме. Он вынужденно продолжал торчать тут из-за контузии. Врач запретил ему перелет в Москву на целую неделю. Единственное, что Олег сделал вопреки запретам, слетал на вертолете с Горюновым и Меркуловой в Эш-Шайрат на разбитый американцами военный сирийский аэродром.

Пустынная местность, разбитые ангары и остовы сгоревшей техники, тишина и стрекот цикад под уже распалявшимся весенним солнцем, видимо, и породили этот сон о прогулках с Мартином.

Олегу очень хотелось домой, хотя по совету Горюнова он не торопился.

«Начальство надо выдержать, как хорошее вино, — поучал Петр. — Нагорит нам обоим. Но задачу мы выполнили, а шероховатости забудутся. Нужно дать руководству время одуматься и понять, какие мы бесценные кадры».

Ермилов дотягивался до повязки на спине кончиками пальцев, проверяя, не промокла ли его «шероховатость». Горюнову-то есть что забывать… А у Олега осколок вытаскивать не стали, опасаясь задеть нерв. Он теперь будет звенеть, проходя рамку металлодетектора.

— Я вот теперь твой должник, — ворчал он на Горюнова. — Меркулова в красках распишет, как ты меня героически вытаскивал из огня. Создаст шедевр журналистики, нечто вроде: «Полковник Г. вытащил полковника Е. из-под огня игиловцев». Она нас, наверное, выдаст за военных советников…

— Полковник Г. звучит ругательно, — смеялся Петр.

Он играл с Олесей в карты от нечего делать, а она развлекала их рассказами из своей журналистской практики. Как, например, ее однажды не пускали на объект, где она хотела разнюхать и разведать, взять каверзное интервью, а она, разозлившись, думала было пролезть под забором, но в последнее мгновение одумалась, не из-за страха быть побитой охраной, а просто представила, как в юбке и с сумкой станет это делать на глазах жителей близлежащего дома, а еще, не дай бог, застрянет…

Олег посмеивался, вполуха слушая ее журналистские байки, а сам то и дело уходил в штаб базы узнавать последние неутешительные для него новости. Марину он упустил. И операция Линли и его коллег продолжала разворачиваться с неумолимостью и бычьим английским упрямством, несмотря на абсурд и отсутствие логики…

Когда Ермилов уже вернулся в Москву, получив, как обычно, выговор от Плотникова за небрежение к собственной жизни, он и там каждый день следил за новостями.

Через короткое время вышел на телевизионный экран репортаж Меркуловой, довольно резкий. В него вошли и выжимки из интервью курда, которые читали за кадром. Показали и разбомбленный аэродром, куда Олеся, разумеется, напросилась вместе со своими оператором и фотографом. Проехалась она и по «Белым каскам», раздала всем игиловским и джебхатаннусровским сестрам по серьгам, похвалив наших военспецов, летчиков и всех, кто борется с терроризмом. Олег, посмотрев этот репортаж, воспринял похвалы и на свой счет.

Наши развернули широкое информационное противодействие — представитель Минобороны России выступал неоднократно, называя время и место готовящейся химической провокации «Белыми касками», которых поторапливают и понукают с Запада.

Но все это происходило на фоне «использования химоружия в Европе русскими боевиками из спецслужб» и тонуло в потоке дезинформации. Оправдание для провокации и последовавшего затем акта агрессии, авиаудара по обескровленной Сирии, было липовое, шаткое, колосс на глиняных ногах, но оно жило какое-то время, пока не рухнуло, похоронив шумную историю с Серовым и «Белыми касками» в облаке пыли. Хотя, как догадывался Ермилов, и то и другое будут еще не раз откапывать, отряхивать от пыли и являть миру.

Маркас прислал имена участников видеосъемки, оперативники-контрразведчики на месте в Думе отыскали этих людей, и появились дискредитирующие «белокасочников» интервью, вскрывающие их грязную кухню. Однако слишком большие деньги вложил Запад в проект «Белые каски», чтобы отказаться от того, чтобы их еще и еще раз задействовать.

* * *

…Ричард Линли в это же время отчитывался перед руководством, все в том же зале с зеркальной дымчатой столешницей, где отражались люди, наделенные большой властью.

Он испытывал раздражение в этом шикарном зале. Кабинет Ричарду в его очередной приезд в Лондон выделяли в офисе. Там было пустовато, безлико. Линли досадовал, что не имеет уже прежний вес в разведывательном сообществе. Консультант, ветеран — как быстро списывают в тираж. А он еще на многое способен.

По плану, одним из составителей которого Линли являлся, все шло более-менее гладко. Но вопросы оставались.

— Каким образом русским стали известны место и время готовящейся операции? — спросил сидевший во главе стола. — Если ранее вы подозревали Серова, то сейчас он вряд ли может отправлять шифровки.

Раздались смешки за столом, вызвавшие бешенство у тщеславного Линли. Но он умел держать себя в руках.

— Серов не владел информацией по Ближнему Востоку. Он работал по другим направлениям. Очевидно, что у русских есть иные источники. Мы будем над этим работать. В конце концов, не настолько широкий круг посвященных в суть этой операции.

— Кроме того, — продолжил предъявлять претензии председатель, — сообщения о своих планах русские ни с того ни с сего стали задерживать на несколько часов. То есть формально они соблюдают договоренности, но у нас уже нет возможности для маневра. Нет смысла давать эту информацию нашему человеку в «Белых касках». Он не успеет и подвергнется неоправданному риску. И с этим разберись, Ричард…

Однако меньше всех остальных Линли подозревал завербованного им в 1994 году Макгрегора.

Как русские могли бы добраться до шотландца? Он никогда не ездил в Россию, не работал с русскими в Шотландии… А уж то, что за всей этой историей с Маркасом и его перевербовкой стоит небезызвестный ему Ермилов, Ричард тем более не догадывался. Высокомерие англичан не позволяло им заметить очевидное — признать, что в Сирии российские спецслужбы их переигрывают.

* * *

…И все-таки разоблачение «Белых касок» удалось. Восторженные отзывы об их деятельности сошли на нет.

Одно дело — вбросы, дезинформация и совсем другое — ведение разведки под флагом гуманитарной организации, содействие террористам, участие в боевых действиях на стороне игиловцев и «Джебхат ан-Нусры».

Объявили козырь — химоружие, и, несмотря на то, что все играют уже в другую игру и козыри сменились, англичане все еще используют старые козыри, уже недейственные, пытаясь ими побить аргументы России, Ирана и Сирии.

Ермилова очень тревожила мысль о судьбе Серова и его дочери. Макгрегор запоздало вспомнил и передал через Тарека, что тогда Линли еще сказал, при встрече в Сирии, о Кадровике: «Таких, как он, надо использовать. Использовать, а потом выбрасывать…»

Так вот их «использовали», по словам Линли, как иллюстрацию беспринципности русских, защищающих «химического» Асада и применяющих боевую химию для отравления своего предателя в Лондоне.

Потеря агента — вот что вызывало особую досаду Ермилова. Однако Серов знал, на какой риск шел много лет назад, нарочно подставляясь под вербовку. Он и так очень долго водил за нос МИ6…

Примечания

1

«Баб-и Алем» — международная студенческая организация.

2

НВФ — незаконное вооруженное формирование.

3

Omnia mea mecum porto (лат.) — все мое ношу с собой.

4

Прекурсор (лат. — предшественник) — вещество, участвующее в реакции, приводящей к образованию целевого вещества.

5

«Patria o muerto!» (исп.) — «Родина или смерть!» — лозунг кубинской революции.

6

“Ein Volk, еin Reich, еin Führer!” (нем.) — «Один народ, одна империя, один фюрер!» — лозунг национал-социалистов.

7

Дулх — ингушское традиционное блюдо — вареное мясо — говядина, птица или баранина.

8

King’s Scholars (англ.) — королевские стипендиаты. Один из колледжей Итона, где учится ограниченное количество учеников за счет колледжа или с незначительной доплатой.

9

Person (англ.) — человек.

10

Thanks (англ.) — спасибо.

11

Саппортеры — независимые люди, заинтересованные в сохранении и преумножении истории футбольной команды.

12

Among the blind the one-eyed man is king (англ.) — среди слепых одноглазый является королем.

Content

Ирина Дегтярева
Химия Ее Величества

Лето 2017 года, г. Москва

2012 год, Италия, г. Рим

Лето 2017 года, г. Москва

90-е годы, Шотландия — Голландия

2012 год, Шотландия, замок Макгрегоров

2013–2017 гг., Сирийская Арабская Республика

Лето 2017 года, г. Стамбул

Конец 2017 года, Сирия

Конец 2017 года, Чехия, г. Прага

Январь 2018 года, г. Лондон

Конец февраля — начало марта 2018 года, г. Москва — Сирия

2 марта 2018 года, г. Лондон

Март 2018 года, г. Москва

3 марта 2018 года, г. Лондон

Примечания